Эйлин Гудж

Чужое счастье

Посвящается Сьюзан Гинсбург — другу и агенту в одном лице

Будьте осторожны в своих мечтах.

Китайская поговорка

Лишь когда она ступила в карету, добрая фея сказала: «Помни, что бы ты ни делала, ты должна вернуться не позже двенадцати», — и предупредила, что если она не уедет вовремя, то ее карета снова превратится в тыкву, лошади в мышей, кучер в крысу, лакей в ящерицу, а платье в лохмотья…

Шарль Перро. Золушка

Глава первая

Анна Винченси никогда не видела столько репортеров, даже в те дни, когда за каждым шагом ее сестры жадно следили миллионы поклонников, или после несчастного случая, в результате которого нижняя часть тела Моники осталась парализованной. Они, словно саранча, роились в конце подъездной аллеи, в том месте, где она переходила в Олд-Сорренто-роуд. Вдоль дороги друг за другом выстроились автомобили со спутниковыми антеннами на крышах и грузовые автофургоны, почти такие же высокие, как окружавшие их платаны. Белокурая корреспондентка, кокетливо державшая микрофон у своих блестящих губ, стояла спиной к ограде в свете передвижного прожектора, в то время как неряшливого вида телеоператор снимал ее. На одну секунду Анна потеряла контроль над собой, и когда патрульная машина осторожно ехала сквозь клубящиеся облака дыма по дороге, сплошь изрытой ямами, Анне показалось, будто она видит все это по телевизору. Потом кто-то крикнул: «Это она!» — и кошмар снова стал реальностью.

Анне показалось, что ее окатили ледяной водой. Люди столпились вокруг машины, существенно замедляя ее движение, и стучали в окна. Анна смотрела на лица, которые неясно вырисовывались за стеклом, искаженные ослепительным солнечным светом, отражавшимся от запыленного стекла.

— Анна! Вы могли бы прокомментировать ваш арест? — выкрикнул мужской голос.

— Вы действительно это сделали? Вы убили ее, Анна? — проскрежетал другой.

Коп, находившийся за рулем, крупный мужчина средних лет с белыми полосками на загорелой шее, проворчал:

— Господи! Есть совесть у этих животных?

«Я невиновна. Все это ошибка!» — хотела закричать Анна. Но когда она уже прикоснулась к кнопке, чтобы опустить стекло, то вновь почувствовала наручники, сковывавшие ее руки на запястьях, и остановилась.

И в этот момент до нее дошло: она арестована. Поэтому в этот солнечный апрельский день, когда лилейник и акация, словно захмелев, склонились над почтовым ящиком, погнутым еще с тех пор, как Финч училась водить, и цвели ярко-желтым цветом, Анну везли в полицейский участок, чтобы завести на нее дело.

У нее закружилась голова, и мир стал бледным и зернистым, как на фотографии «Снежный покров», сделанной фотоаппаратом «Зенит», которая висела в спальне ее матери. «Это не может происходить наяву», — подумала Анна. Последние несколько дней на самом деле были чем-то сюрреалистичным. Все началось со звонка Арселы, раздавшегося рано утром. И даже после всего, что произошло с тех пор, Анна не могла понять: как ее сестра может быть мертва? Это было для нее равносильно тому, что Земля сошла со своей оси.

На улице было почти сорок градусов жары, но Анна продрогла до костей. С трудом — из-за наручников самые простые движения были неуклюжими — она набросила на себя свитер, который успела захватить из шкафа по дороге к двери и который оказался ей на несколько размеров велик. Она, должно быть, забыла упаковать его вместе с остальными вещами большого размера. На лице Анны мелькнула ироничная улыбка. А она-то думала, что лишний вес — это ее самая большая проблема!

Патрульная машина притормозила у остановки, находившейся неподалеку. Вик ПЕрди, занимавший пассажирское сиденье, коп-ветеран с более чем тридцатью годами стажа за плечами — человек, которому несколько раз приходилось перешивать форму, чтобы подогнать ее под постоянно увеличивающийся объем своей талии — опустил стекло и прокричал:

— Не задерживайте, парни, проезжайте! У вас еще будет шанс возле здания суда!

Мясистые пальцы вцепились в полуопущенное стекло со стороны Вика Перди, а затем показалась верхняя половина лица: пара глаз-бусинок, выглядывающих из-под бровей, которые могли бы принадлежать представителю рода австралопитеков.

— Анна! Вы сделали это из-за денег? Должно быть, ваша сестра оставила вам огромное состояние!

Незнакомец убрал пальцы как раз вовремя, иначе они были бы придавлены поднятым стеклом. Коп, который находился за рулем, выругался себе под нос и дал газу. Машина резко рванула вперед, и толпа рассыпалась по обе стороны. Подскочив на самой ужасной рытвине, в которой каждую весну застревал как минимум один неудачливый автомобилист, они отправились дальше.

Когда Анна слышала, как люди произносят — нет, выкрикивают — ее имя, она чувствовала себя так, словно все происходило во сне. Всю жизнь, сколько Анна себя помнила, всегда в центре внимания была Моника. Это вокруг Моники создавали шумиху. Мало кто за все это время заметил робкую, как мышь, сестру Моники — чья фамилия была Винченси, а не Винсент, — скромно стоявшую в стороне. То, что сейчас именно Анна находилась в центре внимания, показалось бы ей захватывающим, если бы обстоятельства, которые к этому привели, не были столь ужасающими.

Патрульная машина выехала на дорогу, ведущую в город, и набрала скорость, оставляя за собой бледный извилистый шлейф пыли.

Анна сидела неподвижно, глядя в окно на поля и пастбища, быстро проносившиеся мимо. Машина мчалась мимо загонов для скота и подпрыгивала на ухабах. Мирно пасущиеся коровы и лошади проносились мимо, словно картинки из сборника рассказов из далекого прошлого Анны. Сидевшая рядом с ней женщина-полицейский, молодая латиноамериканка, спросила, не нужно ли выключить кондиционер. Анна, не осознавая, что дрожит, повернулась к женщине, впервые ее заметив, и прочла на бейдже ее имя: Ирма Родригес. Блестящие черные волосы Ирмы были заплетены в косу, и она выглядела бы весьма привлекательно, если бы не прыщи, портившие ее лицо. «Ешь побольше зеленых овощей, держись подальше от жирных продуктов и умывайся хорошим отшелушивающим средством!» — мысленно посоветовала ей Анна. Но Ирма Родригес не была одной из поклонниц Моники, просивших ее совета.

Анна восстановила в памяти последнее электронное письмо, на которое ответила всего за несколько часов до известия о смерти Моники.

Кому: Mamabear@earthlink.

От: monica@monicavincent.com

Тема: RE: Что теперь?

Дорогая Джолин!

Что изменилось за это время? С тех пор, как он молил тебя о прощении? Если он действительно был искренним, то ему помогут. А если нет, то это не должно останавливать тебя. Ты должна сделать это. Если не ради себя, то ради своих детей. Ты хочешь, чтобы они выросли в такой обстановке? Ты считаешь, будто тот факт, что он еще не бьет их — пока что, — может быть поводом, чтобы не бросать его? Есть много других способов травмировать ребенка, поверь мне.

Теперь Анна никогда не узнает, чем все закончилось. Не только для Джолин, но и для бесчисленного количества других, которым она маленькими порциями раздавала добрые советы, касавшиеся всего на свете, — от красивых ногтей до безопасного секса. А что, если они узнают, что она выдавала себя за Монику? Почувствуют ли они себя обманутыми, посчитают ли это жестокой шуткой и смогут ли понять, что она влипла во все это практически случайно, из-за безразличия Моники к своим почитателям? От этой мысли Анна ощутила в солнечном сплетении внезапный приступ острой боли. Будет ли у нее шанс объяснить им, что она руководствовалась лишь добрыми намерениями?

Ирма предложила ей пластинку жевательной резинки. Анна заметила, что женщина-полицейский нервничает, словно подросток на первом свидании. Преступления такого плана были фактически незнакомы городку Карсон-Спрингс. В позапрошлом году произошло несколько убийств, но убийца, сестра Беатрис, сейчас находилась в учреждении для душевнобольных преступников. Помимо этого самым страшным, что случилось в их городке, было задержание Вальдо Скваера за пьяный дебош. Сейчас, после смерти Моники, копы, чье появление на публике ранее ограничивалось ежегодным обращением к городскому совету по поводу нескольких метров земли для парковки в деловой части города, оказались в центре всеобщего внимания.

Внезапно Анна подумала о том, что ей нужно приобрести хотя бы одного союзника.

— В тот вечер я была дома, — почти прошептала она, — смотрела телевизор.

Выражение лица Ирмы осталось невозмутимым. Замешательство Анны усилилось. Стоило ли ей солгать, что она любила Монику, или лучше вместо этого признаться, что она не смогла бы сестру и пальцем тронуть? Было ли это правдой? Когда-то давно это действительно было так, но в последнее время Анна часто задумывалась о том, насколько легче ей жилось бы без Моники.

— У вас есть адвокат? — Ирма медленно жевала жвачку, ее челюсть двигалась, как у коров, которых они только что видели на пастбищах.

Анна отрицательно покачала головой.

— Я не знала, что он мне понадобится.

— Теперь знаете.

Ирма с любопытством рассматривала ее. Анна знала, что не похожа на типичного подозреваемого в убийстве. Она была одета в темно-синюю юбку с бледно-голубым верхом, уши украшали золотые серьги-гвоздики, а шею тоненькая золотая цепочка — единственные украшения Анны, — и она скорее походила на человека, направляющегося на собеседование по приему на работу.

Они свернули на шоссе, где асфальтовое покрытие было ровным. Пастбища уступили место рядам деревьев, сгибающихся под тяжестью апельсинов, таких идеально круглых и ярких, что издали они казались искусственными. Пейзаж за окном напоминал детский рисунок апельсиновой рощи, сделанный цветными карандашами. Кое-где среди теней, образующих рисунок в форме круглых пятен, жирные белые гуси, более свирепые, чем собаки, охраняли территорию от непрошеных гостей, вышагивая с важным видом, словно маленькие напыщенные генералы. Они были похожи на персонажей мультипликационного фильма Диснея.

На значительном расстоянии от трассы возвышалось беспорядочное скопление зеленых холмов на пути к вздымавшимся за ними, покрытым снегом горам, которые искрились, подобно драгоценным камням, на фоне небесного свода, омывавшего долину солнечным светом практически круглый год. Глаза Анны начали слезиться от их блеска, и она пожалела, что, выходя из дому, не догадалась захватить очки. «Всегда бери с собой шляпу, солнцезащитные очки и крем от загара, когда отправляешься в путешествие. Осторожность не бывает чрезмерной». Как много раз она делилась с другими этим образцом исключительной мудрости?

Анне пришло в голову, что в том месте, куда она направляется, ей не понадобится ни один из этих предметов. Но не позволяя тревоге поселиться в своей душе, она сказала себе: «Как только мы приедем на место, все прояснится». Они увидят, что это ошибка, что ее единственное преступление — это просроченный штраф за парковку, который она проигнорировала. Но спустя несколько минут, когда они свернули с улицы Марипоза на обрамленную пальмами дорогу, ведущую к зданию муниципалитета, в котором размещались полицейский участок и здание суда, пульс Анны бился все так же сильно, а ладони вспотели.

Огромный белый дом в викторианском стиле, первоначально принадлежавший семье Мендоза — потомкам первых испанских поселенцев в долине, известных как gente de razon[1], — состоял из четырех этажей, и в нем было достаточно фронтонов и декоративных деталей для того, чтобы предоставить работу всем малярам и художникам Карсон-Спрингс. Особый колорит дому придавало огромное количество витражей, о которых говорили, что они от Тиффани. Пока патрульная машина ехала по дороге, глаза Анны были прикованы к репортерам, толпившимся на ступеньках у входа. Это те же, что встречали ее возле дома, или это была новая группа? Господи, сколько их там?

Машина остановилась, и, когда Анна вышла из нее, Ирма крепко схватила подозреваемую за локоть. Анна инстинктивно наклонила голову и поднесла руки к лицу, чтобы защитить его от любопытных взглядов. Несколько голосов выкрикивали ее имя. Свет от вспышек фотоаппаратов пробивался сквозь ее крепко сжатые пальцы. Анна почувствовала смешанный запах пота, сигаретного дыма и духов. Мысль о том, что все эти дамочки сейчас набросятся на нее, вызвала в ее душе волну ужаса. Колени Анны подогнулись, но сильные руки крепко держали ее с двух сторон. Не успев опомниться, Анна оказалась внутри здания, в тесном коридоре с флуоресцентным освещением.

В главном управлении полиции, в котором она находилась, стояли столы времен президента Эйзенхауэра[2], выстроенные в несколько рядов и втиснутые в зал на первом этаже, который некогда был приемной. На высоком потолке, в местах, не покрытых звукоизолирующими плитами, до сих пор были видны лепные розочки. Вдоль одной из стен стояли бежевые металлические шкафчики, а с другой стороны на своем рабочем месте сидел дежурный — сержант полиции. Анна уловила слабый запах кофе и чего-то еще, запах, который у нее ассоциировался с государственными учреждениями — школами, больницами и очередью в офисе департамента автомобильного транспорта. Все оторвались от своих дел, чтобы взглянуть на Анну, и у нее возникло ощущение, будто время остановилось, подобно стоп-кадру в кинофильме.

Анна сдержала желание улыбнуться в знак приветствия. Несколько лиц были ей знакомы. Она узнала коренастого Тони Окоа и долговязого рыжеволосого Гордона Ледбеттера — это они нашли ее мать, когда та забрела в отель «Лос-Рейс-Плаза», — а также хромого Бенни Дикерсона, пострадавшего от несчастного случая, когда его пистолет выстрелил, находясь в кобуре. Именно Бенни ответил на отчаянный звонок Анны той ночью, когда она проснулась и обнаружила, что кровать матери пуста. Бенни нашел Бетти в поле, находившемся между их домом и домом Лауры, в ночной сорочке, дрожащую и не имевшую ни малейшего представления о том, как она туда попала. У Бенни было узкое лицо и короткие бакенбарды, модные в семидесятых, но побелевшие с годами и обрамлявшие сейчас его лицо, словно пара отвисших собачьих ушей. Все знали, что он стеснялся того, что скоро уйдет на пенсию. Сейчас, прихрамывая на больную ногу, Бенни подошел к Анне.

— Привет, Анна, — сказал он тихим голосом, не глядя ей в глаза. — Ты в порядке?

«Как я могу быть в порядке?» — захотелось ей закричать. Но вместо этого она только пожала плечами.

— Бывали дни и получше.

— Это не затянется слишком надолго.

На короткий миг Анна неправильно истолковала смысл его слов, но потом поняла, что он имел в виду только заведение на нее дела.

— Принести тебе чего-нибудь выпить?

«Только без газа», — сказала бы Моника.

— Воды, если можно, — ответила Анна. У нее так пересохло в горле, что она слышала в ушах щелчки, когда глотала.

Бенни прикоснулся к ее руке.

— Все это… все это может закончиться уже завтра.

Выражение его лица могло быть безразличным или даже суровым. Но оно никогда еще не выражало такую симпатию. Анна сдержала готовое уже сорваться рыдание. Она не могла вынести сострадание в грустных карих глазах Бенни.

Следующие минуты прошли как в тумане. У нее сняли отпечатки пальцев, потом отвели в маленькую комнату, которая служила еще и туалетом — в углу были сложены бумажные полотенца и туалетная бумага, — где Анна позировала для фото напротив стены, затертой людьми, которые за эти годы прислонялись к ней. На протяжении всего этого времени никто из полицейских не встретился с Анной взглядом. Это не означало, что они были бессердечными, скорее, они боялись показать свою неопытность. Анна не понимала, откуда она это знала, но была уверена, что не ошибается.

Долгие годы жизни в тени Моники отшлифовали наблюдательность Анны, потому что именно в те моменты, когда люди не догадываются, что на них смотрят, они наиболее естественны. Анна видела, что заставляет их сердца биться быстрее. Она часто узнавала, чего они хотят, еще до того, как они сами это осознавали. Единственным, чего она не понимала, было то, что волновало ее сердце. И она могла бы никогда не узнать об этом, если бы не Марк.

Мысль о Марке ударила ее, словно кулак. Анна согнулась от боли на скамейке, на которой ее ненадолго оставили. Она безумно хотела позвонить ему, но Марк был так далеко от нее, и даже если бы он согласился приехать, это было бы нечестно с ее стороны. Эта неразбериха коснулась бы его, может быть, он даже оказался бы впутанным в это дело.

Анна подняла взгляд и увидела стоявшего перед ней мужчину средних лет в форме и с полицейским жетоном. Она заметила румянец на его щеках и паутинку лопнувших кровеносных сосудов на носу, похожую на карту всех пивных заведений, в которых он побывал, — такой же бесстыдный румянец не сходил со щек ее отца до самого дня его смерти. Полицейский улыбнулся, если эту гримасу можно назвать улыбкой, обнажив ряд мелких зубов, жующих полоску жевательной резинки. Его бледно-голубые глаза были холодны.

— Мисс Винченси? Я детектив Берч. Пройдите сюда, — он указал рукой на коридор. Берч явно собирался ее допрашивать.

Неожиданно для себя Анна сказала:

— Я буду отвечать на вопросы только в присутствии моего адвоката. — Эта фраза звучала в каждой передаче о полиции, которые она видела. На самом деле у Анны даже не было адвоката. — Позаботьтесь об этом!

Берч пожал плечами, но Анна заметила, что он раздражен. Он порылся в кармане и, презрительно поморщившись, сунул ей пару монет резким движением запястья. Затем Берч указал на платный телефон на стене и, широко шагая, ушел в другой конец коридора.

Анна, колеблясь, зажала монеты в руке. Единственным адвокатом, которого она знала, был адвокат Моники, но, представив себе Гарднера Стивенсона с его блестящими седыми волосами и манжетами с монограммами, Анна подумала, что он только разгневается из-за того, что кто-то посмел побеспокоить его в воскресенье. Анна вспомнила вечеринку у Моники на прошлое Рождество и то, как Гарднер смотрел сквозь нее, потому что не она на этот раз забрала у него пальто возле входа.

Лиз может знать кого-нибудь, но это означало потратить один из звонков на человека, на которого Анна вряд ли могла рассчитывать. Где была ее младшая сестра последние несколько дней, когда Анна храбро встречала нападки недовольных смертью Моники? Лиз просто пряталась. Не то чтобы Анна упрекала Лиз. Разве она сама не сделала бы то же самое, если бы могла?

Анна поднялась на ноги, которые были словно ватные. Все взгляды обратились в ее сторону, когда она подошла к телефону и набрала единственный номер, который, кроме своего и Моники, знала наизусть. Лаура. Только она всегда выручала Анну. Заезжала как минимум раз в неделю, чтобы посмотреть, не нужно ли Анне что-нибудь, и редко появлялась с пустыми руками. Обычно она привозила что-нибудь небольшое — буханку хлеба, только что вытащенную из духовки, инструменты, необходимые Анне, чтобы починить сарай, и один раз даже подарила кота, чтобы он ловил мышей, которые завелись в кладовке. «Найди слово сосед в словаре, — подумала Анна, — и ты увидишь фотографию Лауры».

Трубку взяли после четвертого гудка.

— Корм и семена от семьи Кайли, — оживленно ответила Лаура. Она тяжело дышала, словно только что вбежала с улицы. Анна представила ее себе в том, что Лаура называла «униформой», — хлопчатобумажной трикотажной рубашке, джинсах и паре ковбойских ботинок с загнутыми кверху носами.

— Это я, Анна, — она говорила тихо, рукой прикрывая телефонную трубку.

— Анна! Слава Богу! Я тебя искала. Один из этих проклятых репортеров недавно был у моей двери. Он хотел знать, могу ли я прокомментировать твой арест… — Лаура произнесла это слово с отвращением, словно грубую шутку. Было очевидно, что она не верила во все это. — Не переживай, Гектор прогнал их. Где ты?

— В полицейском участке.

— Ты имеешь в виду?..

— Боюсь, что да.

— О Господи! Как?..

— Кажется, они считают, что это я ее убила.

— Какого черта?..

— Больше я ничего не знаю.

— Это возмутительно! Ты такая же убийца, как… как… — Лаура замолчала, вероятно вспомнив сестру Беатрис.

— Очевидно, они считают иначе.

— О’кей. Давай по порядку. Тебе понадобится адвокат, — внезапно голос Лауры стал очень серьезным. — Ну-ка посмотрим… где же этот номер? — Анна слышала шуршание страниц на другом конце провода. — О’кей… вот он. Мы с этим разберемся, не переживай. Держись, хорошо? Я приеду, как только смогу, — и Лаура положила трубку.

Анна очень аккуратно повесила трубку. Переживать? Она была за гранью переживаний — это казалось ей ерундой по сравнению с тем, что она испытала в своей прошлой жизни. То, что Анна чувствовала сейчас, было чем-то вроде оцепенения, как будто она только очнулась от наркоза после тяжелой операции, и боль грохотала внутри нее подобно стаду слонов.

Анна снова села на скамейку, опустив голову на руки. Нет, не потому, что все, без сомнения, тайно наблюдали за ней, вместо того чтобы помочь, и не потому, что она была в отчаянии, а из-за истерического смеха, который душил ее. Какая ирония: когда-то она верила в то, что избавление от прежней толстой Анны станет осуществлением ее молитв, тогда как на самом деле это стало причиной ее погибели.

Глава вторая

Шестью месяцами ранее

Анна нахмурилась, глядя в монитор компьютера в своем кабинете, находившемся на первом этаже особняка. Она прикусила губу, чтобы не нервничать. Это был способ, который ей однажды подсказала Арсела. Домработница использовала его, чтобы не смотреть, из-за чего произошла очередная ссора. Обычно в таких случаях именно Моника кричала и неистовствовала, а Анна выносила все молча.

Сейчас Анна яростно напечатала:

От: monica@monicavincent.com

Кому: kssnkrys@aol.com

Тема: RE: Снова не повезло!

Дорогая Кристэл!

Что за раболепство?! Твоему боссу повезло, что ты не подала на него в суд за сексуальные домогательства. Я считаю, что он сделал тебе одолжение, уволив тебя. Меньше всего ты нуждаешься в том, чтобы работать на кого-либо вроде него.

Ты найдешь что-нибудь другое, я уверена. Не оставляй надежду. Посмотри, как многого ты достигла! Кто-то другой уже давно сдался бы. Худшее позади — я искренне в это верю. Ты привела свои дела в порядок и вернула своих детей. Найти новую работу для тебя пустяк.

Держи меня в курсе. Помни, я всегда готова тебе помочь.

С любовью,

Моника.

Анна нажала на кнопку «Отправить» и откинулась на спинку стула. Ответы на электронные письма, адресованные Монике, были единственной частью жизни Анны, которая приносила ей радость: каждый день на несколько часов она становилась кем-то другим, не похожим на Анну Винченси. Она делала это не просто для того, чтобы узнать, что в мире существуют женщины, находящиеся в еще более отчаянном положении, чем она. Это было для нее шансом выскользнуть из собственной шкуры и стать человеком, которого она выдумала, — Моникой, облагороженной трагедией, прикованной к инвалидной коляске, доброй и отзывчивой, чье золотое сердце сияло ярче, чем ее звезда на голливудской Аллее славы. Не беда, что это было так же далеко от реальности, как Венера от Земли. Отвечая на электронные письма, Анна искренне в это верила. Так же, как она верила в женщин, чьи жизни были разрушены обстоятельствами или мужчинами, или и тем и другим одновременно, и которые цеплялись за надежду, что когда-нибудь все наладится. «Ты даже не знаешь, какая ты сильная, — писала Анна. — Ты с этим справишься; ты только держись». Совет, которым ей самой следовало бы воспользоваться.

Анна часто задумывалась над тем, что бы они подумали, если бы обо всем узнали. Почувствуют ли они себя обманутыми? Или, что еще хуже, будут насмехаться над попыткой невзрачной, полной Анны Винченси выдать себя за свою знаменитую сестру, как будто она имела хоть малейшее представление о том, что значит быть брошенной (для этого надо прежде всего начать отношения с мужчиной), утомленной сексуально или в четвертый раз беременной за четыре года? Если бы они ее увидели, может, они даже рассмеялись бы над нелепостью того, что она давала советы, касающиеся моды и красоты — начиная с блестящих волос («никогда не крась их») и пластических операций на лице («ты будешь выглядеть хорошо для своего возраста, но ни на день моложе») и заканчивая тем, что носить, имея ограниченные финансовые возможности («не скупись на дорогие аксессуары, потому что дешевые туфли и ремни могут испортить общее впечатление»). Единственное, в чем Анна разбиралась по собственному опыту, были диеты. Она могла бы написать несколько томов о том, чего есть нельзя и когда и как нельзя это делать.

Анна поймала собственный взгляд в висящем на двери в туалет большом зеркале — наследии тех времен, когда ее крошечный кабинет был комнатой для прислуги — и нахмурилась. Она никогда не питала иллюзий насчет Моники, а относительно себя самой их было еще меньше. На протяжении всей своей жизни, задолго до того, как целые этажи в универмагах заполнила одежда больших размеров, Анна покупала вещи, сшитые так, чтобы спрятать массу недостатков фигуры. Она тщательно следовала каждому «нет» — «нет» горизонтальным полоскам и светлым тканям, юбкам выше колен и широким брюкам. Доминирующим цветом в гардеробе Анны был черный. Проблема заключалась в том, что никакая одежда не могла замаскировать тот простой факт, что она толстая.

Когда Анна была подростком, друзья ее матери тактично называли ее «привлекательной пышечкой», но с годами она поняла, что нет ничего даже отдаленно приятного в том, чтобы быть полной. Потом те же дамы качали головами и обеспокоенно кудахтали, интересуясь, почему такая милая девушка, как Анна, до сих пор не замужем.

— Ты не становишься моложе! — однажды заметила миссис Хайникс, жившая на их улице. Анне исполнилось тридцать шесть, и у нее на горизонте не было ни малейшей перспективы: не являлось ли это достаточным объяснением? Тем не менее Анна научилась загадочно улыбаться, намекая, что какой-то таинственный незнакомец, возможно, ожидает своего выхода на сцену. Им необязательно знать, что единственным мужчиной, с которым Анна делила свою постель, был ее кот Бутс.

Анна тщательно зачесала волосы назад и собрала их в пучок. Ее волосы были простой коричневой оберткой, в которой Анну доставили в этот мир. И она носила их длиной до плеч, разделяя пробором на две части под беретом. Если бы Анне пришлось выбрать черту лица, которую она считала у себя самой привлекательной, это были бы ее глаза — не такие изумительные зеленоватосиние, как у ее сестры, а полные надежды светло-голубые, оттенка почтовых конвертов и незабудок.

Анна снова посмотрела на монитор компьютера, перемещая изображение вниз, к последнему из сегодняшних сообщений — от Мэри Лу из штата Теннесси, которая хотела увеличить свою грудь и спрашивала мнение Моники на этот счет. По стилю сообщения и изобилию восклицательных знаков Анна поняла, что Мэри была подростком. Она написала в ответ:

От: monica@monicavincent.com

Кому: sonbird988@aol.com

Тема: RE: Плоская грудь в городе Файетвиль

Дорогая Мэри Лу!

Это серьезный шаг. Перед тем как совершить его, ты должна уяснить все причины, побуждающие тебя к этому. Неужели ты считаешь, что грудь большего размера решит все твои проблемы? Никакие внешние изменения не спасут тебя от внутренних противоречий. Я настоятельно советую тебе обсудить это с консультантом или терапевтом. Тебя может удивить то, что многие из нас, взрослых, не забыли, как это — быть в твоем возрасте.

С наилучшими пожеланиями,

Моника.

Анна начала распечатывать письма, на которые Моника могла и не взглянуть, в зависимости от ее настроения в тот момент.

Зазвонил телефон.

— Анна! Почему ты так долго? — В голосе Моники послышалось раздражение, как будто Анна пасьянсы раскладывала.

— Уже иду, — притворно радостным голосом сказала Анна. — Я как раз заканчиваю.

— Ну так поспеши!

Анна подавила вздох. У Моники всегда все было срочным. Но обычно к тому моменту, когда Анна бегом преодолевала три лестничных пролета, чтобы узнать, что случилось, оказывалось, что ничего серьезного не произошло. Один раз Моника даже совершенно забыла, зачем она позвала сестру.

— Я иду, иду. — Анна вставила нотку снисходительного упрека, словно Моника была восхитительным, немного испорченным ребенком, которому она потакала. Затем Анна сделала глубокий вдох и заставила себя сосчитать до десяти. Воспоминание о том случае, когда она вывихнула лодыжку, спеша вниз, потому что Монике хотелось добавить лед в свой напиток, до сих пор было свежо в памяти Анны. Теперь она твердо намеревалась беречь свое здоровье и самоуважение. Если ей суждено упасть и свернуть шею, так пускай это хотя бы будет что-то, за что стоит умереть. Анна не хотела, чтобы в газетном объявлении о ее смерти было напечатано, что она погибла, когда спешила сменить батарейки в пульте от телевизора.

Она замешкалась, убирая со стола. На часах была половина пятого. Как только Анна окончит службу у королевы Моники, она вернется домой, где ее ожидали ужин, горячая ванна и последний роман Энн Тайлер. Но сначала ей предстояло накормить, искупать и уложить в постель свою мать. Анна молилась, чтобы сегодня это прошло гладко. Утром Бетти казалась абсолютно здоровой, почти такой же, как в старые добрые времена, но Анна знала, что нельзя рассчитывать на то, что так будет и вечером, когда она приедет домой. Бетти то выныривала из тумана, то вновь погружалась в него, подобно кораблю, потерпевшему крушение в море.

Выходя, Анна осмотрела кабинет. Так как комфорт горничной меньше всего волновал работодателей, особенно в тысяча девятьсот тридцатом году, когда поместье «ЛореиЛинда» было построено потомственным магнатом Генри Хаффингтоном по прозвищу Несгибаемый, окна комнаты выходили на север, и в ней практически не было солнечного света. К тому же она казалась очень тесной. Если бы кто-нибудь решил ее померить, то оказалось бы, что она была по размеру где-то восемь на двенадцать футов, с наклонным потолком, к которому Анна, которая была ростом пять футов восемь дюймов, кнопками прикрепила освежитель воздуха в форме деревца, выполнявший двойную задачу: напоминал ей о том, что нужно наклонять голову, и заглушал запах плесени, исходивший из угла, где протекала крыша.

Анна окинула взглядом служебную лестницу, которая была узкой и едва освещенной по сравнению с роскошью и величием главной мраморной лестницы, и вошла в прачечную, где застала Арселу за глаженьем египетских хлопчатобумажных простыней Моники. Арсела не стала ждать, пока Анна спросит ее, где Моника.

— Она на улице, — домработница кивнула в сторону дверного прохода, который вел в кухню, где была открыта раздвижная стеклянная дверь в патио[3].

— Все в порядке? — задала Анна условный вопрос, который означал, не выпила ли сегодня Моника слишком много.

Домработница пожала плечами. Эта маленькая коричневая женщина находилась в вечном движении, — Анна никогда не видела ее неподвижной, еще реже — сидящей. Арсела тяжело стукнула утюгом о гладильную доску, словно давая понять, что она не хочет принимать участия ни в каких делах Моники. Это не означало, что Арсела была недружелюбной, но с ее ограниченным английским и постоянной загруженностью — а работала она за пятерых — они с Анной за день едва успевали обменяться двумя словами.

— Ну, я думаю, мне нужно пойти узнать, не требуется ли ей что-нибудь, — сказала Анна, но тут же подумала: «Ничего с Моникой не случится, если она немного подождет». — Есть ли какие-нибудь новости от Черри?

Глаза Арселы загорелись при упоминании о ее дочери, которая жила на Филиппинах.

— Я покажу тебе. — Из кармана фартука она достала фотографию прелестной улыбающейся девушки в накрахмаленном чепчике и форме медсестры и гордо вручила ее Анне. Черри, ненадолго уехавшая в Консепсьон, недавно окончила школу медсестер.

— Ты, должно быть, так гордишься ею, — сказала Анна.

— Она хорошая девочка. — Арсела с задумчивым видом засунула фотографию обратно в карман. Она не видела своих детей, Черри и ее шестнадцатилетнего брата Эдди, уже почти три года.

— Если она ищет работу, я знаю несколько людей, которые могли бы помочь.

Черри планировала переехать в Карсон-Спрингс, чтобы быть рядом со своей мамой, и Анна подумала о докторе Стейнберг, близком друге Мод.

Глаза Арселы засияли.

— Вы хорошая женщина, мисс Анна.

Анна неоднократно просила, чтобы Арсела опускала слово «мисс», но та упрямо отказывалась это делать.

— Я говорила с мисс Моникой, но… — огонек в глазах домработницы потух. Анне не составило труда догадаться, что ответила Моника. Она могла пообещать помочь, может, даже дать денег Черри, чтобы та получила документы, разрешающие человеку, не являющемуся гражданином США, жить и работать в этой стране, а потом совершенно забыть об этом.

— Завтра я первым делом займусь этим, — пообещала Анна, похлопывая Арселу по плечу, когда та проходила мимо.

Затем Анна вошла в залитую солнцем, выложенную черно-белой плиткой кухню, с рядами блестящих медных кастрюль и сковородок, которые стояли скорее для вида: Моника ела не так много, чтобы нанимать повара. Четыре года назад, когда в доме был капитальный ремонт, дизайнер мудро оставил нетронутыми большинство кухонных приспособлений — старую фарфоровую раковину, шкафчики со стеклянными дверцами и встроенный бар, — но обновил технику и обустроил маленькую столовую в стиле семидесятых, купив мебель у торговца антиквариатом, специализировавшегося на вещах в стиле алеко.

Эта мебель стоила целое состояние и была почти точной копией мебели, стоявшей в столовой, в которой Анна и Моника ели, когда были детьми и которая до сих пор находилась в доме их матери.

Анна пересекла комнату и открыла створку раздвижной двери. Моника лежала в шезлонге в дальнем конце патио, которое находилось в самом центре особняка. Она глядела на бассейн. Инвалидная коляска стояла в нескольких футах от нее. «Если бы с нее написали картину, — подумала Анна, — она называлась бы «Голубой этюд». Темно-голубой халат ниспадал с плеч Моники, обнажая ее кремовый торс и бледные стройные ноги. Шарф цвета индиго, гармонировавший с цветом ее глаз, был завязан на голове, с которой на идеальные полумесяцы груди, выступающие из верхней части сиреневого купальника бикини, каскадом струились золотисто-каштановые локоны.

— Ну, ты не очень себя утруждаешь. К твоему сведению, я уже могла бы лежать здесь мертвая. — В одной руке у Моники был хрустальный бокал, в котором плескалась янтарного цвета жидкость с тающим льдом.

Анна пала духом. Сегодня ей не удастся сбежать пораньше. Когда Моника становилась такой, оставалось надеяться только на то, что она потеряет сознание.

— Слухи о твоей смерти были явно преувеличены, — спокойно заговорила Анна. — Что за крайняя необходимость?

— Для начала ты можешь обновить это, — Моника отдала Анне свой бокал. — Интересно, где пропадает эта женщина, когда она мне нужна? — Она имела в виду, конечно же, Арселу.

Но хотя глаза Моники были спрятаны за очками от Джеки О., Анна видела, что сестра скорее просто скучала, чем была раздражена.

— Я думала, что она убирает только тогда, когда знает, что я за ней наблюдаю. Одному лишь Богу известно, что она делает остальную часть дня.

Анна промолчала. По опыту она знала, что слово в защиту Арселы никогда не приносило пользы. Скорее, это даже вредило ей.

— Как обычно? — спросила Анна, лишь слегка приподняв бровь.

Моника не ответила. Это означало, что ответ должен быть очевиден. Анна пошла в кухню и спустя несколько минут вернулась с полным бокалом виски с содовой, и содовой там было совсем немного. Уменьшение количества скотча никогда не срабатывало — прошлый опыт научил ее и этому тоже.

— Спасибо, дорогая, — Моника внезапно улыбнулась. — Послушай, я только что говорила с Гленном. Он уже в пути. Ты ведь встретишь его, правда? — Агент Моники Гленн Лефевр был единственным человеком, с которым она регулярно виделась в последнее время.

Анна многозначительно посмотрела на свои часы.

— Я сейчас ухожу, но я предупрежу Арселу.

— Я ей не доверяю, — нижняя губа Моники оттопырилась. — Не забывай о том, что произошло в прошлый раз.

Она имела в виду тот случай, когда Гленну пришлось торчать у ворот. Анны не было дома, она бегала по поручениям, а Арсела пылесосила, поэтому только Моника услышала его звонок. К тому моменту, когда ей удалось добраться до домофона, было слишком поздно. Гленн повернулся и уехал, решив, что никого нет дома.

— Я скажу ей, чтобы она прислушивалась к дверному звонку, — быстро добавила Анна. — Я бы осталась, но мне нужно к маме.

Моника разгневанно вздохнула.

— Разве я зря плачу Эдне? В любом случае, мама вряд ли знает, какой сегодня день недели, не говоря уже о том, в какое время ты придешь домой.

— Она знает больше, чем ты думаешь.

Но Моника, которая месяцами не навещала мать и даже не подумала о том, чтобы пригласить ее к себе, не могла знать, что Бетти становится раздражительной, когда Анна опаздывает.

— Да ладно, ей не составит труда подождать. Мне хочется поплавать. — Моника не улыбалась, давая понять, что это не просьба, а приказ.

Сердце Анны упало. Монике понадобится помощь, чтобы залезть в бассейн и вылезти из него, и даже если бы она не была инвалидом, нельзя было оставлять ее в воде одну после нескольких скотчей. Анна снова взглянула на часы.

— Сейчас?

Джойс, физиотерапевт, будет здесь завтра, и она проведет большую часть времени, делая упражнения с Моникой в бассейне. Почему ее сестра не могла немного подождать?

— Я пообещала Эдне… — Анна запнулась. Лицо Моники сказало ей, что в ближайшее время она не сможет уйти.

— Я уверена, что Эдна поймет, — Моника говорила медленно, делая ударение на каждом слоге.

— Я не…

— Как ты чувствовала бы себя, если бы тебе пришлось зависеть от других в каждой мелочи? — голос Моники дрогнул. — Ты не думаешь, что мне бы хотелось быть в состоянии самой залезать и вылезать из бассейна?

— Это не значит, что я не сочувствую тебе. Просто я все это уже слышала.

— Сочувствуешь? У тебя нет ни малейшего представления о том, что я испытываю. Каждое утро я просыпаюсь с мыслью… потом я вспоминаю… — Моника подавила рыдание, прижав руку ко лбу таким театральным жестом, что Анна едва не застонала.

Воспоминание о том дне не давало Анне покоя. Фотосессия для журнала «Вэнити Фэйр» на борту катера Моники. Разве это была не идея Анны сделать несколько снимков Моники на борту ее катера «Морской бриз»? Как будто Анна могла знать, что катер ударится о бревно и перевернется и что ее сестра останется парализованной от талии до пят. Моника не обвиняла ее в этом, или, по крайней мере, так она говорила — достаточно часто, чтобы Анна заподозрила обратное. Много месяцев, даже лет, Анна тоже обвиняла себя, но всему есть предел.

— Послушай, я знаю, как тебе тяжело, но…

— Ничего ты не знаешь, — рот Моники дрожал.

«Хорошо, ты выиграла», — Анна вздохнула, принимая поражение.

— Я пойду переоденусь.

Она устало зашагала к домику у бассейна. У нее появилось такое ощущение, словно Монике, постоянно пытавшейся унизить ее, наконец удалось добиться своего. И Анна вдруг перенеслась в шестой класс, услышала, как учитель физкультуры пронзительно свистит, и увидела, как все вылезают из бассейна. Но она была слишком толстой, чтобы перелезть через бортик. Слушая колкости и хихиканье одноклассников, Анна брыкалась и тянулась до тех пор, пока мисс Бэбкок в конце концов с презрительным взглядом не схватила ее грубо за руку и не вытащила на пол. С того дня Анну прозвали Моби[4].

Все эти годы щеки Анны пылали при этом воспоминании. Одной лишь мысли о том, что ее увидят в купальнике, было достаточно, чтобы вызвать ее подростковые комплексы, даже несмотря на то, что никто, кроме Моники, не будет свидетелем ее унижения. Анна посмотрела на бассейн, сверкавший, как осколки стекла в послеполуденном солнце. Если бы ее не переполняла тревога, она бы оценила его очарование. Бассейн был таким же старым, как и сам дом, его выложенная мозаикой плитка и декоративная кромка придавали ему дорогой, старинный вид. Растения, посаженные в дни Хаффа Хаффингтона, — джакаранда, тюльпаны и парагвайский паслен, — бросали похожую на кружево тень на патио и на домик с жалюзи на окнах, находившийся у воды внизу. Когда Анна приблизилась к нему, ее внимание привлекла встроенная справа жаровня для барбекю, служившая напоминанием о богатых вечеринках, устраивать которые Моника была большая мастерица, — вечеринках, на которые Анну и Лиз время от времени приглашали, — и о том, насколько изменилась жизнь с момента несчастного случая, разделившего ее на До и После.

Несколько минут спустя Анна вышла из домика, одетая в закрытый купальник, который мог считаться стильным во времена ее бабушки, и завязав на талии полотенце. Проходя через патио, Анна чувствовала на себе взгляд Моники, замечающий каждый ее шаг. Разве это не Моника должна была стыдиться своего почти обнаженного тела?

Анна вздохнула, таща шезлонг, на котором лежала Моника, к бортику бассейна, затем наклонилась и руками обхватила сестру за талию, в то время как Моника обняла ее за шею, и вдруг Анна почувствовала, что что-то сместилось у нее в пояснице. Стиснув от боли зубы, она опустила Монику в воду и немного погодя присоединилась к ней, держась рукой за ноющую поясницу.

— Ой! Она холодная! — Моника продолжала крепко держаться за бортик.

Анна открыла рот, чтобы возразить, — температура воды, нагретой солнцем, даже в ноябре редко опускалась ниже семнадцати градусов, — но промолчала. «С моим жиром даже Северный Ледовитый океан покажется теплым!» — подумала она. Когда Анна оттолкнулась от бортика, она вновь испытала тревогу. Какое-то время она не могла дышать, казалось, что вода делает ее руки и ноги более тяжелыми, но она с большим трудом смогла удержаться на поверхности…

— Может, наденешь плавательный жилет? Так ты быстрее согреешься, — предложила Анна сестре.

Моника покачала головой, стуча от холода зубами.

— Н-нет. Я в порядке.

Она схватилась за бортик. Ее ноги, бледные, как кувшинки, безжизненно покачивались на мерцающей поверхности воды.

— Мы должны делать это чаще. Упражнения не повредят ни одной из нас, — произнесла Моника, и Анна направилась к дальнему краю бассейна.

Затем, держась за пластиковый плот, она поплыла к Монике.

— Ты права, нам следовало бы делать это почаще.

Анна говорила спокойным, примирительным тоном. Моника отлично знала, что сестра ненавидит воду.

— Ты могла бы даже сбросить несколько фунтов.

Анна почувствовала, как сжался ее желудок.

— Мне для этого придется сплавать на Гавайи и обратно, — смеясь, ответила она. Она рано поняла, что лучшей защитой была шутка в свой адрес. — Вот, — она слегка подтолкнула плот к Монике. — Теперь твоя очередь.

Моника не обратила на это внимания.

— Я сказала об этом только потому, что тревожусь за тебя. Думаю, мне не нужно напоминать тебе о статистике.

— Спасибо, я благодарна за твое участие, — Анна вставила нотку цинизма в свой голос. Да, ей нужно было сбросить несколько фунтов — ладно, больше, чем несколько, — но она не объясняла это «статистикой».

— Если бы ты только…

— Хватайся, и я тебя подтолкну.

— Ты не…

— Давай же. Я обещаю, что не поплыву туда, где слишком глубоко.

— Если бы ты просто послушала, что я пытаюсь…

Анна неожиданно отпустила плот и снова направилась в дальний конец бассейна. Она тяжело дышала. Ее волосы прилипли к голове, а вода стекала по лицу, когда она услышала, как Моника защебетала слова приветствия:

— Гленн, дорогой!

Анна, убирая от глаз слипшиеся мокрые пряди, взглянула на агента Моники, стоявшего рядом с бассейном. О Господи! Ей не удастся проскользнуть так, чтобы он не увидел ее во всей ее обнаженной красе.

Моника протянула к нему руки: умирающий лебедь в заключительном па-де-де.

— Ты как раз вовремя. Я покрываюсь льдом. — Горестная нотка в ее голосе оставляла такое впечатление, будто Анна игнорировала ее, эгоистично гоняясь за собственным удовольствием.

— Рад буду помочь, — Гленн помахал Анне. — Привет, красавица!

Анна стиснула зубы, когда махала ему в ответ. Она знала, что это не было насмешкой; просто Гленн старался быть по-своему мил. Может, все же есть шанс, пока он занят Моникой, выскользнуть из бассейна и заскочить в домик у воды так, чтобы Гленн ее не видел.

Последняя надежда была разбита, когда Моника крикнула:

— Анна, милая, я уверена, что Гленну нужна помощь.

Даже если бы противоположный край бассейна кишел акулами, Анна не поплыла бы к нему столь неохотно. Она остановилась, когда добралась до ступенек, поглядывая на Гленна сквозь струйки воды, стекавшие по ее лицу. Он стоял спиной к солнцу, но даже несмотря на то, что на его лицо падала тень, нельзя было не заметить, как он красив — если вам нравится такой тип мужчин, конечно. Гленн и сам мог бы стать кинозвездой, хотя в строго определенном жанре. В нем не было ничего утонченного, в его смуглой коже и волнистых черных волосах, мастерски уложенных гелем так, чтобы создавать впечатление, будто он только что слез с доски для серфинга… или с кровати.

Анне показалось, что Гленн старается не смотреть на нее, пока она выбирается из бассейна. Вода стекала по ней ручьями; Анна представляла, как вода льется по ней как из ведра, будто с субмарины, которая выплывает на поверхность. Она устало тащилась где-то пятнадцать футов до стула, на котором висело ее полотенце, хотя ей казалось, что до него была целая миля. При каждом шаге Анна чувствовала, как подпрыгивают ее бедра, и слышала в своей голове насмешливые голоса: «Моби, Моби два на четыре, ей нужна дверь в ванной пошире». Она вся покраснела, как будто до этого загорала несколько часов. Затем схватила полотенце и поспешно завязала его на своей талии. Ее грудь сейчас была на виду, трясущаяся, как — на ум пришла старая дразнилка — две свиньи в мешке. Анна направилась к Гленну. «Господи, пожалуйста, пускай это поскорее закончится!» Разве недостаточно она настрадалась за сегодня?

Вместе с Гленном они вытащили Монику из бассейна и усадили в шезлонг. Анна растирала ноги сестры, когда ее собственное полотенце соскользнуло. Гленн быстро отвел взгляд, слишком быстро, как ей показалось. Анна сгорала от стыда, и слезы застилали ее глаза, когда она спешила к домику, чтобы переодеться.

Когда Анна вышла снова, одетая в хлопчатобумажную юбку с запахом и блузку, Гленн и Моника сидели в тени, смеясь над какой-то старой проделкой Моники.

— Я никогда не забуду выражение лица того мужчины! Ты мог бы подумать, что я не послала его, а предложила ему переспать со мной, — она лукаво улыбнулась. — Возможно, мне следовало… просто ущипнуть его. — Моника знала много разнообразных способов извести мужчину, который оказался достаточно глупым для того, чтобы попасть в ее сети.

— Ты уверена, что ты этого не сделала? — поддразнивал ее Гленн. Без сомнения, он намекал на то, что Моника любила выпить.

Моника пристально посмотрела на него, прежде чем издать еще один хриплый смешок. Только Гленн мог так ее поддразнивать, возможно, потому, что это означало: для него Моника не была инвалидом, вокруг которого надо ходить на цыпочках, и его регулярные визиты могли иметь целью как предложить ей новый модный сценарий, так и оживить в памяти прежние времена. Когда-то Анна подумала с любопытством, не были ли Гленн и ее сестра любовниками. Зная Монику, это казалось вполне возможным, но сейчас их отношения больше походили на дружбу.

— Ну… я пошла. — Анна выдавила из себя улыбку.

Моника и Гленн взглянули на нее, будто были удивлены тем, что она до сих пор здесь.

— Так скоро? — На лице Гленна появилось безразличное выражение.

Если бы он подшучивал над Анной или даже если бы он вел себя как скользкий голливудский агент, Анна была бы менее снисходительна к нему. Но несмотря на его грубость, она считала Гленна неплохим парнем. Его единственным недостатком, если это можно назвать недостатком, было то, что Гленн делал все возможное, чтобы скрыть свое прошлое. Его путь к военной форме и рубашке с короткими рукавами, которые он носил, был достаточно тернист. В результате казалось, что он появился из ниоткуда; даже его речи была присуща отрегулированная интонация диктора радио без какого-либо акцента. Хотя для Анны это не имело никакого значения — в Голливуде такие люди были королями и королевами массы. Именно это объединяло Гленна и Монику: они оба создали себя сами.

— Мне нужно домой, — ответила Анна. — Моя мама ждет меня. — Она слишком поздно поняла, что сказала «моя» вместо «наша». Но иногда Анне действительно казалось, что она была единственным ребенком Бетти.

Гленн поднес руку к груди.

— Сестренка, ты каждый раз разбиваешь мне сердце.

Анна быстро отвернулась, чтобы он не увидел слезы в ее глазах. Каким бы добрым ни было его поддразнивание, он походил на благодушного дядюшку, утешающего упитанного ребенка, которого ему жалко. Гленн не шутил бы так, если бы допускал хотя бы малейшую возможность, что Анна воспримет его слова всерьез.

Анна была уже достаточно далеко, когда услышала, как они смеются. Кровь прилила к ее щекам. «Вот что значит быть толстой, — подумала она. — Постоянно находишься в напряжении и, когда слышишь, как люди смеются, всегда принимаешь это на свой счет».

Было почти шесть часов. Солнце скользнуло по выступам далеких гор и вышло на опиравшееся на колонны парадное крыльцо. Когда Анна позвонила домой, чтобы сказать, что она задержится, Эдна немного поворчала, и это не сулило ничего хорошего. Бетти снова выкидывала номера — Анна поняла это по усталому голосу Эдны. Сегодня вечером не будет ни горячей ванны, ни книги, с которой можно было бы свернуться калачиком. Анне повезет, если она успеет перекусить чем-нибудь на ходу.

Несмотря на это Анна ехала медленно, осторожно направляя свою старую синюю «Короллу» к высоким кованым железным воротам на въезде в поместье — самое известное в Карсон-Спрингс, расположенное на двадцати акрах земли. Там были пруд с лилиями, оранжерея с орхидеями и сад роз, который мог конкурировать с садом в Белом доме. «Нет смысла рисковать без нужды», — подумала Анна, когда ехала вниз по крутой дороге каньона к раскинувшейся внизу долине. Что будет с Бетти, если она, Анна, окажется нетрудоспособной?

Анна знала, что думают люди: что им обеим было бы лучше, если бы Бетти жила в доме для престарелых. Но видели ли они эти дома? Знают ли они, что там происходит? И все было не так просто. Страховой полис не покрывал полный медицинский уход, поэтому Анне пришлось бы продать дом Бетти — единственный дом, который когда-либо был у Анны.

Бесполезно было просить Монику внести свою долю. Она ясно дала понять, что готова лишь обеспечивать выплату жалованья Эдны и оплачивать часть счетов от врачей Бетти, которые не входили в страховку. Не то чтобы Моника не могла себе позволить заплатить больше, но что бы она стала делать, если бы они не танцевали, как марионетки на веревочках, у ее кошелька? За каждым центом, выданным из него, Анне приходилось прыгать немного выше… и придерживать язык немного чаще. Что же касается их матери, все выглядело так, словно Моника некоторым образом наказывала ее. Возможно, потому, что, на ее взгляд, Бетти сделала недостаточно, чтобы защитить их, когда они были детьми. Как будто кто-то мог пойти против их отца!

Воспоминание всплыло в памяти Анны: должно быть, ей тогда исполнилось лет шесть-семь — она была достаточно маленькой, чтобы поместиться под кроватью. Все, что она могла видеть оттуда, где лежала, прижатая к полу, — это две пары ног, одна в туфлях-лодочках на низком каблуке, заношенных до такой степени, что каблуки уже почти стерлись, и вторая ее отца, в старых коричневых рабочих ботинках. Анне казалось, что ноги каким-то образом существовали отдельно от громких голосов над ее головой. Она в страхе смотрела, как ботинки двинулись вперед… а туфли — назад. Произошла стычка, и голос матери закричал:

— Нет, Джон… пожалуйста… дети…

Затем были ужасные задыхающиеся звуки, подавляемые криками Бетти. Анне казалось, что они сжимают ее горло, и она неподвижно лежала, засунув себе в рот кулак, чтобы не закричать.

Они все пострадали, и Лиз тоже. Почему Моника считает себя особенной?

Когда Анна проезжала мимо отшлифованных трехъярусных вагонов плотницких мастерских, с горящими в садящемся солнце стеклянными и стальными сводами, она подумала об Элис и Вэсе, которые, в свою очередь, навели ее на мысль о Лауре и Гекторе. Если в чем-то ей и не повезло, то, по крайней мере, Бог благословил ее заботливыми соседями. К их числу принадлежала и Финч. Ее удочерение было лучшим, что когда-либо сделала Лаура, кроме того что вышла за Гектора. Финч, которой исполнилось шестнадцать, вела себя так, будто ей сорок. Она была хорошо знакома с жизненными трудностями и взяла Анну под свое крыло, хотя, наверное, должно быть наоборот, и несколько раз в неделю заглядывала к ним, чтобы помочь с Бетти.

Дорога выровнялась, дубы и платаны сменились невысокими соснами. Даже после стольких лет Анну всегда очаровывал пейзаж, переходящий от одной крайности к другой, словно открытки на вращающейся подставке. С восточной стороны лежало окруженное лесом озеро, а с западной — холмы с беспорядочно растущей чапарелью, с фруктовыми садами и апельсиновыми рощами между ними. Все это приютилось возле заснеженных гор. И если бы Анне суждено было дожить до ста лет, она и тогда не смогла бы воспринимать все это как должное. Хотя этот ландшафт и мог показаться слишком сельским, таков Карсон-Спрингс. Где была та капля, которая переполнила бы чашу ее терпения, взбудоражила ее скучное и временами безысходное существование? Какой сюрприз ждет ее в конце этой рутинной дороги, которую она для себя протаптывает?

Вечерние тени растянулись по Олд-Сорренто-роуд, когда Анна приближалась к дому. Она проезжала мимо загонов для скота, подскакивая на ухабах. Когда-то на этом участке сельской дороги пасли скот. Немногое изменилось с того времени, за исключением того, что здесь стало больше домов и меньше животных. Ночью в свете фонарей до сих пор можно различить блеск диких глаз — опоссумов и енотов, и изредка медведя или рыжей рыси, которые спускались с холмов.

Вскоре Анна подъехала к аллее, ведущей к скромному красному каркасному дому, в котором она прожила большую часть своей тридцатишестилетней жизни. Он манил из сумерек, которые скрывали его отслаивающуюся краску и крышу, на которой недоставало дранки. Свет в окнах сразу вселил в Анну надежду на то, что все будет хорошо.

Но оптимизм Анны исчез, как только она вылезла из машины. Даже с этого расстояния она услышала крики своей матери, похожие на визг горящей кошки. У Анны сжалось сердце. Пока она устало тащилась по дорожке, дом стал виден более отчетливо; давно высохшие настурции коричневыми стеблями тянулись к решетке на крыльце, которая обрамляла осевшие ступеньки; на досках наружной обшивки, которую Гектор многократно предлагал перекрасить — как будто он мало для них сделал, — виднелись пузыри, и из-за этого она выглядела как запущенная проказа. Были дни, вроде этого, когда Анна представляла себе, что она, как и этот дом, покрывается плесенью. Станет ли она когда-нибудь свободной или, упаси Бог, закончит, как Бетти?

Анна вошла в дом, где увидела Эдну, сцепившуюся в смертельной схватке с Бетти. Эта сцена могла показаться комичной — старая женщина, весом не больше чем девяносто восемь фунтов[5], насквозь промокшая, лезет драться, а ее сиделка, на двадцать лет моложе, широкая в плечах со времен работы с лошадьми, отбивается, пытаясь ослабить ее хватку.

— Сволочь! Зараза! — вопила Бетти, ударяя Эдну кулаком. — Я вызову копов! На этот раз я действительно это сделаю!

Анна уронила свой кошелек и бросилась на помощь Эдне.

— Все в порядке, мама. Никто не собирается причинять тебе боль.

Она схватила слабеющую руку, и через некоторое время Бетти успокоилась, позволив Эдне вырваться.

— Папа ушел. Помнишь? — Бледные голубые глаза Бетти прекратили свое тревожное блуждание и сосредоточились на Анне. Напряжение медленно отпускало ее тело.

— Анна, милая! Это ты? — Бетти всегда требовалось несколько минут, чтобы привыкнуть к тому, что Анна взрослая; в сознании Бетти ее дети всегда были маленькими. — Я думала, ты в школе.

— Нет, мама. Я работаю. Помнишь?

— Да, да, конечно. — Бетти охрипла от визжания. Ее волосы развевались, как дым от затушенного костра, сквозь них просвечивала розовая кожа головы.

Анна устало вздохнула.

— Ты уже ела?

Эдна покачала головой так же устало, как если бы сказала: «А чего ты ждала?» Оберегать Бетти от повреждений было само по себе работой, занимающей все время.

Глаза Бетти снова становились дикими.

— Который час? Где мое пальто? Автобус будет здесь с минуты на минуту.

Анна схватила мать за плечи и посмотрела ей в глаза. Она чувствовала выпуклые бугорки костей под кожей, которая обрамляла их, как салфетка. Ее мама всегда была в теле, но сейчас от нее ничего не осталось.

— Успокойся, мама. Сегодня в школу не надо. Сегодня… сегодня праздник.

— О! — Бетти опустила плечи.

— Почему бы тебе не посмотреть телевизор, пока я приготовлю что-нибудь на ужин? — Анна провела свою мать к старому креслу-качалке и потянулась за пультом, пытаясь вспомнить, что шло в это время суток. «Суд народа»? «Салли Дес Рафаэль»? Повторный показ «Я люблю Люси»? По какой-то неясной причине мама любила «Джерри Спрингер», хотя в здравом уме она питала отвращение к подобным программам. Возможно, потому, что тогда у нее было достаточно воплей в ее собственной жизни.

— Мне нужна сигарета, — вздохнув, сказала Эдна, когда они остались в кухне одни. Курение в доме не разрешалось, но Анна ничего не сказала, когда Эдна достала пачку сигарет из кармана своей просторной вельветовой куртки.

— Она была такой целый день? — Анна говорила тихо, хотя ее мама, поглощенная повторным показом передачи «Супер», не могла ее услышать. Из комнаты доносился глухой взрыв заранее записанного смеха — по мнению Анны, это был самый одинокий звук в мире — и слабое хихиканье Бетти в ответ.

— С тех самых пор, как из газовой компании пришли снять показания со счетчика. — Эдна подкурила сигарету и сделала глубокую затяжку. Она была грубо сложена, ее седеющие волосы заплетены в косу, такую же толстую, как хвост лошади, а жесткая кожа так морщилась, что напоминала старую колоду карт.

— Пит?

— Она продолжает называть его Джо. — Они обменялись понимающими взглядами.

— Прости, Эдна. — Анне казалось, что она всю жизнь извиняется за вещи, которые были ей неподвластны. — Я знаю, как это трудно. Ты заслуживаешь в два раза больше, чем я тебе плачу.

— В таком случае я не откажусь от повышения зарплаты. — Эдна искоса взглянула на дым, ленивым кольцом поднимавшийся над ее головой, ее карие глаза были выразительными и контрастировали с грубой формой ее челюсти. Эдна знала, кто был настоящим боссом. Когда она жаловалась Анне, это походило на беседу двух сотрудников.

— Я поговорю об этом с Моникой, — пообещала Анна.

Эдна фыркнула:

— Лучше попроси ее купить новые шины для моей машины.

Они обе знали, что Моника скорее выставит Бетти на улицу, чем потратит еще пять центов на ее содержание.

Анна вздохнула.

— Я уверена, что если я ей объясню…

— Послушай, это не мое дело, — перебила ее Эдна, — но ты должна подумать о том, о чем мы говорили. Или следующими, кого ты увидишь, будут люди в белых халатах, которые заберут тебя.

Анна криво улыбнулась.

— Это произойдет раньше, чем я получу отпуск.

Она была не в состоянии снова обсуждать все это. У Эдны были добрые намерения, Анна это знала, но она не готова отправить свою мать в дом престарелых. Бетти еще не так плоха. У нее иногда бывают просветления.

— Мне уже и самой туда пора. — Эдна осмотрелась в поисках пепельницы и сбила длинную полоску пепла в жесткую чашу своей ладони. Она донесла его до раковины и, погасив сигарету с мокрым шипением, выбросила ее в урну. — Все, я ушла. — Она потянулась за стеганой курткой, которая висела на крючке возле черного хода. — В духовке макароны с сыром. У меня не было возможности подогреть их, — она бросила на зал многозначительный взгляд. — Удачи!

«Удача мне пригодится», — подумала Анна. Когда Эдна надевала куртку, Анна заметила фиолетовое пятно на ее запястье, мрачно улыбнулась и закатила свой рукав, показывая синяки, которые варьировались от коричневых до фиолетовых.

— Посмотри. Мы подходящая пара.

— Ни за что не подумаешь, глядя на Бетти, но она сильная, как лошадь, — почти восхищенно фыркнула Эдна. — А еще упрямая. Когда-то она вбила себе в голову… — выражение ее лица стало жестким. — Твой отец сильно на нее повлиял.

Анна не нашла слов в защиту отца, да и зачем его защищать? Он уже давно мертв. Кроме того, все знали, каким он был. Джо Винченси, самый жалкий пьяница в округе. То, что в трезвом состоянии он становился другим человеком, не учитывалось, потому что мало кто видел его, когда он не был в стельку пьян.

— Ну, я ушла, — второй раз сказала Эдна. Она остановилась в дверях, глядя на Анну так, словно хотела еще что-то добавить. Но что бы это ни было, Эдна, очевидно, решила этого не говорить. — Увидимся утром.

Утром? Анна не знала, как ей пережить ночь.

Спустя несколько минут, накрыв на стол и оставив макароны с сыром греться в духовке, Анна пошла за Бетти. В это время в соседней комнате раздался смех, отнюдь не записанный на пленку. Анна застыла. Это не могла быть ее мама; она уже сто лет так не смеялась. Именно смеха матери Анне не хватало больше всего. Это была единственная вещь, которую Джо не смог выбить из Бетти. Да еще ее чувство юмора и жизнерадостность. Анна помнила, как однажды она пришла из школы домой и увидела неожиданное пиршество с тортом, украшенным свечками, и грудой празднично упакованных подарков. Бетти решила устроить вечеринку безо всякого повода. Подарки были недорогими — розовая пластиковая щетка для волос и набор расчесок для Анны, лак для ногтей и свежий номер «Мадемуазель» для Моники, ночная сорочка для Лиз, — но этот случай запомнился лучше, чем любой день рождения.

Воспоминания помогали Анне, хотя одновременно и навевали на нее грусть, так же, как фотографии ее отца, улыбающегося в фотоаппарат, с маленькими девочками на коленях вызывали у нее такое чувство, будто у нее было два разных отца. К сожалению, ее мать стала совершенно другим человеком. К тому же сейчас взрослым человеком была Анна, а Бетти впала в детство.

В комнате Анна увидела приемную дочь Лауры, Финч, которая сидела на диване, щебеча в пустоту, а Бетти восторженно улыбалась, как будто в ее окно залетела райская птичка.

Финч поймала взгляд Анны и улыбнулась.

— Дверь была открыта, — объяснила она. — Думаю, ты не слышала, как я стучалась.

— Ты вовремя, — сказала ей Анна. — Я как раз накрываю на стол.

— Я не могу остаться. Я лишь заглянула, чтобы отдать это твоей маме.

Финч порылась в кармане джинсовой куртки и достала оттуда связку ключей с прикрепленным к ней брелком и фонариком.

— Я подумала, что ей это понравится.

Она нажала на кнопку, и Анне показалось, будто в глазах Бетти тоже загорелся свет. Ее глаза сияли, как у ребенка рождественским утром.

Анна чуть не заплакала. Финч всегда заходила с какой-нибудь безделушкой для Бетти или чтобы вернуть книгу, которую она брала почитать, и никогда не заставляла Анну почувствовать, что это какая-то благотворительность. Годы, прожитые с приемными родителями, научили Финч никогда не делать подачек.

Девушка встала, грациозно встряхнув головой и откинув длинные черные волосы за плечи. Они густыми волнами упали на ее спину, и Анна вновь поразилась тому, как Финч расцвела за последний год. В своих джинсах и трикотажной рубашке с эмблемой Калифорнийского университета она выглядела как обычный подросток.

— Ты уверена, что не можешь остаться? Еды больше чем достаточно, — уговаривала Анна.

Финч заколебалась.

— Мне нужно предупредить Лауру.

Она пошла в спальню, чтобы позвонить, а вскоре вернулась и сказала, что остается. Анна знала, что, вероятно, Финч осталась, чтобы уложить Бетти в постель, но сегодня вечером Анна была слишком уставшей, чтобы отказываться от предложенной помощи.

Финч помогла Бетти подняться на ноги, нежно приговаривая:

— Пойдемте, миссис Винченси. Подождите, сейчас вы увидите, как великолепно это выглядит в темноте.

Она потянулась, чтобы забрать брелок — Бетти держала его в руке на протяжении всего ужина, — но та не отдала его.

— Это мое! Это мне Моника подарила! — закричала она.

Финч улыбнулась Анне.

— Я буду воспринимать это как комплимент.

Если Бетти приняла девушку за Монику, то это потому, что между ними существовало определенное сходство. На фотографии в рамке, стоявшей на каминной полке и сделанной, когда Моника была в возрасте Финч, будущая звезда выглядела свежей, красивой и еще не избалованной всеобщим вниманием.

Оставшись в одиночестве, Анна принялась за грязные тарелки, лежавшие в раковине с завтрака, — Эдну нельзя было назвать очень хорошей хозяйкой, а Анна находилась не в том положении, чтобы жаловаться. Через пятнадцать минут, поставив в сушку последнюю тарелку, Анна вошла на цыпочках в спальню, чтобы посмотреть, как там ее мама. Она застала Бетти лежащей в постели, а Финч читала ей из сборника сказок:

— Однажды две сестры получили приглашение на бал, который должен был состояться в королевском дворце в честь принца…

Слезы, которые Анна сдерживала весь вечер, потекли по ее щекам, когда она неподвижно стояла в двери. Финч была так терпелива с ее мамой, словно она каким-то образом ее понимала, как Анна понять не могла. Может быть, потому, что Финч знала, что значит быть не такой, как все. Возможно, однажды она расскажет Анне, как ей жилось во всех тех «родительских домах», последний из которых оказался настолько плох, что девочка сбежала, но сейчас Анна была просто благодарна ей за ее доброту.

Анна спустилась в холл и стала наводить там порядок, и вскоре услышала, как закрылась дверь в комнату ее матери. Через мгновение появилась Финч и произнесла тихим голосом:

— Она спит.

— Ты так добра к ней.

Анна приглушила звук в телевизоре, и сейчас из него исходил лишь мерцающий свет, погружавший мебель в уютный полумрак. Анна не решилась сказать больше, боясь, что снова разнервничается.

Финч безразлично пожала плечами, слово завтра ей не нужно идти в школу и у нее не было занятий поинтереснее.

— Бетти мне нравится. Она больше похожа на маленького ребенка, чем кто-либо возраста Мод.

Финч говорила о восьмидесятидвухлетней соседке Лауры, которая стала почти членом их семьи. Иногда Мод бывала забывчивой, но в то же время она поражала всех своим умом.

Анна знала, что Финч имела в виду: так же, как и ребенок, Бетти была очень непредсказуемой.

— Жаль, что ты не знала мою бабушку Нини, — сказала Анна. — Все было, как в том детском стишке о Джеке Спрете и его жене, — она была огромная, как дом, а дедушка Эдди был тощим, как спичка. — Анна улыбнулась, вспоминая еду на бабушкином скрипящем столе. «Неудивительно, что я такая толстая». — Думаю, вполне очевидно, в кого я пошла».

— Зачем ты это делаешь? — нахмурилась Финч.

— Делаю что?

— Унижаешь себя подобным образом.

Анна хихикнула, чтобы скрыть свое смущение.

— Я лишь констатирую факт.

— Ну, то, что ты обаятельная и сообразительная, это тоже факт.

Улыбка Анны постепенно исчезла.

— Я слушаю это всю жизнь, — вздохнув, сказала она. — «У тебя такое симпатичное личико!» Это лишь еще один способ сказать: «Какой стыд, что ты такая толстая».

— Я не это имела в виду.

— Я знаю.

Анна взяла себя в руки, приготовившись к тому, что неизменно следовало дальше: полезные советы о диетах и упражнениях. Она слышала об этом уже тысячу раз. Даже Лаура, которая скорее прикусит язык до крови, чем оскорбит кого-нибудь, не раз приглашала ее покататься верхом.

Но Финч только сказала:

— Мне пора возвращаться. Нужно делать домашнее задание.

Она закатила глаза, демонстрируя, как ей не нравится школа. Но Анна знала, что за прошлый семестр Финч даже получила грамоту.

Анна проводила ее на крыльцо. Температура быстро падала, было по меньшей мере на десять градусов холоднее, чем когда она пришла домой. В полной тишине раздавалось только пение сверчков и козодоев. Анна крепко обняла Финч, возможно даже чересчур крепко, представляя, как это — иметь собственную дочь. Затем Финч вприпрыжку побежала по дорожке и исчезла в темноте. Через секунду послышался рев старого пикапа Гектора.

Дрожа от холода, Анна вернулась в дом. Хотя наружная часть дома показывала его возраст, внутренняя практически не изменилась с тех пор, как Анна была ребенком. Старый магнитофон фирмы «Моторола» стоял там же, где и всегда, несмотря на то что стереосистема сделала его ненужным. Мебель состояла из большого тяжелого шкафа, принадлежавшего бабушке Анны, обветшалых плюшевых стульев и парчового дивана, накрытого накидкой из грубой шерсти, которую Бетти связала, чтобы прикрыть места, которые сигаретами прожег ее муж.

Анне казалось, что только вчера ее забрали домой из колледжа на похороны отца. Шестнадцать лет — разве это было так давно? Две недели, которые Анна хотела провести дома перед возвращением в Калифорнийский университет, затянулись на месяцы, а потом на годы.

Сначала она оставалась для того, чтобы помочь матери прийти в себя. Поразительно, но после почти тридцати лет угроз и побоев Бетти не хватало ее мужа; она ошеломленно слонялась, словно лодка, которую не сняли с якоря. Это было больше, чем просто горе, и Анна почувствовала, что должна остаться, просто чтобы убедиться, что мать не подожжет дом и не нанесет себе телесных повреждений.

С тех пор Анна жила здесь. Сейчас ей стало интересно, не были ли ее мотивы остаться основаны на ее собственных страхах. Однажды Анна проснулась с мыслью о том, что все ее друзья сделали карьеру или состояли в браке и растили детей; или и то, и другое. В ней зародилась какая-то тревога. Куда она пойдет? Что она будет делать? Женщина, которой перевалило за тридцать, без высшего образования, вряд ли удостоится большего, чем минимальная заработная плата. Анне казалось, что Бог услышал ее молитвы, когда Моника вскоре после несчастного случая, приведшего к параличу ее нижних конечностей, слезно умоляла ее работать в поместье «ЛореиЛинда», которое она выбрала постоянным местом жительства. Моника утверждала, что отчаянно нуждается в Анне, предлагала нанять сиделку для их матери, и тогда это казалось ответом на обе ее молитвы — страховые выплаты после смерти их отца иссякли, тогда как состояние Бетти ухудшалось, и Анна не могла удержаться без посторонней помощи даже на работе с неполной занятостью. Когда Анна увидела, что она завязла еще глубже, отступать было уже слишком поздно.

Из-под дивана выскользнул кот и начал тереться о ее ноги, громко мурлыкая. Анна наклонилась и взяла его на руки.

— Только я и ты, дружище. — Она погладила его шелковую черную голову. — Что будешь есть?

Бутса[6], названного так из-за трех белых кончиков его лап, Лаура одолжила в прошлом году в агентстве пропавших животных чтобы уничтожить мышей в кладовке. С тех пор он все время жил с Анной, ее половинка из семейства кошачьих. Когда она опустила Бутса на пол, он пошел за ней в кухню, жалобно мяукая, как будто не часы, а дни прошли с тех пор, когда его кормили в последний раз. Анна насыпала полную ложку кошачьего корма в его миску, а затем сама съела три большие ложки мороженого.

Она села в кресло-качалку посмотреть телевизор и вдруг обратила внимание на свое отражение в стеклянной двери шкафа, искаженное, как в кривом зеркале: огромная голова над маленьким шариком, которым казалось ее тело. Внезапно Анна испытала ненависть к самой себе, и у нее перед глазами возник образ Анны Винченси десять лет спустя, сидящей в том же кресле, ковыряющейся в такой же массе шариков мороженого. С каждым днем она становится все более беспомощной в борьбе с волей Моники. Гленн и другие будут смотреть на нее с жалостью, которая в конце концов перерастет в отвращение.

Прямо как сейчас, когда ее собственное отвращение перерастало в ужас. Если бы Анна знала, что так будет после смерти отца, она сбежала бы на край света сразу после его похорон.

До этого Анна только один раз испытала такое же прозрение. Ребенком она молча сносила побои отца, пока однажды что-то в ней не оборвалось. Анна посмотрела на отца, когда он возвышался над ней с поднятой рукой и налитыми кровью глазами, — ей было не больше десяти или одиннадцати — и обожгла его таким наполненным ненавистью взглядом, что отец мгновенно опустил руку. Каким-то образом она почувствовала, что как бомбе нужен детонатор для того, чтобы взорваться, так и ее отцу необходимо было увидеть страх перед его силой, чтобы снять напряжение. В тот момент Анна перестала бояться. И он больше никогда не поднял на нее руку.

Сейчас Анна отчетливо поняла, что ей пора стать хозяйкой своей судьбы. И если она не станет действовать немедленно, момент будет упущен, а вместе с ним она упустит и будущие возможности. Дрожа всем телом, Анна поднялась на ноги.

Она поспешно отправилась в кухню, где выбросила мороженое в раковину. Наблюдая за тем, как маленькие белые комочки «Маршмаелоу», прилипающие к губам, исчезают в грязном водовороте, Анна почувствовала проблеск надежды, впервые за месяцы, а может, и годы отчаяния.

«Я могу это сделать, — подумала она. — Я могу измениться».

Глава третья

— Новое платье? — спросила Лаура у Анны, забравшейся на заднее сиденье и потеснившей Мод и Финч. Утром Анна не смогла завести свою машину, и Лаура предложила подвезти ее к церкви.

— Я его давно не надевала. — Анна не стала добавлять, что это платье в цветочек, которое было на ней, осталось еще с того времени, когда она сидела на диете Аткинса, — тогда она весила на пятнадцать фунтов меньше. Сегодня, впервые по крайней мере за три последних года, она смогла в него втиснуться.

— Оно тебе очень идет.

Лаура продолжала пристально разглядывать Анну, ожидая, пока Гектор задним ходом выедет из гаража.

— Нет, дело не только в платье, — сказала она, — ты похудела.

— На несколько фунтов.

Анне не хотелось подымать шумиху из-за этого. За последние годы она сидела на огромном количестве диет и чувствовала себя тем мальчиком, который кричал «волк», хотя у нее еще и аппетит был волчьим.

— Ты тоже хорошо выглядишь, — ответила Анна, стараясь сменить тему разговора.

Лаура, практически жившая в джинсах, иногда меняя их на слаксы, была одета в стильное, цвета весеннего неба платье и туфли на высоких каблуках.

— Сегодня крестины моего брата. Я подумала, что нужно приодеться, — произнесла она.

— Джек нас не узнает, — сказала Финч.

— Я сам себя с трудом узнаю, — проворчал Гектор, выглядевший в костюме немного неуклюжим. Было видно, что он побывал у парикмахера, — его блестящие черные волосы стояли торчком, кроме тех мест вокруг воротника, где их пригладили с помощью бриолина.

— Ну а я, например, праздную тот факт, что вообще будут крестины. — Мод выглянула из-под шляпы с широкими круглыми полями, удачно подобранной под ее старомодное платье в горошек. — Когда я думаю о том, чем все могло закончиться… — ее голос затих, а голубые глаза, яркие, словно пуговицы, пришитые к мягкой маленькой подушке ее лица, мгновенно помрачнели.

В машине стало тихо. Все вспомнили о происшедшей прошлой весной автомобильной аварии, едва не отобравшей жизни Сэм и ее еще не рожденного ребенка — кульминация мыльной оперы, начавшейся, когда овдовевшая мать Лауры влюбилась в Иана, который был почти на семнадцать лет младше ее. То, что он приходился пасынком ее младшей дочери, только усиливало интригу.

Но сейчас за окном был ноябрь, и никто в разросшемся клане Кайли — ДеЛаРоса не помнил о том, как они жили до появления Джека. Сэм, как и любая другая новоиспеченная мать, была влюблена в своего ребенка до безумия, не придавая ни малейшего значения тому, что по возрасту она вполне могла сойти за его бабушку. Лаура и Элис, которых сначала потрясла беременность их матери, теперь просто обожали малыша. Финч готова была бесплатно смотреть за ребенком, но Сэм настояла на том, чтобы платить ей. Мод, названная почетной бабушкой ввиду отсутствия настоящей, вязала маленькие свитера и носочки так же быстро, как Джек из них вырастал.

Когда они прибыли в церковь, она уже была набита битком. К счастью, Сэм и Иан заняли для них места в первом ряду. Проскользнув на свое место на скамье, Анна прочитала про себя молитву и произнесла слова благодарности Господу за то, что Эдна пошла ей навстречу, задержавшись на несколько лишних часов. Анна не хотела бы пропустить это событие, и, хоть она и боялась себе в этом признаться, еще меньше она желала, чтобы ее мать испортила ей настроение.

Радостный перезвон колоколов сменился громогласным баритоном органа. Анна поднялась для исполнения вступительного церковного гимна. Люди, каждое воскресенье встречавшие ее на мессе, были бы удивлены, если бы узнали, что она не считала себя особенно набожной. Да, она верила в Бога и находила утешение в Библии. Но главной причиной того, что она год за годом продолжала приходить сюда, было то, что именно здесь, в церкви святого Хавьера, каждую неделю на несколько часов она испытывала душевный подъем и становилась частью чего-то большего, чем ее маленький мирок.

Это во многом было связано с самой церковью. Анна окинула взглядом стены из необожженного кирпича, толстые, словно стены крепости, и высокие окна с витражным стеклом, через которые пробивались косые солнечные лучи, создававшие на потертом дубовом полу причудливую мозаику, словно кто-то рассыпал драгоценные камни. Высеченные из камня статуи безмятежно глядели из ниш, выстроившихся в ряд вдоль нефа, а резной, достойный собора экран за престолом с позолоченной резьбой сиял в полумраке. Когда Анна была еще подростком, миссия в Кале-де-Навидад казалась ей единственным местом, где она чувствовала себя в полной безопасности, и даже сейчас церковь словно обнимала ее так же нежно, как статуя Девы Марии, убаюкивающей младенца Христа.

Анна взглянула на Финч. Девушка была одета в зеленый облегающий костюм очень красивого оттенка, делавший ее немного старше, чем она была на самом деле, хотя этот эффект компенсировался полудюжиной сережек в каждом ухе и маленькой татуировкой в форме бабочки над левой лодыжкой. Финч поймала взгляд Анны и улыбнулась.

Младшая сестра Лауры, Элис, сидела со своим мужем слева от Анны; Вэс выглядел невероятно гордым дедушкой. Анну, как всегда, поразила непохожесть двух сестер. Лаура с кожей оливкового цвета, с мускулистыми, загорелыми от долгого пребывания на свежем воздухе руками и не поддававшимися укладке волосами, и блондинка Элис, выглядевшая так, словно только что сошла со страниц журнала «Вог». Но, несмотря на это, сестры были искренне привязаны друг к другу. Анна жалела, что у нее со своими сестрами сложились совсем другие отношения.

Последовали новые гимны и молитвы, а потом чтение отрывков из Евангелия от Матфея, после чего отец Риардон произнес проповедь, которая, к счастью, оказалась довольно короткой. Вскоре отец Риардон направился к Сэм и Иану. Они одновременно поднялись. Малыш Джек дремал, удобно устроившись на руках у отца. Они были в центре внимания всех присутствующих, направляясь к каменной купели со святой водой, стоявшей в баптистерии[7] в стороне от нефа. Сэм и Иан обменялись короткими счастливыми улыбками над головой своего ребенка, и в то же время струившийся сверху желтый свет, казалось, миропомазал всех троих. Анна почувствовала, как ее охватило страстное волнение: будет ли она когда-нибудь стоять там со своим ребенком?

Глядя на то, как отец Риардон проводит обряд крещения, она вспомнила о том влечении, которое она испытывала по отношению к нему в средней школе. Не одна Анна испытывала к святому отцу страстные чувства: каждая вторая девочка, посещавшая урок по основам христианского вероучения, была влюблена в него. И даже сейчас, когда отец Риардон стал немного шире в талии и его кудрявые черные волосы немного посеребрила седина, он все еще оставался самым красивым мужчиной в округе, с ирландскими глазами и улыбкой, способной прояснить дождливый понедельник.

Когда отец Риардон полил воду на голову Джека, малыш проснулся и возмущенно заплакал. Казалось, что Сэм испытывала при этом физическую боль, словно она не могла вынести, когда ее ребенок ощущал хотя бы малейшие неудобства. Но Джек, одетый в маленькую матроску, быстро пришел в себя и к концу церемонии был уже в прекрасном настроении и сиял от счастья. Анна также не могла не заметить, насколько стройной была Сэм; никто бы не сказал, что она только недавно родила, а тем более что она была матерью двух взрослых дочерей. Анна почувствовала острый приступ зависти, увидев, как Иан обнял Сэм за талию, когда они направились назад к нефу.

Боковым зрением Анна заметила, как Элис и Вэс обменялись взглядами. От них, конечно же, не укрылся комизм ситуации, в которой теща Вэса подарила ему единственного внука. Анна вспомнила, что Элис еще не решила, заводить детей или нет, и подумала о том, решатся ли они с Вэсом когда-либо на этот шаг. Глядя на Вэса, такого же здорового, как и его сын, было несложно себе это представить.

Под высокопарные аккорды «Господи, благослови нас» паства поднялась со своих мест и начала выбираться наружу. Через несколько секунд Анна стояла на залитых солнцем ступенях и наблюдала за тем, как Сэм и Иан принимали знаки внимания, предназначенные малышу. Казалось, каждый останавливался, чтобы поворковать над Джеком, в том числе и бой-баба Маргарет Мур, так ненавидевшая Сэм еще в прошлом году. Анна присоединилась к Лауре и Гектору только к обеду, и к этому времени ее желудок уже давно издавал недовольный ропот. Ее не утешал даже тот факт, что они направляются в «Ти-энд-Симпаси» на вечеринку в честь Джека. Она знала, что ей придется быть очень бдительной.

Со времени ее последней диеты прошло шесть месяцев — быстрая диета, состоявшая из виноградного сока, продолжалась всего четыре дня и закончилась тем, что Анна упала в голодный обморок. Тогда она решила для себя: все, хватит! Разве она не перепробовала все известные человечеству диеты? Это были диеты Аткинса, Скаредейла, диета из Беверли-Хиллз, диета Притикин, низкокарбонатная, бескарбонатная, «весь жир, какой Вы только можете съесть», вегетарианская и, совсем недавно, «Зона» и «Ешьте только то, что Вам подходит». В этот список не вошли «Контролер веса», Тэнни Крэг и Ричард Симмонс и целые галлоны «Быстрого похудения», которые Анна выпила за эти годы.

Что было не так на этот раз? Ничего… и все. С одной стороны, Анна отказалась называть диетой то, что на самом деле было поцелуем смерти. Вместо того чтобы ограничивать себя во всем, она ела то, что ей нравилось. Единственным исключением был отказ от больших порций жирной пищи. Французы едят сыр, почему ей нельзя? Булочка? Отлично, но только одну. Пирожное? С удовольствием.

Анна с удивлением обнаружила, что когда у нее появился выбор, она стала предпочитать фрукты тягучим десертам и курицу — чизбургерам. Как следствие, ее килограммы таяли.

Анна даже занялась пробежками. В первую неделю она с трудом добегала до конца своей подъездной дорожки, падая от усталости, но сейчас она пробегала трусцой полмили до дома Лауры и обратно. Она поняла, что бег дает положительный эффект, когда на полпути в «Ти-энд-Симпаси» обнаружила, что даже не запыхалась.

На улице стоял отличный денек, бабье лето было в самом разгаре. Небо было таким голубым и свежим, что, казалось, сейчас начнет похрустывать, поэтому, когда Гектор предложил оставить машину там, где она припаркована, и пройтись пешком, Анна с готовностью согласилась. Финч ушла вперед с Энди, а Мод попросила свою подругу Мавис подвезти ее, так что Анна осталась с Лаурой и Гектором. Они не спеша прошлись вдоль Старой Миссии. Магазины были закрыты, кроме «Ликсти-Сплит», возле которого уже образовалась привычная дорожная пробка из путешественников, растянувшихся вдоль пассажа с терракотовой крышей. У Анны слюнки потекли при мысли о ложке сливочной помадки «Бренди Александр».

В квартале от пассажа они прошли мимо улицы, ведущей на ДеЛаРоса, с ленивым фонтаном и витринами магазинов в испанском стиле. Самый большой магазин принадлежал семье ДеЛаРоса. Универсальным магазином, построенным еще во времена золотой лихорадки, владело несколько поколений семьи Лауры, а совсем недавно он перешел в ее руки в связи с тем, что Сэм из-за беременности вынуждена была отойти от дел.

На противоположной стороне улицы стояло здание, построенное чуть ли не во времена Великой депрессии, которое укрепляла Мавританская колокольня, изображенная на почтовых открытках и в путеводителях. Проходя мимо нее, Анна взглянула вверх и задумалась, было ли глубокое чувство привязанности, которое она испытывала, проходя по этим улицам, одной из причин той рутины, в которой она жила. Какой смысл уезжать? Где она найдет место лучше, чем Карсон-Спрингс? И не стоит обращать внимание на то, что в некотором отношении этот городок был золотой клеткой.

Возле светофора они свернули на Оранж-авеню и, пройдя несколько кварталов, увидели «Ти-энд-Симпаси»: изящный старомодный коттедж с вывеской и сказочными розами, вьющимися вверх возле входа.

Хотя это заведение работало только шесть месяцев, оно уже стало неотъемлемой частью жизни города. Желудок Анны вновь зароптал при мысли обо всех аппетитных угощениях, ожидавших ее внутри здания.

На крыльце собралось несколько гостей. В открытую дверь можно было увидеть, что еще больше гостей находилось внутри здания.

— Маме пришлось заказывать это место за несколько месяцев, — сказала Лаура Анне, когда они двинулись по тропинке, окаймленной цветами календулы. — Это одна из причин, по которой крещение отложили до этого момента.

Анну это не удивило. Она слышала, что заказать «Ти-энд-Симпаси» для частной вечеринки было сложнее, чем любое другое место в городе, хотя она также знала, что Клэр в любом случае нашла бы способ оказать эту услугу давней подруге своей матери, даже если бы Сэм заказала кафе за несколько недель.

— Я думала, крестины перенесли из-за того, что Сэм хотела вначале выйти замуж, — сказала Анна.

Лаура остановилась, чтобы сорвать увядшую настурцию с подпорки для растений, стоявших вдоль крыльца.

— Я тоже так думала. Только Господь Бог знает, когда они решатся на это. Мама говорит, что у них и так превосходные отношения, так зачем будить лихо? Но я думаю, что это из-за того, что она была не очень счастлива с моим отцом.

— Брак, — добродушно проворчал Гектор, — это воскресный полдень в кафе-кондитерской в компании дамочек из церкви.

Оставленный на произвол судьбы, он, наверное, ремонтировал бы свой пикап или слонялся бы по ранчо.

— Не думаю, что тебя это каким-то образом задело, — хмыкнула Лаура, толкая его локтем.

Анна с завистью наблюдала за ними. Она не завидовала счастью Лауры, особенно после всего, что та пережила за последние годы, — сначала Лаура безуспешно пыталась забеременеть, а затем ее оставил муж. Анна только хотела, чтобы и на нее кто-нибудь смотрел так, как Гектор смотрел сейчас на Лауру, — словно она была солнцем, луной и звездами одновременно.

Они вошли в здание и обнаружили, что залитая солнцем комната была заполнена друзьями и родственниками. В воздухе витал аромат восхитительных духов. Виновник торжества был занят дневным сном, а Сэм и Иан встречали гостей, останавливаясь, чтобы поцеловать щечку здесь или пожать руку там. Сэм, тепло улыбаясь, заключила Анну в свои объятия.

— Жаль, что твоя мама не смогла к нам присоединиться, — сказала Сэм таким тоном, словно у Бетти были другие, более важные дела.

Сэм была такой же отзывчивой, как и Лаура. «Они похожи как две капли воды», — подумала Анна. Она глянула на Джека, крепко спавшего в коляске.

— Не могу поверить, что он так вырос.

— Мне пора будет ноги менять к тому времени, когда он начнет ходить.

Сэм издала шутливый стон, хотя, судя по тому, как она держалась, Анна подумала, что пройдет не один десяток лет, прежде чем Сэм столкнется с подобными проблемами.

— Надеюсь, вы проголодались. Посмотрите, сколько здесь еды!

Она указала рукой на сервированный стол, уставленный тарелками с маленькими сэндвичами и сладостями.

— Выглядит очень аппетитно, — сказала Анна, сглатывая слюну.

— Угощайтесь, у нас еще много в запасе. — Клэр обходила гостей с подносом, на котором лежали румяные сдобные булочки с изюмом, только-только вынутые из печки.

Гибкая, с копной роскошных волос и красиво очерченными скулами, Клэр не походила на женщину, проводившую всю свою жизнь в кухне. Как ей удалось остаться такой худенькой, подвергаясь такому количеству соблазнов?

«Наверное, это стоило Клэр огромных усилий, — подумала Анна. Несмотря на всю ее решительность, желудок Анны имел свое мнение на этот счет, но она нашла в себе силы противостоять искушению.

— Спасибо, я еще немного подожду, — пробормотала она, направляясь к столу, где вместо булочки взяла себе маленький сэндвич и одно-единственное печенье.

Анна как раз искала, где бы присесть, когда Герри Фиджеральд, сидевшая за столиком со своим мужем, помахала ей рукой.

— Ты как раз вовремя, — сказала Герри, быстро подвигаясь, чтобы освободить Анне место. — Мы не можем решить, что лучше — яблочный пирог или пирожные с малиной и миндалем.

Она пододвинула свою тарелку Анне, которая попробовала из вежливости по кусочку и того, и другого.

— Это, — она указала на пирожное, хотя выбрать было непросто.

— И я такого же мнения, — произнес Обри.

Герри выглядела такой гордой, будто она сама их испекла.

— Он так говорит только потому, что это мой рецепт. Ну, не совсем мой. — Герри без всякого смущения заявляла, что она — самый худший повар на свете. — Я вырезала его из журнала «Гоумей». — Она издала шутливый вздох. — Это предел моих кулинарных способностей.

Как будто человеку с внешностью итальянской кинозвезды и соблазнительными формами, которые выгодно подчеркивала сексуальная одежда, необходимо такое достоинство, как умение готовить.

Клэр остановилась возле их стола и положила руку на плечо Герри.

— Не слушайте ее, — сказала она со смехом в голосе, — она готовит лучше, чем многие в этой комнате.

Анна в очередной раз удивилась, насколько они были похожи, мать и дочь. Не столько внешне, сколько своей оживленностью и готовностью наполнить комнату радостным смехом. Казалось невероятным, что меньше чем год назад они были незнакомы друг с другом. Если бы Герри не решилась разыскать Клэр, они бы никогда не встретились. Клэр до сих пор жила бы на севере и, возможно, вышла бы замуж за парня, с которым она встречалась до Мэтта. Эта мысль вновь принесла Анне надежду. Если Клэр смогла начать новую жизнь, то почему бы и ей этого не сделать?

— Клэр говорит это только из вежливости, — сказала Герри, но Анна видела, что она была польщена. — И в любом случае, я только помогаю по выходным. — Герри работала менеджером в «Благословенной пчеле» — предприятии, которое было организовано местным монастырем и торговало медом, и работа занимала все ее время. — А учитывая все тарелки и чашки, которые я разбила, я не думаю, что Клэр когда-нибудь получит прибыль.

— Я вычту это из твоей рождественской премии, — поддразнила ее Клэр и отправилась дальше.

Герри проводила ее взглядом, наполненным гордостью… и чем-то большим — возможно, восхищением. Если Анна когда-либо задумывалась над тем, существуют ли чудеса, то ей нужно было лишь посмотреть на Герри.

Взгляд Анны упал на маленькую некрасивую женщину, в одиночестве сидевшую за столиком у стены, — Марту Элистон. Анна знала ее по церкви: кажется, она была в каком-то комитете вместе с Сэм. Хотя Марта была ненамного старше Анны, она выглядела уже стареющей женщиной, а бесформенное платье на ней только усиливало это впечатление. Насколько Анна знала, Марта никогда не была замужем и никогда ни с кем не встречалась. Она жила со своей старой матерью, то ли овдовевшей, то ли разведенной — Анна никогда не слышала, чтобы кто-нибудь упоминал о ее муже. Вдруг Анна ошеломленно подумала, что это описание подошло бы и ей. При этой мысли она вздрогнула.

Анна обернулась и увидела, что Обри пристально ее разглядывает.

— Ты выглядишь исключительно хорошо, дорогая, — сказал он, подчеркивая свой внешний вид космополита европейским акцентом.

Он словно прочитал ее мысли и точно знал, что ей нужно было услышать в этот момент.

— Хорошая реклама для жизни за городом, — добавил Обри.

Как будто Олд-Сорренто-роуд находилась в самой глуши. Но такой человек, как Обри, скорее всего так и думал.

Анна почувствовала, как краснеют ее щеки.

— Спасибо, — пробормотала она.

Ей очень польстил комплимент со стороны мужа Герри, который был когда-то самым завидным холостяком в Карсон-Спрингс. К тому же Обри Ролингер был еще и мировой знаменитостью. Его слова только укрепили решимость Анны противостоять блюдам с различными аппетитными кушаньями, которые предлагали гостям.

— Как дела у твоей мамы? — почти шепотом спросила Герри. Люди всегда спрашивали ее о матери так, словно Бетти была на пороге смерти. Но Анна считала, что для многих смертельная болезнь была предпочтительнее, чем безумие.

— Иногда ей лучше, а потом снова наступает ухудшение, — Анна пожала плечами. Она не хотела надоедать Герри своими проблемами.

— А твоя сестра?

Судя по неестественно вежливому тону, Герри, очевидно, имела в виду Монику, не внушавшую особой любви местным жителям, которых та называла не иначе, как «аборигенами». И неважно, что Моника сама родилась и выросла в Карсон-Спрингс.

— У нее все хорошо.

Анна не хотела показаться невежливой, но если бы она еще хоть слово сказала или даже подумала слишком долго о Монике, это испортило бы ей настроение. Она со вчерашнего дня все еще злилась на сестру за то, что та не позволила ей уйти с работы в обед, — как будто ее потребности были намного важнее, чем любое дело Анны.

Разговор перешел на другие темы. Обри рассказывал о своем приближающемся турне, во время которого Герри будет его сопровождать.

— Что-то вроде отложенного медового месяца, — объяснила она, поворачиваясь к нему с легкой таинственной улыбкой.

Анна не была на их свадьбе, которая состоялась в июне прошлого года — были приглашены только несколько родственников и друзей, — но она видела, что Герри и Обри просто созданы друг для друга. Герри даже переселилась из своего ранчо в пригороде в «Исла-Верде»[8] — красивое старинное имение, которое Обри снимал у Сэм.

Зависть — зеленоглазый монстр — снова подняла свою уродливую голову.

— Первая остановка — Альберт-Холл, — сказал Обри, — говорят, что там будет присутствовать премьер-министр. И королева тоже.

Видимо, его абсолютно не смущала такая перспектива, что было, скорее всего, следствием известности и уверенности в своих силах. Со своей величественной осанкой и роскошной шевелюрой седых волос Обри легко мог выдержать экзамен перед королевскими особами.

— Боюсь, мне придется довольствоваться компакт-диском, — улыбнулась Анна.

Ей Лондон казался сказочным городом. Анна всего один раз видела, как Обри дирижирует. Это было прошлым летом на музыкальном фестивале, на котором, кстати, он и познакомился с Герри.

Герри глянула на тарелку Анны.

— Это и все, что ты собираешься съесть?

«Вот в чем разница между Герри и Сэм», — подумала Анна. Сэм никогда бы не подставила ее, тогда как Герри была знаменита тем, что она сама в шутку называла болезнью «ляпни что-нибудь лишнее». Анна вспомнила, как в прошлом году они вместе были в одном церковном комитете и как Герри прочитала вслух неправильно напечатанный бюллетень: «Все, кто хочет стать маленькими мамами, пожалуйста, обращайтесь в церковь к отцу Риардону».

Это вызвало не один смешок, особенно учитывая тот факт, что у Герри когда-то давно, когда она была послушницей в Вэйсайдском монастыре, был роман со священником, вследствие которого и родилась Клэр.

— Я совсем не голодна, — солгала Анна.

— В таком случае возьми несколько штук с собой.

— Оставь бедняжку в покое, — Обри похлопал Герри по руке, на которой искрился бриллиант размером с сахарный кубик, — вы, матери, все одинаковы — все время пытаетесь всех накормить.

Не беда, что Анна и так уже была довольно толстой.

Как только представилась возможность, она извинилась и попрощалась со всеми. Никто не спросил, почему она так рано уходит: все привыкли к тому, что Анна спешит домой, к матери. Она уже была на полпути к двери, когда Финч догнала ее и спросила:

— Наш договор насчет четверга еще в силе?

Анна сначала ничего не поняла, но потом вспомнила о кинофестивале. Каждый год кинотеатр «Парк Рио» показывал классические фильмы в течение второй недели ноября. «Незнакомец в Раю» афиши предлагали в четверг. Снятый в пятидесятых в окрестностях Карсон-Спрингс, этот фильм в здешних местах называли просто «Фильм». Анна, должно быть, смотрела его дюжину раз, но ни разу не видела на большом экране. Когда Финч упомянула об этом впервые, это показалось Анне отличной идеей, но сейчас она покачала головой и с сожалением в голосе сказала:

— Я не уверена, что смогу выбраться.

— Мы придержим для тебя место, на всякий случай.

— Вы же там будете с друзьями. Зачем вам такая старушка, как я? — пошутила Анна.

Морщинка между темными бровями Финч стала глубже. Анна уловила ее взгляд, говоривший «Не пытайся отвертеться от своих слов!»

— Во-первых, ты не старая. Кроме того, никто не разбирается в кинофильмах лучше тебя.

Это было, по большому счету, правдой. Да, ей приходилось проводить дома каждый вечер, зато Анна видела почти все фильмы, когда-либо снятые.

— Я постараюсь, — пообещала она.

Все будет зависеть от Эдны.

Гектор подвез Анну домой. Он уехал так рано, потому что должен был встретиться на ранчо с доктором Генри по какому-то делу, связанному с лошадьми.

Анна и Гектор были дружелюбно безмолвны почти всю дорогу. Они испытывали облегчение после общения с большим количеством людей на вечеринке, многие из которых, казалось, были там лишними. Гектор был единственным человеком из знакомых Анны, который не ощущал необходимости говорить ради самого разговора. К тому времени, как он ее высадил, она уже не испытывала уныния при мысли о необходимости провести остаток дня взаперти со своей матерью.

Анна вошла в дом и заметила, что мигает автоответчик. На нем было шесть сообщений: больше, чем она обычно получала за неделю. Внезапно какое-то чувство подсказало ей, что нужно подождать, пока Эдна придет домой, перед тем как прослушать их, и интуиция ее не подвела. Как только Анна нажала на кнопку воспроизведения, комнату наполнил вкрадчивый голос Моники.

— Привет… это я. Ты там? Сними трубку… — Вздох. — О’кей, я попробую позвонить попозже.

Щелчок.

— Это снова я. ГДЕ ты? Уже два часа, ты не можешь быть в церкви. Хорошо… хорошо… позвони мне, когда прослушаешь это. Я буду дома ЦЕЛЫЙ ДЕНЬ.

Щелчок.

— Я не ВЕРЮ тебе, елки-палки. Ты специально не берешь трубку? ПОЗВОНИ МНЕ, хорошо?

Щелчок.

— Это уже не смешно, — глубокий вздох. — Что, ты внезапно занялась подводным плаванием? Ты этим занимаешься целый день? Послушай, это важно. Перезвони мне.

Щелчок.

— О, Бога ради. Ты все еще злишься за вчерашнее? Прости, о’кей? Но я ведь не так много у тебя прошу. Ты знаешь, сколько людей готово пойти на убийство ради того, чтобы получить твою работу?

Щелчок.

— Хорошо, я правда прошу простить меня. Это то, что ты хочешь услышать? Я должна была отпустить тебя после обеда. Ты же знаешь, я бы отпустила, если бы могла справиться одна… — Голос Моники жалобно замер. — Послушай, я чувствую себя идиоткой, разговаривая с этим аппаратом. Я подожду, пока ты позвонишь.

Щелчок.

Вздохнув, Анна сняла трубку и набрала номер личного телефона Моники. Ее сестра ответила таким бездыханным «Алло», словно ждала возле телефона.

— Я только что вошла.

— Где ты была? Я беспокоилась. — Моника прикидывалась взволнованной.

Как будто она не знала, что Анна позвонила бы, случись что-то непредвиденное, или как будто ей было не все равно, если бы у их матери случился сердечный приступ или она сломала ногу.

— Сегодня крещение Джека, — ответила Анна настолько невозмутимо, насколько могла, ощущая при этом бешеное биение пульса, — а после этого была вечеринка.

— Какого Джека?

— Ребенка Сэм и Иана.

— Я их знаю?

— Сэм Кайли, из семьи ДеЛаРоса.

Моника должна была знать Сэм, так как довольно часто заходила к ним в магазин. Как раз перед тем, как Сэм отошла от дел, Моника купила там красивую вазу ручной работы в качестве свадебного подарка своей подруге Кандис.

— О да, я вспомнила, — произнесла Моника, словно отгадала после подсказки, — послушай, насчет вчерашнего, я правда прошу прощения. Я была в отвратительном настроении, но я не имела права выплескивать это на тебя. Я бы хотела загладить свою вину.

Моника просит прощения? Анна потеряла дар речи.

— Я все понимаю, — продолжала Моника, ошибочно принимая ее молчание за согласие. — Почему бы тебе не сделать себе маникюр? Можешь записать это на мой счет.

— Это очень щедро с твоей стороны.

Анна не смогла сдержать сарказм в голосе. Счет, о котором говорила Моника, был открыт для нее в салоне красоты «Мэй», обставленном бирюзовыми пластиковыми стульями и сушилками в стиле пятидесятых, куда Анна возила их мать дважды в месяц, чтобы ей там помыли голову и сделали прическу. Единственная причина, по которой Моника платила по счету, было то, что так она могла еще чаще подчеркивать, как много она делает для семьи!

Видимо, Моника никогда не изменится.

— Послушай, пока я не забыла, ты мне нужна завтра с самого утра. Хочу удостовериться в том, что мы полностью готовы к встрече с Тьерри.

Анна почувствовала, как ее злость прорывается сквозь защитные сооружения. Моника позвонила не для того, чтобы извиниться. «Она просто хочет убедиться, что я приду на съемку».

— Он придет не раньше одиннадцати, — холодно напомнила Анна сестре. Она чувствовала себя так, словно проглотила тлеющий уголек.

— Я знаю. Я хочу, чтобы дом выглядел идеально.

Анна вздохнула. Тьерри Ля Рош, старый друг продюсера Моники, обхаживал ее, пытаясь получить разрешение снять особняк «ЛореиЛинда» — репортаж для передачи о домах знаменитостей «Сегодняшнее развлечение». Это означало, что кроме выполнения своих обычных обязанностей Анна должна быть все время под рукой, чтобы свести напряжение к минимуму.

— Я…

«Скажи ей. Скажи ей, чтобы она убиралась к черту со своими дурацкими извинениями, а пока она будет это переваривать, добавь, чтобы она убиралась к черту и со своей работой».

Но слова застряли у Анны в горле, словно выпитый без воды аспирин. Даже если она и смогла бы найти другую работу, оплачиваемую так же хорошо, как она сможет позволить себе Эдну? А если ей придется оставаться дома и заботиться о своей матери самой, она тоже сойдет с ума. Анне придется отправить Бетти в дом престарелых, а это будет означать необходимость продать дом, — в таком случае она станет не только безработной, но и бездомной.

— Увидимся утром, — выдавила Анна сквозь зубы, оцепенев от ярости.

— О’кей. Приходи пораньше, — прощебетала Моника. — Ого, мне звонят по другой линии. Пока!

Анна дрожащей рукой повесила трубку, не сразу попав на рычаг телефона. Она пристально посмотрела на мать, которая сидела за карточным столом у окна и сосредоточенно собирала пазлы. Не беда, что большинство фрагментов в конце концов оказывались у нее в карманах или на полу. Бетти подняла глаза и заметила несчастное лицо Анны.

— Что-то случилось, дорогая? — спросила она с таким искренним беспокойством, что Анне стало еще хуже. Как она даже подумать могла о том, чтобы отдать Бетти в приют?

— Все хорошо, — солгала она, — ты уже пообедала?

Бетти покачала головой.

— Не беспокойся, дорогая. Я варю себе яйцо. Оно будет готово с минуты на минуту.

В голове у Анны сработала сигнализация. Она бросилась в кухню и увидела на плите зловеще дымящуюся кастрюльку. Воды в ней не было, но на дне вязкой массой растеклось яйцо. Анна импульсивно схватилась за ручку, и стрела боли пронзила ее руку.

— Черт!

Она с грохотом уронила кастрюльку и схватилась за запястье, наблюдая, как скорлупа и кусочки яйца разлетаются во все стороны.

Несколько секунд спустя Анна присела у стола и засунула трясущуюся руку в холодную воду. По ее щекам текли слезы.

— Левее… еще немного… да, отлично. — Моника перемещалась туда-сюда, осматривая каминную полку.

Анна подвинула Стаффордширов и переставила «Оскар» сестры, полученный за лучшую роль второго плана в фильме «Дикие лилии», так, чтобы он находился прямо под ее портретом. Получилось довольно напыщенно. Анна сказала:

— Тебе не кажется, что это перебор?

Моника бросила на нее испепеляющий взгляд.

— Почему бы нам не позволить Тьерри судить об этом самому?

Как будто Тьерри посмеет предложить передвинуть какую-либо из безделушек. Если Моника не одобрит окончательный результат, это будет только потерей денег и времени.

— Ты права, — кивнула Анна.

В конце концов, какая разница?

— Ну, в таком случае я полагаю, пора начинать.

Взгляд Моники скользнул по гостиной, и она вздохнула с облегчением. Все было идеально. Анна смахнула пыль мягкой щеткой, но и без этого комната выглядела так, словно Арсела убирала там всю ночь. Рояль и китайские полированные шкафчики были натерты до изумительного блеска, а ковер тщательно вычищен пылесосом и выглядел как новый, кроме тех мест, где остались следы от колес инвалидной коляски. Даже огромные окна от пола до потолка блестели; вид на долину внизу, похожий на открытку с пейзажем, не портили даже следы от мух.

— Не хватает только оркестра, — сухо заметила Анна.

Моника, должно быть, уловила резкость в ее голосе и окинула ее холодным взглядом.

— Мне кажется, что ты считаешь это проявлением эгоизма. Поверь, это не так. Я делаю это для Тьерри.

Анна не стала высказывать свои мысли. Она приберегала силы для маленькой речи, с которой планировала выступить немного позже. Вчера вечером, после очередной пирушки, вызвавшей у нее новый приступ ненависти к самой себе, Анна решила, что пришло время прекратить зацикливаться на потере веса и сконцентрироваться на том, что ей нужно приобрести, начиная с уверенности в себе. «Если ты хочешь, чтобы я продолжала работать на тебя, нужно внести определенные коррективы, — скажет она Монике. — Начнем с моего рабочего времени. Я хочу два выходных, а не только воскресенье. И я не стану приходить раньше и уходить позже без оплаты сверхурочных. Если ты считаешь, что я…»

— Анна? Ты слушаешь меня? Проследи, пожалуйста, чтобы Арсела поняла, что ей следует говорить Тьерри и его помощникам только «пожалуйста», «спасибо» и «Могу я взять ваше пальто?». Даже если это «не для протокола».

— Я скажу ей. «Господи, помоги нам, если твои фаны узнают, как мало ты ей платишь».

Моника глянула на свои часы и открыла рот от удивления.

— Господи! Они будут здесь с минуты на минуту.

Сейчас было десять часов пятнадцать минут, и это значило, что у Моники оставалось сорок пять минут, чтобы одеться и накраситься. Но когда дело касалось Моники, этого времени было явно недостаточно. Они поднялись на лифте на второй этаж. Шесть лет назад, когда ее сестра только купила этот особняк, лифт казался Анне таким же бонусом, как и домашний кинотеатр, сауна и винный погреб с климат-контролем, но теперь Анна расценивала лифт, установленный Хаффом Хаффингтоном после того как его хватил удар, как зловещее предвестие несчастного случая, происшедшего с ее сестрой. Слушая скрип кабеля, Анна испытала легкий испуг так же, как она его испытывала каждый раз.

Спустя несколько секунд она уже катила Монику в ее роскошную спальню, обставленную в стиле арт деко, с большим количеством дерева и зеркальных поверхностей. Анна отогнала от себя назойливую мысль стать на цыпочки, когда она вошла в святая святых — гардеробную комнату размером с целый отдел женской одежды в супермаркете «Раск», показавшуюся ей скорее могилой.

Целая стена была увешана платьями и вечерними туалетами, заботливо упакованными в пластиковые чехлы, словно тела в морге. На каждом пластиковом футляре виднелась карточка с индексом, на которой были аккуратно напечатаны дата и обстоятельства, когда это платье надевалось. Вдоль противоположной стены в соответствии с цветом висели брюки и блузки, светлые оттенки переходили в более темные цвета. Ящики, до которых можно было дотянуться, сидя в инвалидной коляске, содержали все от дамского белья и чулок до туфель и шарфов. Анне стало интересно, чувствовала ли Моника когда-нибудь иронию в том, что, обладая таким количеством обуви, единственной вещью, которую она не могла купить, была способность ходить.

— Ну, давай посмотрим… — Моника сжала губы. — Москино? Нет, полоски не очень хорошо выглядят перед объективом. — Она дотронулась до рукава. — Может, это? Несколько откровенно, но мне идет этот цвет.

Пересмотрев еще дюжину одежек, она подъехала к трюмо, одетая в кашемировый топ без рукавов, легкий, словно паутина, и идеально подходящий под ее брюки персикового цвета.

— Отлично, — произнесла она, — теперь перейдем к завершающим штрихам.

Моника указала на коробку с драгоценностями, но Анна опередила ее и уже вытаскивала обитый бархатом ящик. Моника выбрала золотую подвеску филигранной работы.

— Что скажешь? — спросила она, когда Анна приложила подвеску к ее шее.

— Мило, — сказала Анна, — но я думаю, что с жемчугом было бы лучше.

Моника не придала ее словам ни малейшего значения. Она всегда спрашивала совет у Анны, но очень редко им пользовалась. Отклонив все, что предложила Анна, Моника выбрала простое золотое колье и сапфировые сережки, подходящие под цвет ее глаз. Общий эффект был ошеломительным. Поведение Моники оставляло желать лучшего, но когда речь шла о ее внешности, она никогда не делала неверных движений.

Уже внизу Анна помогла сестре пересесть на диван в гостиной, перекладывая подушки у нее за спиной до тех пор, пока у Моники не появилась уверенность в том, что ее покажут в самом выгодном свете. Анна сделала шаг назад, чтобы оценить результат.

— Я не уверена насчет накидки…

Накидка тоже была одним из штрихов, ну, как у Деборы Керр в «Запоминающемся романе». Хотя Моника думала, что это ее идея.

— Это может создать впечатление, словно тебе есть что скрывать, — сказала Анна.

— Ты права. Я об этом не подумала.

Моника отбросила накидку, словно она кишела вшами. До несчастного случая она славилась красотой своих ножек, и мысль о том, что ее поклонники могут подумать, будто они у нее иссохли и стали уродливыми, показалась ей невыносимой. Затем Моника переключила все свое внимание на Анну, критически взглянув на нее.

— Ты будешь в этой одежде?

Анна вдруг почувствовала себя слишком заметной в темно-синей юбке и блузке в тонкую полоску, которые она всегда носила на работе, потому что они помогали ей сливаться с фоном.

— А что не так?

Но не договорив, Анна уже прочла ответ в неодобрительном взгляде сестры.

— Ничего. Кроме… — Моника нахмурилась. — Твой наряд выглядит так, как будто его носила еще наша мама. А еще твоя одежда какая-то мешковатая, — она внимательнее посмотрела на сестру. — Ты что, похудела?

«Так вот сколько времени тебе понадобилось, чтобы заметить!»

— Да, немного, — Анна опустила взгляд.

Она глянула на Монику и увидела, что та слегка снисходительно ей улыбается, и это заставило Анну почувствовать себя так, словно она кусала шоколадку вместе с оберткой из фольги.

— Какая диета на этот раз? Столько риса, сколько сможешь съесть? Или та, где можно есть яйца и масло, но нельзя есть хлеб? Пожалуйста, скажи мне, что это не та, где можно только пить фруктовые соки. Ты целый день будешь бегать в туалет.

— Я не на диете. Просто решила меньше есть, — тихо сказала Анна.

— Ну, это сработало. Отлично выглядишь. — Анна пыталась уловить снисходительность в голосе Моники, но он казался достаточно искренним. — Когда достигнешь своей цели, отпразднуем это шопингом. Родео-Драйв и все такое прочее. Полностью новый гардероб за мой счет.

— Очень мило с твоей стороны, но…

Анна боялась вновь обмануться в своих надеждах. Моника была известна тем, что не выполняла обещания, которые давала, хотя Анна должна была из кожи вон лезть, выражая ей свою благодарность, невзирая ни на что.

— Я хотела достать с чердака мамину швейную машинку.

— Эту развалину? Я и не знала, что она до сих пор у нее, — выражение лица Моники стало тоскливым. — Господи, я помню все те одинаковые платья, которые она для нас шила. Один раз на Пасху она одела нас в эти маленькие синие сарафаны с ромашками на груди. Ты, наверное, была тогда еще слишком маленькой и не помнишь. — Моника уставилась вдаль, и ее лицо на мгновение помрачнело. Затем она снова улыбнулась. — Вот это было время, — сказала она и горько рассмеялась.

— Они, должно быть, где-то в ящике.

Бетти сохранила каждое, даже самое маленькое напоминание о дочерях, включая вещи, из которых они выросли. Анна поищет их на чердаке, когда придет домой.

— Рядом с вещами папы, — рот Моники скривился от отвращения. — Я поверить не могу, что она не выкинула весь этот хлам после его смерти. — Моника бросила презрительный взгляд на рамочку с фотографией двадцать на двадцать пять, на которой были запечатлены их родители. Фотография, сделанная как раз перед тем, как Джо поставили диагноз — рак, стояла на каминной полке. Это была единственная фотография их отца, стоявшая на видном месте, и причиной, по которой она здесь стояла, являлось то, что отсутствие семейных фотографий выглядело бы странным.

Анна пожала плечами:

— Сентиментальные воспоминания, наверное.

— Да, почему бы и тебе не лелеять память о том, как из тебя делали отбивную?

— Он не был таким все время. — Анна почувствовала, что должна напомнить ей об этом.

— Давай, продолжай защищать его. Разве это не твоя работа? — Моника повернулась к Анне и твердо посмотрела на нее. Было похоже на то, что она ищет способ дать выход чувствам. Но затем Моника, казалось, сама поняла это и лишь устало вздохнула.

— Не обращай на меня внимания. Сделай мне коктейль, пожалуйста. Это успокоит мои нервы.

Анна многозначительно взглянула на часы. Обычно Моника держалась до обеда. Если она начинала пить так рано, тогда только Господь Бог знает, на что она будет похожа к концу дня.

Как оказалось, Анна переживала напрасно. Моника была в ударе, потчуя Тьерри, маленького лысеющего человечка с раздражающей привычкой стучать руками по коленкам, историями о тех днях, когда она была некоронованной королевой Голливуда. Тьерри и его бригаду Арсела накормила сэндвичами, после чего им предоставили возможность свободно бродить по дому и выбирать место для съемок. Моника даже звука не издала, когда один из гостей врезался в стену своей камерой, оставив на обоях жирный след.

Они закончили только после четырех часов. Анна изнемогала от усталости — она целый день провела на ногах, — но глаза Моники блестели, как сапфиры в ее серьгах, и не только оттого, что она была в центре внимания. В этой диетической коле, которую она цедила весь день, было что-то еще кроме содовой. Когда Анна помогала сестре подняться с дивана и пересесть в коляску, беглый взгляд на сумочку, висевшую на ручке коляски, подтвердил ее подозрения, так как оттуда ей подмигнула торчавшая из-под пачки салфеток серебряная фляга.

— Я только надеюсь, что живу не для того, чтобы жалеть себя, — голос Моники звучал пренебрежительно. — Я ведь не очень перебрала? — спросила она, внимательно глядя на Анну.

Другими словами, заметили ли гости, что она была пьяна?

— Все прошло отлично, — Анна была более лаконична, чем обычно.

Моника взглянула на нее с неодобрением.

— Кажется, кто-то сегодня выпил «Озверинчик»?

Это было выражение их матери, и оно очень странно звучало из уст Моники.

— Я просто устала, вот и все.

Анна провела рукой по волосам. Это, наверное, был самый неприятный момент в ее жизни, но она должна сбросить с плеч этот груз. Иначе она может пережить повторение вчерашнего празднества.

Анна прокашлялась.

— Послушай, я хотела с тобой кое о чем поговорить.

Моника прищурилась.

— Я вся внимание.

— Ухаживать и за тобой, и за мамой — это слишком. Мне нужно больше свободного времени.

— Продолжай.

Подавленный тон Моники должен был просигнализировать Анне, что нужно остановиться, но она уже вошла в раж.

— Во-первых, я хочу, чтобы по субботам у меня был выходной. И… полдня — по четвергам.

— Какого черта, почему бы и не попробовать?

— А еще я считаю для себя неподходящим стирать твое белье и стричь тебе ногти на ногах.

Моника молчала так долго, что Анна уже решила, будто у нее все получилось. Но затем разразилась буря.

— Неподходящим? Господи Всемогущий! Кто я, по-твоему? Чертов Стив Форбс? Я торчу в этой штуке двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю, — Моника ударила кулаками по ручкам инвалидной коляски. — А ты несешь вздор о том, что тебе не подходит?

Анна выпустила джинна из бутылки, и теперь было уже слишком поздно останавливаться. И она продолжала настаивать на своем.

— Нехорошо давить на жалость, — произнесла Анна на удивление спокойным голосом, — я слышала все это и раньше.

— Да ты что? — Моника впилась в нее взглядом, способным разрезать даже стекло.

— Честно говоря, я считаю, что ты ведешь себя как эгоистка.

— Эгоистка? — зашипела Моника, — ты считаешь меня эгоисткой? Ну, если это и так, то только из-за этого, — она уставилась на свою коляску, словно на железные кандалы, лишившие ее свободы.

Анна закрыла глаза, но не смогла отогнать воспоминание. Она снова слышала громкие возгласы, раздающиеся на берегу. И видела развалившийся на куски катер, качавшийся вдалеке, словно игрушка, раздавленная капризным великаном. Это случилось в одно мгновение: сначала катер несся по волнам, а через миг его подбросило в воздух. Если бы лодка с фотографом и его помощниками не подоспела на помощь в течение нескольких секунд, Моника, несомненно, утонула бы. Анна иногда размышляла о том, на что была бы похожа сейчас ее жизнь, если бы Моника тогда погибла. Если бы вместо последовавших за этим изнурительных дней и ночей, когда Анна курсировала между домом и больницей, а затем между домом и реабилитационным центром, состоялись похороны, позволившие Анне оплакать сестру, а затем продолжать жить. Такие мысли всегда вызывали угрызения совести. Но теперь Анна уже не считала, что должна чувствовать себя виноватой, хоть это и была ее идея, — и Моника впервые послушала ее, — чтобы фотограф запечатлел Монику в ее катере.

Если Монике кого и надо было винить, то только саму себя, за то, что она настояла на том, чтобы плыть на максимальной скорости. Еще будучи ребенком она любила быструю езду: чем быстрее, тем лучше. Моника разгонялась на своем велосипеде с горы, а затем каталась на бешеной скорости на спортивных машинах одноклассников, готовых выделываться перед самой красивой девочкой школы. Анна вспомнила вереницу лейкопластырей, пакетов со льдом, бинтов и гипсов. Инвалидная коляска была лишь завершающим элементом долгой цепи.

— Перестань, Моника, — уговаривала Анна сестру, — я ведь не луну прошу тебя с неба достать.

— А если я не дам тебе того, что ты хочешь?

Кровь прилила к щекам Анны. Она надеялась, что до этого не дойдет.

— Все зависит от тебя.

— Ты хочешь, чтобы я тебя уволила? Ты этого добиваешься, да? Подлая старая Моника снова предстанет злодейкой, тогда как бедняжка Анна вызовет всеобщее сочувствие.

— Это… это не так.

Но Анна уже чувствовала, как пошатнулась ее решимость. В отчаянии она воскликнула:

— Я ведь твоя сестра, Господи! И даже если бы я не была ею, я заслуживаю того, чтобы со мной обращались с уважением. А не так, как с какой-то… какой-то рабыней.

— Понятно. А все то, что я для тебя делаю, не в счет?

— Если ты имеешь в виду Эдну…

— А кто платит за мамины лекарства? А налог за дом? Я считаю, что ты это воспринимаешь как должное — все, что тебе нужно, можно попросить у Моники. Она — богатая. Она может себе это позволить.

— Это неправда, и ты это знаешь. Мы благодарны…

Анна прикусила язык. Черт, она не собиралась пускаться в извинения.

— Бетти и твоя мать тоже.

— Я не нуждаюсь в твоих напоминаниях, — тон Моники был холоден как лед.

— Видимо, нуждаешься, — Анна заставила себя встретиться со сверкающим взглядом Моники. — Она все время спрашивает о тебе. Когда она увидит тебя, когда ты собираешься навестить ее? Честно говоря, у меня закончились для тебя оправдания.

— Может, ты не заметила, но мне не очень легко передвигаться.

«Легко, когда тебе это нужно», — хотела издевкой на издевку ответить Анна. Но ей удалось сдержаться.

— Ничего страшного не случилось бы, если бы ты хотя бы раз за все это время навестила ее. А ты даже в гости ее не пригласила.

— Не будь смешной. Как только мы отвернемся от нее на секунду, она уже будет бог знает где. — Моника схватила стакан и опустошила его. — Конечно, давайте все пожалеем бедную мамочку. На меня можете не обращать внимания, я всего-навсего калека.

Моника тяжело дышала, на щеках у нее проявился нездоровый румянец.

И Анна снова почувствовала себя виноватой. Разве она не была совершенно здорова, в то время как Монике приходилось зависеть от других людей в каждой мелочи. Но что-то в Анне взбунтовалось. На этот раз она не сдастся, даже если это будет стоить ей работы.

— Ты хочешь, чтобы я отказалась от этого места? — тихо спросила она. — Тебе станет от этого легче?

Яростный натиск Моники только придал Анне решимости. В конце концов так будет даже лучше, потому что это испытание только укрепит ее уверенность в себе и сделает ее более сильной, словно горнило, из которого выходит стальной клинок, сверкающий и новый. Почему она не сделала этого много лет назад? В голове Анны промелькнули видения из ее будущего: тот день, когда ей не придется тащиться на работу с невероятно тяжелым чувством внутри; когда она сможет держать голову высоко поднятой и знать, что ее желания и потребности имеют такое же значение, как желания и потребности остальных.

Но ожидаемая буря так и не началась. Вместо этого подбородок Моники задрожал и по ее щекам покатились слезы. На этот раз Моника не играла — слезы были настоящими.

— Ты ведь не поступишь так со мной? Не поступишь? О, Анна, пообещай, что ты не бросишь меня, — в ее тихом голосе звучало смирение. — Прости меня, я была такой сукой. — Моника рыдала, съежившись в своем кресле. — Я не хотела говорить все то, что сказала. Я не знаю, что на меня иногда находит. Эта… чертова… штука. — Она снова ударила кулаками по ручкам инвалидной коляски. — Я знаю, знаю. Я должна уже смириться с этим, но я не могу. Я не могу! О Господи… — она наклонилась вперед, закрыв лицо ладонями.

Даже если бы Анну сзади ударили по ногам бейсбольной битой, она все равно не смогла бы упасть на колени быстрее. Позже, когда у нее появилась возможность вспомнить всю эту сцену, она задумалась над тем, действительно ли дело было только в Монике, или во всем виновата ее собственная потребность быть кому-то необходимой.

Но в этот момент Анна видела только то, что ее сестра страдает. А разве это не ее обязанность — заботиться о Монике?

— Тсс… все хорошо. Я никуда не уйду, — Анна похлопала Монику по согнутой спине.

— Обещаешь? — Моника подняла голову, на ее красные опухшие глаза упала прядь влажных волос.

— Я обещаю, — Анна выудила салфетку из коробки. — Сморкайся.

Моника послушно высморкалась в салфетку. Анна вспомнила о роли, которую многие считали лучшей из сыгранных ее сестрой. Это была роль жены рабочего, брошенной мужем, который ей изменил, в фильме «Розы красные». В этом фильме Моника играла себя.

— Ты ненавидишь меня?

Анна вздохнула.

— Нет. Конечно же нет.

— Я иногда сама себя ненавижу.

— Не стоит.

— Я знаю, какой бываю иногда. Я не специально, — Моника выдавила из себя робкую улыбку. — Ты помнишь ту сказку, которую нам мама читала вслух, о двух сестрах? Я — та, у которой изо рта выскакивали лягушки.

«Но ты ведь смогла быть милой с Тьерри и его бригадой», — сказал голос в голове у Анны. Но вместо этого она ласково произнесла:

— Я знаю, что это тяжело. Любому на твоем месте было бы тяжело.

— Но не тебе, — сейчас в голосе Моники не было сарказма, — ты будешь объектом поклонения для людей, страдающих параличом нижних конечностей. Как ты это делаешь, Анна? Как у тебя получается все время оставаться так оптимистически настроенной?

«Я ем. И ем. И снова ем».

— Я не знаю, — она пожала плечами, — наверное, я так устроена.

«Правду никогда не говорят вслух», — подумала она, представляя себе старенький «Понтиак-универсал» из их детства, ездивший на газу и никогда, казалось, не ломавшийся.

Моника снова высморкалась в скомканный носовой платок.

— Честно говоря, я не смогла бы без тебя.

Анна тяжело вздохнула.

— Тебе не придется жить без меня.

— Поклянись!

— Клянусь, — хихикнула Анна. В этот момент они снова были сестрами. Две маленькие девочки, которые крепко прижались друг к дружке, съежившись в чулане и слушая, как их отец выбивал дух из матери.

До того, как родилась Лиз. До того, как отец заболел. До того, как Моника убежала в Голливуд и стала знаменитостью.

— Почему бы тебе сегодня не уйти с работы пораньше? — великодушно предложила Моника. — Ты это заслужила.

Когда Анна поднялась на ноги, у нее появилось странное ощущение, словно она проваливается в пол, как идущий вниз лифт. Она победила, разве не так? Почему же она чувствует себя побежденной?

— Спасибо, я, наверное, так и сделаю.

— Увидимся утром?

— Обязательно.

Анна все поняла только тогда, когда вышла на улицу и направилась к своей недавно отремонтированной «Тойоте», из-за чего она задолжала двести восемьдесят долларов, что было для нее почти невероятной суммой. Она ведь ничего не выиграла. Ни капли. Да, Моника сдалась, но какой ценой? Анна не могла избавиться от чувства, что что-то еще должно произойти.

Она была уже в ночной сорочке и чистила зубы, когда зазвонил телефон.

— Мисс Анна… приезжайте. Скорее!

Это звонила Арсела. У нее был очень взволнованный голос.

Анна почувствовала страх.

— Что случилось?

— Мисс Моника, она упала. Мне кажется, она ушиблась.

Скорее всего Моника потеряла сознание. Анна вспомнила о том, что сестра была очень пьяна. И это было еще до того, как наступило время коктейлей, когда настоящее веселье только начинается. А что, если Моника и правда сильно ушиблась?

— Я вызову «скорую», — сказала Анна Арселе, — присмотри за ней, пока они приедут.

Набирая 911, Анна почувствовала, как ее охватывает безмерная усталость. Это не первый раз и не последний. Она больше не могла закрывать глаза на то, что ее сестра была алкоголичкой.

Анна позвонила Лауре.

— Я знаю, что уже поздно, — извинилась она, — но кое-что произошло… С Моникой. Я собираюсь в больницу и хотела узнать…

Лаура не дала ей закончить.

— Финч тебя отвезет. И не беспокойся о матери, я за ней присмотрю.

— Мне жаль, что приходится беспокоить тебя так поздно.

— Не говори глупостей. Для чего же еще существуют соседи? — Лаура ответила так, словно Анна попросила ее одолжить полкилограмма сахара. — Оставайся на месте. Я что-нибудь накину, и мы скоро будем у тебя.

Анна сдержала слезы.

— Спасибо. Что бы я делала без вас?

Это была обычная формула вежливости, но каждый раз Анна поражалась тому, как люди, которые фактически были ей совершенно чужими, могут проявлять столько отзывчивости.

Несколько минут спустя она услышала стук в дверь. Лаура вошла еще до того, как Анна успела ответить. На ней был пиджак, накинутый поверх фланелевой ночной сорочки, а из-под кружевного подола выглядывала пара ковбойских сапог.

— Можешь не спешить, — сказала Лаура Анне, когда та уже собиралась уходить. — Надеюсь, что не случилось ничего серьезного.

Что-то в ее тоне заставило Анну вздрогнуть. Лаура обо всем знала. А это означало, что дела обстояли еще хуже, чем Анна думала. В этот раз не получится не выносить сор из избы.

Глава четвертая

— Она проснулась? — нервно спросила Лиз.

Анна кивнула.

— Без сомнения.

— Не хотите кофе или еще чего-нибудь? — резко спросила Финч.

Они, столпившись, стояли в коридоре возле палаты Моники на третьем этаже Доминиканской клиники, Финч замерла в нескольких футах от Анны и Лиз. Она чувствовала себя так, как будто вмешивалась в чужие семейные дела.

— Я бы не отказалась. — Лиз выглядела смущенной, словно ее втянули в это безо всякой причины. Она открыла свой кошелек и дала Финч смятую банкноту. — С молоком, без сахара.

Финч заметила, что Лиз похожа на Анну: у нее тоже было сердцевидное лицо, глубоко посаженные голубые глаза, с морщинками в уголках. Но Лиз отличалась от сестры тем, что больше заботилась о себе. Ее каштановые волосы были уложены в стильную прическу и окрашены перьями. Лиз походила на человека, ведшего светский образ жизни. И неудивительно: Лиз управляла курортом минеральных вод, находившимся у горячего источника, куда Элис часто угрожала затащить Лауру в ближайшее время.

— Я не хочу, спасибо. — Анна одарила Финч усталой улыбкой. Она была обута в кеды и одета в мятый свитер, в уголке рта засохло крошечное пятнышко зубной пасты.

Финч переживала за Анну, что могло бы показаться странным, так как Анна была более чем в два раза старше ее. Возможно, это происходило потому, что они в чем-то были похожи: им обеим пришлось нелегко. Финч догадалась об этом по той застенчивости, с которой Анна приветствовала новых людей, как будто опыт научил ее, что не каждый, кто протянул тебе руку, имеет добрые намерения, и старалась не выходить на первый план, чтобы не стать мишенью для чужих острот. Только познакомившись с Анной поближе, можно было понять, какая она изумительная — сильная, как большие деревья, стойко выдерживающие ураган.

Как сейчас, с Моникой. Некоторые считали, что Анна зависит от своей знаменитой сестры, но Финч знала правду: Анна была опорой, за которую держалась Моника. Но даже терпение Анны имело свои пределы. Все в городе знали, что Моника — алкоголичка. Лишь Анна могла так долго скрывать это.

Финч возвращалась из кафетерия. Она шла осторожно, чтобы не разлить кофе из пластикового стаканчика. Сестры все еще разговаривали. И по выражению их лиц Финч поняла, что говорили они не о погоде. Она замедлила шаг. Их голоса доносились до нее.

— Ты уверена, что все настолько плохо? — спросила Лиз. — Я знаю, что она немного злоупотребляет выпивкой…

— Не немного, а сильно. И ситуация ухудшается. — Анна не отступала. «И это хорошо», — подумала Финч. — Тебе не захочется быть рядом с Моникой, когда она пьяна, поверь мне.

— Я не хочу быть рядом с ней. — Лиз сдержанно усмехнулась. — На своем курорте я имею дело с достаточным количеством знаменитостей. Знаешь, какие из них самые ужасные? Те, которые изо всех сил стараются понравиться публике. Ты бы видела, как они обращаются с персоналом.

— Ты слышала что-нибудь о «Патвейз»?

— Это не один из религиозных культов?

— Это центр реабилитации. Там лечатся многие знаменитые люди.

— О да, я начинаю вспоминать. Это не то место, где — как там его зовут — лечился от наркозависимости?

Анна кивнула.

— Именно это заставило меня подумать о реабилитации. Как бы то ни было, я туда позвонила.

Для Финч это не было новостью: Анна звонила из машины кому-то по имени Рита, и было похоже, что они уже и раньше общались.

— И? — Лиз вопросительно изогнула бровь.

— Они должны прислать кого-то, чтобы составить мнение о Монике.

Лиз поморщилась.

— Не хотела бы я оказаться на месте этого человека.

— Ну, дело в том, что… — Анна вдруг ни с того ни с сего начала вытирать пятно на своем рукаве. — Нам тоже придется быть там. Это что-то вроде поддержки.

— Вроде чего? Не бывает чего-то вроде поддержки. — Лиз отступила на шаг назад, оглядываясь вокруг с такой тревогой, будто искала ближайший пожарный выход. Но затем она, должно быть, поняла, что застряла здесь надолго, потому что застонала и направилась обратно к стене. — О Господи! Мне следовало догадаться.

Спокойным, но твердым голосом Анна сказала:

— Я не могу сделать это одна. Мне нужна твоя помощь, Лиз.

— Почему я должна это делать? Что Моника сделала для меня за последнее время? А как она относится к Дилану? Когда мы в последний раз были у нее дома, Моника дремала, пока он плескался в бассейне. Я удивлена, что она еще помнит дату его рождения.

— Ну, это не так уж и мало.

У Анны предательски загорелись щеки. Лиз прищурила глаза.

— Это была ты, не так ли? Ты посылала те подарки.

Анна посмотрела на сестру так, будто собиралась это отрицать, затем пожала плечами.

— Я прикладывала к ним визитку Моники, поэтому формально они от нее.

Лиз вздохнула, принимая поражение.

— О’кей. Я сделаю это для тебя. Но это единственная причина.

Анна улыбнулась:

— Отлично. Встретимся завтра здесь же в восемь утра.

— Почему так рано?

— По-моему, лучше сделать это сразу — прежде чем Моника узнает, что ее ждет.

Лиз снова вздохнула. Выглядела она при этом так, словно изнемогала под гнетом чужого давления.

— Мне придется найти кого-то, кто заменит меня на работе. Джанет болеет, и я работаю сейчас на регистрации. Но думаю, что я смогу выделить часок.

— В общем-то все это немного сложнее. — Внезапно Анна отвела взгляд. — Есть еще Неделя семьи.

— Ты шутишь, правда?

— Это только на неделю, пока Моника не привыкнет. Очень важно, чтобы мы обе пришли. Не только ради Моники, но и ради нас тоже.

— Ни в коем случае. — Лиз трясла головой, словно маленький ребенок, которого заставляли съесть что-то такое, от чего его тошнит. — Никаким чертовым образом я не собираюсь переустраивать свою жизнь ради этой… этой… — Она не смогла закончить фразу. Несмотря на все свои недостатки Моника все-таки была ее сестрой. Печальным голосом Лиз добавила:

— Она бы не сделала этого ни для кого из нас.

— Возможно, — согласилась Анна, скорее грустно, чем рассерженно. — Но разве это не является еще одной причиной? Видит Бог, что хуже уже быть не может. И, возможно, станет немного лучше. Для всех нас.

Финч выбрала этот момент, чтобы подойти. Она отдала Лиз кофе и сказала:

— Простите, я не хотела перебивать. Я буду внизу, в холле, если понадоблюсь.

Финч уже направилась к холлу, когда Анна слегка сжала ее локоть.

— Ты никому не мешаешь…

И посмотрела на девушку взглядом, который сказал: «Ты тоже семья».

У Финч потеплело на душе. Большую часть своей жизни она лишь наблюдала за чужими семьями со стороны. За шестнадцать лет Финч сменила четырнадцать домов, и ни в одном из них она не задержалась так надолго, чтобы назвать его своим. Только с прошлого года, с тех пор как она поселилась у Лауры, у Финч появилось такое ощущение, как будто она является членом этой семьи. А сейчас в свою семью ее впустила Анна.

Лиз улыбнулась.

— Вместе веселее.

— С ней все будет в порядке? — спросила Финч, взглянув на палату, в которой спала Моника, не подозревающая о том, что ее ожидало.

— Смотря что ты подразумеваешь под словом «порядок», — фыркнула Лиз.

Финч слышала сплетни о Монике. Она также перевидала на своем веку достаточно пьяниц, чтобы распознать их по внешнему виду. Однажды, когда Финч встретила Монику в ДеЛаРосе, она почувствовала, что от той пахнет спиртным.

— Я рада, что она не пострадала, — сказала Анна.

— Как, черт побери, можно упасть с инвалидной коляски? Я имею в виду, что даже для пьяного это довольно сложный трюк. — Лиз осмотрелась вокруг, будто боялась, что кто-то мог ее подслушать. — Кстати, какова официальная версия?

Анна грустно улыбнулась.

— Моника внезапно заболела. Возможно, воспаление легких. Это звучит лучше, чем шишка на голове.

Финч вздрогнула, и на нее нахлынули воспоминания. Ей было восемь лет. Она находилась в Кинг-Кантри в палате интенсивной терапии. Ее рука была в гипсе. Она плакала. Не только потому, что ей было больно, или потому, что она находилась в незнакомом месте. Добрый врач, который фиксировал ее руку, хотел знать, как она ее сломала, и Финч не знала, что ему ответить. Если бы она сказала правду, ее приемный отец мог еще сильнее избить ее, как он и грозился. Поэтому Финч соврала, сказав врачу, что упала с гимнастического снаряда.

Из палаты Моники послышались слабые стоны. Финч заглянула туда и увидела, что Моника просыпается. Сейчас она выглядела не очень эффектно. Ее лицо было бледным, под глазами залегли черные круги, волосы спутались. Несколько лет назад Финч вырвала фото Моники из журнала и прикрепила его к стене в своей спальне. Она мечтала однажды стать такой же богатой и знаменитой, как Моника Винсент, но сейчас Финч не поменялась бы местами с Моникой за все богатства мира.

Пока Лиз и Анна робели, ожидая, кто из них войдет первой, Финч зашла в палату.

— Привет, — сказала она, слегка помахав рукой.

— Кто ты? — покосилась на нее Моника.

— Подруга Анны.

Очевидно, Моника не помнила ее, хотя встречала Финч в ДеЛаРосе.

Моника посмотрела сквозь нее, громко позвав Анну и Лиз, и воскликнула:

— Объяснит мне кто-нибудь, что происходит?

Анна подошла и стала рядом с Финч.

— Ты немного упала дома, — произнесла она сухо.

Моника нахмурилась.

— Забавно. Я не помню.

— Привет, сестренка. — Лиз осторожно поцеловала Монику в щеку. — Ты выглядишь не совсем здоровой.

— Я дерьмово себя чувствую, — ответила Моника. Темные круги под ее глазами выглядели так, как будто они были нарисованы Магическим Фломастером. — Где доктор Бергер?

— Его здесь нет, — сказала Анна.

— Где он, черт возьми? Почему вы ему не позвонили?

Моника попыталась сесть, но Анна мягко толкнула ее назад.

— Это может подождать до утра. Нет смысла беспокоить его сегодня вечером.

— Ладно. Если вы его не позовете, то это сделаю я. — Моника потянулась к телефону, стоящему у кровати, но Лиз выхватила его и поставила вне пределов ее досягаемости.

— Ты не в том положении, чтобы командовать, — сказала она.

Моника выглядела ошарашенной. Очевидно, она не привыкла, чтобы с ней так разговаривали.

— Что происходит? — она сощурилась. — Вы что-то недоговариваете. Не отрицайте, это написано у вас на лицах.

— Мы можем ей сказать. Она и так скоро об этом узнает. — Лиз бросила многозначительный взгляд на Анну, прежде чем снова повернуться к Монике. — Доктор сказал, что тебе осталось жить шесть месяцев.

— Иди к черту, — Моника откинулась назад.

Финч еле сдержалась, чтобы не рассмеяться.

— Мы вернемся утром, — сказала Анна. — Тогда мы сможем обо всем поговорить.

Лиз взглянула на свои часы, затем поставила телефон на пол.

— И это все — вы покидаете меня? — Моника жалобно посмотрела на сестер.

Финч вспомнила фильм, в котором Моника играла женщину, умирающую от рака. Финч тогда проплакала весь фильм, но сейчас она наблюдала за этой сценой с сухими глазами.

— Похоже на то. — Лиз бросила на Монику еще один равнодушный взгляд и направилась к двери, Анна и Финч последовали за ней. — Если тебе станет одиноко, ты всегда можешь посмотреть на себя по телевизору, — бросила Лиз на прощанье. На каком-нибудь из каналов всегда шел фильм с участием Моники Винсент.

Они выходили из двери, когда что-то пролетело мимо них, с грохотом ударившись о косяк двери, — Финч увидела, что это была Библия, и поняла, что Моника быстро шла на поправку.

— Тссс! Начинается.

Энди удобно расположилась на своем месте, передавая попкорн Саймону. Он взял немного и передал пакет Финч. На экране поплыли титры на фоне первых кадров фильма: машина, движущаяся по горной дороге.

— «Студебеккер», — проговорил Саймон.

— Что? — прошептала в ответ Финч.

— Машина. — Он повернулся к ней. Два крошечных одинаковых отражения «Студебеккера» блестели на линзах его очков производства фирмы «Кларк Кент». Парень Энди был худшим видом всезнайки, из тех, кто всегда все знает. Если бы он не был так обаятелен, Финч просто возненавидела бы его.

Повернувшись к экрану, она снова сосредоточилась на фильме. Пленка была поцарапанной, цвета на ней с годами потускнели, но «Незнакомец в Раю» держал Финч в напряжении от начала и до конца. Это была история о мужчине, который скрывался от закона, но ничего у него не ладилось, и он закончил жизнь в городе под названием Рай. Во время последней сцены — в которой герой понимает, что он любит женщину, в смерти которой его ошибочно обвинили, и ему нужно выбирать: отправиться к ней или вернуться к своей жизни на земле, — Финч тайком шмыгала носом в бумажный носовой платок, зажатый в кулаке. Поглядывая краем глаза на Энди, она увидела, что то же самое делает и ее подруга.

«Им следует продавать на входе бумажные носовые платки», — подумала Финч. Даже Саймон снял очки и вытирал их краем футболки. И это при том, что он был настоящим циником.

Энди протянула руку и слегка толкнула Финч.

— Посмотри. — Она указала на титры, бегущие внизу. Финч наткнулась на имя Лорейн Уэллс. До того как Финч стала Кайли, ее фамилия была Уэллс — полное имя Бетани Лорейн Уэллс. Энди приподняла бровь, будто предполагала, что здесь была какая-то связь.

Но Финч только пожала плечами, словно говоря: «Ну и что с того?»

— Возможно, вы родственники, — сказала Энди, когда они забирали свои вещи. — Мир полон совпадений.

— Это распространенное имя, — возразила Финч.

— Ну и что.

— Это глупо. — Саймон вытащил свой рюкзак из-под сиденья. Он никуда без него не ходил; в рюкзаке были записная книжка, ручка, фотоаппарат фирмы «Никон» и диктофон. «Никогда нельзя знать, когда тебе улыбнется удача», — часто говорил Саймон.

— Ну да, а может, это судьба. Ты никогда не думала, что есть причина, по которой ты решила сойти именно в Карсон-Спрингс? — Энди могла быть невероятно настырной, даже когда спорила о чем-то, во что сама не очень верила. Несмотря на всеобщее единодушие, она, как правило, отстаивала противоположную точку зрения. — Я помню, как ты мне говорила, что у тебя было такое ощущение, как будто ты здесь уже бывала.

— Может, в другой жизни, — отшутилась Финч.

Они шли по проходу между рядами. На ковре, расстеленном во всю длину, были разбросаны попкорн и обертки от конфет.

— Разве ты не веришь в судьбу?

— Конечно, как в фильме «Дитя судьбы», — громко ответила Финч.

Однако Энди заронила в ее душу сомнение. А что, если это правда? В мире происходят и более странные вещи. И выходя из автобуса в тот день, Финч действительно почувствовала, будто она приехала домой. Может, это каким-то фантастическим образом связано с Лорейн Уэллс?

Но к тому времени как они вышли в фойе, Финч решила, что это фильм заморочил ей голову — все эти штучки о потустороннем мире и о душах, которые ищут свою вторую половинку. После того как Финч посмотрела «Участь Самма», ей мерещились вампиры в каждой тени.

Оглядываясь вокруг, Финч заметила, что у многих глаза были заплаканы, — оказалось, не одна она верила любой душещипательной истории, — хотя все они выглядели так, будто хорошо провели время. Рыжеволосая Мирна Макбрайд болтала с пожилыми близнецами Миллер, Оливией и Роуз, которые были одеты в одинаковые английские блузки из индийской льняной полосатой ткани и держали в руках полосатые соломенные дамские сумочки. А за старомодной машиной по изготовлению попкорна огромный Герман Тизер, весь покрытый татуировками, рассказывал маленькой группке, собравшейся вокруг него, малоизвестные сведения о фильме. Герман был одним из организаторов фестиваля и знал о фильме больше, чем кто-либо другой.

Он приветливо помахал Даун и Ив Париш, совершенно одинаковым светловолосым внучкам-близняшкам Роуз Миллер. Даун ходила с Финч на биологию и однажды принесла листочек марихуаны на урок, посвященный лекарственным растениям. Даун не сказала, где она его взяла, но все знали, что ее родители-наркоманы выращивают марихуану у себя на заднем дворе. К счастью для нее, их учитель не доложил об этом.

Финч пожалела о том, что Анна не пришла, но надеялась, что теперь, когда Моника проходила курс реабилитации, все наладится. С матерью и сестрой у Анны было полно хлопот.

Они вышли на улицу. Поднялся легкий ветерок. Листья искусственных апельсиновых деревьев, стоявших в бочонках вдоль обочины, шелестели, когда Финч, Энди и Саймон не спеша, прогулочным шагом шли по тротуару. Подобно «Парку Рио», большая часть делового района Карсон-Спрингс мало изменилась за долгие годы своего существования. Почтовая ратуша отбивала часы так же, как и последние семьдесят лет, соперничая по воскресеньям с церковными колоколами. На площади Парконс-Драгс стоял фонтан, окруженный красными виниловыми скамеечками, ларьки возле которых до сих пор снабжали всех желающих крем-содой и пивом. Кафе «Три-Хаус» хранило рецепт крема для супа чили с тех пор, как дедушка Дэвида Рубака впервые его приготовил. Единственной настоящей переменой, говорила Лаура, было то, что порция мороженого на Ликети-стрит, которую раньше можно было купить за пятнадцать центов, теперь стоила доллар пятнадцать.

Они проходили мимо витрины «Между обложек» — книжного магазина, принадлежавшего бывшему мужу Мирны, Питеру, — эти двое были конкурентами, — когда Энди указала на «Последнее слово», находившийся на противоположной стороне улицы, — единственный магазин, за окнами которого сверкали огоньки. Обычно в это время он был закрыт; должно быть, Мирна работала допоздна из-за фестиваля.

— Давайте зайдем, — сказала Энди, хватая Саймона за руку и направляясь на противоположную сторону улицы. Они были необычной парой: Энди маленькая и подвижная, а Саймон долговязый и педантичный, но до сих пор они как-то ладили.

Спеша за ними, Финч неожиданно почувствовала себя несправедливо брошенной. Несмотря на то что Энди и Саймон старались дать ей почувствовать, что рады ее компании, Финч ощущала себя третьей лишней. Не то чтобы к ней никто не проявлял интерес, просто ребята, которых встречала Финч, казались ей недостаточно взрослыми.

В ресторане Энди угостила друзей лимонадом и лимонными пирожными. Завтра нужно было идти в школу, но они не спешили домой — возможно, потому, что у них никогда не иссякали темы для разговоров. Саймон и Энди были единственными, кроме приемных родителей и Анны, с кем Финч могла быть собой. Они не осуждали ее за то, что в чем-то она отставала от своих ровесников, а в чем-то была гораздо взрослее их. В прошлом Финч никогда не задерживалась на одном месте так долго, чтобы завести настоящих друзей. Теперь у нее было два друга, на которых она могла рассчитывать в любой ситуации.

Они уже выходили из магазина, когда взгляд Финч упал на выставку книг, по мотивам которых были сняты фильмы. Она взяла в руки тоненький томик, озаглавленный «Незнакомец в Раю», и наклейка на обложке сказала ей о том, что автор был местным жителем. Перед тем как Финч это узнала, она просматривала алфавитный указатель. Если о Лорейн Уэллс где-то и упоминалось, то это должно быть именно здесь.

Энди заглянула ей через плечо.

— Я так и знала.

Финч смущенно обернулась.

— Что?

— Ты заинтересовалась. Признай это.

— Хорошо, я это признаю, — с Энди иногда проще было просто сдаться. — Но это не означает, что я думаю, будто ты права.

Саймон взял еще один экземпляр той же книги и начал ее пролистывать.

— Я нашел Орсона Уэллс, но не Лорейн.

— И это все? Мы так легко сдадимся? — спросила Энди.

Саймон пожал плечами, возвращая книгу на стеллаж.

— В любом случае это спорный вопрос. Наши шансы найти ее невелики. Она либо мертва, либо слишком стара, чтобы что-либо помнить.

Энди уставилась на него.

— Ты не можешь знать об этом наверняка.

— Почему тебя так это волнует? — спросила Финч у подруги.

— Я верю в судьбу в отличие от вас. — Энди вырвала книгу у Финч из рук и зашагала к кассе. — Взять хотя бы историю, которая произошла с моими бабушкой и дедушкой.

— А что с ними произошло? — спросила Финч.

— Когда они встретились и бабушка узнала, что фамилия дедушки Фиджеральд, как и у нее, она тут же поняла, что они созданы друг для друга.

— Фамилия Фиджеральд такая же распространенная среди ирландцев, как Смит у англичан, — сказал со смущенным видом Саймон. Он привык к богатому воображению Энди и вспомнил, как она потащила его к гадалке, которая сказала ему, что в будущем у него будет много детей (после этого Саймон понял, что гадалка мошенница, потому что, выполняя роль отца для своих младших пяти братьев и сестер, он поклялся, что никогда не заведет своих детей). Когда Энди окинула его недовольным взглядом, он быстро добавил:

— Хотя я тоже верю в судьбу.

— Послушайте, я знаю, что это иголка в стоге сена, но почему бы нам все-таки не поискать ее? — сказала Энди, доставая кошелек и расплачиваясь за книгу.

— Кого, твою бабушку? — поддразнил ее Саймон.

— Нет, глупый. Лорейн. — На этот раз Энди захихикала.

Финч вздохнула.

— Хорошо. Но сразу скажу, что я не жду, что из этого что-то выйдет.

Она давно уяснила: чем меньше ты ждешь, тем менее разочарованной ты будешь.

Финч не отважилась открыть правду даже своей лучшей подруге: она безумно хотела разгадать тайну своего рождения. Всю свою жизнь она думала о своих родителях: были ли они женаты, не было ли у нее братьев или сестер? Мысль о том, что она может пройти мимо них на улице и не узнать их, не давала Финч покоя.

Связывало ли ее с Лорейн Уэллс какое-то давно потерянное родство? Шансы были миллион к одному. Но это не мешало ей интересоваться… и мечтать.

Саймон вызвался самостоятельно выяснить что-нибудь для начала.

— Я поговорю с этим парнем, посмотрим, сможет ли он дать нам какие-нибудь зацепки, — сказал он, вцепившись в книгу.

— Я давно тебе говорила, что я тебя люблю? — Энди одарила его своей ослепительной улыбкой. Бедный Саймон. Разве он мог устоять?

Когда они возвращались к своим машинам, Энди рассказала о предстоящей поездке ее матери и отчима в Европу и о том, что ей доверили следить за младшим братом, пока они будут в отъезде. Так как о том, чтобы пожить у отца Энди после ее печально известного визита в начале года, не могло быть и речи, Герри решила, что ее дочь достаточно взрослая, чтобы на нее можно было возложить такую ответственность. Финч не хотела разочаровывать подругу, поэтому не сказала, что быть предоставленной самой себе не так уж чудесно, как кажется.

«Спроси об этом у новичка, которого перевели из какой-то частной школы на востоке». Финч никогда его не встречала, но, по рассказам Энди, это был как раз ее тип — задумчивый и загадочный. Как будто Энди могла знать, какие парни нравятся Финч. Не говоря уже о слухах, ходивших по школе, о том, будто Финч фригидна или, может, даже лесбиянка. Пусть люди считают так, как им нравится. Будет ли лучше, если они узнают правду — что Финч переспала с большим количеством мужчин, чем Мадонна?

— Я, пожалуй, возьмусь за дело. Мне нужно подготовиться к контрольной, — сказала Финч, быстро шагая к пикапу Гектора, припаркованному на муниципальной стоянке. — Можно подумать, есть какая-то причина, по которой нам могут пригодиться знания о Пелопоннесских войнах, — она закатила глаза.

— Расспроси Энди — она, вероятно, побывала там в прошлой жизни, — усмехнулся Саймон.

— Один ноль в твою пользу, — вкрадчиво сказала Энди.

— Почему людям так нравится думать, что в прошлых жизнях они были кем-то известным, например Клеопатрой или Наполеоном? — Финч на минуту замолчала, доставая ключи из кармана. — А что, обычные люди не перевоплощаются?

— Мы узнаем об этом в ближайшие дни, — подмигнув, сказал Саймон.

Финч засмеялась, помахав им на прощание, но в глубине души ей было интересно, не приоткроется ли завеса над ее прошлым.

— Эй, гомик!

— Парень, ты что, глухой?

— Все, кто ходит в частные школы, — гомики или только ты?

Обидчиков было двое — пара неуклюжих неандертальцев. Пока что новенький — по крайней мере, Финч надеялась, что он был новеньким — напустил на себя безразличный вид и, ссутулившись, стоял на автобусной остановке, глядя вдаль; у него были темные волосы до плеч, заправленные за уши. Под мышкой он держал изорванную книгу «Над пропастью во ржи» в бумажной обложке. Финч наблюдала, как два неандертальца — она не знала их имен, но встречала их в школе — начали подступать к своей жертве. Более крупный из них был коренастым и походил на мясника. У него была очень короткая стрижка и маленькие блестящие глазки, как у Блуто из «Папая». У его круглоголового друга все лицо покрывали ужасные прыщи, из-за чего оно напоминало пиццу. Когда они уже практически нависли над новичком, он наконец-то повернулся и взглянул на них с легким интересом.

— Простите, — вежливо спросил он, — мы знакомы?

Финч увидела неуверенность в глазах Круглоголового, когда он повернулся к своему другу. Но Блуто лишь наклонился поближе к новичку, выпятив челюсть.

— Я не вожусь с гомиками. — Его взгляд скользнул вниз по темно-синему блейзеру, который новичок носил поверх футболки. Финч заметила, что на нем был герб школы.

— Правда? — новичок скривил уголок рта. — А то мне показалось, что тебе они очень интересны.

— Пацан, ты назвал моего друга гомиком?

Круглая Голова, возбужденный из-за большого количества адреналина и, возможно, чего-то еще, подскочил к новичку еще на дюйм и выпятил свою прыщавую челюсть, невольно и довольно комично имитируя своего друга.

Новичок пожал плечами.

— А что в этом такого? Каждый имеет право быть собой.

Самодовольная улыбка исчезла с лица Блуто, и его неандертальская шея покраснела.

— Еще одно слово от тебя, козел, — рявкнул он, — и я разукрашу твою чертову рожу.

Школьники, стоявшие в ожидании автобуса, зевая, наблюдали за этим зрелищем, за исключением Кортни Руссо, которая была слишком занята болтовней по мобильнику, чтобы заметить, что происходит. Но Финч видела достаточно. Она гордой поступью подошла к ним.

— Что с вами случилось? Вы снизошли до этого дерьма? — Финч поднялась на носки так, что оказалась лицом к лицу с Блуто. Ее пятки оторвались от слежавшейся грязи, изобилующей окурками и обертками от жевательных резинок. — В тех местах, откуда я родом, парней вроде вас едят на завтрак.

— Да? И где же это будет, в канаве? — Блуто ухмыльнулся ей. — Я слышал о тебе. Я слышал, что у тебя были проблемы с копами до того, как ты перевелась сюда.

Круглая Голова издал пронзительный визг, похожий на смех гиены. Он напомнил Финч маленькую марионетку, которая у нее когда-то была, — клоун, руки и ноги которого двигались вверх и вниз, когда кто-то тянул за веревочку.

— Держу пари, что это было за обслуживание клиентов, — бессвязно пролепетал Круглоголовый.

— И сколько ты хочешь за блестящую работу? — у самодовольной улыбки Блуто появился угрожающий оттенок.

Финч задрожала от ярости. Всю свою жизнь она имела дело с козлами вроде этих — парнями, мозги которых были размером с их член, и девушками, которые могли бы заставить леди Макбет покраснеть.

— Сначала, — сказала Финч, стараясь говорить достаточно громко, чтобы ее услышали все, — мне придется ее найти.

— Да пошла ты, сука!

Блуто толкнул ее в плечо достаточно сильно, чтобы лишить равновесия. Финч споткнулась и зацепилась ногой за корень дерева, пошатнулась назад и приземлилась на мягкое место. Сильная боль обожгла позвоночник, и мир слегка затуманился. Когда новичок стал между Финч и Блуто, ей казалось, что все происходит в замедленном действии.

— Расступитесь! — приказал он.

— И кто меня заставит это сделать? — Блуто сильно толкнул новичка, отчего тот пошатнулся.

Новичок просто уставился на Блуто. И только теперь Финч смогла рассмотреть его глаза: они были иссиня-черными, цвета грез, которые ее посещали.

Все наблюдатели собрались в кучку, как будто был дан какой-то молчаливый сигнал. На другой стороне стоянки американский флаг над лужайкой красиво развевался от легкого ветерка, глухой лязг его подъемного устройства о флагшток напоминал звон будильника.

Круглая Голова бросил неуверенный взгляд на своего закадычного друга, демонстрируя явно фальшивую храбрость.

— Послушай, козел, сейчас мы с Диком надерем тебе задницу.

Новичок проигнорировал его слова, пристально наблюдая за Блуто, который навис над ним, словно подразделение диверсионнодесантного отряда в одном лице.

— Ты меня слышал, — голос новичка был тихим и бесстрашным. — Я сказал отойти всем назад.

Блуто либо не услышал, либо не придал значения его словам. Он бросился на новичка, опустив голову и подняв кулаки. Он замахнулся и ударил наотмашь. Но новичок оказался быстрее. Он сильно ударил Блуто снизу в живот. Финч слышала тяжелое дыхание Круглоголового, который убегал со всех ног, и увидела, как Блуто отступает назад. Его лицо наливалось краской. Его изумленный взгляд мог бы рассмешить Финч, но тут она увидела, что Круглая Голова собирается наброситься на новичка сзади.

— Берегись! — крикнула она.

Парень обернулся, и Блуто, воспользовавшись тем, что противник на секунду ослабил бдительность, резко ударил его в челюсть. Новичок пошатнулся и чуть не упал, но ему удалось устоять на ногах.

— Достаточно, гомик? — Блуто усмехнулся. Он и его друг подошли к парню вплотную, собираясь избить его.

Круглая Голова замахнулся ногой, которая ударила бы парня в пах, если бы тот не схватил ее и не вывернул так, что Круглая Голова попрыгал назад на мостовую с пронзительным визгом. Он начал метаться, сжимая свою лодыжку и завывая:

— О-о-о-о-у-у-у-у! Черт подери, ты ее сломал!

«Так тебе и надо», — сказала бы Финч, если бы могла отклеить свой язык от неба. Но она замерла, словно приросла к земле, как и все остальные, изумленно наблюдавшие за происходящим. Наконец Кортни Руссо оторвала мобильник от своего уха и раздраженно закричала:

— Прекратите все это, парни! — Возможно, они мешали ей наслаждаться последней серией «Бухты Доусона». Неожиданно получилось так, что Финч приняла участие в драке. Она схватила свой рюкзак и изо всех сил швырнула его в Блуто. Рюкзак ударил Блуто прямо в грудь и нарушил его равновесие на достаточно долгое время, чтобы новичок смог повалить его на землю.

— Отпусти меня! Мне больно! — Рука Блуто оказалась зажатой за его спиной, а искаженное лицо напоминало недожаренный гамбургер.

Через мгновение, которое показалось Блуто вечностью, парень ослабил свою хватку. Блуто с трудом поднялся на ноги и торопливо удалился на безопасное расстояние.

— Что за чертовщина, парень? Ты что, шуток не понимаешь? — как ни в чем не бывало пробормотал он, пытаясь спасти хоть малейшие остатки достоинства.

— Похоже, что это над тобой пошутили. — Парень посмотрел на него с холодным презрением.

Блуто со страдальческим выражением лица попятился, чтобы поднять своего приятеля на ноги, и сердито проворчал:

— Заткнись, ты, педик!

Он слегка толкнул Круглую Голову, отчего тот поскакал назад на одной ноге, затем грубо схватил его за руку и потащил с парковки так быстро, как только тот мог хромать.

Финч подошла к парню.

— У тебя течет кровь.

Она прикоснулась к руке, которую он прижимал к боку.

— Это нестрашно, — парень засунул руку в карман.

В драке он уронил свою книгу. Финч увидела ее в грязи в нескольких футах от них, наклонилась за ней и отдала хозяину. Вручая ему книгу, девушка пробормотала:

— Пойдем. Давай выберемся отсюда.

Пока Кортни и остальные стояли, широко раскрыв рты, как будто во время циркового представления, Финч схватила свой рюкзачок, жестом приглашая парня следовать за ней. Они уже наполовину прошли стоянку, когда она сказала:

— Кстати, я — Финч.

— Люсьен Джефферс. — Парень хотел протянуть руку, но потом вздрогнул и засунул ее обратно в карман.

— Ты новенький, не так ли?

— Как ты догадалась? — усмехнулся он.

Ее взгляд упал на его блейзер, который теперь был запачкан грязью и на котором не хватало пуговицы.

— Я перешел из Бакли, — пояснил Люсьен.

Финч слышала об этой школе — там учились дети богатых родителей.

— Послушай, не обижайся, но я бы на твоем месте об этом не распространялась.

Люсьен поднял голову, с интересом рассматривая ее.

— Ты тоже нездешняя.

— Истинная правда, Шерлок. Любой бы это заметил.

Они улыбнулись друг другу. Люсьен запрокинул голову, убирая волосы за уши.

— Меня не выгнали оттуда, если ты об этом подумала.

— Я вообще ничего не думала.

Люсьен снова с любопытством посмотрел на Финч.

— А ты не испугалась. Почему?

Финч пожала плечами.

— У меня бывали проблемы и посерьезней.

Они дошли до площади, где школьники сидели, ожидая транспорт или просто болтая. Если она не поспешит, то пропустит последний автобус. Но все-таки Финч никуда не спешила.

Она нырнула в ближайшую уборную, которая оказалась мужской, и потащила Люсьена за собой. Заметив его удивленный взгляд, она сказала:

— Здесь нет ничего, чего бы я не видела.

Финч росла в домах, где двери не всегда закрывались, с людьми, которые не всегда стучали, поэтому рано «получила образование».

— На горизонте чисто, — произнес Люсьен, рассматривая ряд писсуаров и кабинок.

Финч держала его кровоточащую руку под краном, аккуратно смывая попавшие в рану песчинки. Она попыталась закатить его рукав, чтобы не намочить его, но Люсьен внезапно отдернул свою руку.

— Я сделала тебе больно? — спросила Финч.

Он покачал головой.

— Нет. Послушай, почему бы тебе не поспешить? Возможно, ты еще успеешь на автобус.

— Я почти закончила.

Финч потянулась за его рукой, но Люсьен скрестил руки на груди и, опираясь на умывальник, сказал:

— Ты из Нью-Йорка. Я понял это по твоему акценту. — Финч показалось, что он в очередной раз пытается отвлечь ее внимание.

— Вообще-то я из Бруклина, — ответила она.

— Это все объясняет. — Люсьен улыбнулся, и она увидела, что он на самом деле был достаточно привлекательным. — Ты первый человек в этой школе, который не смотрит на меня так, будто у меня две головы. Что привело тебя сюда?

— Это длинная история. — Финч не нравилось говорить о своем прошлом. — А тебя?

— Мои родители развелись. А в прошлом году мой отец решил переехать на запад… — Люсьен пожал плечами. — И вот я здесь.

— Ты живешь с отцом?

— Это длинная история, — усмехнулся он.

— Вполне справедливо. Здесь… — Финч снова потянулась к его руке.

Люсьен еще немного подумал, прежде чем сдаться, и когда он закатил рукав, обнажив воспаленный багровый рубец на запястье, Финч поняла: именно это он не хотел ей показывать. Она почувствовала внутри странное покалывание. Почти такое же, как если бы они поцеловались.

Их глаза встретились в зеркале над умывальником (которое — Финч подумала, что нужно сказать об этом Энди — было такого же размера, как и в женской уборной). У Люсьена была великолепная, медленно исчезающая улыбка, из тех, которые скорее незаметно закрадываются в душу, чем ошеломляют своим появлением. Финч подумала, что ей нужно быть начеку с этим парнем.

Люсьен первый нарушил молчание.

— Послушай, ты не хотела бы, ммм… ты не хотела бы когда-нибудь со мной встретиться?

Финч уклончиво пожала плечами.

— Ты любишь плавать? У меня дома есть бассейн, — он повторил попытку.

— Твой дом похож на один из тех домов на холме? — Финч хотелось, чтобы ее слова прозвучали легкомысленно, но она не смогла скрыть сарказма. Кровь прилила к ее щекам. Господи! Зачем она это сказала?

— Это имеет какое-то значение? — Люсьен не выглядел оскорбленным.

— Ты не ответил. — Финч решила не отступать. Если она недостаточно хороша для отца Люсьена и его богатеньких друзей, то лучше узнать это сейчас и уберечь себя от страданий.

Но то, что она увидела в глубоких, словно колодец, иссиня-черных глазах Люсьена, вызвало у нее приятное волнение. Она поняла, что самое большое значение для Люсьена имело то, что она думала о нем.

— Что ты делаешь в эти выходные? — мягко спросил он.

Финч очень хотела сказать ему, что у нее нет никаких особых планов. Но что-то заставило ее удержаться от этого. Она не была готова ему доверять.

— Я еще не знаю. Могу я тебе перезвонить?

— Кому еще картошки?

Тарелка, которую Лаура передавала Гектору, наткнулась на локоть Мод, когда та потянулась за солонкой. Выбитая из рук, тарелка упала на пол; тут же, навострив уши, прибежал Рокки, чтобы посмотреть, что там происходит, пока Перл, лежащий в своей коробке у печи, поднимал свою серую мордочку, нюхая воздух. Лаура и Мод одновременно наклонились, чтобы поднять тарелку, и столкнулись головами, а затем выпрямились, смеясь.

«Обычный обед в нашем доме», — подумала Финч, улыбаясь про себя. Когда они не тянулись через стол, то разговаривали все одновременно. Но хотя временами здесь царил хаос, это отличалось от того, к чему Финч привыкла в прежней жизни, когда каждый боролся изо всех сил, чтобы получить свой кусок. За этим столом никто никогда не голодал, и Финч в этом уже убедилась. Настроение здесь было скорее похоже на радостную неразбериху, чем на возмущение; все хотели поделиться своими последними новостями.

— Та партия товара из Мексики наконец-то доставлена, — сказала Лаура. — У меня были некоторые проблемы, когда я переправляла ее через таможню. Очевидно, Санта-Мария находится где-то рядом с аэродромом, которым пользуются контрабандисты наркотиков. — Она положила себе немного спаржи. — Таможня не пропускает груз, пока не проверит каждую дырку.

— Надеюсь, ничего не разбилось, — сказала Мод. Хотя Лаура однажды в шутку назвала ее «ходячим блошиным рынком», сегодня Мод выглядела более консервативно, чем обычно, надев полосатое хлопковое платье и кроссовки «Адидас».

— Не разбилось, а треснуло. Покровитель домохозяек, должно быть, был на моей стороне. — Лаура перекрестилась.

Вспомнив о Люсьене, Финч откашлялась.

— Гм, я хотела узнать, нужна ли я тебе на этих выходных? — Она работала по выходным только тогда, когда нужно было разгрузить большую партию товара.

— Вы с Энди что-то запланировали? — Гектор улыбнулся Финч через стол. Он был самым флегматичным в их семье. В то время как у Мод было семь пятниц на неделе, а Лаура суетилась как наседка, Гектор напоминал скалу: он всегда находился в нужном месте, но при этом вел себя ненавязчиво.

— О нет. Не с Энди. С другом. — Финч резко наклонила голову, сосредоточенно глядя на свою девичью грудь. Она решила, что пойдет только в том случае, если…

— Это кто-то, кого мы знаем?

Финч подняла взгляд и увидела, что Мод рассматривает ее с радостным нетерпением. Голубые глаза Мод сияли на сморщенном, похожем на подушку лице, пучок белоснежных волос на макушке наклонился в одну сторону. Финч почувствовала всплеск благодарности, вспоминая, что, когда она приехала в первый раз, Мод встретила ее с распростертыми объятиями и даже предлагала поселиться с ней в одной комнате. Старушка временами путала соль с перцем или забывала налить воды в чайник перед тем, как поставить его на огонь, но ее сердце не зачерствело и не состарилось.

— Парень из школы, — ответила Финч как можно спокойнее. — Он новенький, поэтому я хотела показать ему окрестности.

Лаура взглянула на Гектора, а потом на Мод. Все замолчали. Было слышно только звон вилок и возню Рокки под столом. Финч почувствовала, что ее бросило в жар.

Лаура страстно желала узнать больше, — это было написано у нее на лице, — но она только сказала:

— Это очень хорошая новость. Конечно, иди.

— Ты можешь взять пикап, он мне не понадобится, — произнес Гектор.

— Я могу собрать тебе еду для пикника, — с надеждой предложила Мод.

Финч положила нож и вилку, сурово глядя на них.

— Почему бы нам не напечатать объявление? Пусть целый город узнает, что я не веду распутный образ жизни и не фригидна или… — Она внезапно засмеялась. — Поймите меня правильно. Я знаю, что у вас добрые намерения, но не торопите события, хорошо?

Заметив испуганные взгляды, Финч тут же пожалела о своей несдержанности. Она была благодарна, когда Лаура проговорила:

— Кажется, я чувствую запах горелого.

Все глаза повернулись к Мод, которая хлопнула ладонью по губам.

— О Господи! Я знала, что что-то забыла. — Она извинилась и поспешно вытащила из духовки противень с пригоревшими галетами.

Финч окинула взглядом большую старомодную кухню со встроенной кладовой, заполненной разнообразной ненужной посудой из, как минимум, трех различных сервизов. Старые трубы дрожали и гудели, когда открывали кран, а пол местами провис. Протертый линолеум у задней двери был покрыт причудливым узором из отпечатков грязных лап и ботинок. Но Финч была уверена, что никакое другое место на земле не могло бы лучше воплотить слова на вышивке, висевшей на стене: «Куда бы я ни посадила своих гостей, им все равно больше всего нравится моя кухня».

К тому времени как галеты были погашены водой, а Мод снова уселась на свой стул, разговоры о загадочном свидании Финч уступили место последней сплетне.

— Анна сказала мне, что Моника на реабилитации, — заметила Лаура.

— Бедняжка, — закудахтала Мод, быстро добавив: — Я имею в виду Анну. Когда я думаю о том, через что ей довелось пройти… — Она покачала головой. — Мы можем что-нибудь сделать?

— Она попросила упоминать ее в своих молитвах. Хотя, если вам интересно мое мнение, это Моника должна молиться — о прощении.

Финч была удивлена непривычно резким тоном Лауры. Ее приемная мать обычно склонялась к тому, чтобы дать людям возможность самим сформировать свое мнение. Элис всегда говорила, что если у ее сестры и был недостаток, то он заключался в том, что она с трудом находила недостатки в других.

— Я буду кормить Бутса, пока их нет, — сказала Финч.

Мод навострила уши.

— Анна куда-то собирается?

— На Неделю семьи, — пояснила Финч.

Мод выглядела озадаченной, и Финч пришло в голову, что для тех, кто вырос на передачах Опры и Салли Джесси Рафаэль, «Неделя семьи» означала совместное Рождество.

— Это что-то, чем они занимаются на реабилитации, — голос Лауры звучал рассеянно.

— О да… моя подруга Лилиан прошла через это со своим сыном. — Мод положила себе еще картошки. — Кстати, я говорила вам, что мы решили на нашем последнем собрании? — Она имела в виду кружок кройки и шитья, который посещала каждый четверг. — Это, в общем-то, была идея Лилиан. Она услышала о женском клубе в Англии, который собирал деньги на исследования раковых заболеваний, издавая календари с обнаженными телами.

— Я читала об этом в журнале «Пипл», — кивнула Лаура. — Все сделано со вкусом, конечно.

— Лилиан сказала, что она не видит причин, по которым мы не можем заняться тем же, — продолжала Мод. — Ну, сначала, конечно, все были ошарашены, но потом мы свыклись с этой идеей, и она нам понравилась… — Она улыбнулась своей милой улыбкой. — Я имею в виду то, что, учитывая наш возраст, вряд ли кто-то подумает, что мы выпускаем «Плейбой» ради денег.

Когда до сидящих за столом дошло, что Мод будет позировать обнаженной, они замерли со своими вилками в воздухе. Даже обычно невозмутимый Гектор внезапно застыл с раскрытым ртом. Лаура первая нарушила молчание.

— Это то, о чем я подумала?

— Разве это не прекрасно? — Мод сложила руки беззвучным хлопком. — Дочь Дороти будет нас фотографировать. Она — профессионал, вы же знаете.

— Профессионал в чем? — съязвил Гектор.

Финч улыбнулась:

— Мод, ты — бриллиант.

— Спасибо, дорогая. — Мод не была уверена, что это комплимент, но в любом случае улыбнулась и приосанилась. — Перед вами Мисс Январь 2003.

Лаура посмотрела на нее в молчаливом изумлении, а затем рассмеялась. Вскоре Финч и Гектор присоединились к ней, вытирая салфетками слезы, бегущие по щекам. Даже старенький Перл пришел посмотреть, из-за чего такой переполох.

Интересно, подумала Финч, что в следующий раз придумает эта семья?

Глава пятая

— Я ничего так не боялась со дня похорон отца, — сказала Анна.

— Это Монике должно быть страшно, — угрюмо ответила Лиз.

Ее взгляд был устремлен на дорогу, глаза закрывали солнцезащитные очки, которые тем не менее не могли скрыть ее грозного выражения лица. Лиз так крепко сжала руль, что ее суставы выступили, словно выбеленные узлы на веревке.

— Речь идет не только о том, что Монике нужно вылечиться. Ей ничего не стоит оставить маму без единого цента.

Они достигли вершины холма и уже приближались к повороту на шоссе номер один. Вдалеке, вдоль горизонта, элегантно лежал туман, словно какое-то причудливое строение, а внизу виднелся кусочек сверкающего океана. В воздухе появился намек на прохладу, и Анна приоткрыла окно, подставляя легкому ветерку свое лицо. Если бы всю эту неделю не нужно было находиться с сестрами, ее взволновала бы перспектива провести пять дней в Малибу. Но вместо этого Анна испытывала только тяжесть на душе.

— Сомневаюсь, что Моника так далеко зайдет, — сказала Лиз, — держать тебя на коротком поводке намного веселее. — Ее голос был таким же откровенным и непреклонным, как солнечный свет, отражающийся от складного верха ее спортивного красного «Миата». — Как ты считаешь, почему она тебе платит ровно столько, чтобы ты могла сводить концы с концами?

— Да, но есть еще и Эдна. Без нее… — Анна замолчала. Лиз была права. Мотивы Моники направлены на удовлетворение только своих собственных интересов даже тогда, когда и Анна получала от этого какую-то выгоду.

Лиз пристально посмотрела на сестру.

— Ты не обязана защищать Монику.

— Я знаю. Просто… — Анна вздохнула, — просто она не такая уж плохая.

— В этом вся наша Анна — всегда ищет во всех что-то хорошее, — голос Лиз был щедро приправлен сарказмом. Она притормозила на перекрестке, слегка надавив на педаль.

Анна подумала, не лучше ли было взять ее машину: в таком случае возрастала вероятность того, что она сломается и у них будет уважительная причина, чтобы повернуть назад.

— Ты так об этом говоришь, словно в этом есть что-то плохое.

— Нет, в этом нет ничего плохого. — Напряжение на лице Лиз исчезло, и она протянула руку и похлопала Анну по колену. — Прости, я не хотела срываться на тебе.

Что-то произошло: Лиз всю неделю вела себя странно, и Анна считала, что это не только из-за Моники.

— О’кей, кто он? Выкладывай! — Анна слишком хорошо знала свою сестру. Не нужно было хрустального шара, чтобы понять, что в жизни Лиз появился новый мужчина. — Это тот новый массажист, которым восхищаются все дамочки на курорте?

После развода в прошлом году Лиз встречалась с несколькими мужчинами, но это были ни к чему не обязывающие романы. Неужели на этот раз все серьезно?

— Почему ты думаешь, что я с кем-то встречаюсь? — Лиз изо всех сил старалась сохранить невозмутимое выражение лица.

— Возможно, потому, что у меня самой нет личной жизни. Я замещаю ее личной жизнью других людей, — Анна печально усмехнулась.

— Ох, если бы это было не так!

— Что именно?

— Если бы ты перестала себя подавлять!

Разве Финч сказала ей не то же самое? Анна вздрогнула и слабо запротестовала:

— Я всего-навсего пошутила.

— Ты знаешь, что по этому поводу говорил Фрейд? Случайностей не бывает! — Лиз нажала на кнопку, и окно с легким жужжанием закрылось, преграждая путь океанскому бризу. Она включила кондиционер.

— Ты слишком молода, чтобы говорить о себе так, словно ты — старушка в кресле-качалке.

— Ты забыла сказать о том, какой красивой я стану, когда похудею.

— Ну, ты и сейчас красивая, — Лиз окинула сестру беглым взглядом. — Кстати, о весе. Не помню, чтобы ты когда-нибудь была такой худой. Сколько ты уже сбросила?

Худой? Возможно, по сравнению с тем, сколько она весила раньше, ее и можно назвать худой, но она точно не будет в ближайшее время сниматься для журнала «Вог». Анна пожала плечами.

— Я не знаю. Я перестала взвешиваться в прошлом году, после того как одна милая старушка в Сэйфвей спросила меня, когда я должна родить.

— Ух, — Лиз сочувственно содрогнулась. — Ну, не знаю, что ты там делаешь, но это срабатывает. Ты отлично выглядишь.

Анна засияла, позволив себе на долю секунды насладиться похвалой Лиз.

— Я похудела на несколько размеров.

На ней были джинсы, не видавшие белого света с тех пор, как Анне удалось, измучив себя голодом, похудеть до двенадцатого размера.

— Это заметно. Слушай, у меня идея. Как насчет того, чтобы провести денек на термальных источниках за мой счет? Ты заслуживаешь награду. — Лиз на мгновение искренне улыбнулась, впервые за этот день. — Поверь мне, если ты не пробовала горячий массаж Энрико Перувиана, то ты не жила.

— Горячий массаж?

— Ты еще ничего не знаешь, — Лиз рассмеялась. — Энрико — изюминка этого сезона.

Интересно, подумала Анна, с ним Лиз тоже спала?

Анна вспомнила, как когда-то, когда они были еще девочками-подростками, они хихикали над парнями. Разница между ними заключалась в том, что Лиз никогда не испытывала недостатка в мужском внимании, тогда как Анна проводила субботние вечера с подругами или перед телевизором.

— Спасибо за предложение. — Анна вдруг поняла, как она соскучилась по Лиз. Им было тяжело найти время, чтобы побыть вместе, они обе были такими занятыми. А Моника еще больше все усложняла.

В последний раз они встречались втроем во время ланча, и Лиз поклялась, что это было в последний раз.

Внезапно Анна осознала, как близко они были к серебристой «Мазде», ехавшей впереди них, всего в нескольких дюймах от ее бампера, и поняла, что жмет на невидимый тормоз. Но она удержалась от комментариев, поскольку заставить сестру снизить скорость было сложнее, чем обуздать ураган. Как и Моника, Лиз отличалась безрассудством.

Анна снова задумалась о таинственном мужчине Лиз, что, в свою очередь, натолкнуло ее на мысль о ее собственной несуществующей личной жизни. Анна несколько раз страстно влюблялась, в том числе и в отца Риардона, но ее единственным настоящим парнем был Гарри Кингмен. Это произошло еще в колледже. Все последующие годы при воспоминании о Гарри щеки Анны вспыхивали. Слова любви, которые он шептал ей на ушко, нежность, с которой он утешал ее после ночи любви, — и после всего этого Анна спустя несколько дней узнала, что он…

— Я только надеюсь, что мы не станем разбирать все наши проблемы, — голос Лиз прервал ход ее мыслей.

Анна знала, что не только ее волновали эти проблемы. Судя по литературе, которую высылали из «Патвейз», алкоголизм будет не единственной проблемой, с которой им придется столкнуться, что, в свою очередь, означало: грязное белье семьи Винченси будут стирать все телевизионные каналы.

Анна задумалась о том, было ли это такой уж удачной идеей. К чему это все приведет в конце концов? Если она расскажет о том, что она в действительности чувствует, ей придется дорого за это заплатить. Возможно, не сразу, но однажды Моника мимоходом заявит, что ей все-таки нужно, чтобы Анна работала по субботам, или что она больше не считает своей обязанностью оплачивать счета их матери.

Анна вспомнила отвратительную сцену в больнице вчера утром — и то, как Моника смотрела на нее. Если бы взглядом можно было убить, то Анна сейчас ехала бы на свои похороны, а не на Неделю семьи. Даже учитывая тот факт, что рядом с ней были Лиз и консультант из «Патвейз», которая двадцать лет назад тоже страдала от алкогольной зависимости, Анна чувствовала себя не в своей тарелке. Но все же она настояла на своем, спокойно объяснив Монике, почему, на ее взгляд, для нее так будет лучше.

— Понятно, — сказала Моника, когда Анна закончила, при этом выражение ее лица было угрожающе спокойным. — Теперь, когда ты сняла этот груз со своей души, тебе легче? Мне — да. Когда ты знаешь, что люди, которых ты любишь, небезразличны к тебе, это многое значит, — в ее голосе прозвучала горькая насмешка.

У Анны внутри все перевернулось, но она заставила себя встретиться взглядом с Моникой.

— Я не просто так это говорю. Я… Я действительно забочусь о тебе, — Анна запнулась, задумавшись, правда ли это. — И если ты не бросишь пить, я все-таки уволюсь.

— Да иди ты к черту. Ты мне не нужна. Мне никто не нужен.

На бледных щеках Моники проступили яркие пятна, а ее глаза наполнились слезами.

— Кто ты такая, черт побери, чтобы указывать мне, что делать?

Ее взгляд остановился на Рите, словно та была огромной кучей компоста, выгруженного возле ее кровати.

Рита продолжала улыбаться, казалось, ее это ни капли не рассердило. Она уже не раз видела и слышала все это.

— Лиз? — напомнила она. — Вы что-то хотели сказать?

Лиз откашлялась. Ей казалось, что она сейчас предпочла бы перенести операцию по удалению аппендикса, вместо того чтобы беседовать с Моникой.

— Она права, сестричка. Я тоже это заметила. Помнишь, в тот раз, когда мы обедали вместе, ты была пьяна в стельку. Ты переворачивала все вокруг, а затем кричала на официанта, словно это была его вина. Мне никогда не было так стыдно.

— Не думаю, что это имеет хоть какое-то отношение к тому, что твой бывший переспал, вероятно, с половиной женщин Карсон-Спрингс, — набросилась на нее Моника. — Перед тем как рассказывать мне, какая у меня конченая жизнь, попробуй посмотреть на свою собственную. Ты даже не смогла удержать собственного мужа.

Лиз побледнела. Она, кажется, была готова задушить Монику.

— Ваши сестры здесь не для того, чтобы нападать на вас, — сказала Рита.

Моника резко повернулась к ней лицом.

— Так ты зарабатываешь себе на жизнь, докучая инвалидам, когда они не в состоянии тебе ответить? Что ты за извращенка?

Анна услышала, как в коридоре закричал пациент:

— Сестра! Сестра! Где все подевались, черт побери? О Господи, больно ведь! Ох! Ох! О-о-о-ох-х…

— Никто вас не заставляет делать что-либо против своей воли, — продолжала Рита тем же размеренным тоном. — Ваши сестры пытаются вам сказать, что у них тоже есть выбор. И они могут отказаться от необходимости крутиться возле вас и смотреть, как вы спиваетесь.

Моника повернулась лицом к стене. Затем внезапно залилась слезами.

— О, какая от этого польза? Вы все-е-е-е против м-меня, — всхлипывала она, вздымая грудь. — С таким же успехом м-можно пистолет к голове п-приставить, — она повернула заплаканное лицо к Анне. — Я поеду… но не потому, что считаю, что у меня проблемы с алкоголем. Я это делаю только ради тебя. Если это поможет тебе стать счастливее… — Моника запнулась и уткнулась лицом в подушку, устроив представление, достойное «Оскара».

Счастливее? Анна задумалась о том, сколько времени прошло с тех пор, как она ощущала что-то большее, чем проблески удовлетворения. Нет, это не для счастья; это для того, чтобы спасти другого человека. И если она не пройдет через это, под угрозой окажется ее собственная психика.

На следующий день после беспокойной ночи в отеле Анна и Лиз отправились в путь ни свет ни заря. Руководствуясь картой, которую им выслали вместе с другими материалами, они нашли нужный поворот и свернули на аллею, вдоль которой росли густо посаженные деревья. Спустя несколько минут сестры вылезли из машины и очутились на открытом всем ветрам холме с кучкой низких домов из красной древесины, соединявшихся дорожками, из окон которых, должно быть, открывался великолепный вид на океан. Это место можно было бы принять за шикарный укромный отель, если бы не предусмотрительный знак, гласивший «ТОЛЬКО ПО ПРИГЛАШЕНИЯМ». Анна и Лиз присоединились к остальным участникам Недели семьи (всего их было около сорока), бродивших по кафетерию, где они попивали кофе и маленькими кусочками откусывали бублики, перед тем как, вооружившись буклетами и бейджами, направиться на установочную лекцию в конференц-зал номер два, находившийся в соседней комнате.

К тому моменту как сестры заняли свои места, конференц-зал, уставленный рядами складывающихся стульев, стоявших перед классной доской и трибуной, был наполовину заполнен людьми. Семьи сидели группами, обозначенными пустыми стульями по краям. Все они выглядели ненамного счастливее, чем Анна и Лиз. Внимание Анны привлекла семья, которую она мысленно назвала Деревенскими Мышами, — глава семьи с длинной белой бородой и в рабочей спецовке, его жена, похожая на Минни Перл, и четверо крепких сыновей. За ними сидели расфуфыренные мистер и миссис Готроки, жена испуганно оглядывалась по сторонам, словно ища глазами таких же, как она, выживших после кораблекрушения и выброшенных на берег пассажиров, а их дочь-подросток всем своим видом давала понять, что этому собранию она предпочла бы кораблекрушение. Рядом с Анной и Лиз парочка из Индии что-то тихонько бормотала друг другу, сари женщины радовало глаз приятным всплеском цвета в море бежевых складных стульев. Семья сзади них словно сошла со страниц пьесы Уильямса Теннесси[9]: дородный пожилой мужчина с флоридским загаром громко говорил, растягивая слова на южный манер; его жена, а вернее его тень, сидела, обмахиваясь буклетом, и классифицировала собравшихся, и ее роскошные кудри трепетали вокруг шеи.

Анна взглянула на сестру. Лиз была одета как раз для неустойчивой погоды в Малибу — сейчас туман, через минуту солнце — в кремовые брюки из хлопчатобумажного твида и бирюзовую рубашку с открытым воротом, хлопковый свитер она накинула на плечи. Сестры обменялись взглядами, и Анна вспомнила об одной дурацкой игре, в которую они играли в детстве: что бы ты предпочла — быть уродиной с мозгами или красавицей, но абсолютно тупой; идти обнаженной посреди дня или одетой, но ночью и по темной аллее, выйти замуж за уродливого богача или красавчика нищего? Если бы они сейчас сыграли в эту игру, выбирая сидеть ли здесь или удалить больной зуб, Анне не нужно было бы спрашивать, что выбрала бы ее сестра.

Лиз питала отвращение к воспоминаниям. Даже скорее аллергию. Как только на горизонте появлялось что-либо из их детства, ее лицо покрывалось пятнами и у нее начинался страшный зуд. Сидя, она все время скрещивала ноги и снова ставила их прямо, играя при этом со своими волосами, что действовало Анне на нервы, словно она сидела рядом с неугомонным шестилетним мальчуганом.

По крайней мере, сейчас им не придется общаться с Моникой. После утренней лекции были запланированы сеансы групповой терапии. Поэтому с пациентами они встретятся не раньше чем после обеда.

Вдруг все головы повернулись в сторону привлекательной женщины лет тридцати пяти, стремительно влетевшей в дверь. У нее было доброжелательное лицо и блестящие темные волосы, рассыпавшиеся по плечам, когда она быстрым шагом направлялась к трибуне.

— Всем привет. Я — доктор Мидоуз, — сказала она, наклонившись к микрофону. — Я хочу поблагодарить всех вас за то, что вы сюда пришли. Я знаю, что многим из вас пришлось для этого проехать немалое расстояние и приложить немало усилий, чтобы найти время для этой поездки. Вы также продемонстрировали потрясающее мужество. Несмотря на все различия между вами, у всех вас есть общие проблемы — алкогольная зависимость одного из членов вашей семьи подрывала ваше терпение, а временами даже вашу любовь к ним. Ваша готовность к новым возможностям и дорогам — это ключ к путешествию, которое вы здесь предпримете.

Доктор Мидоуз окинула присутствующих взглядом, сердечно при этом улыбаясь.

Когда она продолжила, подчеркивая необходимость рвать старые привычки и формировать новые, Лиз начала проявлять нетерпение. Доктор Мидоуз говорила о том, что алкоголизм — это болезнь, а не моральная слабость.

— Алкоголики, просыпаясь по утрам, не думают о том, как бы обидеть кого-нибудь из членов своей семьи или разрушить свою жизнь, — произнесла она, хотя тут же заметила, что это не освобождает человека от ответственности за свои действия. И семья, и друзья больного вправе были положить этому конец.

— До тех пор, пока вы миритесь с их отвратительным поведением и убираете за ними всю грязь, зачем им признавать то, что у них есть проблемы, и пытаться их решить?

Доктор Мидоуз попросила привести примеры ситуаций, когда членам семей алкоголиков невольно приходилось делать что-то за пациентов.

В одном из задних рядов раздался мужской голос, насквозь пропитанный отвращением:

— Мне приходилось каждый вечер тащить ее задницу до кровати.

Доктор Мидоуз понимающе улыбнулась.

Худая темноволосая женщина подняла руку:

— Мне приходилось извиняться перед его боссом.

— Покупать ей новую машину, после того как она разбила старую, — запищала миссис Готроки, бросая обличительный взгляд на мужа, беспокойно ерзавшего на своем месте.

Доктор кивнула.

— О’кей, давайте поговорим о границах.

— А что это такое? — пошутил кто-то, вызвав взрыв смеха среди присутствующих.

Доктор Мидоуз нарисовала на доске пару человеческих фигурок всего в нескольких дюймах друг от друга.

— Так выглядят границы здорового человека.

Ниже она нарисовала вторую пару, расположив фигурки ближе друг к другу, при этом одна из фигурок была больше второй. Доктор указала на меньшую из них.

— Это вы, зависимое лицо. Вы не чувствуете себя наравне с партнером. Вы позволяете ему себя запугивать. В то же время вы считаете, что это ваша работа — решать все проблемы, возникающие вокруг вас. Вы можете даже не обращать внимания на то, что вы нездоровы, или даже заболеть от того, что ухаживаете за всеми вокруг, кроме себя, и пытаетесь их ублажить. Многие из вас даже получают травмы, поскольку ваши головы полны забот о других людях настолько, что вы в прямом смысле не видите, куда идете.

Анна неожиданно содрогнулась. Ей показалось, что эта женщина обращается именно к ней. Тот случай, когда она обожгла руку, срывая кастрюлю с плиты: разве не о матери она тогда беспокоилась? А грипп, которым она заболела прошлой зимой и который вскоре перешел в воспаление легких, поскольку она была слишком занята тем, что разрывалась между Моникой и матерью и не могла оставаться в постели. «Неудивительно, что я так несчастна».

Краешком глаза Анна заметила, как окружающие закивали головами в молчаливом согласии. Очевидно, она не одна такая. А к чему привели все эти бешеные усилия? В ее случае — ни к чему. Лучше от этого не стало ни ей, ни Монике. Единственным человеком, оказавшимся в выигрыше, была Бетти, но какой ценой?

Казалось, эти слова коснулись даже Лиз. Она перестала ерзать, ее взгляд был прикован к лектору. В конце, когда все поднимались со своих мест, она пробормотала:

— История маминой жизни.

И это была чистая правда. Все те годы, когда Бетти мирилась с поведением отца, стерли Бетти, как избитая дорога стирает туфли, шагающие по ней изо дня в день. Их жизнь могла бы сложиться совсем по-другому, если бы мама смогла противостоять тогда их отцу.

— Думаю, в сумасшествии есть свои преимущества, — сухо сказала Лиз. — Бетти не придется провести остаток жизни, мучаясь при мысли о том выборе, который она сделала.

Их всех распределили по группам — Анна и Лиз попали в «Зеленую группу» — но, когда они вышли на улицу, мигая от яркого солнца, которое сожгло остатки тумана, Анна совсем не спешила попасть в свою аудиторию. Сестры прогуливались возле курилки — застекленного балкона, где с полдюжины заядлых курильщиков, скорее всего пациентов, сбившись в кучку, жадно вдыхали сигаретный дым. Взгляд Анны привлек парень с короткой стрижкой в вылинявшей джинсовой куртке. Он показался ей удивительно знакомым.

Лиз слегка подтолкнула ее локтем.

— Это случайно не?..

Анна вспомнила, откуда она его знала.

— Гейбл Телбот, — шепнула она в ответ. Звезда популярной комедии «Парни остаются парнями». Кто будет следующим, капитан Кенгуру?

— Я и не знала, что он… — Анна прикусила язык; какое она имела право его судить?

Они вошли в предписанную им комнату и обнаружили там дюжину стульев, расставленных в круг. Заметив, что возле каждого из них предусмотрительно лежала коробка салфеток, Анна ощутила, как сжался ее желудок. «Пожалуйста, не дай мне заплакать». Она всегда чувствовала себя настоящей дурой, когда плакала на людях. Никто тебя не жалел; если ты толстая, ты только вызываешь презрение.

Кроме них в «Зеленую группу» входили мистер и миссис Готроки, пожилая женщина с прической как у пуделя и ее смиренный сын средних лет; скромная молодая женщина в длинной индейской хлопковой юбке и сандалиях «Биркенсток», мужчина с темными кругами под глазами, которого легко было принять за пациента; а также три поколения женщин из одной семьи, все с одинаковыми беспечными улыбками и деликатными манерами. Казалось, именно от них меньше всего можно было ожидать срыва, поэтому Анна очень удивилась, когда младшая из них, скорее всего ее ровесница, села на свое место только после того, как достала носовой платок.

Руководителем их группы оказался необыкновенно привлекательный мужчина с короткими черными волосами, седеющими у висков, и глазами, в которых отражался морской пейзаж, видневшийся за окном. Анна сначала немного нервничала, но выражение его лица было таким приветливым, когда он взглядом изучал присутствующих, что она тут же расслабилась. На его бейдже было указано «Доктор Маркус Ребой», но он представился как Марк. Когда женщина, сморкавшаяся в салфетку, робко подняла голову, он добродушно сказал:

— Мы будем говорить о вещах, которые причиняют боль. Это может вызвать определенные чувства, но то, что происходит в этой комнате, должно в этой комнате и остаться. Договорились?

Он окинул круг взглядом, задержавшись на Анне. Или ей это только показалось?

Господи! Почему он такой симпатичный? Анна подумала о старом добром докторе Фредериксе, их семейном враче времен ее детства, который рассказывал забавные анекдоты и раздавал леденцы на палочке. Марк чем-то его напоминал. Теперь всю неделю Анна будет думать об этом мужчине, похожем на Мэла Гибсона, вместо того чтобы заниматься повседневными заботами.

Они по очереди представились и немного рассказали о том, почему они здесь. Когда наступила очередь Анны, она вдруг лишилась дара речи.

— Я — Анна… и я здесь из-за сестры, Моники. Думаю, что ситуация вышла из-под контроля. Я имею в виду ее пристрастие к спиртному. Видите ли, я работаю на нее… — Она замолчала, остро почувствовав на себе пристальный взгляд Марка. — Поэтому я много времени провожу рядом с ней. Больше, чем другие люди. То есть больше, чем если бы я не работала на нее… — Ее голос замер, и краска прилила к щекам. — Ну, как бы то ни было, именно поэтому я здесь.

Следующей была Лиз.

— Я и сама не совсем понимаю, почему я здесь.

Она сидела, закинув ногу на ногу и крепко сжав руки на груди. Между ее бровями появилась маленькая складочка.

— Мы с Моникой никогда не были очень близки. После того как она стала знаменитой, она вела себя так, словно мы незнакомы. Но даже несмотря на это я хотела бы, чтобы она бросила пить. Если не ради нее, то ради Анны.

Выражение лица Марка было мягким и учтивым. Анна была уверена, что он слышал истории куда хуже, чем они с Лиз могли рассказать. Казалось, что в Отделении Членов Семей Заядлых Алкоголиков у них была большая компания. Возможно, все не так уж и плохо.

Первые полчаса они обсуждали то, на что они надеялись во время семейной недели. После этого Марк раздал им альбомы для рисования и карандаши.

— Я хочу, чтобы каждый из вас нарисовал воспоминание из детства, — объяснил он, — но загвоздка в том, что вы должны это сделать левой рукой.

Казалось, это было бессмысленным упражнением, но Анна с удовольствием этим занялась. Сначала у нее получались только какие-то закорючки, но постепенно на бумаге стала появляться девочка, одиноко сидящая на заднем сиденье автомобиля. Она выглядела несчастной, — нет, даже более того, убитой горем. Анна нахмурилась, прикусив нижнюю губу. Откуда это? Это было так давно, что она с трудом вспомнила.

По очереди они делились историями, стоявшими за этими рисунками. Миссис Готроки рассказала о собаке на поводке, которую оттягивают от рыдающей маленькой девочки.

— Его звали Тедди, — сказала она таким тихим голосом, что Анне пришлось напрячь слух, чтобы расслышать. — Я умоляла родителей купить мне собаку, и наконец они согласились и подарили мне на день рождения щенка. Я любила его. Он был таким прелестным: с большими коричневыми глазами и смешными ушами. Единственной проблемой было то, что он постоянно писал на ковер и жевал все, что ему попадалось. Но он не виноват в этом. Он был всего лишь щенком. Но мама… ну, ее это расстраивало, — голос миссис Готроки заскрежетал. — Самым ужасным было то, что они даже не сказали мне. Однажды этот человек пришел и забрал его.

Ее муж отрешенно смотрел перед собой, словно считал, что показывать свои эмоции — это проявление слабости. На его рисунке, который мог бы сойти за рекламу «Си-энд-Скай»[10], был изображен маленький мальчик, строящий песочный замок на пляже.

Застенчивая женщина в длинной юбке и биркенстоках, которую звали Софи, залилась слезами еще до того, как смогла заговорить. Марк сказал ей, чтобы она не переживала, потому что они могут поговорить позже, наедине. Софи кивнула, согнувшись и уткнувшись лицом в ладони. Какие бы душевные травмы ни наносила ей память, этого не было видно на портрете с изображением улыбающейся семьи, собравшейся за обеденным столом.

Внезапно все обернулись к Анне. Она сделала глубокий вдох и начала рассказывать о том, как в тот день отец взял ее с собой в город, пообещав купить шипучий напиток из корнеплодов, приправленный мускатным маслом. Но по дороге в центр она сделала что-то, что разозлило его, — она не могла вспомнить, что именно, — и он наказал ее, оставив ждать в машине.

— Что вы чувствовали тогда? — мягко спросил ее Марк.

— Разочарование, наверное.

Это было так давно. Разве можно было вспомнить?

— Вы не были расстроены?

— Была… наверное.

— Должно быть, вы разозлились на него.

Анна пожала плечами.

— Я была хорошим спокойным ребенком.

— Это вы так считаете или ваши родители?

Она на секунду задумалась.

— Я не знаю. Я столько разных версий слышала о своем детстве, что уже не уверена, каким оно было на самом деле. Это нормально?

— Что такое, по-вашему, значит «нормально»?

— Нормально, — сказала Анна с печальной улыбкой, — это как у всех, кроме тебя.

Марк улыбнулся ей в ответ.

— Это один из вариантов того, как на это можно посмотреть.

Ей показалось, что она увидела яркую вспышку в его глазах, и вспомнила постер на стене в кафетерии со слоганом «Притворяйся, пока не добьешься своего». Неужели у Марка тоже были свои демоны?

Они перешли к Лиз и ее неоконченному рисунку, на котором был изображен маленький ребенок, падающий с высокого стула. Вероятно, это была сама Лиз. Но вдруг Анна поняла, что она не может сосредоточиться на ее истории. Вместо этого она думала о Марке, будучи не в состоянии избавиться от чувства, что его сопереживание основано на собственном опыте. Он был женат, Анна поняла это по золотому кольцу на его пальце, но тем не менее она чувствовала в нем какой-то надрыв. Еще более странным казалось то, что Анна вдруг ощутила в себе желание обнадеживающе пожать его руку. При этой мысли она залилась румянцем и подумала: была ли она на пути к тому, чтобы стать такой же странной, как старая миссис Финли из церкви, которая одержимо рассказывает о своем единственном возлюбленном, который был убит во время Второй мировой войны и с которым, по словам Элси Уорнли, она была едва знакома.

Когда объявили перерыв на ланч, все дружно вздохнули с облегчением. Общение в группе оказалось гораздо сложнее, чем любая работа, которую они до этого делали. В кафетерии Анна взяла себе салат и маленькую тарелку фруктов с прессованным творогом, тогда как Лиз, которая могла есть все что угодно и не набирать ни унции, наполнила свою тарелку лазаньей. Погода была хорошей, поэтому они вынесли свои подносы на улицу и сели за один из столиков для пикника, стоявших в уединенном патио, которое выходило на поляну. Удивительно, но страхи, которые Анна испытывала по дороге сюда, вдруг незаметно стали слабее. Возможно, это было как-то связано с Марком, который в придачу к тому, что был лидером их группы, являлся еще и главным невропатологом Моники. Ее сестра может получить каждого второго мужчину во вселенной, лишь поманив его маленьким пальчиком, но Анна не могла себе представить, чтобы Марк пал жертвой чар ее сестры. А это означало, что была надежда на то, что, когда через две недели Монику отправят домой, она будет значительно скромнее и, возможно, даже добрее.

Наверное, Анна задумалась, потому что следующее, что она увидела, была Лиз, машущая рукой у нее перед лицом и кричащая:

— Э-гей! Проснись!

Анна моргнула, и лицо ее сестры стало более четким.

— Извини. Что ты говорила?

— Это конечно же не то, что я ожидала увидеть. — Лиз окинула взглядом лужайку, где люди сидели и общались, разговаривая вполголоса, или же просто грелись на солнышке. — Я думала, это будет касаться только Моники, но это не так, не правда ли? Мы все вместе этим занимаемся.

Анна кивнула.

— Все мы яблоки с одного дерева.

— А между ними затесались несколько гнилых, — с печальной улыбкой ответила Лиз.

— Прости, я забыла о высоком стуле, — Анна посмотрела на Лиз виноватым взглядом.

— Это не твоя вина. Тебя там даже не было. — Казалось, Лиз почему-то была сильно раздражена.

— Я знаю, но…

Лиз внезапно переменила свое отношение к Анне.

— Перестань, пожалуйста! Ты всегда такая хорошая, черт побери, что в конце концов я чувствую себя полным дерьмом.

— Почему?

— Потому что ты приняла удар на себя.

— Ты имеешь в виду маму?

— И ее в том числе.

Лиз отвела взгляд.

Неожиданно для себя Анна сказала:

— Если ты действительно так думаешь, может, тебе тоже пора поучаствовать в общем деле?

Казалось, Лиз уже готова была защищаться, но вместо этого у нее получилась только глупая застенчивая усмешка.

— Это — другое дело.

Затем она нахмурилась и пробормотала:

— Я не такая плохая, как Моника, и давай не будем забывать, что у меня есть ребенок.

— Хотела бы я сказать то же самое о себе, — вздохнула Анна.

Теперь была очередь Лиз извиняться.

— Прости. Я знаю, что не должна жаловаться.

— Все в порядке, — сказала Анна.

— Помнишь тот день с отцом? Я помню его так, словно он был вчера. — Лиз уставилась вдаль. Еда постепенно остывала у нее на тарелке. — Ты должна была присматривать за мной, а когда я не успокоилась, он сорвал злость на тебе. Ты знаешь, как я себя после этого чувствовала? — Лиз повернулась к ней, и Анна с удивлением обнаружила, что ее глаза наполнились слезами. — По дороге домой меня вырвало прямо на заднее сиденье.

Анна забыла об этом эпизоде.

— Забавно, мы все выросли под одной крышей, но у меня такое ощущение, словно детство мы провели отдельно.

Их внимание привлекли мужчина и мальчик, сидевшие рядышком на лужайке. Мальчик плакал навзрыд, а мужчина обнимал его за плечи, пытаясь успокоить. Лиз быстро отвела взгляд. Очевидно, ей уже с головой хватило семейных тревог за один день.

— Так что ты думаешь о Марке? — спросила она.

Анна подумала о лучиках смеха, затаившихся в уголках его глаз — глаз, которые, казалось, видели ее такой, какой другие ее не знали. Для всех она была старая добрая Анна, словно верный пес у чужих ног. Она уклонилась от ответа, в свою очередь спросив:

— А что ты думаешь о нем?

— Высокий, темноволосый и красивый, — Лиз изогнула губы в озорной улыбке.

Анна залилась румянцем.

— Я не это имела в виду.

— Ничего не могу поделать с тем, что он сексуален. Только не говори мне, что ты этого не заметила!

Румянец на лице Анны стал еще ярче.

— Он и правда красивый.

Отрицать этот факт было сложно.

— Возможно, он свободен.

— Несвободен. — Анна сказала это более резко, чем собиралась, чувствуя в себе странную вспышку зависти при мысли о том, что Лиз думает, как бы очаровать Марка. В то же время ее внутренний голос глумился над ней: «Признайся себе, что он не заинтересовался бы тобой, даже если бы был свободен».

— Почему ты так в этом уверена?

— Кольцо на пальце. Кроме того, — отважилась Анна, — я думала, что ты с кем-то встречаешься.

— При чем здесь это?

— Ты хочешь сказать…

— Я о тебе говорила.

— Обо мне? — воскликнула Анна. О’кей, та же мысль приходила в голову и ей, но она также мечтала о том, чтобы выиграть в лотерею и проснуться однажды утром невероятно стройной.

— Ты этого не видишь, не так ли?

— Не вижу чего?

— Какая ты красивая. Ты всегда была красивой, но сейчас, когда ты похудела, это еще более… — Лиз подыскивала слово, — заметно.

— Думаю, в Голливуде снималась не та сестра. — Анна сухо рассмеялась, но в глубине души она была довольна. Особенно учитывая тот факт, что Лиз никогда не грешила неискренними комплиментами.

— Шути об этом сколько хочешь. Однажды ты вскружишь кому-нибудь голову, а я скажу: «Я ведь говорила».

Анна съела немного салата, думая: «Вряд ли этот день когда-нибудь настанет».

— А как там у тебя? У вас серьезно с тем парнем?

Лиз пожала плечами, отламывая кусочки корочки от своего хлеба и подбрасывая их воробьям.

— Кто тебе сказал, что я с кем-то встречаюсь?

Что-то в выражении лица Лиз дрогнуло. Или, может, дело было в этих разговорах о Марке.

— Только не говори мне, что он женат, — простонала Анна.

Щеки Лиз виновато зарделись, и Анна подумала: «Бедняжка».

— Это не то, что ты думаешь, — тут же начала защищаться Лиз.

— Я ничего не думаю. Я только не хочу, чтобы тебе сделали больно.

— Я взрослая девочка.

— А Дилан знает?

— Господи, нет, конечно, — Лиз охватил ужас при этой мысли. — Мы встречаемся только в те ночи, когда он у отца.

— А как насчет его жены?

— Их брак распался. Он остался только из-за… — Лиз запнулась, нахмурившись. — Это все так запутано. — Она выглядела такой несчастной, а Анна и подумать не могла, что это нечто большее, чем обыкновенная интрижка — тайные встречи, ложь, обещания, которые никогда не исполняются. Достаточно посмотреть шоу Опры, чтобы понять, что все закончится слезами.

Что заставило Лиз думать, будто ее ситуация уникальна? Неужели она вообразила, что сильно отличается от бесчисленного количества женщин, ступивших на этот путь? Неужели ее так легко обмануть?

Анна воздержалась от советов. В этот момент у нее были более важные заботы. Такие, как Моника. Какой она станет после двух недель в этом месте? Смиренной или рвущейся в бой? Марк поручил им приготовить список противоречий, которые они смогут озвучить в течение недели. Список Анны будет длиной в целую милю, но сможет ли она преодолеть страх перед гневом Моники? Уничтожить результат тридцати шести лет общения с сестрой за четыре коротких дня? Еще вчера она бы не поверила, что это возможно, но сейчас поняла, что думает о том, как бы сбросить не только вес.

— Отлично, кто хочет быть первым? — Марк окинул взглядом пациентов и членов их семей, и понимающая улыбка коснулась его губ. Это был последний день семейной недели, и миг, которого они все так боялись, настал. Марк мог с таким же успехом спросить, кто хочет лицом к лицу встретиться с командой, назначенной для произведения расстрела.

Никто не поднял руку. Для того чтобы приблизиться к этому моменту, у них ушло четыре дня и несколько коробок салфеток, их рабочие тетради были испачканы, а души обнажены. Теперь они знали друг о друге намного больше, чем многие из их друзей. Анна слышала истории, от которых даже волосы Опры могли встать дыбом, и плакала о тех невинных детях, которыми когда-то были эти мужчины и женщины. Софи, которую в детстве растлил ее дядя. Скотт, с темными кругами под глазами, чьи родители отреклись от него, когда узнали, что он гей. Неудивительно, что миссис Готроки, чье настоящее имя было Линдсей, оказалась классической бедной богатой девочкой, воспитанной целой армией нянек, которых увольняли, как только она привязывалась к ним.

Даже Лиз выползла из своего панциря. Она откровенно рассказала об их отце, и Анна поняла, что ошибалась, полагая, что Лиз, как самую младшую из них, их с Моникой участь обошла стороной. Слушая, как сестра рассказывала о тех годах, когда по ночам она писала в постель и лежала без сна часами, погруженная в мочу, боясь даже пикнуть от страха, что ее изобьет отец, если обо всем узнает, Анна едва сдерживала слезы.

Но самой удивительной была перемена, происшедшая с Моникой. В первый день Анна ожидала, что сестра будет рычать, как тигр в клетке, но та выглядела необыкновенно подавленной. Возможно, это было эффектом от тех лекарств, которые Моника принимала, но она казалась нетрезвой. Скорее слегка навеселе, чем в стельку пьяной. Когда Моника начала говорить о том, что она пьет и как сложно было это бросить, несмотря на то что она знала, до чего это доводит ее и всех окружающих ее людей, было очевидно, что она говорила искренне. Никто не смог бы так убедительно сыграть, даже Моника.

Анна поняла, что злость и негодование в ее сердце время от времени уступают место жалости. Тем не менее она мысленно аплодировала Марку, когда он накинулся на Монику за то, что она винила во всем несчастный случай, и заставил ее признать, что она — алкоголик. Анна не ошиблась в нем: он действительно был единственным человеком во вселенной, которого ее сестра не смогла очаровать.

Сейчас Анна тщательно изучала Монику, едва похожую на ту богиню, увековеченную бесчисленное количество раз в журналах и на кинопостерах. Ее всем известное лицо было без макияжа, а золотисто-каштановые волосы неряшливо собраны сзади в «конский хвост», стянутый обычной резинкой. Одетая в большую на несколько размеров футболку и мешковатые штаны со шнурками, — вещи, в которых Моника и мертвая не показалась бы никому даже у себя дома еще две недели назад, — она напомнила Анне ту Монику-подростка, какой была до того, как сменила фамилию с Винченси на Винсент и стала суперзвездой, известной миллионам людей во всем мире.

Моника не подняла руку и бросила на сестер предупреждающий взгляд, чтобы те и не думали стать добровольцами. Это стало последней каплей. Внезапно Анна вспомнила о всех тех ситуациях, когда она подавляла свои чувства вместе с гордостью для того, чтобы не нарушать спокойствие. По-видимому, ее рука поднялась вверх сама по себе.

— Я буду первой, — произнесла Анна.

Ее сердце забилось в груди с бешеной скоростью, но ее вознаградила теплая ободряющая улыбка, которой одарил ее Марк.

Моника бросила на сестру зловещий взгляд, прежде чем медленно выехать в центр круга. Анна подняла свой стул и поставила его напротив Моники. Дюжину раз прошлой ночью она зачитывала вслух свой список противоречий, репетируя каждую с Лиз для того, чтобы не было видно, что она нервничает, или, что еще хуже, чтобы не струсить. Но, сидя лицом к лицу с Моникой, Анна снова почувствовала страх.

— Это удобное расстояние для вас? — спросила доктор Мидоуз, та симпатичная темноволосая женщина, которая читала им лекцию в самый первый день, в тот день, который, кажется, был в прошлой жизни. Сегодня доктор Мидоуз была соруководителем их группы.

Анна подождала, пока ответит Моника, и вдруг вспомнила, что она тоже должна дать ответ.

— Для меня да, — сказала Анна, думая, что расстояние отсюда до Питсбурга понравилось бы ей еще больше.

Моника едва заметно кивнула.

— Помните, ваша задача не в том, чтобы доказать свою правоту, — сказал Марк, напоминая Анне об инструкциях, которые они вчера получили в группах. — Рассказывайте о том, что случилось с вами, а не с другим членом семьи, и как это на вас повлияло. — Он перевел взгляд на Монику. — У вас будет возможность ответить немного позже, но сейчас я прошу вас только слушать. Хорошо?

— А у меня есть выбор? — вяло съязвила она.

Анна открыла рабочую тетрадь и вытащила листок бумаги с загнутыми уголками, исписанный ее аккуратным красивым почерком. Ее руки были липкими от пота, а голова гудела, как телефонная трубка, слетевшая с рычага. Выражение лица Моники было невероятно унылым; Анна словно вглядывалась в окна длиннющего лимузина, но все, что она могла разглядеть, — это свое собственное отражение.

Она начала с самого последнего случая.

— Когда ты потеряла сознание на полу в ванной и очутилась в клинике, я почувствовала, — Анна пыталась вспомнить нужную фразу, — страх и… и злость, — она запнулась и посмотрела на схему, висевшую на стене, на которой большими печатными буквами были напечатаны в ряд все эмоции, которые она сейчас испытывала: «ЗЛОСТЬ. СТРАХ. БОЛЬ. ВИНА. СТЫД. РАДОСТЬ. ЛЮБОВЬ». Кроме радости, конечно. Анна не видела ни капли радости в том, что ей приходилось рассказывать.

Как ни странно, молчание Моники ей не помогало. Анне в каком-то смысле было бы легче, если бы это был диалог. По крайней мере, она хотя бы знала тогда, чего ей ожидать.

Она снова заглянула в свои записи.

— В тот раз, когда ты кричала на меня в присутствии Гленна из-за того дурацкого галстука, я чувствовала злость, боль и стыд.

Эта картина снова встала у Анны перед глазами. В прошлое Рождество, когда она по ошибке завернула Гленну не тот подарок, — хотя он и не догадался бы об этом, если бы Моника не набросилась на нее, осыпая ругательствами. Конечно же, она была пьяна. Щеки Анны вспыхнули при этом воспоминании.

Она уловила какую-то вспышку в глазах сестры. Раскаяние? Или удивление оттого, что Анна все еще расстраивалась из-за этого? Анна опустила взгляд и увидела, как трясутся ее руки.

— Вечеринка, на которой я должна была быть гостьей, когда ты заставила меня забирать верхнюю одежду на входе. Ты когда-нибудь задумывалась над тем, насколько это унизительно? Я стояла там, в своем лучшем платье… — Слезы вот-вот должны были хлынуть, но Анна нечеловеческим усилием сдержала их.

— Говорите о своих чувствах, — нежный голос Марка снова вернул Анну на верный путь.

Она энергично закивала, втягивая в себя воздух.

— Я чувствовала стыд, — тихо сказала она.

Это было так тяжело, а надменное лицо Моники делало это задание еще более сложным. Что происходило в душе ее сестры? Какую цену придется Анне заплатить за свою откровенность?

«Волков бояться — в лес не ходить», — сказала она себе.

Она села ровнее.

— В тот раз, когда я заболела гриппом, а ты продолжала говорить, что лучшее средство от простуды — это оставаться на ногах, только потому, что ты не хотела давать мне выходной, я чувствовала… — Анна запнулась, охваченная безумной яростью. Она и подумать не успела, как выкрикнула:

— Черт, у меня все воспалением легких закончилось из-за тебя!

Анна откинулась на спинку стула, шокированная всплеском своих эмоций. Хотя ей показалось, что она видела краем глаза, как Марк одобряюще кивнул.

Моника раскрыла рот. Не от шока из-за ее смелости, а от недоумения. Она этого даже не помнила! Анна могла умереть, но это не отразится на экране радара Моники. Внезапно терпение Анны лопнуло. Немного ранее Лиз в шутку назвала стул, стоявший теперь напротив Моники, электрическим, и Анна почти физически почувствовала удар, когда ярость, сдерживаемая годами, хлынула из нее. Всхлипнув, она подскочила и стрелой вылетела из комнаты.

Когда Марк нашел ее, она сидела на лужайке, свернувшись калачиком, и всхлипывала от рыданий.

— Ну, конец мира еще не настал.

Его голос был спокойным, но не лишенным жалости.

Анна подняла голову и обнаружила, что он рассматривал ее одновременно с восхищением и сочувствием во взгляде. Она тяжело вздохнула.

— Простите. Я не хотела…

— Все в порядке.

Глаза Марка улыбались и излучали нежность, тонкие морщинки тянулись к седеющим вискам. Еще он показался ей выше ростом, хотя это могло быть из-за того, что он стоял над ней.

Анна вытерла слезы тыльной стороной ладони.

— А я думала, что я здесь ради Моники.

— А вы бы приехали, если бы знали, что это не так?

— Скорее всего, нет, — она тихонько рассмеялась.

— Вы не одна такая.

— Это делает нас трусами?

— Нисколько, — выражение лица Марка стало вдруг серьезным. — Важно то, что вы выдержали это испытание. Некоторые люди скорее примут участие в битве, чем сделают это.

— Это почти одно и то же, не правда ли? — Если бы это была битва, они все получили бы по «Пурпурному сердцу».

Марк кивнул, опускаясь на траву.

— В некоторых случаях здесь бывает даже сложнее.

Лужайка искрилась в густом тумане. Анна увидела, как кот, живущий здесь, выскочил из-под куста, держа в зубах что-то похожее на ящерицу. Глядя на то, как он направился по тропинке к главному зданию, где находились канцелярия и аптека, Анна подумала о том, какой беззащитной она до этого себя чувствовала, — такой же беззащитной, как эта ящерица.

Анна обернулась к Марку, упершись подбородком в колени.

— Почему у меня такое ощущение, будто эта битва еще не закончена?

— Я бы не исключал возможность мирного договора.

— Вы не знаете Монику.

— Вы будете удивлены. Каждый поначалу считает себя особенным в организации анонимных алкоголиков. Мы называем это «предельной уникальностью», — но на самом деле это не так.

Марк напомнил Анне, что десять лет назад он тоже был алкоголиком.

— Когда посидишь на сотне собраний и выслушаешь сотню людей с их историями, начинаешь испытывать смирение.

«“Смирение” — это не то слово, которое приходит на ум, когда дело касается Моники», — подумала Анна.

— Думаю, все мы так или иначе обманывали себя.

Анна вздохнула. Когда кот исчез под другим кустом, она заметила, что ящерица в его пасти больше не извивалась.

— Перемены часто пугают.

— Но ведь пути назад нет, не так ли?

Анне вдруг страстно захотелось очутиться в относительной безопасности своего кокона. Так же, как ее сестре легче использовать аварию как оправдание для того, чтобы пить, для Анны было удобнее винить во всем Монику.

Марк приподнял бровь.

— А он вам нужен?

Она подумала о той жизни, которая ждала ее дома, и покачала головой.

Нет, чего она хотела, так это свободы — без борьбы и без боли в сердце.

— Я просто… я не думала, что будет так тяжело, — сказала Анна.

— Хотел бы я знать более легкий путь.

Марк вытянул ноги на траве, и Анна заметила, что на нем были носки цвета морской волны и коричневые легкие туфли. Ей это показалось трогательным и милым, но она не смогла не удивиться, почему жена Марка ничего ему не сказала.

— Я думала, что у вас, у мужчин, есть ответы на все вопросы, — беспечно произнесла Анна.

Он рассмеялся, откинув голову назад; это был чудесный глубокий смех, подобный глотку теплого сладкого чая.

— Хотел бы я, чтобы так было. Дело в том, что мы так же, как и все, очень много времени блуждаем в темноте.

— Почему вы стали невропатологом?

— Я протрезвел.

— А чем вы занимались до этого?

— Хотите верьте, хотите нет, но я был пилотом.

— Серьезно?

Анна затаила эту информацию, как найденную монетку, уверенная в том, что она единственная в их группе, кому Марк доверился.

— Я хотела сказать, что это не тот вид деятельности, от которого легко отказываются.

— Я сделал это не по собственной воле, — федеральное авиационное агентство отобрало у меня лицензию после того, как я разбил самолет с шестью фармацевтами на борту при посадке в пустыне, которые летели на конференцию в Вегас.

— Какой ужас. Кто-то пострадал?

— К счастью, нет. Но когда во время расследования узнали, что я в тот день пил, моя карьера была окончена. Я около года лечился от алкогольной зависимости, после чего решил вернуться в университет и получить диплом.

— По крайней мере, никто не скажет, что у вас была скучная жизнь.

— Что такое скука? — Взгляд Марка был прикован к ней, словно он знал, что Анна думает о своем собственном скучном существовании.

— Я бросила колледж после того, как умер мой отец, — сказала Анна. Из групповых занятий Марк знал, что она жила с матерью, но не знал, что подтолкнуло ее к такому решению, если это можно так назвать.

— Я этого не планировала. После похорон я собиралась остаться на несколько недель, чтобы помочь матери прийти в себя. Но мама… ну, она была сама не своя. Она шла куда-то по поручению и терялась, и все в этом духе. Сначала я думала, что это из-за того, что она горевала, но позже мы узнали, что у нее болезнь Альцгеймера. — Анна вдруг поняла, что ей намного легче обсуждать это с Марком, чем с сестрами. Моника, казалось, считала, что Бетти получила лишь то, что заслуживала, а Лиз избегала этой темы из чувства вины. — Хотите узнать нечто ужасное? Иногда я ее за это ненавижу, словно Бетти потеряла все свои сбережения, безрассудно вложив их в какое-то безнадежное дело. Это делает меня плохим человеком?

— Нет, просто человеком.

«Я могу в тебя влюбиться». Эта мысль, как гром среди ясного неба, спикировала на Анну. Она и раньше несколько раз увлекалась, но никогда так быстро и с такой силой. Становилась ли она похожа на мисс Финли, или это просто обстоятельства делали ее более ранимой? Она где-то читала, что в таких ситуациях это нормально.

Вопрос о жене Марка уже готов был сорваться с ее языка, но Анна не хотела, чтобы он думал, будто у нее есть скрытые мотивы, поэтому она вместо этого спросила:

— Разве нам не нужно возвращаться?

Никто по ним не скучал бы, но там была полная комната людей, ждавших их.

— Бэт справится, — сказал Марк, имея в виду доктора Мидоуз. — Я хотел убедиться, что с вами все о’кей.

Внезапно Анна почувствовала невероятную легкость, и вскоре все ее тело стало словно невесомым. Разве это не доказательство того, что она особенная? Но ее внутренний голос тут же поднял ее на смех: «Не будь смешной. Он только выполняет свою работу». Стараясь не думать об этом, Анна обернулась к Марку.

— Что значит «о’кей»?

— О’кей, — сказал он, улыбаясь так, что Анна тут же почувствовала, что она не одинока, — это когда ты притворяешься счастливым до тех пор, пока сам в это не поверишь.

Глава шестая

От: kssnkrys@aol.com

Кому: monica@monicavincent.com

Тема: Угадай что?

Дорогая Моника!

У меня появилась работа!!!

Это всего лишь уборка комнат в мотеле, но как любила повторять моя мама, это лучше, чем ничего. Признаюсь, что я не верила тебе, когда ты говорила, что это случится, но я не сдавалась. Когда я сажусь писать тебе, я думаю о том, как такая знаменитость, как ты, находит время, чтобы ответить мне, и подумала, что, может быть, в конце концов я и смогу это сделать. Вчера рано утром я получила свою зарплату за три месяца. Это очень приятно, хотя мне еще предстоит долгий путь. Сотрудник полиции, надзирающий за мной, говорит, что если со мной не будет никаких проблем, то скоро я смогу вернуть себе своих детей. Я так по ним скучаю!!!!! На следующей неделе день рождения Брианны. Спасибо за подарок. Когда я буду дарить ей печку для Барби, я скажу ей, что это от нас двоих.

До встречи,

Кристэл.

От: monica@monicavincent.com

Кому: kssnkrys@aol.com

Тема: RE: Угадай что?

Дорогая Кристэл!

Ура! Новость о твоей работе просто потрясающа. Но самое главное то, что ты чиста перед законом и в трезвом состоянии. Это самый лучший подарок, который ты можешь сделать своим детям (хотя я уверена, что Брианна будет в восторге от печки для Барби!). Мне жаль, что я так долго не отвечала на твое последнее письмо. Сейчас у меня много перемен. В основном все в порядке, но, как и у тебя, не всегда все выходит гладко.

Я молюсь, чтобы эта работа принесла тебе удачу. И я уверена, что скоро ты вернешь себе своих детей. Поверь мне, это важнее, чем быть знаменитой.

С любовью,

Моника.

Большая часть недели у Анны ушла на то, чтобы разобраться в письмах, которые скопились за время ее отсутствия. Она притащила компьютер из офиса домой и сделала себе импровизированный письменный стол из кухонного, за которым она сейчас и сидела, улыбаясь новостям Кристэл. Это все-таки было хорошим предзнаменованием, потому что во многом борьба этой женщины отображала борьбу Анны.

Через десять дней после Недели семьи Анна сбросила еще пять фунтов. Даже «маленькие» брюки висели на ней, как мешок. А еще важнее то, что Анна наконец поняла: она позволяла другим делать себя своей жертвой. Позавчера, когда Элси Вормли позвонила, чтобы предложить ей присоединиться к организации «Алтарь», Анна ответила: «Спасибо, что вспомнила обо мне, Элси, но у меня действительно нет времени». Не так давно она бы сдалась или, по крайней мере, пообещала бы обдумать это предложение. На другом конце долго молчали. Анна не знала, кто был сильнее поражен, она или Элси, но, повесив трубку, начала радостно смеяться.

«Это было не так уж и сложно», — подумала она. Никто не умер, и она не отправится в ад (хотя Элси, возможно, считала иначе).

Анна обратила внимание на сообщение, которое возникло у нее на экране, — еще один преданный поклонник Моники, которого она знала под именем Гэри Кэри. Он присылал электронные письма несколько раз в неделю и хотел получить такие сведения, как размер обуви Моники (фетишист?), любимые блюда и название духов, которыми она пользовалась. Когда Анна просмотрела это письмо, она почувствовала, как по спине побежали мурашки.

От: HairyCary@aol.com

Кому: monica@monicavincent.com

Тема: Будь благоразумна!

Я очень беспокоюсь о тебе, моя дорогая. Стены — недостаточная преграда для людей. Ты должна знать это лучше других. Посмотри, что случилось с Джоном Ленноном и с той актрисой, я постоянно забываю ее имя, которой изрезали все лицо. Если ты хочешь, чтобы те из нас, кто ЗАБОТИТСЯ о тебе, крепко спали по ночам, пожалуйста, ПОЖАЛУЙСТА, будь осторожна. В мире слишком много психов.

ТВОЙ САМЫЙ ГОРЯЧИЙ ПОКЛОННИК

Откуда он мог знать, что система безопасности была ненадежной? Безумцы иногда пробирались на территорию «ЛореиЛинды», но, насколько Анна знала, об этих случаях никогда не упоминалось в прессе. Последний инцидент, о котором стало известно средствам массовой информации, случился несколько лет назад, когда задержали мужчину, пытавшегося влезть через открытое окно, сжимая в руке подарок для Моники — обручальное кольцо с бриллиантом. И поскольку о преступлениях в Карсон-Спрингс почти никогда не слышали, а фанаты Моники были в большинстве своем безобидны, она об этом не слишком беспокоилась. Анна решила поговорить об этом с сестрой, когда та вернется. Садовник Эстэбан не так давно видел следы правонарушителя. Гэри Кэри? Или парнишка, заключивший пари, как мальчик Салливан, который несколько месяцев назад вывихнул лодыжку, взбираясь на стену. В любом случае, этого было недостаточно, чтобы Анна могла пойти в полицию.

Когда она взглянула на часы, была половина двенадцатого. Анна вскочила и через мгновение уже махала на прощание Эдне и своей матери, выходя из дому. Если она не поспешит, то опоздает в «Шир-Дилайт».

Это была идея Лауры; она положила конец извинениям Анны, дав ей купон на бесплатную стрижку. Лаура сказала, что это подарок ко дню рождения, хотя день рождения Анны был только в марте. Но несмотря на это, Анна испытывала благодарность. По крайней мере, ей было приятно просто выбраться из дому. Светило солнышко, и когда она шла по Олд-Сорренто-роуд, над ее головой с огромных дубов срывались листья. Расстилавшиеся вокруг поля, которые последние месяцы были желто-оранжевого и пурпурного цвета благодаря розгам и люпину, с началом зимы стали рыжевато-коричневыми. Ветер, залетающий в окна, обдавал лицо прохладой, и запах трав напоминал Анне о тех временах, когда она ребенком гуляла по этим полям, собирая дикую ежевику и съедая большую ее часть по пути домой. Ей пришло в голову, что раньше она чувствовала себя виноватой, оставляя свою мать с Эдной, чтобы заняться чем-то, кроме работы или рутинных дел, чем-то просто для себя. Но сейчас она чувствовала только радость предвкушения.

«Эдна права. Нам всем станет лучше, если мама будет в доме для престарелых».

Случай на прошлой неделе стал последней каплей. Они с матерью ходили по магазинам в Сэйфвей, Анна отвернулась на тридцать секунд, а когда она оглянулась, Бетти исчезла. Через несколько безумных минут Анна нашла ее гуляющей по стоянке. Уже тогда становилось все более очевидно: ни она, ни Эдна больше не смогут выносить все это.

То, что когда-то было невообразимым, начинало казаться единственным разумным решением. Пока им везло, но в следующий раз Бетти может сбить машина или она может упасть и сломать бедро. Даже дома нужно не спускать с нее глаз, чтобы быть уверенной, что она не подожгла дом или ее не ударило током.

«У тебя есть свои собственные эгоистичные причины, признай это».

Анна нахмурилась. Хорошо, ну и что с того? «Разве я не заслуживаю хоть немного счастья?» Она потратила половину своей жизни на уход за своей мамой, когда же настанет ее очередь быть счастливой?

Анна задрожала и закрыла окно. Какой смысл об этом думать? Ничего не изменится, пока Моника не согласится оплатить расходы. А уговорить ее сделать это было трудной задачей.

Лиз была права: Моника держала Анну на коротком поводке и понимала, что ей будет сложно манипулировать сестрой, если их мать окажется в доме для престарелых, где все нужды Бетти будут удовлетворены. Нужны будут уговоры или, если потребуется, запугивание, чтобы подчинить Анну своей воле.

Анна вспомнила, что в это же время через неделю она поедет за Моникой. Кого она обнаружит — ягненка или тигра? Но одна лишь мысль о том, что она может снова увидеть Марка, удерживала Анну от того, чтобы опасаться этого путешествия.

Анна не переставала думать о нем. Она надеялась, что чувства, которые появились у нее во время Недели семьи, угаснут, что связь, которую она ощущала, была лишь благодарностью к ее спасителю. Но эта… эмоция, как бы она ни называлась, жила своей собственной жизнью. Время от времени на протяжении всего дня Анна ловила себя на мысли о том, что сейчас делает Марк, одеты ли на нем носки не того цвета, не пьет ли он сейчас кофе из той глупой чашки в форме коровы. Она знала, что было бы слишком наивно надеяться, что он думал о ней не только как о капле того моря членов семьи, которые то прибывали, то убывали, вынося на берег обломки своих страхов и тревог. Но в мечтах все было возможно.

Ну, по крайней мере, эти фантазии не были такими душераздирающими, какими могли быть когда-то. В последнее время Анна замечала, как мужчины бросают в ее сторону многозначительные взгляды. А однажды в Очад Хардвер, когда она искала дверные петли, чтобы заменить старые на двери, которую Гектор вызвался отремонтировать, Анна поняла, что Клэрк, который отнесся к ней с таким вниманием, откровенно флиртовал с ней. Его, конечно, нельзя было сравнить с Марком, но Анне все равно польстило его внимание.

Она приехала в «Шир-Дилайт» на несколько минут раньше и свернула на подъездную дорожку, ведущую к уютному белому дому, затененному огромным каштаном. Салон «Шир-Дилайт» находился недалеко от «Ти-энд-Симпаси». Даже если бы Анна не заметила вывеску, она знала бы, что не ошиблась, увидев забрызганный грязью зеленый «Эксплорер» Лауры, припаркованный за красной «Хондой» Сэм. Очевидно, подруги ее опередили.

Анна поднялась по ступенькам на крыльцо, где звенели музыкальные подвески, а на уютном плетеном стуле дремал кот. Дверь была приоткрыта, и она вошла в узкое фойе, в котором стоял запах лака для волос. Справа находился арочный проход в гостиную, которая была переоборудована в салон. Все, что Анна могла видеть с того места, где стояла, — это пара ступней с накрашенными малиновым лаком ногтями, обутых в комнатные тапочки на пробковой подошве. Они стояли на подставке для ног. Повернув за угол, Анна догадалась, что это ноги Герри Фиджеральд. Герри сидела откинувшись назад. Ее голова лежала на раковине, и симпатичная мулатка мыла ей голову.

— Мы подумали, что тебе будет веселее в компании, — сказала Лаура, поднимаясь с одного из мягких кресел, стоявших у стены.

— Другими словами, она боялась, что ты отступишь, — смеясь, произнесла Сэм. Она сидела, опустив ноги в ванночку с мыльной водой, и готовилась к педикюру. На ее коленях лежал открытый последний выпуск журнала «Пэрэнтс».

Норма Дивэйн, мазавшая краской обернутую фольгой голову, с которой, как спагетти, свисали слипшиеся мокрые пряди, повернулась и улыбнулась Анне. Под всей этой липкой противной массой Анна узнала Гейли Варингтон. Ей и ее мужу принадлежало агентство путешествий «Туда и обратно», чьи плакаты с изображением экзотических мест всегда заставляли Анну, проходя мимо, замедлить шаг.

— Будь осторожна, — предупредила Гейли. — Норма — диктатор, когда дело касается волос, она не примет отказа. Ты сделаешь такую прическу, которую хочет она.

— Я забочусь о своей репутации. Я не могу позволить вам выйти отсюда и выглядеть кое-как. — Норма фыркнула, шутливо толкнув Гейли локтем, а потом лениво проковыляла к Анне на своих шпильках, которые вместе с ее усеянной фальшивыми бриллиантами черной блузкой, надетой поверх бюстгальтера, и облегающими капри придавали ей вид пожилой девочки. Поднимая волосы с плеч Анны так, как будто они были дохлой мышью, Норма сказала:

— Дорогая, не обижайся, но я должна исполнить свою миссию. Когда ты в последний раз делала что-нибудь с этими волосами?

Анна застенчиво усмехнулась.

— Честно? Я не помню.

— Ну, не переживай, дорогуша. Когда я закончу с тобой, ты себя не узнаешь.

Если кто-то и мог преобразить Анну, то это Норма. Судя по разговорам, она была волшебницей. Хотя, глядя на нее, Анна не испытывала особого доверия. В свои пятьдесят с хвостиком Норма «позорно старела», как она сама любила говорить. Ее волосы в стиле панк — темно-красные петушиные перья — шипами торчали по всей голове, и серебряные сережки размером с чайную ложку свисали с ее ушей. Она пользовалась таким количеством косметики, что в одиночку могла бы поддерживать продажи фирмы «Ревлон».

— Если бы не Норма, я бы выглядела как носок, только что вытащенный из сушки, — сказала Лаура, дотрагиваясь до кончиков своих волос, уложенных в стильную стрижку, которая идеально подходила к форме ее лица.

— Хуже, чем есть, все равно не будет, — сказала Анна.

— Расслабьтесь, леди, вы не на работе. — Сейчас голова Герри была обернута полотенцем, которое делало ее похожей на султаншу, сидящую на своем троне.

— Которая тебе, конечно, уже не нужна. — Взгляд Сэм многозначительно упал на грудную клетку Герри. Это был вид поддразнивания, который могут позволить себе лишь старые друзья. Герри же, в своем стрейчевом топе, который открывал ложбинку между грудей больше чем на дюйм, собственно говоря, и не прятала свои прелести.

Трудно было поверить в то, что Герри раньше собиралась стать монахиней. Были такие, как, например, Элси, кто считал ее оскорблением для церкви из-за сексапильной одежды и шлейфа бывших любовников, но Анна восторгалась Герри за то, что та нашла в себе смелость отказаться от неверного шага. Это было сложнее, чем поменять профессию или, как в случае с Анной, сбросить вес.

— Присаживайся. Я займусь тобой через секунду. — Норма жестом указала на мягкое кресло рядом с Сэм. На стоящем рядом столике были термосы с кофе и чаем и тарелка миниатюрных оладий.

Вторая парикмахер, должно быть, заметила, как пристально Анна на них смотрит, потому что сказала:

— Угощайтесь.

Анна испытывала искушение, но покачала головой.

— Спасибо, я лучше не буду.

— Я завидую твоей силе воли, — сказала Герри. — Учитывая то, сколько времени я провожу в «Ти-энд-Симпаси», для меня настоящей борьбой оказывается беречь то, что осталось от моей талии. — Она редко упускала возможность напомнить всем о том, что за всей этой выпечкой стоит ее дочь.

— Не сыпьте соль на рану, — произнесла Сэм, похлопывая свой плоский живот. Анна вспомнила, как Герри рассказывала ей о том, что в средней школе Сэм была в команде болельщиков. Она до сих пор производила такое впечатление, будто может показать спортивной команде средней школы Портола, где раки зимуют.

Анна опустилась в кресло. Это место совсем не было похоже на салон «Мэй», куда дважды в месяц она водила Бетти на мытье и укладку волос, с его устаревшими сушилками, которые всегда наводили Анну на мысли об Эльзе Ланкастер в фильме «Невеста Франкенштейна». Заведение Нормы казалось гораздо уютнее, вокруг были расставлены безделушки.

— Сделай меня красивой для встречи с королевой, — сказала Герри стилисту, чьи волосы были стянуты бисером, который тихо потрескивал, когда она наклонялась, чтобы достать из ящика ножницы.

— Ты учишься делать реверанс? — поинтересовалась Лаура.

— Я думала, что я его уже отработала, — пока не потеряла равновесие и не упала на задницу. — Герри издала хриплый смешок. — Думаете, ее королевское величество соизволит наклониться так, чтобы я могла поцеловать ее руку?

Все в городе, наверное, к этому моменту знали, что Герри будет представлена королевскому двору в Лондоне, который станет первой остановкой во время тура Обри по Европе. Герри уже несколько недель только об этом и говорила.

— Почему бы тебе не поднести ей баночку меда? Это должно сделать королеву более приветливой, — смеясь, предложила Лаура. Герри редко упускала возможность подарить кому-нибудь продукцию «Благословенной пчелы». Ее друзей можно было узнать по банкам меда, выстроенным рядами в их кухонных шкафах.

— Я бы взяла что-нибудь получше, чем мед, чтобы смягчить этот старый мешок. — Норма добавила еще липкой противной массы на голову Гейли. — Хотя не говорите ей о том, что я так сказала.

Герри фыркнула.

— Ты шутишь? Мне повезет, если я смогу вставить хоть пару слов.

— Ты уверена, что тебе не нужен гид? — спросила Гейли, и в ее словах была лишь доля шутки. Ее агентство славилось своими турами, разрекламированными в брошюрах, которые Анна видела повсюду, куда бы она ни пошла. Груда рекламных проспектов на кофейном столике и сейчас попалась ей на глаза. На самом верхнем жирным шрифтом было напечатано: «ТУДА И ОБРАТНО» ОТВЕЗЕТ ВАС НА КРАЙ СВЕТА!»

— О, думаю, мы справимся сами. — На лице Герри играла загадочная улыбка новобрачной. — Все, о чем я прошу, это чтобы вы присмотрели за детьми, пока нас не будет.

— Мы будем рады, если Энди останется у нас, — сказала ей Лаура.

— Поверь мне, она бы с огромным удовольствием… если бы не возможность помыкать Джастином.

Гейли взглянула на Герри с изумлением.

— Если бы мы оставили девочек без присмотра, к нашему приезду от дома ничего бы не осталось. Ты уверена, что отдаешь себе отчет в том, что делаешь?

Герри пожала плечами, и лоскуты с ее черных локонов упали на пол.

— Оба выходных они будут у своего отца. И Клэр пообещала наведываться к ним как минимум раз в день. Кроме того, я не могу продолжать относиться к Энди как к ребенку. Ей шестнадцать… о чем она не устает мне напоминать. — Герри подмигнула Анне. — Подожди, когда у тебя появятся дети, ты меня поймешь. Менять пеленки — это самое легкое из всего, поверь мне.

— Разве я этого не знаю! — Сэм закатила глаза.

Анна внезапно почувствовала острую боль. Будут ли у нее когда-нибудь дети? Она взглянула на Лауру, которая уставилась в пустоту со странным выражением лица. Анне стало интересно, думает ли она о младенцах, которых у нее никогда не будет. Бедная Лаура! Она так сильно старалась наладить семейную жизнь с Питером, а потом он бросил ее ради женщины, которая сразу же забеременела…

Через некоторое время Лаура успокоилась и сказала:

— Раз уж мы коснулись этой темы, леди, вы вправе первыми узнать… — на ее лице появилась блаженная улыбка, и Анна почувствовала, как ее сердце забилось при мысли: «Она беременна!» — Мы с Гектором решили усыновить ребенка. Я имею в виду младенца, — быстро добавила она, так как у них уже была дочь — Финч.

— Боже мой! — Гейли выпрямилась.

— О, Лаура, это чудесно! — Анна вскочила и обняла свою подругу. Возможно, ее немного задело то, что она лишь сейчас об этом услышала, но она все равно была взволнована. Никто не заслуживал этого больше, чем Лаура.

— Дочь моей подруги Салли усыновила прелестного маленького мальчика, — вставила Норма. — Все говорят, что он очень похож на нее.

— Наш больше будет похож на Гектора. Мы ищем ребенка для усыновления в Мексике, — пояснила Лаура. — В агентстве предупредили, что это будет долгий процесс, но то, что Гектор по национальности мексиканец, должно помочь.

— Финч, наверное, взволнована, — сказала Анна.

— Вы даже не представляете себе насколько, — произнесла Лаура. — А Мод… ну, она на седьмом небе. Это все, о чем она говорит, кроме календаря.

Мод была не единственной, кто говорил о календарях с обнаженными телами, которые выпустил кружок кройки и шитья. Об этом гудел весь город.

— Им нужно было предложить мне попозировать. — Норма покачала бедрами и запустила руку в свои выкрашенные перьями волосы. — Я бы им такое предложила, что ни один покупатель не пожалел бы о своих деньгах.

— Я побывала на съемках. Это было нечто, — сказала им Лаура. — Вы бы видели Мод! На ней не было ничего, кроме шляпки и жемчуга. — Она захихикала, кивая головой.

— Когда мне будет за восемьдесят, — шмыгнула носом Гейли, — все, что я смогу показать, это мои корни.

Анна развеселилась. Так вот о чем говорили женщины, когда они не сдерживались. Всю свою жизнь она была толстой девочкой, вокруг которой люди вежливо ходили на цыпочках. Никто не говорил с ней о диетах, а тем более о том, как она будет выглядеть обнаженной. Даже разговоры на тему замужества и детей были сведены к минимуму. Неужели она действительно настолько изменилась?

Через несколько минут Анна уже сидела перед зеркалом.

Норма от волнения работала рывками. Никто не разговаривал; все были слишком увлечены, наблюдая за тем, как бабочка появляется из своего кокона. Даже Герри была непривычно молчаливой.

Когда Норма закончила, она выключила фен и отошла назад. Она была похожа на Боттичелли, торжественно открывающего «Рождение Венеры».

— Неплохо, я бы сказала.

Воцарилась тишина, затем Лаура тихим голосом сказала:

— О, Анна, ты великолепна!

Волосы, которые раньше уныло падали на плечи Анны, теперь ниспадали живописными слоями, длиной чуть ниже ушей. Легкомысленно торчащие пряди придавали им вид волос, слегка взъерошенных ветром, в стиле Мэг Райан. Анна поворачивала голову то так, то сяк, глядя на свое отражение с изумлением человека, внезапно натолкнувшегося на своего близнеца.

— Привет, — тихо промолвила она, и ее глаза наполнились слезами. Ее взволновала не только новая прическа. Ее двойной подбородок исчез, и скулы начали проступать там, где совсем недавно были только бурундучьи щечки. Благодаря этому ее глаза казались больше и более блестящими.

— Норма, ты — гений, — прошептала Гейли.

Норма улыбнулась так, как будто ей не нужно было комплиментов.

— Я всегда говорю: зачем платить целое состояние в Беверли-Хиллз, если здесь можно получить то же самое за сороковник?

— Анну даже родная мать не узнала бы, — сказала Герри.

«Она и так через раз меня узнаЕт». Но Анна отмахнулась от этой мысли, она не хотела портить себе настроение.

— Я сама едва себя узнаю, — сказала она, не в состоянии оторвать глаз от своего отображения.

Герри достала набор косметики из своей сумочки и принялась за работу. Конечный результат не был столь же разительным, как после стрижки, макияж только усилил эффект. Без сомнения, дни, когда Анну принимали за мать Лиз, как это однажды случилось с близоруким Клэрком — самый постыдный момент для Анны за последние годы, — остались в прошлом.

Анна встала со стула, чувствуя приятное возбуждение.

— Я не знаю, как тебя благодарить, — она крепко обняла Лауру. — Это лучший подарок ко дню рождения, который я когда-либо получала.

— Для того, кто до сих пор его празднует, — горестно усмехнулась Гейли.

В этот момент Анна почувствовала себя шестнадцатилетней.

— Леди, это следует отпраздновать. — Норма пошла в комнату, появившись через некоторое время с бутылкой охлажденного шампанского и стопкой бумажных стаканчиков. Она налила понемногу всем, включая Мирну Макбрайд, которая вошла как раз тогда, когда выстрелила пробка.

— За красоту во всех ее проявлениях, — предложила тост Лаура.

Анна подняла свой стаканчик.

— За твоего малыша.

— За сказочное путешествие, — Гейли посмотрела на Герри.

Герри ухмыльнулась, поднимая свой пенящийся стакан:

— Боже, храни королеву.

Путь в этот раз показался Анне не таким длинным. Ей, в общем-то, не очень хотелось видеть Монику, но перспектива хотя бы несколько минут провести наедине с Марком делали ее менее тревожной. Была ли эта одержимость мужчиной, которого Анна едва знала, нездоровой? Анну утешало то, что по крайней мере она выглядела презентабельно. В честь такого случая она потратила кучу денег на пару слаксов и хлопковый свитер синего цвета, который гармонировал с цветом ее глаз.

Анна сворачивала с Коуст-Хайвэй на дорогу, которая круто поднималась вверх, к «Патвейз». Она рассчитала время так, чтобы прибыть как раз к окончанию утренних занятий в группах. Марк обычно никого не принимал перед ланчем, и Анна надеялась, что у них будет возможность поговорить. При этой мысли Анна испытала приятное волнение, ее пульс забился чаще. Когда она вылезла из машины и пошла по тропинке, останавливаясь лишь для того, чтобы пригладить свои волосы и вытереть о штаны потеющие ладони, она чувствовала слабость в ногах, как будто последние два часа ехала в гору на велосипеде.

Приближаясь к главному зданию, Анна заметила, что Марк идет по другой тропинке в том же направлении. Он остановился, как будто пытался получше рассмотреть ее, а затем быстрым шагом устремился к ней, чтобы поприветствовать.

— Анна! — ее рука была крепко зажата в его руке. — Я сначала вас не узнал. Ваши волосы… — На мгновение показалось, будто Марку не хватало слов, но он быстро пришел в себя. — Они выглядят очень мило.

— Спасибо, — Анна смущенно дотронулась до кончиков волос, ее щеки пылали.

— Вы как раз вовремя. Ваша сестра спустится с минуты на минуту, она в своей комнате, собирается.

В уголках его голубых глаз появлялись морщинки, когда он говорил. Анна уже и забыла, насколько он привлекателен. На нем были джинсы и белая хлопчатобумажная рубашка с закатанными рукавами. Анна заметила, что его желто-коричневые носки гармонировали с коричневыми тяжелыми короткими кожаными сапогами.

— Собственно говоря, — сказала Анна, — я надеялась, что у меня будет возможность поговорить с вами.

— Почему бы нам не зайти в мой кабинет? — Марк жестом указал на главное здание, и когда они вместе не спеша пошли по тропинке, Анне казалось, что ее ноги едва касаются земли.

Они подошли к входу, и она увидела отражение в плоской стеклянной двери: привлекательная женщина с высоко поднятой головой. «Хорошо, я не такая уж уродина. Но это не меняет того факта, что он женат», — подумала она.

Они прошли через пропускное устройство, за которым медсестра раздавала лекарства в бумажных стаканчиках нескольким пациентам, потом свернули в устланный коврами холл. Наконец Марк открыл дверь, и Анна вошла в небольшой, обставленный книжными шкафами кабинет с видом на сад, над которым мерцал переливчатый туман от поливальной установки. Анна опустилась в кресло напротив стола Марка, и ее взгляд устремился на вставленное в рамку фото стройной темноволосой женщины, сидящей на велосипеде. Его жена? Анна почувствовала острую боль, когда увидела, как она была красива.

Марк сел напротив Анны, откидываясь на спинку своего кресла и забрасывая ногу на ногу.

— Вам, наверное, интересно, чего стоит ожидать?

Лишь через несколько мгновений Анна поняла, что он имел в виду Монику.

— Ну, да, — сказала она, хотя не об этом хотела с ним поговорить.

— Она очень хочет домой. Это все, что я могу вам сказать.

— Мне знакомо это чувство, — Анна улыбнулась, затем опустила взгляд. — Не обижайтесь.

Марк усмехнулся.

— Семейная неделя очень часто оказывает такой эффект.

— Есть ли в Монике что-то, чего мне стоит остерегаться? Ну, вы понимаете как… — Анна поймала себя на том, что это говорила прежняя Анна, и улыбнулась. — Простите. Старая привычка.

Марк кивнул. Казалось, что его это не удивило.

— Со старыми привычками тяжело расставаться.

— Вы рекомендуете лечебное голодание или пулю в лоб?

Он поднял голову и улыбнулся.

— Я уверен, у вас все будет хорошо.

Анна откашлялась.

— Собственно говоря, я хотела спросить вас о другом. Это касается моей матери. Я думаю, пришло время… — она запнулась, чувство вины снова нахлынуло на нее. Но по выражению лица Марка было очевидно, что он ее не осуждает. — Я звонила в несколько мест, — продолжала Анна. Образ ее матери в каких-то угрюмых учреждениях, напичканной лекарством до отупения, маячил перед ней. Она понимала, что не все дома для престарелых были такими, но… — Самое ужасное то, что я даже не знаю, правильное ли это решение.

— Я уверен, что вы тщательно его обдумали. — Голос Марка был добрым и обнадеживающим.

— Это не меняет моих чувств. — Взгляд Анны метнулся к окну. Снаружи трава блестела в полуденном солнце, такая же манящая, как один из тех плакатов в окне «Туда и обратно». Ей вдруг захотелось перенестись куда-нибудь далеко отсюда.

— И каковы же они? — спросил Марк, как любой хороший психиатр.

— Я чувствую себя самой худшей дочерью на земле.

— Вы обсуждали это с вашими сестрами?

— Лиз двумя руками «за», а почему бы и нет? Она не будет чувствовать себя такой виноватой в том, что не помогает. Насчет Моники я не знаю. Я еще не говорила с ней об этом.

— Ваш голос звучит не слишком оптимистично. — Марк пристально смотрел на Анну. Его лицо было освещено солнечным светом, пробивающимся сквозь жалюзи. Она заметила глубокие морщины, обрамляющие его рот, и более мелкие морщинки вокруг глаз. Он получил свою порцию страданий и из-за этого нравился ей еще больше.

— Я уже знаю, что она скажет, так как это будет оплачиваться из ее кармана.

— Я понимаю. — Марк, очевидно, провел достаточно времени с Моникой, чтобы понять, почему прогнозы Анны были не слишком оптимистичны.

— Я собираюсь поговорить с ней об этом по дороге домой, — сказала Анна. — Если только вы не считаете, что лучше будет обсудить это здесь, в вашем присутствии.

Но он лишь улыбнулся и сказал:

— Я думаю, вы и сами с этим справитесь. — Анна не знала, воспринимать ли это как комплимент, или Марк вежливо поставил ее на место, будто она должна сама все знать, а не спрашивать. — Помните, из любой ситуации всегда есть как минимум два выхода.

— Например?

— Быть готовой вести себя последовательно при любых обстоятельствах.

Анна вздохнула.

— Однажды я грозилась, что уволюсь. Вы видите, куда это меня привело.

— Я не уверен, что работа на вашу сестру — самое лучшее, с чего можно начать новую жизнь.

— Вы шутите? Это ужасная идея, — усмехнувшись, сказала Анна. — Поверьте мне, если бы был выход из этого положения, я бы давно уже бросила работу у Моники. Но сейчас я не могу себе этого позволить. — Марк ничего не ответил, и Анна продолжила: — На тот случай, если Моника решит сотрудничать, я составила список домов престарелых в нашем районе. Я надеялась, что вы дадите мне какие-нибудь общие указания. Вы знаете, что следует искать… и чего остерегаться.

Некоторое время Марк молчал, словно обдумывая все это. Затем он удивил Анну, сказав:

— Наверное, будет проще, если я поеду с вами.

Внезапно у нее перехватило дыхание. Затем смысл его слов стал ей понятен, и Анна, заикаясь, сказала:

— Это… ну, очень великодушно с вашей стороны, но… я просила… я имею в виду, что у вас так много дел и вообще… я бы не смогла…

Марк не дал ей закончить.

— В следующую пятницу у меня конференция в Санта-Барбаре. Я должен освободиться после ланча. Вам подойдет это время?

— Н-нет. Я имею в виду, я… да, вполне. — Если Моника откажется отпустить ее после обеда, то Анна действительно уволится.

— Хорошо. Я внесу это в повестку дня.

Анна сразу же почувствовала жар, несмотря на прохладу океанского бриза, дувшего в окно. Была ли это простая любезность, или существовало что-то еще, кроме этого? Внезапно она выпалила:

— Я не могу поверить в то, что вы это делаете.

Марк улыбнулся, и у Анны снова появилось такое чувство, будто он тщательно прячет что-то на дне своей души, под спокойной поверхностью.

— Я знаю, что вам доводится испытывать. Это самое малое, что я могу для вас сделать.

— Ваша мать или ваш отец?

Что-то вспыхнуло в бездонных голубых глазах Марка, затем он покачал головой.

— Моя жена, — тихим голосом ответил он.

Марк не собирался ей этого говорить, слова сами слетели с языка. Он просто не видел причин скрывать это от Анны. И это его удивило. Обычно он избегал любых упоминаний о Фейс. Не потому, что это было тайной: все сотрудники знали о его жене, а из-за реакции, которую это обычно вызывало, — комментарии, варьировавшиеся от соболезнования до бестактных и совершенно жестоких замечаний. В общем, Марк понял, что люди воспринимают это так, как могли бы воспринимать собаки. Даже насекомые, благодаря Опре и ей подобным, обсуждались более открыто, чем психические расстройства. К параноидальным шизофреникам, в частности, относились точно так же, как к прокаженным.

— Мне очень жаль. — Анна посмотрела на него своими добрыми глазами, которые, в чем Марку было стыдно признаться, не раз снились ему. — Должно быть, вам очень тяжело.

— Я справлюсь.

— Где она сейчас?

— В «Тысяче дубов». Это психиатрическая больница.

Симпатичное личико Анны сочувственно нахмурилось.

— Давно она там?

Марк был приятно удивлен. Мало кто когда-либо об этом спрашивал, обычно люди сразу меняли тему разговора.

— Восемнадцать месяцев, — сказал он. — До этого… — Марк запнулся, пожав плечами. — Шизофрению пытаются лечить, но она не излечивается окончательно.

— Но большинство шизофреников не помещают в больницу.

— Это чрезвычайный случай. Так лучше, поверьте мне. Она там, где она не может себе навредить. И кто знает, что будет со временем? — Несмотря ни на что, в душе Марка еще жила надежда.

— Это так грустно. Я имею в виду, что вы — врач и в то же время не можете ничего сделать. — Румянец на щеках Анны стал ярче. — Простите, это было бестактно.

— Все в порядке. Я и сам об этом думал… и не раз. Вы не знаете даже половины всего. Долгое время я не мог избавиться от мысли, что я должен ее вылечить. — Марк взглянул на фотографию на столе. Она была сделана тем летом, когда они сняли дом на ферме в Дордоне, во время их последнего настоящего отпуска. Восемь лет назад. Неужели это было так давно?

Анна медленно кивнула. У нее был честный наивный взгляд. По какой-то непонятной причине, глядя на Анну, Марк испытывал надежду — если не насчет себя, то насчет рода человеческого.

— Большинство людей не имеет ни малейшего понятия, на что это похоже, не так ли? Человек, которого ты любишь, жив… и тем не менее его нет. Иногда я думаю, что смерть была бы предпочтительнее, — мягко сказала Анна. Она раскраснелась еще сильнее, и румянец горел яркими пятнами на ее скулах. — Я знаю, это звучит ужасно.

— Вовсе нет, — Марк улыбнулся, давая Анне понять, что она была не единственной, кто так думал.

— Моя мама была… — Анна протянула руку в беспомощном жесте. Марк понял, почему она запнулась и не может закончить фразу: как в нескольких словах можно описать человека, о котором могли бы быть написаны целые тома. — Мама обладала удивительным чувством юмора и любила читать, — в нашем доме было полно книг. У нее также золотые руки. В течение долгих лет она сама шила нам вещи, все эти восхитительные одинаковые платья. Когда мы были маленькими, люди думали, что мы с Моникой двойняшки. — Улыбка Анны, искренняя и чистая, прошла сквозь его сердце, как нож. — А какой была ваша жена?

Теперь Марк понял, почему он почувствовал к Анне такое влечение. В ней не было привычной фальши; он видел ее настоящую. Он опустил взгляд на ее руки, лежавшие на коленях. Ногти уже не были изгрызены до кожи. У нее мягкие и нежные руки, маленькое колечко с опалом, которое Анна нервно теребила, было их единственным украшением. Марк почувствовал, как что-то оборвалось в его душе, и понял, что хочет преодолеть то небольшое расстояние, которое было между ними, и взять ее руки в свои.

— Моя жена… — Он замолчал. Ему было тяжело возродить воспоминания, которые в часы бодрствования он изо всех сил пытался подавить. — Она была… она… адвокат. Мы всегда шутили, что окончить спор в нашем доме можно лишь в том случае, если один из нас уснет. Она была такой пылкой, отстаивая свои убеждения. Это одна из причин, почему я ее полюбил.

Марк представил себе Фейс за рабочим столом, в ее маленьком кабинете в фонде по защите прав женщин и детей. Не то чтобы она обращала много внимания на окружающую обстановку; она могла бы работать и в картонной коробке на тротуаре… Единственным, что имело для нее значение, были ее клиенты — бедные женщины, в основном матери-одиночки, для которых она неутомимо боролась со всеми — от отцов-неплательщиков до службы миграции и натурализации. Не было расстояний, которые бы Фейс не решалась преодолеть, и для Марка привычным стало то, что она могла вернуться с работы поздней ночью, предварительно заехав в бар, — и неожиданно натолкнуться на растянувшегося на диване под одеялом мужа.

— Как долго она так жила? — Анна посмотрела на Марка с состраданием.

— По-моему, всегда.

Она сочувственно вздохнула.

— Я знаю, что вы чувствуете. Самое худшее то, как это накапливается в тебе. Вместо того чтобы сразу смириться с утратой близкого человека, ты теряешь его по частям. Иногда мне хочется накричать на свою мать, как будто это она виновата в том, что ничего не помнит. Потом я себя за это ненавижу.

Ее откровенность придала Марку сил, и через некоторое время он заговорил спокойно.

— Сначала в отношении Фейс нельзя было сказать ничего определенного, — продолжал вспоминать он. — Просто много мелочей. Ее несвязные комментарии. То, как она временами на меня смотрела, как будто думала, что я не в состоянии ее понять. Затем она помешалась на соседях.

— В каком смысле?

— Она была убеждена в том, что они за нами шпионят.

Анна кивнула.

— Моя мама иногда вбивает себе в голову, что мой отец хочет ее избить — это при том, что он умер уже почти двадцать лет назад. У нее на лице появляется этот окаменелый взгляд, и я клянусь, что мне нужно взглянуть через плечо, чтобы убедиться, что его там нет.

— Страх настоящий, даже если демонов нет.

— Больше всего я ненавижу то чувство, когда… когда… — Анна сжимала и разжимала руки. — Когда кажется, что я нахожусь перед закрытой дверью и, как бы я ни старалась, не могу попасть внутрь. Вы когда-нибудь испытывали что-нибудь подобное?

— Все время.

Имела ли Анна хоть малейшее представление о том, как привлекательно она выглядела? Наверное, нет. Из разговоров с ней Марк узнал, что она очень комплексовала из-за своих объемов, которые, по ее мнению, превышали норму. Но чистота ее сердца, которую он редко видел в ком-либо, кроме детей, делала ее куда привлекательнее, чем Моника.

Доктор Феллоуз, основатель и директор «Патвейз», безусловно, неодобрительно посмотрит на его добровольное предложение помочь Анне выбрать дом престарелых для ее матери. Он обязательно поинтересуется тем, руководствовался ли Марк скрытыми мотивами. И в момент нерешительности, который последовал за его импульсом, Марку и самому стало это интересно. Но он не искал возможности затащить Анну в постель. Кроме того что это было бы нарушением профессиональной этики, Марк не хотел бы причинить ей боль. Анна не походила на Натали — его нынешнюю подружку, которой было все равно, что он женат, и которая не хотела бы большего, даже если бы он оказался свободен.

Система двусторонней связи запищала, тем самым избавив Марка от дальнейших мыслей по этому поводу.

— Моника здесь, — сообщила Синди. — Ее сестра с вами? — У нее был напряженный голос. Несомненно, Моника, как всегда, скандалила, и Синди не терпелось поскорее избавиться от нее. Вчера Марк слышал, как Синди за глаза назвала Монику «Ее Величество Заноза в Заднице».

— Скажи ей, что мы выйдем к ней через минуту. — Марк не мог не чувствовать себя удрученным. Моника была крепким орешком. Даже после месяца ежедневных групповых сборов, сеансов с глазу на глаз, собраний групп анонимных алкоголиков, прогресс, который в ней наблюдался, был в лучшем случае небольшим.

Марк поднялся, чтобы проводить Анну, и, когда она встала, что-то в линии ее щеки, в наклоне подбородка заставило его вспомнить свою мать. Внешне Анна не похожа на нее — Элли была низенькой и темноволосой, с искренними карими глазами и улыбчивым ртом, — но зато существовало между ними что-то общее благодаря решимости, которая витала вокруг них. Его мать приехала в эту страну ни с чем и сумела без посторонней помощи поднять на ноги своих лишенных отца детей. По тому, что Марк знал об Анне, он решил, что она была из той же породы.

У двери она пожала протянутую руку.

— Я не знаю, как вас благодарить.

— Не беспокойтесь об этом. — Марк вспомнил, как ему было тяжело, когда он искал подходящую больницу для Фейс, и это при том, что он врач.

Он еще раз задумался, были ли его побуждения добрыми. Было ли это чем-то большим, чем игра в доброго самаритянина? Возможно. Но никаких бед от этого не будет, так что же в этом плохого?

— Закрой свое окно. Я замерзла.

Анна пошла на компромисс, закрыв окно наполовину. Неужели это будет продолжаться до самого дома? Казалось, что Моника решила придать новый смысл поговорке «горбатого могила исправит».

— Почему ты не оденешься теплее? — На сиденье лежал смятый кашемировый кардиган бледно-желтого цвета, который стоил больше, чем Анна зарабатывала за неделю.

Моника лишь скрестила руки на груди. Она выглядела немного бледной, хотя это можно было объяснить тем, что на ней нет макияжа.

— Я не понимаю, почему ты не прислала лимузин. Не хватало мне сейчас еще свалиться в кювет на этой старой таратайке! — Моника выглянула и посмотрела на ограждение, за которым виднелся двухсотфутовый обрыв над блестящим внизу океаном.

— Я думала, что благодаря этому у нас будет время поговорить. — Анна всеми силами старалась произносить слова ровным голосом, при этом подумав: «Давай начнем с того, по какой причине я не могу позволить себе что-то получше, чем эта старая таратайка».

— Поговорить? — фыркнула Моника. — Все, что я делала последние несколько недель, — это разговаривала. Мне это так надоело, что я не расстроюсь, даже если больше никогда не поговорю ни с одним человеком до конца своих дней.

«Это вполне меня устраивает».

— Ну, должно быть, это пошло тебе на пользу. Я никогда не видела тебя более… свежей.

— По сравнению с чем?

— Ты знаешь. — Анна не собиралась принимать участие в этой старой игре.

Моника ожидала, что сестра и дальше будет спорить, но когда поняла, что та не станет этого делать, тяжело вздохнула.

— Хорошо, я признаю это. Ты была права, когда отослала меня туда. Это то, что ты хотела услышать?

— Все, что я сделала, — это подтолкнула тебя в правильном направлении.

— В любом случае, месяц в ГУЛАГе был бы пустяком по сравнению с этим. Ты не возражаешь, если я покурю?

Анна уже открыла рот, чтобы вежливо спросить, не может ли Моника подождать, пока они приедут на стоянку, но поняла, что это будут слова прежней Анны.

— Собственно говоря, возражаю, — сказала она.

Моника посмотрела на нее, сощурив глаза.

— Ну-ну, мисс Позитив. Полагаю, в следующий раз ты прикажешь мне закрыть рот.

— А это неплохая идея. — Спокойствие, с которым Анна говорила, поразило ее саму. Откуда оно взялось? Казалось, что она годами задыхалась и вдруг неожиданно смогла дышать. — Послушай, дорога будет длинной, а ты ни капельки не облегчаешь ее.

Моника посмотрела на сестру так, словно собиралась сказать что-то неприятное, но потом, вздохнув, откинулась назад.

— Прости. Это просто… Я боюсь, ты знаешь об этом? — у нее был слабый, почти детский голос. — Там, где я была, обо всем заботились. Никаких решений. Никаких… — Она запнулась, тяжело вздохнув. — Я не уверена, что исправлюсь сама. — В глазах Моники заблестели слезы, она потянулась, чтобы схватить Анну за руку, и та почувствовала, что у Моники ледяные пальцы. — Ты простишь меня?

Анна пожала плечами.

— Мне не за что тебя прощать.

Она ощутила прилив жалости, но не поддалась ему. Почему вся ее жизнь всегда крутилась только возле Моники, только вокруг нее? А как же их мама, например? Почему Моника ничего не спросила насчет Бетти?

Анна собрала все свое мужество, чтобы заговорить на эту тему. Она чувствовала себя более сильной после разговора с Марком.

— Послушай, есть кое-что…

У нее не было возможности закончить.

— Только одну крошечную сигаретку? — упрашивала Моника. — Я открою окно.

Анна была на грани срыва, когда ей неожиданно вспомнилась строфа из стихотворения:

Враг вступает в город,

Пленных не щадя,

Потому что в кузнице

Не было гвоздя.

Если она будет попусту болтать о таких незначительных пустяках, она может потерять самообладание… и, в конечном счете, проиграть всю битву.

— Это подождет, — оживленно сказала она и краем глаза увидела, как у Моники отвисла челюсть. — Нам нужно поговорить.

— О чем? — угрюмо спросила Моника.

— О маме. Ей хуже.

— Ну и?.. — Моника даже не притворялась, что беспокоится.

— И… — Анна глубоко вдохнула. — Это становится невыносимым.

— Разве это не то, за что я плачу Эдне?

— Эдна не все время там.

— Ну, тогда пускай задерживается на час-два в неделю. — Моника говорила так величественно, как будто предлагала миллион долларов.

— Это не то, о чем я думала.

— Да перестань ты, неужели все так плохо? Все, что она делает, — это сидит перед телевизором.

«Как будто ты можешь об этом знать».

— За ней нужно следить каждую минуту. На прошлой неделе она чуть не подожгла дом.

— И что, по-твоему, я должна с этим делать?

— Думаю, ты знаешь.

Моника удивленно посмотрела на сестру. Она не привыкла к тому, чтобы Анна говорила так прямо, и это внезапно выбило почву у нее из-под ног.

— Ты имеешь в виду дом для престарелых? — Голос Моники звучал бесстрастно.

— Я не вижу другого выхода.

— Ты говорила с Лиз? — увиливала от прямого ответа Моника.

— Она двумя руками «за».

— Ей легко говорить. — Монике не нужно было продолжать: Лиз не будет оплачивать счета.

Пульс на виске у Анны начал колотиться с сумасшедшей скоростью. Если Моника не согласится, то ей не останется ничего, кроме как выставить дом матери на продажу. И даже в этом случае денег, которые она получит, будет недостаточно на долговременный уход за Бетти в одном из лучших домов для престарелых. Их мать закончит жизнь в одном из тех отвратительных мест, которые были чуть лучше, чем ночлежки для бездомных.

— Разумеется, без тебя мы ничего не сможем сделать, — сказала Анна так невозмутимо, как только могла.

— Черт побери.

Анна уменьшила скорость перед следующим поворотом, заметив крутой обрыв впереди. Если бы она в результате несчастного случая упала со скалы, это решило бы все проблемы, не так ли? Потом она вспомнила о Марке… о Лиз… и о своих верных друзьях — Лауре и Финч. Жизнь, которая лишь несколько недель тому назад казалась Анне невыносимой, вдруг показалась ей драгоценной.

— Я не собираюсь тебя упрашивать, — решительно сказала Анна. — Она и твоя мать тоже.

— Я внесла больше, чем ты и Лиз.

Анна сдержала резкий ответ, вертевшийся у нее на языке.

— Послушай, я не говорю, что ты не была щедрой: без Эдны мама оказалась бы в таком учреждении…

«Как жена Марка». Анна почувствовала вспышку эгоистичной радости, слушая его откровенный рассказ, но, увидев на его лице боль, ощутила, как ее немедленно охватило чувство вины. И зависти тоже. Будет ли какой-нибудь мужчина когда-нибудь так же любить ее?

— Ты, должно быть, думаешь, что я печатаю деньги, — раздраженно сказала Моника. — Ты знаешь, сколько мне стоил этот короткий отпуск? Три тысячи долларов. И я не верну их в ближайшие дни. — По правде говоря, дни актерской карьеры Моники, скорее всего, были сочтены, но Анна посчитала, что счет за месяц в «Патвейз» стоил столько же, во сколько обходилось Монике ее портфолио за тот же промежуток времени. Монике не придется в скором времени идти в богадельню.

— На следующей неделе я буду смотреть дома для престарелых, — продолжала Анна тем же размеренным тоном. Она нарочно не упомянула, что Марк предложил поехать вместе с ней, Моника могла неправильно это истолковать. — Я хотела бы уладить вопрос с деньгами.

— А если я не соглашусь?

Пульсация теперь раздавалась в двух висках. Анна вспомнила ответ Марка: приготовься к тому, что последствия могут быть какими угодно. Ее пульс успокоился, и она вспомнила еще кое-что — реакцию Моники в прошлый раз, когда Анна пригрозила уволиться. Возможно, она нуждалась в своей зарплате, но Моника нуждалась в сестре еще больше.

— Не думай, что мне это понравится, — холодно ответила Анна.

— Что ты имеешь в виду?

— Я сама могу занять место Эдны.

— Очень смешно. — Моника выдавила из себя смешок, такой же фальшивый, как и напускная храбрость, с которой она говорила. — Ты этого не сделаешь. Ты обещала.

— Обещания вполне могут быть нарушены.

— Это угроза?

Анна пожала плечами.

— Я запросто могу тебя уволить, — продолжала Моника, повысив голос.

— Тогда давай, уволь меня.

— Ты это не серьезно.

Анна мысленным взором окинула свое прошлое: массу унижений, годы раболепства, — и как будто пелена спала с ее глаз. Ей вдруг все стало ясно. «Любой исход будет лучше, чем это», — подумала она. Продавать карандаши на улице — или свое тело, если дойдет до этого.

— Я еще никогда не говорила серьезнее, — решительно сказала Анна.

Моника уставилась на нее, почувствовав произошедшую в сестре перемену. Анна заметила страх в ее прищуренных глазах.

— Хорошо, — фыркнула Моника. — Первым делом завтра утром я ожидаю твое заявление об увольнении.

Это было так похоже на эпизод из кинофильма, что Анна рассмеялась.

— Дай я угадаю — «Сладкий запах успеха»? — Она слегка подтолкнула Монику локтем. — Перестань, не выступай. Я твоя сестра.

— Которую ты, кажется, без труда забыла, — нижняя губа Моники задрожала.

— А чего же ты ожидала? Ты не оставила мне другого выбора.

— Ты бы не посмела так обращаться со мной, если бы… — Моника запнулась, возможно не желая переигрывать. Вместо этого она жалобно сказала: — Легко воспользоваться кем-то, если он слаб.

— Тебе нужно организовать телемарафон, — со смехом сказала Анна. — Его мог бы вести Джерри Льюис.

Моника выглядела ошеломленной, и сама Анна была несколько шокирована. Неужели она действительно это сказала? Если бы кто-нибудь подслушивал их, то подумал бы, что она бессердечная. Но, черт возьми, она устала бегать вокруг Моники на цыпочках. И полноценная или нет, Моника все же не была Камиллой.

— И ты действительно сможешь это сделать, — бросишь меня на произвол судьбы? — голос Моники стал глуше. — Почему бы тебе тогда просто не съехать сейчас на обочину и не выбросить меня на тротуар?

«Продолжай в том же духе, и, возможно, я так и сделаю».

— У меня есть идея получше, — сказала Анна. — Впереди закусочная. Почему бы нам не остановиться и не обсудить все как цивилизованным людям?

Моника сначала ничего не ответила. Она сидела, глядя в окно, с несчастным выражением лица. Или она просчитывала свой следующий шаг? Наконец она повернулась к Анне и, вздохнув в знак согласия, сказала:

— Только в том случае, если мы будем сидеть на улице, где я смогу курить.

Анна сдержала улыбку.

— Вполне справедливо.

Глава седьмая

Предпоследний в списке дом престарелых находился в конце улицы Дос-Пальмас, с видом на идеально ровную лужайку. Розовый оштукатуренный дом в испанском стиле скрывался в тени огромных дубов и был окружен широкими зелеными, похожими на сукно, лужайками; по сравнению с теми домами, которые Анна и Марк посетили до этого, это место казалось даже слишком хорошим. Внутри оно оказалось еще более впечатляющим: все сияло чистотой и современностью, комнаты регистрации и комнаты для гостей были обставлены удобными стульями и диванами, на стенах висели картины импрессионистов. И что самое приятное, цена соответствовала тому пределу, на который согласилась Моника.

Анна дождалась, пока они с Марком отправятся обратно к его машине, и взволнованно спросила:

— Ну, что ты думаешь?

Марк пожал плечами.

— Немного маловато персонала для такого здания.

У нее оборвалось сердце.

— Может, у них у всех грипп и они на больничном?

Он не выглядел убежденным.

— Ты не заметила ничего необычного в пациентах?

— Заметила. Они все показались мне счастливыми.

Анна была ослеплена образом своей матери, обедающей в уставленной подсвечниками столовой или наслаждающейся вечерним концертом, таким, какой они только что видели в комнате регистрации — органист-пресвитерианин и Кэрри Брамли за пианино. Анна не очень-то выискивала негативные моменты.

— По-моему, они чем-то напичканы. — Они дошли до конца усаженной пальмами аллеи, где была припаркована серебристая «Ауди» Марка. — Это самый старый трюк из учебника — накачать пациентов успокоительным, чтобы легче было с ними управляться.

— Ты уверен? — задумавшись об этом, Анна поняла, что старики действительно выглядели неправдоподобно счастливыми.

— У меня нет никаких доказательств. Просто когда что-то выглядит слишком хорошо, чтобы быть правдой, то обычно здесь что-то не так. — Они сели в машину. Марк включил зажигание и дал задний ход, выезжая на дорогу. — У нас есть в списке еще один дом престарелых, так что не теряй надежды. — Он одарил Анну улыбкой, показавшейся ей чем-то вроде горячего чая в холодный день. Все, что ей оставалось, — это сконцентрироваться на поставленной задаче.

Анна наблюдала за тем, как Марк вел машину по крутым поворотам Фокс-Кэньйон-роуд. Она не знала, о чем он думал: то ли жалел, что вызвался помочь ей, то ли наслаждался прекрасным полднем вдалеке от работы.

— Я бы не справилась без тебя, — сказала Анна. — Честно говоря, не знаю, как тебя благодарить.

— Не выдумывай.

Казалось, Марку было неловко, когда она его благодарила. Глядя из окна на залитые солнцем холмы с растущими на них дубами, он сказал:

— Я и понятия не имел, что в Карсон-Спрингс так красиво. Это как Шангри-Ла. Дай я угадаю: ты одного возраста с Мафусаилом, и если тебе когда-нибудь нужно будет уехать отсюда…

— Я зачахну и умру, — со смехом закончила Анна, чувствуя легкое замешательство при мысли о том, чтобы пустить такие глубокие корни.

— В таком случае обещаю не выпускать тебя за пределы города.

— В том, чтобы оставаться так долго на одном месте, есть и негативная сторона. Можно загнить.

Навстречу им на своем пикапе гремел Эвери Левелин. Кузов машины был завален мебелью. Он направлялся к своему антикварному магазину, несомненно, с какой-то распродажи. Это зрелище привело Анну в уныние: эти несколько предметов мебели были всем, что кто-то нажил, проведя всю жизнь в Карсон-Спрингс.

Марк глянул на нее краем глаза.

— Не вижу никаких доказательств этому.

Анна почувствовала, как ее щеки залил румянец. Он флиртовал? Но это замечание она могла услышать и от Гектора. Ей нужно прекратить искать скрытый смысл в каждом слове и жесте, иначе она закончит как мисс Финли, которая в каждую годовщину смерти своего любимого просит отца Риардона отслужить специальную мессу, не замечая снисходительных улыбок и насмешек, которые она вызывала у окружающих.

Десять минут спустя они остановились перед отдельно расположенным зданием в викторианском стиле, находящимся на небольшой боковой улочке в нескольких кварталах от Старой Миссии. Над зарешеченным въездом, украшенным ипомеей, висела неброская вывеска: «Саншайн Хоум». Название показалось Анне неправдоподобно радостным, поэтому она, несмотря на то что голос у женщины, с которой она говорила по телефону, был очень приятным, оставила это заведение напоследок.

— Должно быть, здесь трупы в подвале зарыты, как в «Мышьяке и старом кружеве», — пробормотала она, направляясь вместе с Марком к зданию по главной аллее, затененной огромными старыми катальпами[11], чьи стручки гремели на ветру, словно сабли.

— Не знал, что ты фанатка старых фильмов. — Марк шел, слегка подпрыгивая. Удивительно, но он казался почти беззаботным.

— А бывают новые? — Анна не была в кино слишком давно, чтобы помнить, когда это было в последний раз. Обычно, когда она подыскивала кого-то, чтобы присмотреть за матерью, это приносило столько проблем, что игра не стоила свеч. — Ты же знаешь, что я редко выбираюсь куда-нибудь.

— У меня такое чувство, что это скоро изменится.

Марк взял ее за руку, и, когда они поднялись на порог, Анна вся задрожала. Но она знала, что та свобода, которой она скоро сможет наслаждаться, будет сопровождаться огромным чувством вины.

Марк позвонил в звонок, и через несколько минут, показавшихся Анне вечностью, в двери появилась женщина. Анне стало интересно, не является ли она пациенткой. Судя по ее белоснежным волосам и неестественно прямой осанке, она была уже в возрасте, вполне подходящем для этого, но эта мысль исчезла сразу же после того, как женщина протянула руку и сердечно сказала:

— Вы, должно быть, Анна. Меня зовут Фелиция Кэмпбел. Простите, что заставила вас ждать. Я мыла посуду в кухне.

У Фелиции было открытое лицо, пересечение морщин на котором создавало корзину, в которой гнездились ее теплые карие глаза и улыбающийся рот.

— Я Марк. Приятно познакомиться. — Марк протянул руку.

— Как здорово, что ваш муж смог к нам присоединиться, — заметила Фелиция, улыбаясь еще шире.

Кровь прилила к лицу Анны.

— О, он не…

Марк спас ее, обыденным тоном сказав:

— Я просто друг.

Их провели в коридор, освещенный антикварными фонарями, где возвышались высокие напольные часы, которые как раз отбивали три часа. Фелиция распахнула дверь, и они вошли в уютную, залитую солнцем гостиную, уставленную классическими стульями и диванами. С полдюжины пожилых мужчин и женщин сидели там, попивая чай и маленькими кусочками откусывая бутерброды и печенье, которые брали в многоярусной бутерброднице, стоявшей на кофейном столике.

— Мы подаем полдник с чаем каждый день в три часа, — объяснила Фелиция, — это наша маленькая традиция.

— Мы каждый день все ждем этого, — монотонно сказала дородная женщина с выкрашенными хной волосами, изящно державшая свою чашку с чаем на весу.

— Я бы так не утверждал, — проворчал тучный лысый мужчина и стряхнул крошки с рубашки, — но это в любом случае лучше, чем играть в пинокл.

— Не обращайте на Генри внимания, — сказала одна из сидевших леди, очаровательная старушка с похожими на дымку седыми волосами, парившими над ее головой, словно разлетевшийся одуванчик. — Ему не нравится, что здесь дам в три раза больше, чем мужчин. Если бы это было не так, поверьте мне, мы бы уже все курили сигары и играли на бильярде.

Женщины захихикали, а двое мужчин обменялись взглядами, полными усталой скуки.

Анну и Марка провели в аккуратный кабинет Фелиции, находившийся наверху, в котором главное место занимал письменный стол.

— Недавно один из наших пациентов скончался, — сказала она, — поэтому у нас есть свободное место.

— Какие у вас требования?

Анна не хотела тешить себя напрасной надеждой. Из того, что она видела, в ее душе зародилось сомнение в том, что «Саншайн Хоум» был достаточно хорошо оборудован для того, чтобы ухаживать за таким больным человеком, как ее мать.

— У нас есть лицензия на прием только восьми человек, поэтому у нас здесь все устроено немного проще, чем в других заведениях, в которых вы, наверное, побывали. — То же самое Фелиция говорила Анне по телефону. — Единственное требование, которое мы предъявляем к нашим обитателям, — это то, что они должны быть в состоянии самостоятельно передвигаться, кушать и ходить в туалет.

— И все?

Бетти, конечно же, подходила под эти требования.

Фелиция улыбнулась и вручила Анне листок бумаги с машинописным текстом, что было совсем непохоже на те глянцевые брошюры, которые им дали в предыдущем месте.

— Нам нравится считать наше заведение вторым домом. Я знаю, что это звучит избито и что ничто не сможет заменить человеку его собственный дом, но мы очень стараемся. Мы считаем, что семейная атмосфера чрезвычайно помогает поддерживать бодрое состояние духа. Большинство наших клиентов не требуют какого-либо особенного ухода.

У Анны душа ушла в пятки.

— Моя мать не… ну, ей присуща склонность забредать куда-нибудь, — не было смысла приукрашивать действительность, это ведь в конце концов обернется против нее самой. — Боюсь, вам с ней не справиться.

— Потому что вы не справляетесь? — Анна удивленно отпрянула назад, но голос Фелиции звучал очень сердечно. — Для вас естественно чувствовать себя подавленной. Кто бы не чувствовал себя так, окажись на вашем месте? Вся разница в том, что мы сами это выбрали, я и мой муж. А кроме меня и Орена есть еще Женевьева и Шейла — они отвечают за питание, — а также три человека, работающих по совместительству. Наши постояльцы при желании тоже могут помогать нам по дому, и многие этим правом пользуются.

— Это впечатляет, — сказала Анна, бросая беспокойный взгляд на Марка. Она не могла понять, что он думает по этому поводу. Было ли и здесь слишком хорошо?

После короткого обсуждения финансовой стороны вопроса Фелиция поднялась и, сложив руки в беззвучном хлопке, произнесла:

— А теперь давайте осмотрим все наверху.

Они поднялись на второй этаж, проходя мимо старой женщины с тростью, лежащей у нее на коленях. Женщина спускалась вниз на подъемнике для инвалидных колясок. В тот момент, когда Анна вошла в комнату, в которой, если все будет хорошо, поселится Бетти, она поняла, что это был ответ на все ее молитвы. Комната выходила на задний двор, и солнечный свет проникал в нее сквозь высокие двойные окна с кружевными занавесями. В комнате стояла кровать с пологом на четырех столбиках, с красивым покрывалом в цветочек, подобранным под цвет шкафа и туалетного столика. Единственным недостатком было отсутствие картин на стене, но Фелиция объяснила, что они предлагают клиентам рисовать собственные картины.

— Идеально. — Анна сглотнула ком, появившийся в горле, и почувствовала, как Марк обнял ее за плечи. «Не делай поспешных выводов», — предупредил ее внутренний голос. Еще нужно обследовать Бетти и получить заключение о ее здоровье. А Моника должна выписать чек. И хотя она дала слово, Анна знала, что по большому счету оно ничего не стоило. Сестра наверняка попробует затянуть этот процесс, жалуясь на то, что у нее туго с деньгами.

Или выставит длинный список абсурдных условий.

Фелиция удовлетворенно огляделась вокруг.

— Я рада, что вы так считаете, — сказала она. — Мы знаем, что это нелегкое решение. Но когда ты уверен, что человеку, которого ты любишь, будет удобно и о нем позаботятся, оно кажется уже не таким сложным.

Анна не думала, что что-либо сможет облегчить ее боль. Разве она не провела бессчетное количество бессонных ночей, мучаясь над своим решением? Дело было не только в чувстве вины: она будет скучать по матери, особенно по тем моментам, когда Бетти возвращалась к жизни, словно люстра в их гостиной, когда солнечный свет падал на нее таким образом, что ее кристаллы превращались в танцующие призмы.

Они уже спустились вниз по лестнице, когда из полумрака выпрыгнул полосатый кот и столкнулся с ногой Фелиции. Она сгребла его в охапку и принялась ласково его отчитывать.

— Вот ты где, негодный мальчишка! Где ты прятался все это время? — Она протянула кота Анне, предлагая его погладить. — Познакомьтесь, это Саншайн, наше животное-талисман. Мой муж говорил мне, что было глупо назвать это место именем кота, но мне оно показалось подходящим. Все обитатели любят его, и Саншайн является здесь полноправным хозяином, — он никогда не ночует в одной комнате две ночи подряд. — На ее лице вдруг отразился сильный испуг. — Надеюсь, у вашей матушки нет аллергии на кошек?

— Нет, он ей понравится, — Анна улыбнулась, подумав о Бутсе.

И только когда они снова были в машине Марка, она позволила себе перевести дух.

— Если и здесь что-то не так, то я не хочу об этом слышать. Позволь мне поносить мои розовые очки немного дольше.

Марк загадочно ей улыбнулся и, не сказав ни слова, завел машину и съехал с обочины. Анна сдалась только тогда, когда они проехали несколько кварталов.

— О’кей, ты победил. Что там не так? — вздохнула она.

— Ничего, — сказал Марк. — Я просто думаю, как было бы хорошо, если бы все дома для престарелых были такими же, как этот.

Она откинулась на спинку сиденья и облегченно вздохнула.

— Ты не шутишь? А то я почти готова сама туда переехать.

Марк усмехнулся. Они проезжали мимо торгового комплекса «ДеЛаРоса». Возле увитой бугенвиллеей арки стояла ручная тележка, наполненная ведерками со срезанными цветами, — великолепная идея Вайолет Кингски, вышедшей на пенсию цветовода из Нью-Йорка. Она назвала свой маленький стенд «Торговец лепестками».

— Во-первых, — продолжала Анна, — я всегда там буду казаться молодой по сравнению со всеми остальными.

— Можно и так на это посмотреть.

— Плюс трехразовое питание.

— И чаепитие — не забывай об этом.

— К тому же они там наверняка хорошо разбираются в старых фильмах.

— Все еще думаешь, что там трупы в подвале? — Марк бросил на нее насмешливый взгляд.

— Если они там и есть, то я уверена, они заслужили то, что с ними случилось.

Они вместе рассмеялись. Впервые за весь день Анна позволила себе расслабиться.

— Ну, я рад, что ты нашла то, что искала. — Марк свернул на светофоре направо, направляясь в сторону Олд-Сорренто. — Мне было бы неприятно, если бы мы проделали весь этот путь безрезультатно.

Хорошее настроение Анны вмиг рассеялось. Это не было дружеской прогулкой. Он делал ей одолжение, вот и все.

— Я не справилась бы одна, — сказала она ему, стараясь говорить как можно спокойнее. — Правда, ты спас меня.

Он пожал плечами.

— Ты бы прекрасно обошлась и без меня.

Анне снова показалось, будто ему неловко, когда его благодарят. Может, она слишком экспансивна? Это было одно из последствий жизни взаперти — в тех редких случаях, когда ты выходишь в люди, появляется тенденция к преувеличениям.

Анна смотрела на солнце, которое прыгало по вершинам гор. Машина проезжала мимо апельсиновой рощи, где тени собирались в пул между ровными рядами деревьев, а затем разлетались на дорогу. Воздух, струившийся в окно, стал намного прохладней, — сегодня ночью нужно будет достать еще одно одеяло.

Внезапно Анну поразила мысль, что она может никогда больше не увидеть Марка. День, который должен был стать одним из худших дней ее жизни, оказался одним из самых счастливых, и она не хотела, чтобы он заканчивался.

— Ну, самое меньшее, что я могу для тебя сделать, — это угостить обедом, — Анна говорила беспечно. Ее слова подскакивали, словно камушек на поверхности озера.

Последовала длинная пауза, и в горле у нее застрял ком. Затем Марк ответил:

— Звучит заманчиво, но… — Анна задержала дыхание, — только если каждый платит за себя.

Она расслабилась, из ее легких вырвалась волна воздуха.

— Ни в коем случае. Я должна тебе намного больше, чем обед.

Марк колебался ровно столько, сколько понадобилось для того, чтобы заставить Анну еще больше заволноваться, после чего сказал:

— В таком случае я принимаю предложение.

— На озере есть таверна. Я никогда там не была, но слышала, что готовят там превосходно.

— Нам нужно заказать столик? — Марк достал свой сотовый.

— В это время суток? Мы там будем одни. Самая большая приманка в таверне «Булдерз» — это лунный свет на озере.

Но на что Анна не рассчитывала, так это на то, что они увидят закат. Они въехали в парковую зону как раз в тот момент, когда оранжевое небо над покрытым лесом горизонтом тускнело и становилось темно-лиловым, превращая озеро в лист кованого золота. Анна вылезла из машины, остановившись, чтобы полюбоваться видом и вдохнуть аромат соснового леса. Даже если бы она заказала это место заранее, все не могло бы быть более идеальным. Вопрос только в том, для чего идеальным?

— Мы с сестрами когда-то часто купались здесь летом, — сказала она Марку. — Я помню, что вода бывала ледяной даже в августе. — Анна пристально вглядывалась в озеро, где золото постепенно темнело, превращаясь в бронзу. — Тысячи лет назад вся эта долина находилась под водой. Время от времени кто-нибудь выкапывает здесь акулий зуб или останки морских животных. Коренные жители торговали ими, пока не пришли поселенцы.

— Ты довольно много знаешь для человека, который нечасто выходит из дому, — заметил Марк со смущенной улыбкой на лице.

— Я была довольно активным ребенком.

— Говорят, что люди не меняются, им просто удается скрывать свое настоящее «я».

— В таком случае я настолько преуспела в этом, что даже не узнаю себя.

Улыбка Марка распространилась и на его взгляд, остановившийся на Анне на захватившее дух мгновение.

— Продолжай искать, и ты его найдешь.

Они зашагали вниз по склону в направлении таверны, пробираясь между огромными плоскими камнями, с одной стороны преображенными в ступеньки. На полпути вниз Анна споткнулась и немного замешкалась. Когда Марк взял ее за руку, чтобы поддержать, она молила Бога о том, чтобы Марк не заметил, что она дрожит, а если и заметит, то пускай спишет это на прохладный ветерок, шептавший что-то в соснах над их головами.

— А ты? — спросила Анна. — Каким ребенком был ты?

Он задумался на секунду, после чего сказал:

— Я не уверен, что вообще когда-то был ребенком. — Анна подождала, пока он объяснит. — Я был старшим из шести детей. Моя мать работала на двух работах, поэтому я исполнял роль отца. При такой жизни быстро взрослеешь. Я думаю, что это одна из причин, почему я так твердо решил стать пилотом, — должно быть, это было продиктовано желанием убежать. — Марк обернулся к ней, его глаза казались еще более темными в тени деревьев. — Пойми меня правильно. Я люблю своих братьев и сестер, но с ними было уж очень много мороки.

Анна кивнула.

— Мне знакомо это чувство. Я не могла дождаться, когда можно будет уехать в колледж.

— А где ты училась?

— В Калифорнийском государственном. Я уже готова была выбирать специализацию, когда… — Анна пожала плечами. Они уже об этом говорили, не было смысла повторять одно и то же. — Думаю, просто не судьба.

— Еще не поздно.

— Ты что, предлагаешь мне превратиться из самой молодой дамы в доме престарелых в самую старую студентку университета? — Анна рассмеялась, но Марк задел ее за живое. Разве она не лелеяла эту мысль так долго? — Печальная правда жизни в том, что я слишком молода для пенсии и слишком стара для колледжа.

— Как насчет чего-то среднего? — Они дошли до входа на веранду, построенную из сосновых бревен, толстых, как бочка. Беседки, служившие отдельными кабинетами для посетителей, были разбросаны вдоль тропинки, извивавшейся в прилегавшем лесу.

— Например?

— Ты могла бы поступить в интернатуру и получить диплом.

«Можно с таким же успехом мечтать о полете на Луну». Анна улыбнулась, зная, что это никогда не произойдет.

— Возможно, когда-нибудь. — Тем временем ей нужно содержать себя и, по возможности, свою мать, если Моника не сдержит обещание.

Казалось, Марк хотел сказать что-то еще, но, к облегчению Анны, промолчал. Они вошли в панельный холл, уставленный необструганными столами и стульями с кожаной обивкой, на стенах висели старые фотографии Карсон-Спрингс. На одной из них был изображен старатель, моющий золото, а на другой — Старая Миссия в те времена, когда она еще не была вымощена. Она выглядела почти так же, как и сейчас, кроме того, что теперь машины заняли место лошадей, а счетчики платы за парковку стояли там, где когда-то были коновязи. Возле регистрационной стойки короткий лестничный пролет спускался в просторную, освещенную, как собор, столовую. Из каменного камина доносился легкий запах дыма. Взгляд Анны был прикован к огромным французским окнам, выходившим на озеро, где расплавленный след вел к солнцу, тонувшему за деревьями.

Несколько минут спустя, сидя за столиком у окна напротив Марка, Анна позволила себе представить, что у них настоящее свидание. Но, очевидно, Марк не разделял это чувство: он, казалось, затерялся в своих мыслях, глядя на озеро. Думал ли он о том, как хорошо было бы оказаться здесь со своей женой?

Они заказали напитки: газировку для Марка и Шардоне для Анны. Только после того как официантка ушла, Анна решилась спросить:

— Ты не против? Потому что для меня это не так важно. Я имею в виду то, что я не… — она ударила себя по губам, чтобы не выпалить: «как Моника».

— Если бы это было для меня проблемой, то я оказался бы в большой беде. — Марк бросил взгляд на красивую барную стойку. — Со временем становится легче. Если бы этого не происходило, никто и никогда не бросил бы пить.

Анна подумала о тех историях, которые слышала во время Недели семьи.

— Это было так же трудно, как говорят?

— Еще труднее.

— Не думаю, что… ситуация у тебя дома облегчала эту задачу.

— Нет.

Марк замер и уставился перед собой. Затем с видимым усилием он стряхнул с себя охватившее его воспоминание и сказал:

— В первый год я срывался несколько раз, — то, что вы, нормальные люди, называете «ушел в запой». — Он одарил Анну мимолетной грустной улыбкой. — Мы, алкоголики, хватаемся за любое оправдание. А мне было очень жаль себя в те дни.

— У тебя было достаточно оснований для этого.

Марк покачал головой.

— Это неправильно — смотреть на все это под таким углом. Однажды я спросил своего товарища-механика: «Почему я?» Знаешь, что он мне ответил? Он посмотрел мне прямо в глаза и сказал: «А почему бы и нет?» После этого я перестал спрашивать: «Почему?» и начал принимать жизнь такой, какая она есть.

— Я знаю, что это не совсем одно и то же, но я могу сказать о себе то же самое. — Им принесли напитки, и Анна сделала глоток вина. — Я сидела на всех известных человечеству диетах.

— Я бы никогда об этом не догадался, глядя на тебя.

Анна заволновалась. Неужели он насмехается над ней? Нет, он не может быть таким жестоким.

— Тебе, должно быть, нравятся пухленькие милашки? — спросила она со смехом в голосе.

Он нахмурился.

— Почему ты так говоришь?

Анна пожала плечами.

— Я всю свою жизнь была мишенью для шуток по поводу своего веса. И рано поняла, что намного легче смеяться первой.

После этих слов Марк тоже улыбнулся, но не так, как ей обычно улыбались люди, когда разговор заходил о ее весе.

— Я ничего подобного не вижу. Даже намека на это.

— Я недавно сбросила несколько фунтов. — Анна вдруг почувствовала себя неловко и пожалела, что не сдержалась и не удержала свой рот на замке. Не подумает ли он, что она напрашивается на комплимент?

— Если то, что ты говоришь, правда, то ты сбросила гораздо больше, чем несколько фунтов. — Его взгляд путешествовал по ней, откровенно оценивая, но без тени снисходительности. — Хотя лично я считаю, что женщины придают слишком большое внимание своему весу. Это одна из немногих областей жизни, в которой мужчины могут обоснованно утверждать о своем превосходстве. Мы не боимся позволить себе обрасти жирком.

Они вместе рассмеялись, и Анна почувствовала, как краснота с ее щек постепенно исчезает.

Разговор перешел на другие темы. Пока Анна продолжала восхищаться тем, что на этой планете есть хоть один человек, который не считает ее жалкой, Марк рассказал ей подробнее о своей работе и о недавней поездке в Орегон, где он навещал семью своей жены. В свою очередь Анна рассказала ему о своем разговоре с Моникой.

— Сначала она меня даже не слушала, но я поставила ей ультиматум: или она сделает то, что нужно, или останется без помощницы и без сестры. В конце концов она поняла, что ошибалась.

Анна ждала похлопывания по плечу и была уверена, что именно так Марк и отреагирует, но он лишь слегка кивнул, словно меньшего он от нее и не ожидал. То, что он увидел в ней не только женщину нормальных размеров, но еще и человека с сильной волей, поразило Анну до глубины души.

Они пообедали копченой форелью и свежими овощами, шашлыком из утиной грудинки, маринованной в портвейне, и домашним пирогом с черникой, покрытым мороженым. Столько еды за один присест Анна не съедала уже несколько недель, но, что довольно странно, она ни капли не жалела о том, что так поступила.

— Почему бы нам не выпить кофе на причале? — предложил Марк. — Там полная луна.

Анна чувствовала себя так, словно парила в воздухе, когда поднялась и последовала за Марком в другой конец комнаты и, пройдя в скользящую стеклянную дверь, вышла на причал. К счастью, там было безлюдно: слишком холодно в это время года, даже для безнадежных романтиков, хотя Анна едва обратила внимание на холод. Она была словно в лихорадке.

На причале в беспорядке стояли глубокие стулья из красного дерева. Когда Марк наклонился, чтобы смахнуть листья с одного из них для того, чтобы Анна могла сесть, она впервые в своей жизни узнала, что чувствуешь, когда за тобой ухаживает мужчина.

Луна безмятежно проплывала над их головами, бросая свою серебряную сеть на воду; это было до боли красиво. Как часто Анна мечтала о таком вечере с таким мужчиной, как Марк! То, что он был вне ее досягаемости, казалось огромной несправедливостью.

Они попивали кофе и ели бискотти. Единственными окружавшими их звуками была нежная трескотня сверчков и крики козодоев, а также шум ветра, шепчущего секреты соснам. Анна услышала тихое бульканье, раздававшееся со стороны озера.

— Ты любишь ловить рыбу? — спросила она, отчаянно пытаясь найти тему для разговора и отвлечь Марка от мысли о том, что там у нее на душе.

— Мой дядя брал меня с собой на рыбалку. Было довольно весело, — однажды я выудил двадцатидвухдюймового[12] окуня. В Сьюзанвиле в магазине, торгующем наживкой, до сих пор об этом говорят.

— Так я и поверила, — улыбнулась Анна.

— Не веришь мне?

— Скажем так: я знаю, что мужчины любят преувеличивать.

— Мы делаем это только для того, чтобы произвести впечатление на вас, женщин.

Анна попробовала представить себя кем-то, на кого стараются произвести впечатление. Она на секунду почувствовала себя женщиной, которой он ее видел, женщиной, которой она могла бы быть, и слова сами соскочили с языка:

— Тебе это удалось.

Заметив странный взгляд, который Марк бросил на нее, она поспешно добавила:

— Не то чтобы я… — Она прикусила губу. — Я имела в виду, что я…

— Я не думаю ничего плохого, честное слово, — он улыбнулся, блеснув в темноте белыми зубами.

— Я ничего не имела бы против, если бы подумал, — выпалила Анна, после чего быстро прикрыла рот рукой. — О Господи! Я знала, что не нужно было заказывать второй бокал вина. — Она грустно улыбнулась. — Скажем так: я давно уже так не расслаблялась. Как видишь, вино ударило мне в голову.

— Со мной произошло то же самое.

Анна видела, что Марк подтрунивает над ней. Кровь прилила к щекам, и это было приятное ощущение. Анна чувствовала себя так, словно выпила целую бутылку вина.

— Должно… должно быть, тебе одиноко без жены, — с запинкой произнесла она.

Марк смотрел на озеро, где вдоль противоположного берега мерцали огни, словно подводное пламя.

— Скажем так: это дало мне новое понимание смысла похорон.

— То есть? — Анна ошеломленно взглянула на него.

— Они ведь устраиваются не для мертвых, не так ли? Они устраиваются для живых. А как можно жить дальше без близкого человека? — Марк замер. Здание, освещенное изнутри, отбрасывало тень до края причала и более длинные тени еще дальше. — Ответ прост — никак. Ты просто продолжаешь… ждать. Ждать чего-то, все равно чего.

Анна почувствовала, как что-то сжалось в ее груди, и импульсивно протянула ему руку.

— Спасибо тебе.

— За что? — Он обернулся и с удивлением посмотрел на нее.

— За то, что напомнил мне: я не монополист на рынке страдания.

— Думаю, мы с тобой друзья по несчастью, — сказал Марк с невеселой улыбкой.

— Если я скажу тебе, что я сейчас чувствую, ты будешь смеяться.

— Ну, попробуй, посмотрим.

Анна тяжело вздохнула.

— Я подумала о том, что если бы сегодня был последний день моей жизни, я умерла бы счастливой.

За этими словами последовала длинная пауза.

— Хочешь знать, о чем думаю я? — наконец произнес Марк.

— О чем? — задрожала Анна, крепко обхватив себя руками.

— Я подумал о том, свободна ли хоть одна из тех хижин. — Он указал в сторону деревьев, где то тут, то там приветливо сверкали освещенные окна. Не дожидаясь ответа Анны, он саркастически усмехнулся:

— Вот видишь, я ничем не лучше, чем другие мужчины.

Анна потеряла дар речи. Если бы она могла говорить, то сказала бы Марку, что совсем не обижена, наоборот, глубоко признательна ему. Но вместо этого она смогла из себя выдавить вопрос:

— Ты и правда говоришь то, что думаешь?

— Да, к своему стыду.

У Анны защемило в груди, после чего она вспомнила: «Он женат».

— Это я виновата. Я навела разговор на…

Марк не позволил ей закончить.

— Анна, ты ничего плохого не сделала. — Свет падал на его лицо, и она видела каждую черту, словно они были выгравированы на монете. — Просто мне нравится общаться с тобой — все очень просто. Очень нравится — больше, чем я имею на это право. — Марк взял ее за руку и в этот раз заставил подняться на ноги. — Скажи мне, что я не спугнул тебя навеки.

Он хотел ее — это не было игрой ее воображения. Эта мысль оказалась такой неожиданной, что Анна не знала, что делать дальше. Она подумала о Гарри Кингмене, своем первом и единственном парне. Они встречались большую часть осеннего семестра на первом курсе, прежде чем Анна, наконец, рассталась со своей девственностью. И хотя этот опыт скорее разочаровал ее, Гарри компенсировал это тем, что без устали повторял: «Я люблю тебя!» И только через неделю Анна узнала правду. Сосед Гарри по комнате рассказал ей, что Гарри на следующий день после их близости вывесил из окна своей комнаты в общежитии окровавленную простыню, — победитель, хвастающий своей победой. Анна почувствовала себя опозоренной. Она тут же порвала с Гарри и весь остаток семестра еле передвигала ноги по колледжу, опустив глаза, уверенная в том, что все ее презирают. Даже после всех этих лет она не могла вспоминать об этом без ужаса.

Но Марк не такой, как Гарри.

— Я никуда не пойду, — сказала Анна удивительно твердым голосом.

— В таком случае можно я тебя поцелую?

Анна медленно кивнула. В морозном воздухе она могла видеть дыхание Марка, и, когда он приблизился к ней, его теплое дыхание возле ее губ само по себе было поцелуем. Прикосновение его рта, немного с привкусом аниса, показалось Анне восхитительным и невероятным. Она потеряла голову. Ее тревога, казалось, опустилась вниз тонкой струйкой, словно песок в песочных часах. Анна обвила Марка руками, и это было сделано не только для того, чтобы подбодрить его, но и чтобы самой удержаться на ногах.

— Давай узнаем насчет хижины, — прошептала она ему на ухо.

Марк отпрянул и внимательно посмотрел на Анну.

— Я не хочу, чтобы ты делала то, о чем потом будешь жалеть.

Она поняла, зачем Марк это говорил, — он дал ей понять, что это будет только одна ночь. Но для Анны даже одна ночь была невообразимым подарком судьбы.

— Разве не ты все время твердишь мне, что я сама могу о себе позаботиться? — тихо спросила она, несмотря на грохот, с которым билось ее сердце.

Спешить домой не было необходимости — Бетти ночевала у Лиз (Моника была не единственной, с кем у Анны состоялся серьезный разговор), и если повезет, то один из коттеджей будет свободен.

Словоохотливый мужчина средних лет за стойкой дежурного администратора накормил их пустыми разговорами о том, что эти коттеджи идут нарасхват, но Анна только улыбнулась. Эта легенда ходила по округе еще с тех пор, как она была ребенком, — о том, как молния убила молодоженов в постели в их первую брачную ночь. Анна рассказала ее Марку, когда они шли по слабо освещенной тропинке.

— Я не понял, — сказал он, — они были в постели?

— Говорят, что молния прошла через дымоход, когда они… ну… ты понимаешь. — Анна хихикнула, все еще чувствуя легкое опьянение.

— Ну, по крайней мере, они умерли счастливыми.

Они нашли свой коттедж и открыли замок. Анна с облегчением вздохнула, заметив, что там довольно уютно. В комнате стояли кровать, застеленная одеялом из разноцветных лоскутов, сосновый комод с зеркалом и мягкое кресло. Ваза с ромашками украшала старомодный умывальник, стоявший возле камина.

— Может, настроить приемник на прогноз погоды? — Марк взглянул на радиоприемник, лежавший на туалетном столике. — С другой стороны, мы всегда можем рискнуть. — Он усмехнулся, бросая ключи на комод. Когда Марк обнял ее, Анна почувствовала, как у нее подкашиваются ноги.

Это было как в мечтах, только еще лучше. Марк целовал ее так пылко, что Анна не заметила бы или не обратила бы внимания, если бы перед ней открылись врата рая. Когда он наконец отпустил ее, то сделал это только для того, чтобы расстегнуть ее блузку, ее лучшую блузку, шелковую, кремового цвета, с маленькими потайными пуговицами. Когда блузка скользнула на пол, Анна инстинктивно скрестила руки на груди. Марк нежно убрал их.

— Нет… я хочу смотреть на тебя, — в его взгляде читалось откровенное восхищение. — У тебя красивое тело, Анна.

Она затрепетала, с трудом дыша. Когда Марк взял ее грудь в свою руку, ее колени задрожали, и на какое-то мгновение Анна подумала, что сейчас упадет. Она прошептала:

— Думаю, мне лучше лечь.

Анна скользнула меж простыней, холодных и свежих, словно белая бумага, на которой можно написать все что угодно.

Они снова поцеловались. Анна застенчиво гладила руками его грудь, живот… и ниже. Марк стал более настойчив, но оставался так же нежен. Он не спешил, словно спрашивая разрешения перед тем, как поцеловать ее здесь… и здесь… и здесь… Анна дрожала, охваченная потоком эмоций. Она еще раз подумала о Гарри и о ночах, прошедших с тех пор, о годах отчаяния, о том, как она лежала в кровати, тоскуя от одиночества, и мечтала о нежном прикосновении. Сейчас слезы наворачивались ей на глаза, слезы благодарности за то, что она не умерла, не испытав этого.

Марк снова отпрянул назад, и Анна напряглась, подумав, что чем-то его расстроила. Но он только сказал:

— Ты дрожишь. Мне закрыть окно?

Она покачала головой.

— Все в порядке. — Они оставили окно немного приоткрытым, чтобы комната проветривалась, хотя Анна знала, что большинству людей было бы холодно, — декабрьский ветер был словно бальзам для ее разгоряченной кожи. — Наверное, я просто немного волнуюсь.

Марк поцеловал ее шею, шепча:

— Мы не будем спешить.

Когда он наконец в нее вошел, Анне пришлось прикусить нижнюю губу, чтобы не закричать. Не от боли, а потому, что ей было хорошо… очень хорошо. Когда она прижалась к Марку, изгибаясь навстречу каждому его движению, ее пронзило странное чувство. У нее появилось желание, чтобы все это продолжалось бесконечно, она хотела заниматься этим вечно, даже в преддверии оргазма.

Несколько минут спустя, когда они вместе кончили, Анна чувствовала себя так, словно парила в невесомости — миг остановки перед тем, как стремительно понестись навстречу земле.

После этого они лежали, обнявшись, и пытались перевести дух.

— Теперь я понимаю, что испытывали те молодожены, — сказала Анна.

Марк убрал волосы с ее глаз и улыбнулся.

— Я рад, что нам не пришлось умереть, чтобы узнать это.

— Обними меня. — Анна сжала его крепче, чувствуя, что Марк ускользает от нее, хотя он не двигался. Она постаралась не думать о его жене или о том, что была не первой женщиной, с которой он ей изменял, — презерватив, предусмотрительно спрятанный в бумажнике, это наглядно демонстрировал. Анне не хотелось портить момент. И в любом случае, какое это имело значение? Марк не должен был ей ничего объяснять.

— Только не говори мне, что ты боишься привидений.

Анна покачала головой.

— Об этом беспокоятся люди, оторванные от реальной жизни.

— Бедная Анна, — он погладил ее по голове, — тебе пришлось нелегко, не так ли?

— Но посмотри, где я сейчас. — Она улыбнулась, спрятав лицо у него на плече и краем глаза поглядывая на луну, отражавшуюся в оконном стекле. — Если бы не Моника, мы бы не встретились.

— Железный аргумент.

— У нас еще есть немного времени. Я не хочу тратить его на то, чтобы жалеть себя.

Чуть позже они снова занялись любовью, на этот раз не так неистово, после чего Анна, обняв Марка, уснула, убаюканная звуком воды, хлюпающей о причал. Ее последней осознанной мыслью было: «Тем молодоженам можно даже позавидовать. Им никогда не пришлось расставаться».

На следующее утро Анна проснулась от хриплых криков голубых соек. Увидев голову Марка на подушке рядом с собой, она на секунду подумала, что он все еще спит. Но тут Марк сел и зевнул, проводя по лицу ладонью, и сонно произнес:

— Доброе утро.

— И тебе тоже доброе утро. — Как долго она ждала возможности сказать эти слова мужчине, лежащему в постели рядом с ней.

— Надеюсь, ты не спешишь.

Его взгляд прошелся по ее обнаженному телу. Анна откинула одеяло. Ее ноги лежали неподвижно на матрасе, освещенные солнечными лучами. Раньше она постаралась бы их спрятать, но сейчас смотрела на свои обнаженные ноги так бесстрастно, словно они принадлежали кому-то другому, например женщине, лежащей рядом с ней на пляже. Анна видела, что у ее ног очень красивая форма. Как она раньше этого не замечала?

— Это зависит не только от меня, — сказала она со страстью в голосе, — но и оттого, что у тебя на уме.

Только через час Марк и Анна встали с кровати, вспомнив о времени. Они приняли душ, оделись и вышли во двор, где обнаружили сервированный «шведский стол». Анна выпила чашку кофе и съела порцию фруктов. Еда волновала ее в последнюю очередь: она могла думать только о Марке. Увидит ли она его снова? Возможно, они и будут встречаться время от времени. Но достаточно ли ей этого? Анна разрывалась между желанием заполучить его любой ценой и надеждой на то, что ей не придется испытать боль.

Уже собираясь уходить, Анна заставила себя посмотреть Марку в глаза. «Не влюбляйся в меня», — предупреждал его взгляд, но вслух Марк произнес:

— Не забудь кошелек.

Она настолько была поглощена своими мыслями, что чуть не ушла без него.

В молчании они направились к стоянке. Утреннее солнце то выглядывало, то снова пряталось за ветвями у них над головой, отбрасывая яркие блики на землю, устланную сосновыми иголками, которые приятно хрустели под ногами. Когда они дошли до машины Марка, он обернулся к Анне и посмотрел ей в глаза, затем взял ее за руку и сказал:

— Анна, я хочу снова тебя увидеть… но я не уверен, что это хорошая идея.

Она замерла, словно лань на лесной опушке.

— Дело не только в том, что я женат, — продолжал Марк, — я уверен, ты уже поняла, что я не святой. Но те, другие женщины… — его взгляд блуждал по ее лицу, умоляя о понимании, — ты не такая, как они. Я боюсь обидеть тебя.

Анне захотелось крикнуть: «Мне все равно! Я согласна на все, лишь бы быть с тобой!» Сдержаться ее заставила не столько гордость, сколько эгоистичное желание сохранить то немногое, что она могла сохранить: если после этой ночи у нее останутся только воспоминания, пусть их ничто не омрачает.

Анна глубоко вдохнула чистый воздух с запахом сосновых иголок, нагретых солнцем. Сквозь кроны деревьев было видно, как внизу блестит вода в озере. Листья высокого дуба, под которым они стояли, падали вниз, словно истраченные деньги. Чувствуя, как разрывается ее сердце от невыносимой любви к Марку, Анна сказала с наигранной беспечностью:

— Не волнуйся. Ты услышишь обо мне только в том случае, если это будет вопрос жизни и смерти.

Когда Анна это говорила, она имела в виду Монику. Ей и в голову не могло прийти, что на кону окажется собственная жизнь.

Глава восьмая

«Если я не буду смотреть на решетку, то я не закричу».

Анна приковала свой взгляд к бетонной стене напротив. Стена была ядовито-зеленого цвета, на ней виднелись едва заметные рисунки, как будто к Анне обращались привидения, живущие глубоко под землей. При мысли о том, что до нее здесь были другие, Анне стало немного комфортнее. Это помогло ей почувствовать себя менее изолированной. В то же время голос в ее голове кричал снова и снова: «Это не может происходить в действительности. Это дурной сон».

Когда Анна закрывала глаза, она видела один и тот же ночной кошмар, а открывая их, обнаруживала все те же зеленые стены, ярко освещенные висящими над головой лампами дневного света. Анна сидела на краю своей жесткой койки, прижав колени к груди, но не могла спастись от жары, сухими клубами поднимавшейся от трубы внизу, из-за чего кожа Анны шелушилась и зудела. Из-за стальной двери в конце коридора доносились голоса, издававшие иногда хриплые смешки, а также ставшие привычными телефонные звонки и звон картотечных шкафчиков.

Именно обыденность этих звуков казалась Анне невыносимым, жестоким напоминанием о том, что хотя ее прежняя свободная жизнь закончилась, для тех, кто остался на воле, это был обычный день.

«Лаура, пожалуйста, приезжай поскорее!»

Анна не знала, что именно Лаура могла сделать и было ли вообще в ее силах чем-то помочь, но Анна была уверена, что ей станет легче, когда приедет ее подруга. Вот почему Анна не потратила свой единственный звонок на Лиз. Ее сестра запаниковала бы и потребовала, чтобы Анну освободили, тогда как Лаура сделает все, чтобы это осуществить.

На один сумасшедший момент Анна представила себе, что Марк приедет освободить ее. Но она не видела его несколько месяцев, с той ночи на озере (воспоминания о которой она так часто прокручивала в голове, что каждая деталь отпечаталась в ее памяти). Конечно же, он не захочет сейчас и слышать о ней. Даже если он обо всем узнает, то постарается забыть об Анне. Тайная связь — это одно, а арест по обвинению в убийстве — совсем другое. Вероятно, на данный момент о ее аресте сообщили уже во всех новостях.

Вспоминая журналистов, которые толпились возле ее дома и требовали крови, Анна задрожала. Большая часть ее жизни прошла в тени Моники: фанаты, появлявшиеся у двери особняка, — как будто прикоснувшись к ней, они станут ближе к Монике; репортеры, которые хотели официального заявления; едва знакомые люди, которые останавливали Анну на улице и жаждали новостей из первых рук. Действительно ли у Моники была любовная связь с Николасом Кейджем? Правда ли то, что она застала своего мужа в постели со своей домработницей?

После несчастного случая все стало еще хуже. Как ассистент Моники, Анна была в самом центре событий: организовывала сотни заказных интервью, которые так и сыпались, разбиралась с горами писем от доброжелателей, уверявших, будто они будут молиться за Монику, и от сумасшедших, которые считали, что она получила по заслугам. Анна привыкла к репортерам и папарацци, которые разбили лагерь у ворот «ЛореиЛинды», и к тревожному звонку сигнализации, когда самый бесстрашный из них проникал на территорию особняка. Даже когда Моника стала вести затворнический образ жизни, ее популярность лишь возросла. Она заинтересовала потенциальных биографов и «свободных художников», находившихся в поиске неуловимого голливудского белого кита, а также бизнесменов и торговцев, страстно желающих заработать на имени Моники Винсент. Это казалось жестокой иронией судьбы: даже после смерти Моники ее тень затмевала Анну, отрезая ее от света, к которому она так рвалась.

Мысли Анны были прерваны звонком в дверь, расположенную в конце коридора, и шаркающей походкой кого-то, хромающего к ней. Она подняла глаза и увидела, что это был Бенни Дикерсон. Он остановился перед ее камерой и заглянул через решетку. Казалось, его грустные собачьи глаза просили у Анны прощения.

— Ваш адвокат здесь, — сообщил он.

Она удивленно посмотрела на Бенни.

— Я не знала, что он у меня есть.

— Похоже, что теперь есть.

Лаура что-то говорила об адвокате, но Анна не ожидала, что ее подруга так быстро справится с этой задачей. Сколько времени прошло после их разговора — несколько минут, часов? Анна потерялась во времени. А может, это оно потеряло ее.

Анна поднялась на ноги и ощутила странную гибкость в теле, потянулась вверх до тех пор, пока не почувствовала, что как будто на несколько дюймов оторвалась от пола. Дверь в ее камеру со звоном открылась. Когда Анна вышла в коридор, Бенни взял ее за локоть, не для того, чтобы помешать ей сбежать, а просто в качестве вежливого жеста, от которого на ее глазах неожиданно заблестели слезы. Он провел Анну мимо пустой камеры, находившейся рядом с ее камерой, и завел в комнату для посетителей, которая была прямо за ней. Анна увидела женщину средних лет с прямыми седеющими волосами, сидящую за столом, который занимал большую часть пустой, без окон, комнаты. Женщина встала и пожала руку Анне.

— Ронда Толтри. Лаура сказала, что вам может понадобиться адвокат.

На первый взгляд Анне показалось, что Ронда очень высокая, но она была скорее крупной, чем высокой. У нее были широкие плечи, пышная грудь, узкие бедра и мускулистые руки, которые, казалось, способны повалить бедного Бенни на пол — впечатление, которое джинсы и ковбойские сапоги Ронды только подчеркивали. Анна вспомнила, что Ронда занималась разводом Лауры.

— Спасибо, что пришли, — произнесла Анна. Это было все, что она могла сказать в данный момент.

— Прошу прощения, что это заняло так много времени, — извинилась Ронда, — я была очень занята, когда она позвонила. — Подойдя ближе, Анна увидела, что у Ронды было столько же черных, сколько и седых волос. Серебряные сережки с бирюзой, похожие на маятники, свисали с ее ушей. — Кстати, она передавала вам привет.

— Она не приедет? — Анна почувствовала себя расстроенной, как ребенок, ожидавший маму, которая должна была забрать его из школы, а вместо этого увидевший какого-то незнакомца.

— Расслабьтесь — она внизу, в холле. Я подумала, что лучше всего нам сначала поговорить наедине. — Ронда настойчивым кивком попросила Бенни выйти и села. — Но прежде я должна вам сказать: я не специализируюсь на криминальной защите. Если хотите, я могу вам посоветовать несколько человек.

Анна покачала головой.

— Лаура не зря вызвала вас, — сказала она, опускаясь в кресло напротив Ронды.

Ронда улыбнулась, обнажив красивые белые зубы.

— Я проработала помощником шерифа в окружной прокуратуре в Вентуре пятнадцать лет, — с довольно впечатляющей ставкой, должна вам сказать, — так что я знаю эту сферу. Кроме того, я привыкла сажать людей в тюрьму, а не наоборот.

— Но я невиновна. И как только это выяснится…

— Тпру! — Ронда протянула огрубевшую от работы руку, украшенную серебряным кольцом с бирюзой размером с грецкий орех. — Хорошая новость в том, что здесь нет явных улик. А плохая в том, что вы отсюда не сможете так быстро выйти. Не раньше, чем будет вынесено обвинение.

У Анны замерло сердце. Это не закончится в ближайшее время.

— Как это происходит?

— Вы заявите о своей невиновности, и, если все пройдет гладко, вас отпустят под залог.

— Вы имеете в виду, что, возможно, меня не отпустят? — Анна снова запаниковала.

Ронда потянулась через стол и обнадеживающе накрыла своей рукой ее руку.

— Я обещаю, что сделаю все возможное.

Анна задумалась о чем-то, что еще больше усилило ее тревогу.

— Я не могу себе позволить оплатить ваши услуги.

— Мы поговорим об этом позже. — Ронда наклонилась, чтобы достать желтый блокнот из сильно поношенного портфеля, стоявшего у ее ног. — Во-первых, давайте четко проясним одну вещь. Если я буду представлять вас, то мне понадобятся все факты, без утайки. — Она строго посмотрела на Анну, и та поняла, что Ронда хотела составить собственное мнение.

— Мне нечего скрывать, — сказала Анна.

— Хорошо. Давайте начнем с прошлой ночи.

— Я была дома.

— Есть какие-нибудь свидетели этого?

Анна покачала головой.

— Я живу одна.

Ронда что-то черкнула в своем блокноте.

— Когда вы в последний раз видели свою сестру живой?

— В день ее смерти около половины пятого.

— Я так понимаю, что вы на нее работали.

Лаура, должно быть, уже выложила Ронде всю подноготную.

— Собственно говоря, это был последний день моей работы, — пораженная этим совпадением, Анна не смогла сдержать улыбку.

Ронда вскинула брови.

— Моника была огорчена тем, что вы уволились?

— Да, ее это не обрадовало. — Анна вздохнула, запустив руку в волосы, пытаясь собрать воедино воспоминания, которые последние несколько дней пыталась заглушить. — Чуть раньше, в тот же день, у нас был серьезный разговор. И я вспылила.

— Вы ей угрожали?

— Нет, конечно, нет.

— То есть, насколько вам известно, у нее не было повода говорить своему агенту, что вы имеете на нее зуб?

Анна так пошатнулась, как будто ее кто-то ударил.

— Где вы об этом слышали?

— Мой кузен работает в полиции, — Ронда понизила голос, помня о Бенни, находившемся по ту сторону двери. — Карлос Васкез. Вы его знаете?

Имя показалось Анне знакомым.

— Он был у нас дома пару раз.

Когда Ронда строго на нее посмотрела, Анна добавила:

— Моя мать имела привычку забредать куда-нибудь. — А она-то думала, что забота о Бетти была самой большой ее проблемой. — Так они действительно думают, что я ее убила?

— Похоже, что да.

— Я не понимаю. Почему?..

— Кроме электронного письма, отправленного Моникой своему агенту, в котором она утверждала, что вы ей угрожали, есть также вещественные доказательства, подтверждающие то, что вы связаны с преступлением.

Анну бросило в жар.

— Это невозможно. Я говорила вам, что меня и близко не было…

— Вы не могли бы мне рассказать о Гарднере Стивенсе, — прервала ее Ронда.

— Он адвокат Моники. А что?

— Похоже, что в день своей смерти ваша сестра назначила ему встречу по поводу своего завещания. По словам мистера Стивенса, она собиралась лишить вас наследства. Так как завещание осталось прежним, вы и ваша сестра Элизабет унаследуете каждая четверть имущества Моники Винсент.

— Лиз, — машинально исправила ее Анна, слишком потрясенная для того, чтобы понимать, что сказала Ронда.

— Вы об этом что-нибудь знали?

— О том, что я была в ее завещании? Моника упоминала об этом несколько дней назад. — Хотя с Моникой никогда и ни в чем нельзя было быть уверенной, она использовала деньги как приманку. Но Анна беспокоилась лишь о том, чтобы Моника не забыла о Бетти. — Но даже если бы я узнала, что она собирается вычеркнуть меня из завещания, я не пыталась бы ее остановить.

— В любом случае вы теперь состоятельная женщина.

Горячий удушливый гнев моментально затмил панику Анны.

— Вы считаете, что я убила ее ради денег?

— Успокойтесь. Я на вашей стороне.

Анна осторожно посмотрела на нее.

— Вы могли меня обмануть.

Ронда всем корпусом подалась вперед.

— Это лишь то, что вам устроит окружной прокурор, — ее темные глаза уставились на Анну с такой настойчивостью, что заставили ее вздрогнуть. — Если вы не сможете выдержать допрос, вы и минуту не продержитесь во время дачи свидетельских показаний в суде, если до этого дойдет.

Анна дрожащей рукой дотронулась до лица.

— Простите. Я просто… просто у меня был ужасный день.

— Понятно. Итак, на чем мы остановились… да, завещание. Обвинение собирается выставить вас доведенной до отчаяния женщиной. Ваша мать в доме для престарелых, и вы едва сводите концы с концами. Вдобавок ко всему этому вы только что потеряли работу, и ваша богатая сестра собирается вычеркнуть вас из завещания. — Ронда сделала паузу, чтобы смысл сказанного дошел до Анны.

В пристальном взгляде Ронды Анна заметила жалость, которую адвокат тщательно скрывала еще минуту назад, но которая — Анна отчетливо это поняла — в данных обстоятельствах имела особую ценность.

Гнусность происходящего окатила ее волной ужаса.

— Таким образом, я виновна, пока не будет доказано обратное. Вы это имеете в виду?

— Не совсем. Презумпция невиновности до сих пор тяжким бременем висит на обвинении, и, насколько я понимаю, все улики, которые у них есть, в основном косвенные. — Ее взгляд упал на руку Анны. — Не хотите рассказать мне об этих царапинах?

Анна смущенно опустила руку на колени.

— Это мой кот меня поцарапал.

— Я знаю, что именно это вы сказали полиции.

Заметив в спокойном взгляде Ронды недоверие, Анна почувствовала себя идиоткой. Чего она хотела добиться ложью? Снизив голос почти до шепота, она призналась:

— Хорошо, это сделала Моника. Но это произошло случайно, — она была пьяна и упала со стула. Я помогла ей подняться, и…

Анна подняла руку, чтобы показать едва зажившие царапины, тянувшиеся от внутренней части локтя до запястья.

— Почему вы не сказали об этом полиции?

— Я не хотела, чтобы они подумали… — Анна устало вздохнула. — Это было моей работой — защищать ее.

— Для присяжных это будет означать другое.

Анна почувствовала, как ее сердце уходит в пятки.

— Вы… Вы действительно думаете, что дойдет до этого?

— В том случае, если мы не сможем договориться, то есть вам придется признаться в преступлении с меньшей степенью тяжести. — Черные глаза Ронды впились в Анну. — Но до того, как мы продолжим, я должна кое-что выяснить. Причиняли ли вы Монике какой-нибудь вред… даже непреднамеренно?

— Нет! — Анна поняла, что говорит слишком резко и чересчур громко. — Я хотела сказать, что у нас были определенные разногласия. И я признаю, что под конец они обострились. Но я никогда… — она запнулась и поднесла ко рту дрожащий кулак.

— Вы можете назвать кого-то, кто еще мог желать ее смерти — бывшие мужья, отвергнутые любовники, рассерженные работники?

— Это долгий список. — Анна снова не смогла сдержать грустную улыбку. — Моя сестра… — она заколебалась, не желая дурно говорить об умершей. — Скажем так, она не всем нравилась. Гленн не в счет, на него никогда не обрушивался гнев Моники. Но никто не ненавидел ее настолько, чтобы убить, по крайней мере, насколько я знаю.

— Хорошо. Давайте вернемся в прошлое. — Ронда всем корпусом подалась вперед и оперлась на локти, ее руки были сложены перед грудью, словно во время молитвы. — Вы сказали, что уехали от сестры в вечер убийства где-то около половины пятого. Вы поехали прямо домой?

— Да.

— Не заезжая на заправку или в магазин?

Анна покачала головой. Если бы она только знала, как все обернется, она залила бы полный бак, купила бы все, что ей необходимо, и засветилась бы у Венди, где ее увидела бы масса народу.

— Я спросила у Лауры, может ли она за вас поручиться, — продолжала Ронда, и ее рот растянулся в улыбке человека, не обладавшего чувством юмора. Ей и не нужно было этого говорить: Лаура совершила бы для Анны все что угодно, кроме лжесвидетельства. — Не то чтобы это что-то доказывало, даже если бы она вас видела. Вы могли позже вернуться к сестре.

Анна поерзала на стуле.

— Я была очень уставшей и рано легла спать.

— А кроме этого, как вы себя чувствовали?

— Я не понимаю, что вы имеете в виду.

— Вы не злились на Монику?

— Да нет, нет.

— Даже несмотря на то что вы поссорились?

— Я привыкла к этому, — сказала Анна. — Моника была вспыльчивой, но обычно довольно быстро отходила.

Она заметила, как что-то сверкнуло в глазах Ронды. Недоверие? Отвращение? Адвокат еще раз заглянула в свои записи.

— Согласно отчету медэксперта, уровень алкоголя в крови у Моники на момент смерти был ноль целых сто тридцать пять тысячных. Это более чем в два раза превышает норму. Вы не боялись оставлять сестру одну в таком состоянии?

Анна ждала, когда ее настигнет привычное чувство вины, но вместо этого испытала лишь стыд за то, что так долго возилась с Моникой.

— Это произошло не в первый раз.

— Лаура упоминала, что Моника прошла курс реабилитации.

Анна кивнула.

— Я только две недели назад заметила, что Моника снова пьет. Ее терзала глубокая печаль. Конечно, смерть Моники была ужасной, но временами, напиваясь, она испытывала невероятное унижение. Я думаю, что ее тяга к алкоголю была слишком сильной.

— Кому вы рассказываете! Я работаю с детьми, страдающими зародышевым алкогольным синдромом, — я учу их ездить верхом. Я была как раз с ними, когда позвонила Лаура.

Анна подумала, что ей следует поблагодарить сестру хотя бы за то, что та никогда не хотела иметь детей.

— Мне доводилось знать некоторых матерей-алкоголичек, — продолжала Ронда. — Даже те, которые в конце концов перестали пить, навсегда остались с напоминанием о том, что они натворили. Ваша сестра, должно быть, напилась в тот день из-за того, что вы перестали ей угождать.

— Вы не знаете и половины всего, — вздохнув, сказала Анна.

— Вы поэтому уволились?

— Это была одна из причин. — Анна засомневалась, стоило ли об этом упоминать. — Раньше я была толстой. Думаю, такой я нравилась Монике больше.

— Дайте я угадаю, — она перестала быть в центре внимания?

— Что-то в этом роде. — Инцидент с Гленном снова ожил у Анны в памяти, но она быстро прогнала воспоминания: она не хотела сейчас об этом думать.

— Это может объяснить, почему Моника чувствовала угрозу. Действительность может искажаться в сознании человека, который находится под действием большого количества спиртного.

Анна покачала головой.

— Мне жаль, что я не поступила по-другому. Если бы я осталась на ночь, Моника до сих пор была бы жива.

— Или это были бы ваши похороны.

Анна почувствовала, как холод пробежал по спине. Ей не приходило в голову, что она тоже могла стать жертвой.

— У полиции есть еще какие-нибудь версии?

— Кто-то вторгся во владения. Отпечатки ног в грязи около внешней стены. Копы обнаружили следы. Но невозможно определить, как давно они там появились.

Это не удивило Анну: она прекрасно знала, на что способна полиция. Они не рассматривали это как вариант, — в Карсон-Спрингс так редко шли дожди, что эти следы могли быть оставлены несколько недель тому назад.

Тем не менее она спросила:

— Вы думаете, эти следы имеют отношение к убийству?

— Сложно сказать. Не было никаких следов, ведущих к патио или в дом. А также никаких признаков проникновения с применением силы.

— Что возвращает нас назад, к предыдущей версии.

— Моника ждала кого-нибудь в тот вечер?

— Насколько я знаю, нет. Гленн время от времени заезжал ненадолго, но все остальные были бы внесены в повестку дня.

— Хорошо, я немножко, порасспрашиваю и посмотрю, что мне удастся узнать. — Ронда засунула блокнот обратно в портфель. — Тем временем я попрошу вас составить список имен. Любой, кто, на ваш взгляд, может что-то знать… или быть замешанным в преступлении.

Анна закрыла глаза, стараясь отогнать образ, преследующий ее воображение: Моника лицом вниз покачивается на поверхности бассейна, ее руки и ноги бледны, как водяные лилии, на фоне темной материи, которая вздымается на ее безжизненном теле. Анна задрожала. Нет, она не могла представить себе никого, кто мог так ненавидеть ее сестру.

Анна невольно вздрогнула, когда Ронда со скрипом отодвинула свой стул.

— Я сообщу вам, как только будет составлен график слушаний. Мы потом еще поговорим, — сказала адвокат.

Мысли Анны приняли другое направление.

— О Господи! Похороны. Они ведь послезавтра.

— До этого времени мы должны добиться, чтобы вас выпустили под залог. — Ронда взяла Анну за руку, сжимая ее так, как она, наверное, поддерживала бы испуганного ребенка, сидящего верхом на лошади. — Постарайтесь не волноваться. И поспите хоть немного. Впереди у нас трудный день.

Поспать? Анна уже и забыла, как это. Каждый раз, когда она уже начинала засыпать, перед ней маячили ночные кошмары. Но она лишь сказала:

— Я постараюсь.

После этого на несколько минут впустили Лауру. В джинсах и хлопчатобумажной рубашке она выглядела так, словно и сама только что каталась на лошади. Анна заметила соломинку в ее растрепанных каштановых волосах.

— Ты в порядке? Извини за глупый вопрос. Как ты можешь быть в порядке? — Карие глаза Лауры блестели от невыплаканных слез.

— Спасибо, что прислала Ронду. — Анна старалась не заплакать. У нее было такое впечатление, будто она заблудилась в лесу и часами бесцельно бродила по нему, а дорогое лицо Лауры подарило ей надежду, как светящееся в темноте окно.

— Ты в надежных руках. Ронда очень хороший адвокат.

— Кажется, она знает что делает.

Лаура выдавила из себя улыбку.

— Ты скоро будешь на свободе.

— Я буду рада выбраться отсюда под залог.

— Но ты невиновна!

— Они так не считают.

— О Анна! — Слеза скатилась у Лауры по щеке. — Я не могу в это поверить. Ты, из всех людей на земле…

Анна почувствовала желание успокоить свою подругу, но знала, что в итоге они обе расплачутся. Она судорожно сглотнула.

— Ты сказала Финч?

Лаура кивнула.

— Она потрясена, как и все мы. Она просила сказать тебе, чтобы ты не переживала насчет Бутса. Она позаботится о том, чтобы он был сыт.

— Ключ…

— …под ковриком. Я знаю. — Лаура смахнула слезы. — Мы можем еще что-нибудь для тебя сделать, хоть что-нибудь?

— Позвони Лиз. Скажи, что для похорон все готово; все, что ей нужно сделать, — это подтвердить заказ у торговца цветами. Его номер в блокноте, который лежит около телефона в кухне. Ей также нужно будет связаться с Гленном. Он тоже координирует некоторые вопросы, которые входят в его компетенцию.

Анна не понимала нелепости ситуации, пока Лаура, смеясь сквозь слезы, не сказала:

— Если бы ты написала об этом в книге, никто бы не поверил, — именно Анна Винченси организовала похороны человека, в убийстве которого ее обвиняют!

Анна улыбнулась:

— Не думаю, что кто-нибудь в это поверит.

Их время истекло. Она крепко обняла Лауру у двери.

— Мне еще кому-нибудь позвонить? — Лаура держалась за нее, не в силах отпустить.

Анна еще раз подумала о Марке. Она отчаянно хотела его увидеть, но знала, какой опустошенной себя почувствует, если он не приедет. Анна не могла рисковать сейчас, когда была так уязвима. Она покачала головой, ответив:

— Мне больше никто не приходит в голову.

Анна спала беспокойно. Когда она проснулась, ей в лицо безжалостно светила луна. Как долго она спала? Наверное, всего несколько часов, потому что до сих пор чувствовала себя измученной от усталости; ее глаза болели, а голова была словно набита ватой. Анна села и прислушалась к привычной какофонии камеры предварительного заключения, но услышала только слабое жужжание калорифера, находившегося у нее над головой. Она почувствовала почти облегчение, когда дверь в конце коридора открылась и Бенни снова оказался в поле ее зрения, удерживая поднос с обедом в одной руке и поддерживая второй свое больное бедро.

Он просунул поднос через окошко в двери ее камеры — мясной рулет и картофельное пюре, блестевшие от подливки. Запах еды вызвал у Анны приступ тошноты.

— Я приходил раньше, но ты спала. Я подогрел это в микроволновке, — сказал Бенни. Анна была тронута его предупредительностью; это помогло ей почувствовать себя менее одинокой. — Поешь сейчас, слышишь? Никому и никогда не удавалось победить зло на пустой желудок. — Он говорил тихим, почти заговорщицким голосом, как будто они разрабатывали план побега.

Анна выдавила из себя улыбку.

— Спасибо, Бенни.

— Если я что-то могу сделать… — его прищуренные глаза печально рассматривали Анну.

— Просто не переставай верить в меня. — Она похлопала его по большой веснушчатой руке, просунув свою руку через решетку.

Бенни направился обратно по коридору, его тень скользила по стене. Он уже почти дошел до двери, когда остановился, повернулся и сказал:

— О, чуть не забыл. К тебе приходил какой-то парень.

Анна почувствовала всплеск надежды: Марк! Но это мог быть кто угодно — Гектор или отец Риардон.

— Ты спросил его имя? — она старалась говорить ровным голосом.

— Нет.

— Как он выглядел?

— Молодой парень, высокий, темноволосый.

Сердце Анны упало, когда она подумала, что для такого старика, как Бенни, любой человек младше пятидесяти покажется молодым. Как будто прочитав ее мысли, он лукаво спросил:

— Это твой парень, не так ли?

Анна не стала отрицать этого.

— Он сказал, когда вернется?

Бенни опустил взгляд.

— Мне жаль, Анна, но шериф приказал — больше никаких посетителей на сегодня. Он говорит, что это не мотель.

Анне показалось, что стены вот-вот обрушатся на нее.

— Бенни, пожалуйста! — Она так сжимала решетку, что кончики ее пальцев онемели. — Это очень важно. Возможно, это вопрос жизни и смерти. — Анна не знала, правда ли это, но сейчас ей так казалось. — Ты должен мне помочь.

— Ты знаешь, Анна, что сейчас я не могу этого сделать. — Он снова подошел к ней и еле слышно прошептал: — Меня могут заподозрить. И отправить на пенсию. — Он перенес вес на здоровую ногу, выпятив бедро в позе, которая могла бы показаться смешной, если бы не выражение муки на его лице. — Но вот что я тебе скажу… — Бенни облизнул губы, украдкой бросив взгляд через плечо. — Если твой парень появится, пока шерифа нет, я дам вам несколько минут. — Он покачал головой, как будто удивляясь собственному безрассудству. — Думаю, это самое меньшее, что я могу сделать… После того как ты ухаживала за моей женой.

Анна вспомнила, что его жена, Мирна, недавно скончалась. Но что Анна сделала, кроме того что несколько раз заглянула в больницу, чтобы навестить умирающую женщину? Любой на ее месте поступил бы так же.

— Я не забуду этого, Бенни, — хрипло сказала Анна, и ее глаза наполнились слезами.

Когда он ушел, она опустилась на койку, прижав колени к груди. Истерика, которую она всеми силами сдерживала, снова подкралась к ней, и Анна начала беззвучно смеяться, а слезы катились по ее щекам. Она очень тосковала без Марка, но никогда в жизни она не смогла бы представить те обстоятельства, которые приведут его к ней.

Казалось, что прошла целая вечность, прежде чем Бенни появился снова, а немного позади него шел мужчина повыше. Сердце Анны бешено заколотилось.

— Марк, — прошептала она.

Он остановился возле ее камеры. Его глаза сверкали в холодном белом свете флуоресцентных ламп, и у Анны было такое чувство, будто Марк ее обнимает, хотя он даже не прикоснулся к ней. Затем дверь отворилась и он вошел внутрь.

— Пять минут, — пробормотал Бенни, глядя на часы, перед тем как осторожно зашагать назад по коридору.

Марк почти грубо заключил Анну в свои объятия.

— Я прыгнул в машину, как только услышал обо всем. Я не могу в это поверить, черт возьми.

Анна едва не растаяла от его слов.

— Я тоже.

Он отступил назад, его глаза изучали ее лицо.

— С тобой все в порядке?

Анна заставила себя слегка улыбнуться.

— У меня бывали дни и получше.

— Я хотел позвонить, когда услышал о Монике, но… — Марк отвел взгляд.

Анна почувствовала вспышку гнева: «Почему тогда не позвонил?» Но она знала, что эти слова только усложнят их отношения.

— Сейчас ты здесь, и только это имеет значение.

— У тебя есть адвокат? — спросил Марк.

Она кивнула.

— С завтрашнего дня.

— Он хороший? Потому что я могу сделать несколько звонков.

— Это женщина, и завтра я смогу получше с ней познакомиться. — Анна не хотела обсуждать Ронду. — Просто обнимай меня, Марк. Это все, что мне от тебя нужно. — Она нырнула в его объятия, ощущая присутствие Бенни всего лишь в нескольких футах.

— Бедная Анна! — Марк приник к ее волосам, и она почувствовала его запах, тот же запах, который остался на ее вещах после незабываемой ночи у озера. Уютно устроившись в объятиях Марка, Анна впервые за весь день почувствовала себя в безопасности.

— Все это кажется таким нереальным, — проговорила она глухо, уткнувшись в его рубашку. — Не могу поверить, что Моника мертва.

— Мне жаль твою сестру.

— Ты ведь не думаешь, что это я ее убила? — Анна отклонилась назад и посмотрела на Марка, и в ее взгляде промелькнуло волнение, очень близкое к панике. Если у Марка были подозрения…

— Конечно нет. — Было очевидно, что у него нет никаких сомнений насчет ее невиновности. Анна испытала невероятное облегчение. — У тебя есть какие-нибудь идеи по поводу того, кто бы это мог быть?

Анна покачала головой.

— Ни одной.

— Мы подумаем об этом позже. Сейчас мы должны тебя отсюда вытащить.

— Этим занимается мой адвокат.

— Я могу чем-нибудь помочь?

— Я думаю, — медленно сказала Анна, — это зависит от тебя.

Марк молча рассматривал ее. Они оба знали, что для него означает вмешаться в это: все может закончиться тем, что его участие принесет больше вреда, чем пользы.

— Я остановился в гостинице, — произнес он наконец. — Сообщи мне, когда тебе что-нибудь станет известно. Я буду там до тех пор, пока нужен тебе.

Все мгновенно вернулось назад: луна в оконном стекле, плеск воды о причал, теплое дыхание Марка у ее щеки. Воспоминания были такими яркими, что Анна не могла их вынести. Она заметила, что пуговица на его рубашке вот-вот оторвется — то, что заметила бы жена.

— К завтрашнему дню я должна узнать больше.

— Ты позвонишь мне?

Анна кивнула.

— Есть кое-что, что ты можешь сделать за это время, — сказала она.

— Говори что. — На его лице отразилось облегчение при мысли о том, что он может быть полезным.

— Ты можешь поговоришь с Лиз? Я уверена, что она волнуется.

— Я загляну к ней по дороге в гостиницу.

Анна быстро написала номер Лиз на обороте одной из его визитных карточек.

— Скажи ей… — она пожала плечами. — Ничего. Просто сообщи, что я в порядке.

Наступило неловкое молчание. Затем Марк спросил:

— Она знает о нас?

Она улыбнулась и покачала головой.

— Нет. — Она не видела причин, по которым стоило бы рассказать обо всем Лиз.

Анна заметила сожаление в его глазах.

— Если тебе это хоть немного интересно, то мне очень жаль, что мы так расстались в прошлый раз.

— По крайней мере, ты меня не обманывал, — ответила Анна как можно спокойнее, однако отпечаток горечи все-таки вкрался в ее голос.

— Я думал о тебе. Много.

Она посмотрела на него долгим пристальным взглядом.

— Мне не хватало тебя каждую минуту каждого дня. — До сегодняшнего дня Анна скорее умерла бы, чем призналась в этом, но теперь собственная застенчивость казалась ей глупой, словно переживание о том, что твои вещи промокают, когда ты сам тонешь.

Марк криво улыбнулся.

— Будь осторожен в своих желаниях, не так ли? — Он слегка провел пальцами по ее щеке, оставляя на ней невидимый пылающий след.

— Я рада, что ты пришел.

— Я тоже.

Бенни закашлял, давая им понять, что их время истекло. Марк крепко обнял Анну. Она почувствовала его сердцебиение и на мгновение даже приняла его за свое, затем отклонила голову и приблизила свой рот к губам Марка. Его поцелуй был бальзамом для ее измученных нервов.

Они неохотно разомкнули объятия.

— До завтра, — сказал Марк.

— Если мне удастся пережить эту ночь.

— Просто помни, что ты не одна.

Анна уже не чувствовала себя такой несчастной. «Я люблю тебя». Эти слова вертелись у нее на кончике языка. Но все, что она смогла сделать, — это прошептать их удаляющейся спине Марка.

Марк ехал, осторожно преодолевая крутую извилистую дорогу, как будто за одним из поворотов мог лежать ответ на вопрос, терзавший его. Из новостей Си-эн-эн он услышал лишь общие детали, но знал, что Анну не арестовали бы без достаточного количества доказательств. Были ли они сфабрикованы? И если да, то кем? Только одну вещь он знал наверняка: сегодня ему не удастся выспаться. Собственно говоря, Марк не спал нормально со времени… Он слегка встряхнул головой, чтобы прояснить ее. Последние четыре месяца он пытался внести ясность в свое существование, но правда была в том, что он испытывал что-то по отношению к Анне. Это застало его врасплох, особенно учитывая то, что он так недолго ее знал. Никто не волновал его так сильно с того момента, как он впервые увидел Фейс. Они болтали друг с другом на площади Стенфорда, легкий ветерок заигрывал с краем ее юбки. Анна была совсем не похожа на Фейс, но какое-то чувство, которое беспокоило Марка, как кость в горле, говорило, что в чем-то она такая же.

Марк не мог отвернуться от нее, так же, как не смог отвернуться от Фейс. И возможно, ему тоже кое-что нужно от Анны, если бы только знать, что в этот раз все будет по-другому. Он не сумел спасти свою жену, но, он надеялся, ему удастся спасти Анну.

Марк прищурился, стараясь разобрать дорожные знаки при свете фар своего автомобиля. Лиз сказала, что ему нужно искать знак, изображающий источник с горячими водами, и наконец-то он заметил его впереди, справа от себя.

Через несколько минут Марк свернул на узкую, покрытую гравием дорогу.

Джип «Чероки» был припаркован на подъездной аллее рядом с красной «Миатой» Лиз. Она не говорила о том, что будет не одна. Может, он приехал не вовремя? Нет, она бы так и сказала. Хотя Лиз и удивилась, когда услышала его голос, но, казалось, она жаждала услышать информацию, которую он может ей сообщить.

Марк постучал, а потом некоторое время стоял под дверью, пока она не приоткрылась и над цепочкой не показалась голова Лиз.

— Марк, привет. Я не ожидала, что ты так быстро сюда доберешься. — Лиз повозилась с цепочкой и сняла ее, чтобы он мог войти. Она почему-то выглядела взволнованной. — Прости за беспорядок, — извинилась она. — У меня не было возможности убрать.

Он вошел в небольшую гостиную с балками под потолком и камином. На диване стояла корзинка с грязными вещами, но в остальном комната выглядела достаточно опрятной. Зато Лиз была растрепанной. В гетрах и помятой футболке, с взъерошенными волосами, она выглядела так, будто только что встала с постели. Она совсем не была похожа на ту стильную женщину, которую он помнил с Недели семьи.

Марк услышал покашливание в соседней комнате и спросил:

— Я не вовремя?

Лиз бросила взгляд через плечо.

— Нет, вовсе нет. Мой друг, гм… он как раз собирался уходить. Могу я предложить тебе что-нибудь выпить? В холодильнике есть вино. — И прежде чем Марк успел ей напомнить, что не пьет, Лиз сказала: — Прости, я не подумала. Как насчет содовой?

— Стакан воды, если можно.

Но Лиз даже не пошла в кухню; она продолжала стоять на том же месте, глядя на Марка, и ее бровь вопросительно изогнулась.

— Расскажи мне об Анне. Эти неприятности довели меня до нервного срыва.

— Учитывая обстоятельства, она держится хорошо, насколько это вообще возможно в данной ситуации.

— Я не могла в это поверить, когда услышала. — Марк видел в глазах Лиз боль из-за того, что она не была тем человеком, которому позвонила Анна.

— Я также не смог, — сказал он. — Поэтому я здесь.

Лиз покачала головой.

— Это какой-то страшный сон. Сначала Моника… а теперь Анна в тюрьме.

Марк опустился на диван и почувствовал запах чистого белья.

— У тебя есть какие-нибудь мысли по поводу того, кто мог желать ее смерти?

— Ты спрашиваешь не того человека. Моника и я… ну, мы в общем-то не были близки. — Лиз пожала плечами. — Я не думаю, что кровные узы всегда самые сильные.

— Ты была рядом с ней, когда она нуждалась в тебе. — Марк подумал, что на Неделе семьи ему казалось, будто Лиз вовлечена в это против своей воли. Она раскрылась лишь к концу.

Губы Лиз тронула невеселая улыбка.

— Я сделала это для Анны. Поскольку считаю, что она моя единственная сестра.

Марк посмотрел на стоящие над камином фотографии улыбающегося мальчика без нескольких зубов.

— Твой сын?

Выражение лица Лиз смягчилось.

— Дилан. Ему восемь лет.

— Красивый ребенок.

— Он у отца. Брэтт забирает его на две ночи в неделю.

— Похоже на договоренность.

Щеки Лиз покрылись краской, как будто она услышала намек в его бесцеремонном замечании. Затем из зала донесся тихий мужской голос. Видимо, мужчина разговаривал по телефону.

Марк улыбнулся.

— Я здесь не как психотерапевт.

Лиз подняла голову, озадаченно рассматривая его. Затем ее лицо озарила внезапная догадка.

— Я понимаю. — Неожиданная боль на ее лице объяснила Марку, почему Анна не доверяла сестре настолько, чтобы обо всем ей рассказать. — Полагаю, что я не знаю свою сестру так хорошо, как думала.

Он увидел, что ей хотелось бы узнать больше, но сдержанно произнес:

— Сейчас самое главное — это вытащить ее из тюрьмы. Я здесь, чтобы сделать все, что в моих силах.

Тяжело вздохнув, Лиз опустилась в кресло напротив него.

— Так что происходит сейчас? Лаура говорила что-то о предъявлении обвинения.

— Завтра мы должны узнать больше.

— Но ты-то веришь, что Анна невиновна? — Молчание Марка ответило само за себя, побуждая Лиз строить предположения наугад. — Держу пари, что в этом замешан Гленн. Я никогда не доверяла этому парню.

— Гленн? — Марк с интересом подался вперед.

— Агент Моники. Я удивлена, что Анна о нем не упомянула.

— Почему ты думаешь, что он в этом замешан?

Лиз пожала плечами.

— Кто знает? Может, они с Моникой были любовниками и он застал ее в постели с другим. А может, он подумал, что сможет нажиться на ее смерти. Я знаю одно: он даже более аморален, чем все остальные агенты.

Только теперь мужчина зашел из прихожей в гостиную. Он был высоким и загорелым, того привлекательного американского типа внешности, который вы ожидаете увидеть на рекламном стенде.

— Привет, я Дэвид, — он добродушно улыбнулся, протягивая руку. В желто-коричневых брюках и синей рубашке, с прядью выгоревших на солнце каштановых волос, падающей на его лоб, он мог сойти за человека, выбранного в национальную футбольную лигу под первым номером, хотя был примерно одного возраста с Марком.

Марк встал и пожал ему руку.

— Марк Ребой. Извините, что я ворвался к вам так неожиданно. Лиз не сказала мне, что она не одна.

— Ничего страшного. Я как раз собирался уходить, — улыбка Дэвида погасла, сменившись выражением участия. — Как Анна? Я приехал, как только обо всем узнал. Я думал… — они с Лиз обменялись многозначительными взглядами. — Я могу чем-нибудь помочь?

— Мы сообщим, если понадобится ваша помощь.

Дэвид снова повернулся к Лиз.

— Позвонишь мне?

— Конечно, — беспечно произнесла она.

— Заходите в мое кафе, если у вас будет возможность, — сказал Дэвид Марку. — Оно называется «Три-Хаус». Спросите у любого, и вам укажут верное направление. — Марк заметил на пальце Дэвида обручальное кольцо. Так вот почему Лиз казалась такой обеспокоенной! Но Марк был не в том положении, чтобы кого-то судить.

Он улыбнулся.

— Спасибо. Вполне возможно, что заеду.

Дэвид потянулся за блейзером, висевшим на стуле у двери.

— Ну, приятно было познакомиться. Когда увидите Анну, передайте, что ее друзья с ней на сто десять процентов. Если ей что-нибудь понадобится, ей нужно лишь попросить.

— Я провожу тебя до машины. — Лиз поднялась. Ее лицо было покрыто румянцем, и Марк подумал, что это не от вина.

Когда она через несколько минут вернулась, он встал.

— Мне тоже нужно идти.

Лиз провела его до двери.

— Я знаю, что ты думаешь, — выпалила она, когда он выходил. Он остановился. Было ясно, что ей нужно выговориться. — Да, он женат, но это не все. — Она оперлась о дверной косяк, поставив одну босую ногу на другую. Выражение ее лица было похоже на выражение виноватого ребенка, который отчаянно хотел, чтобы его простили.

— Ты не должна мне ничего объяснять, — учтиво произнес Марк.

Лиз устало вздохнула.

— Ты ведь ничего не скажешь Анне, правда?

— Как я уже говорил, это не мое дело. — Марк не стал добавлять, что у Анны сейчас были дела поважнее.

— Дэвид — друг нашей семьи, — не обращая внимания на его слова, продолжала Лиз. — Мы раньше часто собирались все вместе в кафе, когда отец Дэвида управлял им. Мы с Дэвидом даже недолго встречались в средней школе, — она невидящими глазами смотрела перед собой, в темноту леса. — Я вышла замуж, а он женился приблизительно в одно и то же время. И только с тех пор как я развелась, мы… — Лиз перевела свой взгляд на Марка с унылым выражением на лице. — Но самое главное сейчас — это Анна, — ее глаза тревожно посмотрели на него. — Что с ней будет, Марк?

— Хотел бы я это знать… но иногда даже у психиатров нет ответа на все вопросы, — с легкой иронией сказал он.

Зазвонил телефон, и Лиз ушла, чтобы ответить. Через секунду Марк услышал, как она, задыхаясь от волнения, сказала:

— Хорошо… да… я приеду… спасибо. — Она повесила трубку и снова посмотрела на Марка, который стоял, наклонившись вперед. Его сердце стучало, как мотылек, который изо всех сил бьется о лампу на крыльце. — Это была Лаура, — сказала Лиз. — Слушание завтра в одиннадцать.

Глава девятая

Анна окинула взглядом зал суда. В последний раз она была здесь в качестве присяжной много лет назад, — рассматривался иск о преступной небрежности, который был урегулирован без судебного разбирательства. Высокий потолок и темные дубовые панели, позолоченная государственная печать над судейским столом, — тогда все это показалось ей величественным, но не устрашающим. Анна взглянула на Ронду, сидевшую рядом с ней, спокойную и уравновешенную, одетую в серый костюм, с жемчужными украшениями на шее и в ушах. Анна, в свою очередь, испытывала невероятное нервное истощение, каждый мускул ее тела болел после ночи, проведенной в тюрьме. Она чувствовала, как одно ее веко вздрагивает, а во рту был жутко неприятный привкус. Оглянувшись через плечо, Анна с облегчением обнаружила сидевшую неподалеку Лауру. Рядом с ней расположились Гектор, Мод и Финч. Марк и Лиз сидели с краю. Вшестером они составляли защитный бастион между Анной и репортерами и искателями сенсаций, заполнившими галерею.

Обошлись без формальностей. Судья наклонился вперед и пристально посмотрел на Ронду.

— Мисс Толтри, ваша клиентка готова сделать официальное заявление?

Ронда встала.

— Да, ваша честь, — она невиновна. Я хотела бы ходатайствовать о снятии обвинений. Они полностью не обоснованы, а так называемые улики, говорящие о причастности моей клиентки к этому преступлению, в лучшем случае голословны.

— Это еще нужно доказать, адвокат, — взгляд судьи казался лишенным эмоций, в нем ничего нельзя было прочесть, — ходатайство отклонено.

Анна вдруг поняла, что смотрит на волосы, торчащие из ноздрей почтенного Эмори Кортрайта. Если не обращать внимания на этот факт, в остальном Эмори был привлекательным мужчиной средних лет, со светло-голубыми глазами и редеющими каштановыми волосами. Она вспомнила, что видела его в церкви. Мистер Кортрайт являлся членом епископальной церкви, но женился на католичке и, пойдя на компромисс, изредка посещал мессу со своей женой. Анна также вспомнила, что вкладом Леоноры Кортрайт в их последнюю распродажу домашней выпечки был кисло-сладкий вишневый пирог — по ее словам, любимое блюдо ее мужа.

Анна вдруг поняла, что Ронда не выглядит расстроенной…

Ронда не выглядела расстроенной.

— Что же касается залога, — спокойно продолжала она, — я ходатайствую о том, чтобы мисс Винченси была освобождена под собственную гарантию.

Судья посмотрел в личное дело Анны.

— Как я вижу, судимостей нет.

— Она также имеет родственные и дружеские связи в сообществе и ведет активную работу в своем церковном приходе. — Ронда положила руку Анне на плечо. — Ее мать и младшая сестра также живут в нашем городе. Я попросила Лиз Винченси, сестру моей подзащитной, дать сегодня показания.

Судья перевел взгляд на окружного прокурора, крупного мужчину в двубортном пиджаке, с пышущим здоровьем лицом и копной белых волос.

— Мистер Шувальтер?

Шувальтер прошептал что-то одному из своих помощников и поднялся. Анна вспомнила, что в пятом классе он был задирой и искал, к кому бы поприставать.

— Ваша честь, я уверен, что мисс Винченси также хорошо относится к животным и в марте жертвует для них по десять центов. — Анна съежилась от его ехидного голоса. — Но все мы знаем о волках в овечьих шкурах. Мы говорим о женщине, толкнувшей свою сестру-инвалида, страдающую параличом нижних конечностей, в бассейн. Обвиняемая смотрела, как та тонула, и проигнорировала ее крики о помощи. — Он слегка обернулся, словно обращаясь к толпе, переполнившей галерею, и сделал паузу для усиления драматического эффекта. — Такая женщина ни перед чем не остановится.

Анна почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица, но Ронда оставалась спокойной.

— Ваша честь, даже при всем желании моя клиентка не в состоянии никуда уехать. — Ронда предоставила суду на рассмотрение паспорт Анны с истекшим сроком действия и банковские записи, перед тем как вызвать Лиз.

— Мисс Винченси, в каких отношениях вы находитесь с подсудимой? — спросила Ронда после того как Лиз привели к присяге.

Лиз, элегантная и женственная в своем темно-синем костюме и жатой розовой блузке, наклонилась к микрофону.

— Я ее сестра.

— Какова была ваша реакция, когда вы узнали, что ее арестовали?

Лиз выпрямилась, ее глаза блестели.

— Это возмутительно и даже более того. Анна и мухи не обидит! Что бы вы ей… — она окинула Шувальтера свирепым взглядом.

Судья предупредил Лиз, что ей следует воздерживаться от таких комментариев.

Анне казалось, что она наблюдала за всем происходящим издалека и слышала, как они говорят о ком-то, кого она не знала. Даже звуки были искажены. Шуршание, покашливание и шарканье ног, казалось, отдавалось эхом, словно в пещере.

Она почувствовала, как напряжение немного отпускает ее, когда судья произнес:

— Принимая во внимание тесные узы, которые связывают подсудимую с сообществом, я не думаю, что существует значительный риск побега. — Но еще до того как Анна успела облегченно вздохнуть, он продолжил: — Тем не менее, учитывая серьезность предъявленных обвинений, залог устанавливается в размере пятисот тысяч долларов. — Раздался стук его молотка. — Я хочу предупредить вас обоих, — сказал судья, строго глядя на адвоката и прокурора, — что любые попытки вынести это дело на суд общественного мнения не будут рассмотрены благосклонно. — Судья многозначительно посмотрел на репортеров, царапавших что-то в своих блокнотах.

Анна была потрясена. Полмиллиона долларов? Как ей собрать хоть десять процентов от этой суммы, которая ей понадобится, чтобы внести залог? Она почувствовала, что Ронда сжала ее плечо. Все тело Анны оцепенело, словно она была под анестезией.

— Анна? — Ей казалось, что голос адвоката доносился издалека.

Она попыталась встать, но ее колени подогнулись, и она упала на стул. Спокойным голосом, не имевшим ни малейшего отношения к раскатам грома у нее в голове, Анна сказала:

— Со мной все в порядке, правда. Мне просто нужно… нужно… — внезапно у нее перехватило дыхание.

Ронда взяла ее за локоть и помогла подняться. Пока Анна стояла, покачиваясь и хватаясь за спинку стула, ей в голову пришла мысль о том, что она сейчас была в тех же условиях, что и ее мать, — зависима от других в каждой мелочи. Она обернулась к своему адвокату и хриплым шепотом сказала:

— У меня нет таких денег.

— Мы что-нибудь придумаем, — прошептала Ронда, бросая полный надежды взгляд на Лиз. Но Анна знала, что у ее сестры тоже не было таких денег. Парадоксально, но единственным человеком, который мог позволить себе внести за нее залог, была Моника.

Лаура вскочила и обняла Анну.

— Слава Богу! Я думала, что умру, если просижу здесь еще хоть минуту. — Она пристально посмотрела на Шувальтера и его помощников, исчезающих через боковую дверь. У нее были красные круги под глазами, а нос стал розовым от рыданий. Темно-зеленый свитер с высоким воротом был усыпан маленькими обрывками салфеток. — Мы где-нибудь достанем деньги, не беспокойся! — она бросила на Гектора строгий взгляд. Анна не сомневалась, что они заложат свое ранчо, если оно еще не заложено, — все, до последней сваи.

Гектор по-дружески обнял Анну за плечи. От него пахло лосьоном «Олд Спайс» и, немного слабее, конюшней, где он проводил большую часть своего утра.

— Я немного откладывал на черный день — этого, конечно же, и близко не хватит, — произнес он. Анна знала об этом, но этот жест ее тронул до глубины души.

— Вот если бы мы могли использовать деньги за календари, — маленькое вкрадчивое лицо Мод сморщилось от волнения. В гофрированном желтом платье она напоминала канарейку, влетевшую в окно.

Анна вспомнила, что календарь с аппетитными фотографиями полуобнаженных дамочек из кружка кройки и шитья, большинство из которых были бабушками, вызвал настоящий переполох, когда вышел в продажу на прошлое Рождество. Благодаря статье в «Кларионе» скромный первый тираж разошелся за считанные дни и с тех пор несколько раз переиздавался, сделав из Мод и ее подруг местных знаменитостей. Но даже если бы Анне и предложили, она никогда не согласилась бы взять деньги, собранные на благотворительные цели.

— Вот не везет! — темные глаза Финч сверкали, а на скулах выступили алые пятна. Она слишком хорошо знала, что значит быть пойманным в медленно вращающуюся шестеренку судебной системы.

— Со мной все будет в порядке, — тихо сказала Анна, касаясь крепких рук девочки. — Имеет значение только то, что вы здесь. Я не знаю, что бы я делала без вас, ребята. — Она сглотнула ком, стоявший в горле, и посмотрела на своих друзей. Ее взгляд задержался на Марке, стоявшем немного в стороне от остальных, и он медленно кивнул ей в ответ.

Лиз сунула в руку Анне сложенный листок бумаги.

— Это тебе от Дилана.

Анна развернула его и обнаружила там неоконченный рисунок карандашом, на котором был изображен ее дом. Впереди стоял Бутс, а над домом сияло желтое солнце. Внизу неровными заглавными буквами было написано: «НЕ ГРУСТИ».

Анна почувствовала жжение в глазах и усилием воли сдержала слезы, зная, что если начнет плакать, то не сможет остановиться.

— Скажи ему, что я постараюсь. И что… — у нее перехватило дыхание от волнения, — его тетя Анна шлет ему поцелуй.

Казалось, Лиз сама вот-вот расплачется.

— Все готово на завтра. Я говорила с Гленном. По его словам, придут все, кто хоть что-либо значит в этом мире. — На ее лице было написано отвращение к агенту Моники, несмотря на то что она выдавила из себя легкую ироническую улыбку. — Жаль, что Моники здесь нет. Ей бы понравилась каждая минута этого действа.

Анна почувствовала, как оцепенение покидает ее и уступает место панике. Она была так возбуждена от сегодняшнего слушания, что похороны совсем выскочили у нее из головы. А что, если она не сможет выйти из тюрьмы вовремя? Не попасть на похороны сестры… Анна не могла этого даже представить.

Приближался судебный пристав, и Финч, став перед Анной, словно пытаясь заслонить ее, сказала яростным тихим голосом:

— Помни: они не доберутся до тебя, если ты им не позволишь.

Последним, что запомнилось Анне, когда ее уводили прочь в наручниках, был образ стройной темноглазой девочки в юбке и симпатичной блузке. Финч сердито смотрела неизвестно на кого.

— Мы могли бы пройти по домам. Людям всегда сложнее сказать «нет» тебе в лицо. — Финч перевела взгляд с Энди на Саймона, а затем посмотрела на сидевшего напротив нее Люсьена, задумчиво попивавшего кока-колу.

— Мы там можем пару пальцев потерять, — заметил Саймон.

Энди неодобрительно глянула на него.

— Я думаю, что большинство людей с удовольствием помогут.

Саймон поправил очки, соскользнувшие на кончик носа.

— Все, что я имел в виду, это то, что по теории вероятности…

Энди добродушно толкнула его в плечо.

— Может, ты и умный, но ты не можешь знать все на свете.

Иногда они вели себя скорее как брат и сестра, но Финч заметила, что Саймон может быть и романтиком, как в тот раз, когда он удивил Энди, купив билеты на концерт Энрике Иглесиаса — вряд ли он сделал бы это для себя.

— Кто со мной? — После утреннего слушания Финч устроила чрезвычайное собрание совета в кафе «Три-Хаус». Сейчас, глядя на присутствующих, она прекрасно осознавала, что потратить весенние каникулы на то, чтобы собирать пожертвования по соседям, было не лучшим времяпровождением.

— Я, — сказал Люсьен. — Говоришь, нужно работать парами? — он глянул на Финч. — Так, чтобы, если возникнут проблемы, у нас был резервный состав?

— Отличная идея. Я буду защищать Саймона, если ему придется нелегко. — Энди ухмыльнулась своему парню, который, что и говорить, скорее победил бы кого-нибудь в шахматы, чем в настоящей драке.

— О’кей, ты идешь с Саймоном, а я с Люсьеном. — Финч отвела взгляд, чтобы Люсьен не смог заглянуть ей в глаза. Пока что ей удавалось держать его на довольно комфортном для себя расстоянии вытянутой руки. Обычно они гуляли вместе с Энди и Саймоном, а те несколько раз, когда оставались вдвоем, Финч пыталась придерживаться нейтральных тем. После того как она отказалась пойти к Люсьену домой, сказав, что ей нужно работать, он больше не приглашал ее. Наверное, он почувствовал, что она еще не готова.

Энди подняла стакан.

— За Фонд Защиты Анны Винченси. Хочу, чтобы вы знали, что ради этого я отказываюсь от участия в «Литл Фловерз», — сказала она со смехом. Это, должно быть, была шутка, потому что из-за активного участия ее матери в делах церкви Энди приглашали на каждое мероприятие, которое устраивала организации молодых католиков.

— А как насчет тебя? — обернулась она к Саймону.

Он пожал плечами, проговорив с абсолютно безразличным видом:

— Я вообще-то собирался лететь на Ближний Восток, чтобы помочь с переговорами о мирном урегулировании, но думаю, им придется уладить это без меня.

Энди и Финч прыснули со смеху, но Люсьен продолжал молчать. Во время зимних каникул отец брал его с собой кататься на лыжах в Вейл. Что за экзотическое место будет на этот раз? Финч почувствовала обиду, но поняла, что это нечестно. Какими бы ни были планы Люсьена, он готов был пожертвовать ими ради Анны.

«Будь реалисткой! Он делает это ради тебя», — говорил ей внутренний голос. Финч отбросила эту мысль, глядя на маленького мальчика, быстро поднимавшегося по лестнице к домику на дереве.

Энди всегда дразнила Финч, называя Люсьена ее парнем. В действительности они только держались за руки. Не то чтобы Финч не думала о большем, но зачем портить хорошие отношения. Все парни, с которыми она когда-то спала, только пудрили ей мозги. И вдобавок один из них наградил ее гонореей.

— Один за всех и все за одного, — Саймон чокнулся бокалом с Энди.

— Сквозь огонь, воду… медные трубы и чертовы зубы, — вторила ему Энди.

Финч почувствовала, как к ее горлу подкатывает комок, — что бы она делала без своих друзей? Она оживленно сказала:

— О’кей, давайте распределим территорию. Думаю, нужно начать с наших собственных районов.

— Да, сказать «нет» сложнее, когда тебя знают в лицо, — Энди задумчиво помешивала лимонад трубочкой. — Когда я продавала печенье от организации девочек-скаутов, миссис Чедвик, наша соседка, всегда покупала, по крайней мере, десять коробок.

— Слушайте, у меня есть идея получше. Мы могли бы сделать телевизионное шоу. — В голосе Саймона слышались нотки сарказма, когда он смотрел на сидевших за столиком на другом конце патио репортеров, нагруженных камерами и другими приборами. Они походили на охотников во время сафари.

Вспомнив о сцене в зале суда — неистовая толпа и огневой шквал слепящих вспышек, — Финч вздрогнула при мысли о повторении этого опыта.

Но, осмотревшись в битком набитом патио, она передумала, увидев там тучного преподобного мистера Григсби с его такой же дородной таксой Лили, к чьим хромым задним лапам были привязаны выполненные на заказ колеса. И доктора Генри, приезжавшего к ним дважды на прошлой неделе, чтобы осмотреть больные ноги Панча. Рыжая Мирна Макбрайд, обладательница книжного магазина «Последнее слово», обедала с Гейли Варингтон из агентства путешествий «Туда и обратно», а за соседним столиком сидел чокнутый друг Сэм, адвокат мистер Кемп со своей девушкой, мисс Хикс из библиотеки. Мисс Хикс поймала взгляд Финч и помахала ей; она помогала девочке с исследовательской работой по медоносным пчелам, на которую сама ее и вдохновила.

Финч заметила мисс Элисон, школьную медсестру, которая рылась на полках со старыми книгами в глубине патио. Мисс Элисон была из тех людей, о существовании которых едва ли догадываешься до тех пор, пока тебе не приходится идти в медпункт: невзрачная и, на первый взгляд, без чувства юмора. Ее волосы, зачесанные за уши, были бесцветными, а глаза потухшими, будто слишком долго смотрели в темноту. Но в тот раз, когда Финч ободрала коленку, играя в футбол, мисс Элисон смазала и перебинтовала ее рану очень нежно, говоря с девочкой тихим голосом, чтобы та не нервничала.

Маленький мальчик в домике на дереве окликнул свою мать, которая сидела внизу и попивала чай со льдом, читая старую книгу в бумажной обложке. Финч задумалась над тем, как хорошо было бы провести детство в Карсон-Спрингс, где даже те люди, которые тебя не знали, здоровались с тобой, словно были твоими старыми друзьями, и только один человек считается здесь настоящим психом — старый Клем Вули, который был совершенно безобидным, несмотря на то что повсюду таскал с собой своего невидимого закадычного друга Иисуса. Затем, вспомнив о том, что хотя Анна и прожила здесь всю свою жизнь, это не помогло ей и она оказалась в тюрьме за преступление, которое не совершала, Финч невольно вздрогнула под теплыми лучами солнца.

Щелчок объектива — один из репортеров сделал снимок столетнего дуба, в честь которого было названо кафе — заставил Финч очнуться. Ее мысли вернулись к насущной проблеме, и она сказала:

— Я знаю, кто нам может помочь.

— Кто? — спросила Энди.

— Отец Риардон. Он мог бы сделать объявление в воскресенье. Ну, вы знаете, как для поездки по сбору средств на Рождество.

Энди воспрянула духом.

— Отличная идея. Я скажу маме, чтоб она его попросила. — Отец Риардон был одним из ближайших друзей Герри, поэтому этот выбор был очевиден.

— Я тоже мог бы попросить своего отца, — тихо сказал Люсьен, словно не хотел подчеркивать тот факт, что его отец богат. — Если застать его в хорошем настроении, он обычно довольно щедр.

Взгляд Финч случайно упал на руку Люсьена, лежавшую на спинке стула. Хотя день был непривычно теплым для апреля, его рубашка с длинными рукавами оставалась застегнутой на все пуговицы. Возможно, когда-нибудь Люсьен расскажет ей о шраме на запястье.

Саймон извинился и отправился в магазин сувениров за картой. Когда они разделили территорию, Финч, отставив стул, сказала:

— О’кей, давайте начинать.

Был полдень, а район Флэтс, куда они в первую очередь собирались отправиться с Люсьеном, простирался на несколько миль.

Они проходили через патио, когда Саймон внезапно остановился.

— Чуть не забыл, — он выудил из кармана сложенный листок бумаги и вручил его Финч. — Все собираюсь тебе это отдать. Артур, парень, написавший книгу, отправил меня к человеку, который знает Лорейн. Хочешь верь, хочешь нет, но у меня даже есть ее адрес.

На листке неразборчивым почерком был написан адрес в Пасадене. Изо всей этой шумихи вокруг ареста Анны Финч совсем забыла о Лорейн Уэллс. Она поблагодарила Саймона и спрятала бумажку в кошелек, решив, что займется этим позже или не займется вовсе. Сейчас у нее были более важные заботы.

Спустя несколько минут они с Люсьеном ехали во Флэтс на его новом желтом «Ацтеке», который отец подарил ему на шестнадцатилетие. За окном мелькали ровные ряды апельсиновых деревьев. Вдалеке холмы были так густо усеяны маком, что казались присыпанными розами, которые у подножья были покрыты снегом горных вершин.

— Кто такая Лорейн? — мимоходом спросил Люсьен.

— Никто. — Финч пожала плечами, не имея ни малейшего желания заводить разговор на эту тему.

Он не стал настаивать, хотя бросил на нее внимательный взгляд. Она изучала его профиль. Черты его лица были до странности утонченными, почти изящными, словно гравюра с изображением Байрона, висевшая на стене в кабинете миссис Миллер. В прошлом Финч всегда предпочитала мачо — ребят постарше, оставленных на второй год, большинство из которых были темноволосыми, с постоянной щетиной и сигаретой в зубах. Тем не менее, несмотря на манеру Люсьена одеваться как ученик младших классов и руки, которые, похоже, не поднимали ничего тяжелее ручки, вокруг Люсьена была загадочная аура, которая казалась Финч невероятно возбуждающей. Он никого и ничего не боялся.

«Даже смерти», — подумала она, чувствуя, как мороз пробежал у нее по коже.

— Скажи мне, что это не мое дело, если хочешь, — произнес Люсьен примерно через минуту, — только не говори «никто».

— Я не то хотела сказать. — Финч посмотрела на деревья, шумевшие за окном. — Честное слово, ничего особенного. Просто Саймон подумал, что я захочу зайти к этой леди.

— Зачем?

— У нас одинаковые фамилии.

— Кайли?

Финч помедлила, а затем произнесла:

— Нет, Уэллс.

— Так вот как тебя по-настоящему зовут, да? — Люсьен, казалось, был заинтригован. Она сказала ему, что была приемным ребенком, но практически ни о чем, кроме этого, не упоминала. Чем меньше он знал, тем лучше.

— Кайли действительно моя настоящая фамилия. — Понимая, что отвечает так, словно обороняется, Финч смягчила тон. — Послушай, я против тебя ничего не имею, но мне не хочется об этом говорить, о’кей?

— О’кей, — пожал он плечами.

Люсьен так спокойно к этому отнесся, что уже через несколько секунд она сдалась.

— Меня и Финч не всегда звали. До этого меня звали… — она сделала паузу. Единственными людьми, кроме ее семьи, которым она назвала свое настоящее имя, были Энди и Саймон, — Бетани, — тихо произнесла она.

— Бетани. — Люсьен медленно повторил это слово, отчетливо произнеся каждый слог так, что получилось Бе-та-ни. — Откуда же взялась Финч?

— Это была одна из тех идей, которые приходят неожиданно, — не стала уточнять она.

— Я подумал, что, может, это была фамилия.

— У меня не было семьи до того, как я переехала сюда.

Люсьен понимающе улыбнулся.

— Женщина-загадка. Мне это нравится.

— Видишь? Я знала, что мне следовало держать язык за зубами, — Финч пыталась сдержать улыбку.

— Я не хотел затрагивать больную тему.

— Это не твоя вина. Просто я не люблю, когда мне напоминают о тех днях. — Это было в другой жизни, а Бетани Уэллс была кем-то, кого Финч когда-то знала.

Память вернула ее в тот день, когда она впервые приехала сюда. Финч несколько дней ехала на автобусе в неизвестном направлении. Карсон-Спрингс показался ей таким же хорошим местом, чтобы сойти, как и любое другое. К тому времени у Финч закончились деньги, поэтому она без приглашения заявилась на свадебный прием, чтобы чего-нибудь поесть, — прием оказался в честь свадьбы сестры Лауры. Если бы Элис не пожалела девочку после того как ее поймали, Финч смылась бы с обратным билетом до Нью-Йорка к новым приемным родителям. Она вздрогнула при мысли о том, какой была бы ее жизнь сегодня, если бы не великодушие Элис.

— Эта леди… ты и вправду думаешь, что она может быть твоей родственницей? — голос Люсьена прервал ее мысли.

Финч рассмеялась и покачала головой, хотя она не могла отказаться от маленькой крупицы надежды, которая не давала ей покоя, словно камушек в ботинке.

— Это была идея Энди. Она из-за этого словно одержимая. Но по-моему, ничего не выйдет.

— Ну, ничего нельзя знать заранее.

— В любом случае, я ничего не потеряю. — Финч старалась говорить спокойно. Она не хотела, чтобы Люсьен узнал правду: несмотря на то что она очень любила Лауру, Гектора и Мод, внутри у нее зияла дыра, которую она ничем не могла заполнить.

— Не могу сказать того же о себе, — мрачно произнес Люсьен.

Финч бросила на него косой взгляд.

— Пойми меня правильно, но я без подготовки могу назвать дюжину людей, которые без колебаний согласились бы поменяться с тобой местами.

Да, его родители были разведены, но то же самое было с половиной детей в школе. Однако никто из них не был так богат, как родители Люсьена.

— Что, родители шлепали тебя в детстве? — спросила Финч.

Она ждала, что Люсьен хоть слегка улыбнется, но выражение его лица осталось напряженным.

— Скажем так: я никогда не был для них на первом месте.

Финч пожалела, что подстрекала его: не его вина, что его родители были более чем обеспечены. Она мягко спросила:

— Какая у тебя мама? — Финч знала только, что она жила в Нью-Йорке.

— Ты имеешь в виду, что она делает, когда не пьет? — Люсьен нахмурился. — Я здесь только потому, что она в реабилитационном центре.

— Вау! — тихо воскликнула Финч. — Ну и ну!

— Н-да, что я могу сказать. — Рот Люсьена исказила улыбка, больше похожая на гримасу. — А мой отец ненамного лучше. Обычно он держится до обеда.

— А я считала, что проблемы есть только у бедных.

— Ты думаешь, что деньги решают все? — Люсьен улыбнулся, но Финч видела, что обидела его.

Не сдержавшись, она ответила:

— Нет, но я заметила, что большинство людей, у которых они есть, ведут себя так, словно у них дерьмо не воняет.

— Надеюсь, ко мне это не относится, — сухо сказал Люсьен.

— Нет, — согласилась Финч, — но ты спроси меня об этом через пару лет, может, у меня будет другое мнение. — Люсьен рассмеялся, и она почувствовала, как напряжение между ними начало спадать. — Следующий поворот направо, — она указала на перекресток впереди, где огромный каштан указывал дорогу к Сэм и Иану.

Когда они подъехали, Сэм стояла на коленях возле клумбы. На ней была соломенная шляпа и мешковатые брюки с прилипшей к ним травой. Она поднялась и легкой походкой направилась им навстречу.

— Финч! Почему ты меня не предупредила, что приедешь? Я бы надела что-нибудь поприличнее. — Сэм стянула испачканные перчатки и протянула Люсьену руку.

— Привет, я — Сэм.

— Люсьен Джефферс, — он пожал ей руку.

— Рада наконец познакомиться с тобой.

Финч почувствовала, как у нее становится теплее на душе. Догадается ли Люсьен, что она все время о нем говорила?

— Мы не в гости приехали, — быстро сказала Финч. — Мы здесь из-за Анны.

Улыбка Сэм сменилась встревоженным взглядом.

— Как она там?

— Нормально, насколько я знаю.

Сэм обеспокоенно покачала головой.

— Я бы приехала на слушание, но у Джека температура, — она посмотрела на дом. Он был похож на те, в которых Финч мечтала вырасти: деревянные стены, выкрашенные белой краской и украшенные голубой отделкой, настурции, плетущиеся вверх по перилам крыльца. Высоко на крыше возвышался флюгер, словно свисток, скрипящий на ветру.

— Надеюсь, ничего серьезного? — спросила Финч.

— Небольшая простуда. С ним все будет в порядке. Он должен проснуться с минуты на минуту. — Сэм обернулась к Люсьену и, улыбаясь, стала стряхивать с футболки листья и траву. — Не знаю, сказала ли тебе Финч о том, что Джек немного младше моих девочек. У меня родился ребенок тогда, когда у моих ровесниц появляются внуки.

— По крайней мере, вы знали, на что шли, — сказал Люсьен.

— Это уж точно, — рассмеялась Сэм. — В моем возрасте всегда знаешь, что может пойти не так. — Она направилась к дому и показала им жестом, чтобы они следовали за ней.

Финч вошла внутрь и увидела, что Джек спит в детской кроватке в гостиной. Когда Сэм включила мобиль, малыш зашевелился и поднял голову, сонно мигая. Его щечки были розовыми, а золотые спутанные кудри сбились на одну сторону. Увидев Финч, он улыбнулся, обнажив четыре маленьких зуба.

— Фа! — закричал он, становясь прямо и вытягивая полные ручонки.

Джек отлично знал путь к ее сердцу. Один его взгляд — и она таяла. Финч подхватила его на руки.

— Вау! Чем ты кормишь этого малыша? Он весит целую тонну!

— Весь в папочку, — засияла от гордости Сэм.

— Кстати, а где Иан?

— Занимается организацией административно-общественного центра в Сосалито. Вернется на следующей неделе. — Казалось, Сэм совсем не беспокоило то, что Иан так часто уезжал. Жизнь специалиста по настенной живописи была кочевой, хотя Иан изо всех сил старался ограничить свои поездки.

— Вниз, — приказал Джек, извиваясь в попытке освободиться. Финч опустила его на ковер и смотрела, как он зашагал к Сэм, которая, сморщив нос, взяла его на руки.

— Уф! Кому-то нужно поменять подгузник. Сейчас я вернусь, ребята. Там в холодильнике лимонад, угощайтесь. — Она махнула в сторону кухни, где на столике возвышалась огромная тарелка с лимонами. — Люк приносит их ведрами. У меня уже закончились рецепты блюд, в которых их можно использовать.

— Классная бабушка, — озвучил свое одобрение Люсьен, когда Сэм вышла из комнаты.

Финч улыбнулась.

— Это точно!

Сэм стала любимой бабушкой Финч, после того как девочку удочерили Лаура и Гектор. Они прошли в залитую солнцем кухню, выходившую окнами на задний двор, и Финч налила себе и Люсьену по стакану лимонада. К тому времени как Сэм вернулась, поменяв Джеку подгузник, они сидели на диване и листали альбом с детскими фотографиями. Финч улыбнулась, увидев одну из них, с первого дня рождения Джека. Вместо того чтобы задувать свечу, малыш сразу набросился на торт, и его полные щечки были испачканы шоколадной глазурью.

Сэм поставила сына на пол, и он тут же направился к корзине с игрушками, стоявшей возле камина, и вывалил на пол целую кучу развивающих игр, кубиков с алфавитом, игрушечных машинок и пластмассовых зверюшек. Сэм одобрительно кивнула, села на стул и спросила Люсьена:

— У тебя есть братья или сестры?

— Нет, но мне всегда хотелось, чтобы они были, — сказал он, улыбнувшись при виде еще одной фотографии, на которой Джек был весь в грязи. — Кажется, вам приходится частенько заниматься уборкой.

— Ты даже не представляешь, насколько часто. — Сэм рассмеялась, а Финч еще раз поразилась тому, как легко Сэм балансировала между взрослыми дочерьми и маленьким ребенком. И к тому же она всегда была идеальной хозяйкой.

Но Финч откашлялась, вспомнив, что они не в гости приехали.

— Насчет Анны…

— Это ужасно, не правда ли? — покачала головой Сэм. — Если бы я могла чем-нибудь помочь!

— Вообще-то ты можешь это сделать, — Финч повысила голос, чтобы перекричать звуки, которые издавал Джек, стуча игрушечной машинкой по ящику. — Мы собираем деньги на судебные издержки.

Сэм просияла.

— Какая чудесная идея!

— Сколько можешь, — сразу приступила к делу Финч, не желая, чтобы Сэм подумала, что на нее оказывают давление.

— Присмотри за Джеком, Я вернусь через минутку. — Сэм вылетела из комнаты и через несколько секунд вернулась уже с чеком в руке.

Финч открыла рот от удивления, когда увидела сумму — тысяча долларов!

— Это… ух… я не знаю, что сказать, — запинаясь, произнесла она.

— Это самое меньшее, что мы можем сделать, — сказала Сэм, хотя Финч знала, что это было намного больше, чем они с Ианом могли себе позволить. — На самом деле если бы не Джек, я бы с тобой стучалась во все двери. — Она сделала паузу и задумалась. — Совсем забыла. Ведь ничто не мешает мне сделать пару звонков.

— Ух, это было бы здорово, — наконец-то смогла выговорить Финч.

— Я знала, что мой старый справочник из Детской лиги однажды пригодится.

Когда Сэм вышла проводить гостей, в ее глазах зажглись искорки. Несмотря на ее женственность, у нее было отважное сердце. Она с огромным удовольствием обратится с этой просьбой к знакомым дамочкам, многие из которых ужаснутся, услышав просьбу пожертвовать деньги для женщины, обвиняемой в убийстве. В дверях Сэм обняла Финч, и когда Люсьен протянул ей руку, она проигнорировала этот жест и тоже заключила его в объятья.

— В любой момент, когда захочешь испытать, как это — иметь младшего брата, — сказала она Люсьену, — можешь позаимствовать Джека.

Люсьен улыбнулся.

— Спасибо, я буду иметь это в виду.

Они уже собирались уходить, когда Финч вспомнила, что хотела спросить.

— Ты будешь на похоронах?

— Ни за что на свете не пропущу их, — голос Сэм был скорее равнодушным, чем грустным. А почему бы и нет? Моника не очень-то беспокоилась о том, чтобы расположить к себе окружающих. И хотя на похороны, несомненно, придет огромное количество народу, они сделают это, скорее всего, для того, чтобы поглазеть на знаменитостей, и вряд ли многие будут плакать на могиле.

К концу дня Финч и Люсьен зашли еще в дюжину домов и собрали несколько сотен долларов в придачу к пожертвованию Сэм. В доме у Окоа ребята вежливо съели по печенью, а у Шарпов — по кусочку кофейного пирога. Когда они выходили от Рэтлифов, где старенькая миссис Рэтлиф настояла на том, чтобы они попробовали ее домашние плюшки, Финч прошептала:

— Не уверена, что мой желудок выдержит это.

Сидя в машине на обратном пути в город, она сказала:

— Неплохо для первого дня.

— Только один человек не захотел помочь Анне.

— Ты поверил той старой карге? — Хотя та женщина не совсем захлопнула перед ними дверь, она заносчиво сказала, что полиция не станет арестовывать хороших людей, и она, например, не привыкла помогать и содействовать преступникам. — Это скорее всего потому, что Анна отказалась вступить в ее дурацкий церковный комитет.

— Эти религиозные деятели — самые большие лицемеры.

— Они не все такие. — Финч подумала о своей подруге, сестре Агнес. В тот раз, когда Финч убежала от Лауры, именно сестра Агнес нашла ее и привела обратно. — Эй, останови машину, я хочу тебе кое-что показать.

Они ехали на юг по Старой Школьной дороге, и Люсьен остановился напротив здания, в честь которого была названа эта дорога, — обветшалого строения, давно заброшенного, с заколоченными окнами, окруженного сорняками по пояс высотой. В эту школу ходил отец Сэм и ее дедушка, но сейчас это было место, где ребята из средней школы Портола, находившейся в другой части города, назначали друг другу свидания.

— Ты это мне хотела показать? — Люсьен бросил на Финч удивленный взгляд.

— Ты идешь или нет? — Девушка вылезла из машины и жестом пригласила его следовать за ней. Они пробирались сквозь высокие сорняки и ежевику, обходя разбитое стекло и ржавые банки из-под пива, разбросанные вокруг. Когда они подошли к зданию школы, Финч увидела, что с одной стороны крыльца не хватало перил. Ступени зловеще скрипели, когда Финч поднималась по ним. Она отодрала кусочек засохшей красной краски с двери и обнажила под ней синюю полоску.

— Ты видел фильм «Незнакомец в Раю»? — спросила Финч.

— Кажется, видел по телевизору. — Люсьен с интересом следил за ней.

— Одну из сцен снимали здесь. Тут и тогда уже были развалины, но киношники все привели в порядок. Я слышала об этом от Сэм. Ее мать провела день на съемочной площадке, — она была знакома с режиссером или с кем-то еще.

— Я не знал, что тебе нравятся старые фильмы.

Финч продолжала, не обращая внимания на его слова:

— Так я узнала о Лорейн Уэллс. Ее имя было в титрах. — Финч сделала паузу и обернулась к Люсьену. — Я знаю, что это глупо. То есть наши шансы на то, что мы с Лорейн родственники…

— Практически равны нулю, — согласился он.

— И тем не менее я не моту не думать об этом. Возможно, существует причина, по которой я остановилась в Карсон-Спрингс. — Финч толкнула дверь, но та была закрыта на засов. Девочка с силой пнула ее ногой, и ржавые петли со скрипом слетели. — Пойми меня правильно: я не очень-то верю в весь этот вздор насчет переселения душ.

— Страшно, — сказал Люсьен, когда они осторожно вошли внутрь. Финч обернулась и увидела, что он нерешительно осматривается по сторонам.

— Я не хотела бы оказаться здесь одна. — Она в темноте скрестила руки на груди.

Комната была мрачной и воняла сотней лет пренебрежения и разрушения. Единственным освещением были маленькие лучики солнца, падавшие сюда через дыры в крыше. Наступая на кучки высохшего навоза и листьев, обходя груды прогнивших досок и покоробившихся стендов, Финч и Люсьен были встречены яростным шорохом чьих-то лапок. Девушка нервно смотрела на пузатую печку в одном из углов, насквозь проржавевшую и служившую, судя по звукам, домом для армии мышей.

Люсьен повернулся к Финч со своей медленно исчезающей улыбкой, подействовавшей на девочку успокаивающе.

— Не стоит, наверное, на это смотреть, как ты думаешь?

Финч огляделась по сторонам, словно пытаясь сфотографировать стены, увешанные цветными картинками и диаграммами, но ее внимание привлекли только ржавые гвозди и свисающие с потолка обрывки рубероида.

— Думаю, о некоторых вещах лучше не знать.

Финч задрожала и натянула рукава своей кофты до самых пальцев. Казалось вполне естественным, что Люсьен обнял ее, подойдя сзади. Его дыхание возле ее уха было очень теплым.

— Нам нужно ехать, — сказала Финч, не делая при этом ни малейшего движения.

— Ага, — он еще крепче обнял ее.

Вздохнув, Финч повернулась к нему лицом. Но что бы там она ни хотела сказать, слова замерли у нее на губах. Его глаза казались такими черными, что, когда Люсьен ее поцеловал, она почувствовала, что словно растворяется во всей этой густой темноте. Финч раскрыла губы, позволив его языку играть с ее языком. «Стоп! — закричал ее внутренний голос. — Ты все испортишь!»

Спустя мгновение она отпрянула, стараясь дышать медленно, пока ее сердце не перестало бешено колотиться.

— Нам действительно нужно ехать, — дрожащим голосом повторила Финч.

Люсьен стоял, глядя на нее.

— Чего ты боишься?

— Кто сказал, что я чего-то боюсь?

— Тебе и говорить не нужно.

Она опустила голову, и ее волосы упали ей на глаза, — теперь ее лицо было спрятано от его взгляда.

— Дело не в тебе.

— Кем бы он ни был, я не такой, как он.

Финч резко вскинула голову.

— Кто сказал, что это имеет отношение к кому-то еще?

— Я вижу, что тебя когда-то обидели.

Ее глаза наполнились слезами, и вонь гниющих листьев и дерева, отданного на растерзание термитам, показалась еще более едкой.

— Это не был один парень, — сказала Финч странным задыхающимся голосом. — Я… я даже не могу вспомнить все имена. — Она ждала, что Люсьен отпрянет от отвращения.

— Но то было тогда, а это — сейчас. — Люсьен наклонил голову, и его губы снова коснулись ее губ.

— Я не знаю, могу ли…

— Мы будем делать все так медленно, как только ты захочешь.

— Я не могу тебе ничего обещать.

— Я тебя об этом и не прошу.

— В любом случае, мы ведь останемся друзьями?

— Это решать тебе, — он взял ее за руку.

Финч почувствовала, как с ее плеч падает непосильный груз. То одобрение, которое она увидела в глазах Люсьена, было именно тем, в чем она так нуждалась и о чем она никогда не смогла бы попросить.

Они пошли обратно. Солнце садилось, купая горы на востоке в отраженном розовом сиянии, — розовый закат, привлекавший сюда туристов со всех окрестностей. Финч тоже не могла не обратить внимания на это чудо. Она стояла, подняв к небу голову, ее длинные волосы трепетали на ветру, словно крылья взлетающей птицы. Когда Люсьен обнял ее за плечи, Финч не сразу это заметила.

— Интересно, как там дела у Энди и Саймона? — сказала она.

— Никогда не слышал, чтобы кто-то из них принимал отрицательный ответ.

— Насчет завтра, — произнесла Финч, — как ты думаешь, будет ли бестактностью просить у людей деньги на похоронах?

— По десятибалльной системе я бы поставил одиннадцать или около того.

— Этого я и боялась. — Финч подумала об Анне, одинокой и испуганной, и ее настроение упало вместе с солнцем, зашедшим за горные вершины.

Люсьен притянул Финч к себе так, что ее голова оказалась у него под подбородком.

— Ты делаешь все, что можешь. Это максимум из того, о чем тебя могли бы попросить.

К утру Анна потеряла надежду. Она сидела и невидящим взглядом смотрела на свой давно остывший завтрак; она могла думать только о том, что всего через час присутствующие на похоронах будут проходить друг за другом мимо гроба Моники; знаменитости будут идти плечом к плечу с простыми жителями Карсон-Спрингс, чье знакомство с известными людьми ограничивалось случайными встречами на курортах и Ля Серенизу. Лиз и Бетти будут в центре внимания. Друзья Анны тоже будут там, а также люди из церкви. Там не будет только человека, знавшего Анну лучше всех остальных, — самой Анны.

«Прости, Моника». Тем не менее даже самые ужасные вещи когда-нибудь кончаются, и Анна испытывала по отношению к сестре не злобу, а лишь щемящую жалость. Никто не заслуживает такой смерти.

Звук приближающихся шагов заставил Анну поднять голову так резко, что она почувствовала, как что-то хрустнуло у нее в шее. На этот раз это был не Бенни, а новичок с покрытым оспинами лицом. Он казался таким молодым, что Анна ему и машину не разрешила бы водить, не то что носить оружие. Он остановился, жуя жвачку, довольно долго стоял молча и наконец объявил:

— Внесли залог.

— Что? — Анна подумала, что ослышалась.

— Вы можете идти. — Лязгнул замок, и дверь в ее камеру открылась.

Голова Анны закружилась. Кто внес за нее такие деньги? Ни у кого из ее друзей таких денег точно не было, если только они не взяли в долг. Анна, покачиваясь, встала на ноги, чувствуя себя приблизительно так же, как и тогда, когда свалилась с воспалением легких. Выйдя в коридор, Анна вытянула руки для наручников и только потом опомнилась и быстро их опустила. Новобранец вручил ей бумажный пакет с вещами и указал на душевую комнату.

— Вы можете там переодеться.

Анна думала, что найдет в пакете только те вещи, в которых она сюда прибыла, поэтому ее удивлению не было предела, когда она обнаружила внутри совершенно новое платье нежно-серого цвета вместе с колготками и парой черных туфель-лодочек из ее платяного шкафа. «Лаура», — подумала Анна. Ее подруга догадалась, что у нее не будет времени заехать домой до похорон. Должно быть, это они с Гектором внесли залог, хотя одному Богу известно, где они взяли такие деньги. Анна почувствовала прилив благодарности, смешанной со стыдом за то, что она заставила их это пережить.

Ей показалось, что платье будет на нее маловато, но когда она скользнула в него, оказалось, что оно сидело на ней идеально. Спустя несколько секунд ее провели в комнату для посетителей, где ее ждал еще один сюрприз. Там были не Лаура с Гектором, а младшая сестра Лауры, одетая в стильное облегающее платье-пальто темно-синего цвета и туфли на шпильке. Рядом с ней стоял ее красивый муж. Элис сделала шаг навстречу Анне и взяла ее за руки.

— Прости, что пришлось так долго ждать. Но нас не было в городе, когда мы услышали об этом. Мы вернулись только сегодня ночью.

Анна стояла и смотрела на них.

— Я не понимаю. Я думала…

— Лаура позвонила нам в Лондон. Мы прилетели бы раньше, но рейс задержали.

— Ты хочешь сказать, что это вы…

— Мы были рады помочь, — Вэс сказал это таким тоном, словно внес пятьдесят центов, а не пятьсот тысяч.

— Я… я не знаю, как вас благодарить, — запинаясь, произнесла Анна.

— Не нужно. — Элис взяла ее за руку и улыбнулась. — Нам лучше поспешить, а то опоздаем на службу.

Спустя несколько минут Вэс припарковал машину на единственное свободное место, которое они смогли найти в нескольких кварталах от церкви. Идя по улице, Анна видела толпу репортеров и папарацци на ступеньках перед входом. Вдоль обочин улицы Кале-де-Навидад стояли телевизионные фургоны с отростками спутниковых антенн, а некоторые из них с помощью кабеля сразу выходили в прямой эфир. Анна вспомнила, как Моника выходила из дому под свет рампы, виляя бедрами и встряхивая золотисто-каштановой гривой.

К счастью, им удалось проскользнуть в боковую дверь незамеченными. Все скамьи в церкви были заняты. Оглядывая людей, слушавших проповедь, Анна заметила Салли Темплтон, игравшую мать Моники в «Башне победы», и золотоволосого Ватта Ван Эйкена, звездного партнера Моники в фильме «Хорошие умирают молодыми», которого пресса окрестила вторым Робертом Редфордом. Театрально сморкаясь в носовой платок, стояла вечно сорокадевятилетняя Бесси Паркер, которую Моника много лет не видела и, честно говоря, терпеть не могла, но Бесси вела себя так, словно они с покойницей были закадычными подругами. Гленн в темно-сером костюме от Армани шел по проходу в сопровождении еще одной стареющей звезды, чье лицо было спрятано под вуалью.

Анна увидела в толпе лица друзей и знакомых: Норма Дивэйн из «Шир-Дилайта» в черном облегающем пиджаке, вышитом блестящим янтарным бисером; Дэвид Рубак и его светловолосая жена Карол, выглядевшая гораздо более усталой и бледной, чем обычно; старушки-близнецы Миллеры, Оливия и Роуз, седые головы которых были покрыты одинаковыми черными мантильями; крашеная блондинка Мелоди Викофф из кафе «Три-Хаус» со своим мужем-полисменом Джимми, который был одним из немногих, кто хорошо относился к Анне, когда она находилась в тюрьме.

Лиз, сидевшая рядом с матерью, заняла для Анны место в переднем ряду. Когда Анна опустилась на скамью рядом с ними, Бетти, одетая в костюм, дополненный жемчужными украшениями, с покрытой, как и положено, головой, улыбнулась ей так нежно, что Анна снова почувствовала себя ребенком. Но вскоре Анна поняла, что так Бетти улыбалась абсолютно всем.

Кто-то похлопал Анну по плечу. Она обернулась и увидела Лауру, стоявшую между Гектором и Финч, которая кивком приветствовала Анну. Мод, оказавшаяся в проходе, выглянула из-под широкополой шляпы и подмигнула ей.

Сэм, Иан, Обри, Герри и ее дети сидели во втором ряду. Клэр бросила на Анну сочувственный взгляд, словно говоря: «Я знаю, что ты чувствуешь». Анна вспомнила о том, что недавно умерла приемная мать Клэр. Жаль, что она не увидела, какого успеха Клэр добилась в «Ти-энд-Симпаси».

Марка нигде не было видно. Анна пыталась не поддаваться разочарованию, — она не могла рассчитывать на то, что он вечно будет рядом, — но, тем не менее, его отсутствие терзало ее. Затем в двери, ведущей к алтарю, появился отец Риардон. Он выглядел торжественно благодаря лучу света, падавшего на его седеющую голову сквозь разноцветное стекло в окне над его головой, и, увидев его, Анна забыла обо всем. Отец Риардон кратко, но с теплотой в голосе рассказал о том вкладе, который Моника сделала не только в мир искусства, но и в жизнь их сообщества, — маленькие суммы, которые она давала на различные местные благотворительные акции в течение многих лет. Он завершил свою проповедь стихом из Экклезиаста, прочитав его с таким искренним чувством, что у Анны на глаза навернулись слезы.

Она удивленно смотрела на застывшую фигуру, лежавшую в гробу. Моника оговорила в завещании, что похороны должны быть с открытым гробом, и хотя Анна боялась этого, ее страхи рассеялись, когда она увидела, что ее сестра выглядела такой красивой, как и при жизни. Моника не походила на мраморную статую. Казалось, она просто спала. Ее золотисто-каштановые волосы сияли, словно огромный костер, на фоне кремовой атласной подушки, на которой они были уложены; ее тонкие руки были сложены на белом молитвеннике в переплете из телячьей кожи, который (Анна с изумлением заметила это) ее сестре дали в день конфирмации — не важно, что Моника уже много лет не была в церкви. Даже платье, в которое была одета покойница, — то, которое выбрала Анна, со слоями шифона ее любимого зеленого оттенка, — казалось, парило вокруг нее. Но больше всего удивило Анну то, что на губах у Моники застыла едва заметная улыбка, словно она смеялась на прощанье.

— Она такая красивая, — прошептала Анна Лиз.

— Ты же знаешь Монику, она никогда не выходила из дому, не подготовившись к фотосессии, — в голосе Лиз не было сарказма, только грусть.

— Что происходит? Кто умер? — их мать с удивленным видом потянула Анну за рукав.

— Все хорошо, мам, — Анна легонько накрыла ее руку своей, — скоро все закончится.

— Я успею к чаепитию? — нетерпеливо спросила Бетти, — я не хочу опаздывать. Мистер Хардинг… — она наклонилась ближе, чтобы ее никто не услышал, — всегда берет больше печенья, чем ему положено.

Анна и Лиз переглянулись и грустно улыбнулись друг другу. Это казалось жестокой насмешкой судьбы: их мать не знала, что в гробу лежала ее собственная дочь, хотя, может, это было и к лучшему.

Бетти со вздохом умолкла. Те дни, когда она посещала все службы без исключений, получая успокоение во время литургии, давно прошли. Теперь лучше всего ей было в «Саншайн Хоум».

Гленн выступил вперед, чтобы произнести заупокойную речь. Он выглядел бледным и изможденным. Если у кого и были причины скорбеть, так это у него. Даже когда карьера Моники подходила к концу, существовала стабильная струйка дивидендов: доходов от рекламы и процентных выплат за фильмы, получившие второе рождение за рубежом. Но Анна знала, что это не единственная причина, по которой Гленну будет недоставать Моники. Узы, связывавшие их, были крепче, чем любовные.

Анна снова вспомнила эпизод в бассейне — недели, прошедшие с тех пор, казались ей годами. Тогда она подумала о том, как это плохо, когда тебя, такую толстую, видят в купальнике; ничто не предвещало событий, которые последовали позже, когда Анна уже стала стройной… и, по-видимому, привлекательной. Она содрогнулась от этого воспоминания. Затем Гленн откашлялся и начал свою речь:

— Я здесь не для того, чтобы сказать, что Моника Винсент значила для меня лично. Она принадлежала всему миру — сияющая звезда, делавшая каждую жизнь немного светлее, даже тогда, когда в ее жизни свет потускнел…

Он продолжал говорить о том, что Монике хватило смелости посмотреть в лицо судьбе после аварии, приковавшей ее к инвалидному креслу, и что, несмотря на увечье, она оставалась ослепительной до самого конца. Когда Гленн закончил, несколько человек встали, чтобы также выразить свою скорбь. Это были не обычные в таких случаях тети, дяди, двоюродные братья и сестры — Моника годами не вспоминала о них. Единственными людьми, интересовавшими ее, были те, которые сейчас выходили вперед, один за другим, чтобы петь ей дифирамбы: Мелисса Фелис, которая была продюсером нескольких ее картин, и лысеющий магнат Лен Шапиро, владелец кинокомпании «Юникорн Пикчерз», пылко говоривший о профессионализме Моники. «Каждый из фильмов, в которых она снималась, был своевременным», — сказал он. Последним выступал Джиорджио Франчиани, итальянский секс-символ, с которым, по слухам, у Моники был роман и который говорил о ней с такой любовью в голосе, что Анна могла подумать, будто бы он безответно любил ее сестру, — если бы не знала наверняка, что он гей.

Никто не вспомнил об отвратительных обстоятельствах смерти Моники, и Анна была признательна за это. Достаточно того, что снаружи ее ожидала облава.

Звук органа на клиросе начал нарастать, и голос, знакомый миллионам людей, заставил Анну почувствовать, как по спине у нее побежали мурашки, — каким образом Гленну удалось так быстро пригласить Бэтт? Анна услышала звуки любимой песни Моники «Вечеринка окончена», идеально подходившей для этого случая. Когда прозвучал последний аккорд, в церкви не оставалось ни одного равнодушного лица. Даже те, кто презирал Монику, были тронуты похоронами до глубины души.

«Что бы они подумали, если бы узнали, что на самом деле произошло в тот день?»

Дверь открылась, и внутрь хлынул солнечный свет. Когда Анну понесло по проходу людским потоком, она увидела толпу репортеров и папарацци, маневрировавших на ступеньках в поисках подходящего ракурса для того, чтобы сфотографировать знаменитостей, спешащих к ожидавшим их лимузинам под прикрытием горстки второстепенных актеров, которые остановились попозировать. Анна опустила голову, молясь более пламенно, чем когда-либо в церкви, о том, чтобы проскочить в толпе незамеченной. Но едва она успела ступить на порог церкви, как низкий голос прокричал:

— Это она! Эй, Анна!

Остальные репортеры присоединились к нему, создавая громкий хор:

— Анна, что вы чувствуете теперь, когда вас выпустили под залог?

— Вы можете прокомментировать похороны?

— Дайте мы вас сфотографируем! Анна, пожалуйста, будьте хорошей девочкой… только один кадр.

Она подняла руки, закрывая лицо. Ослепленная невероятным количеством фотовспышек, Анна оступилась и упала бы, если бы сильная рука не подхватила ее под локоть. Она не видела, кто это сделал, из-за черных точек, роившихся, словно маленькие насекомые, перед глазами, но затем знакомый голос закричал:

— Разойдитесь! Дайте пройти!

Марк! У нее неожиданно подкосились ноги.

— Не оглядывайся, — пробормотал он. Его хватка стала еще сильнее, когда он повел ее вниз по ступеням к обочине, где стояла его «Ауди». Оттолкнув мужчину с фотоаппаратом, стоявшего на их пути, Марк рывком открыл дверь на пассажирское сиденье и, отнюдь не нежно, втолкнул Анну внутрь. Она и слова не успела сказать, когда они уже мчались по Кале-де-Навидад.

Глава десятая

У кладбища Хоули-Нейм, которое славилось одним из лучших видов на Карсон-Спрингс, было немного посетителей. Спрятанное за изгибом дороги, которая шла дальше, на гору Пилгримс-Пик, оно лежало в тени многовековых дубов и мескитовых деревьев и оставалось зеленым целый год благодаря ручьям, журчание которых было еле-еле слышно. Здесь похоронены отец Анны и бабушка с дедушкой, так же, как и многие другие из первых прихожан церкви святого Хавьера, но с тех пор как кладбище оградили забором, город перестал хоронить здесь своих покойников. Видеть тут компанию, выехавшую на пикник, теперь было привычнее, чем похоронную процессию.

Посмотрев на скромные надгробия, многие из которых заросли мхом и покосились в одну сторону, Анна вдруг подумала, что Моника будет покоиться среди никому не известных людей.

Провожающих у края могилы было немного, лишь близкие родственники и друзья. Джимми Викофф выставил под горой дорожный патруль, чтобы держать прессу на расстоянии, за что Анна была ему безмерно благодарна. Ее нервы настолько расшатались, что даже белка, взбирающаяся на дерево, чуть не заставила ее подпрыгнуть от страха. Стоя у недавно выкопанной ямы и стараясь удержать равновесие на своих высоких каблуках, погружающихся в дерн, Анна ощущала лишь руку Марка на своем локте. Много лет назад Бетти записала ее на уроки балета (что привело лишь к тому, что Анна почувствовала себя еще более толстой и неповоротливой), где она училась делать пируэты. Взгляд при этом нужно было фиксировать на определенной точке на стене, чтобы не закружилась голова. Сейчас этой точкой был Марк.

Отец Риардон прочитал строфу из «Псалмов», и гроб с коричневато-красными металлическими поручнями был опущен в землю. Анна не плакала. У нее было такое ощущение, как будто она наблюдает за всем этим издалека.

Неподалеку от нее, важно сложив руки на груди, стоял Гленн, и солнце отражалось от его «Ролекса»; Лиз мрачно глядела вперед, очевидно погрузившись в воспоминания, ни одно из которых ей явно не нравилось; Бетти выглядела озабоченной и сбитой с толку, как будто удивлялась тому, какое все это имело к ней отношение. Словно во сне Анна сделала шаг вперед, чтобы бросить в могилу горсть земли. Она вспомнила, как они с сестрами были маленькими и каждый вечер перед сном читали молитву: «Если я умру до того, как проснусь, я молю, чтобы Бог успокоил мою душу».

Затем они направились к стоянке, где попрощались друг с другом. Анне показалось, что все лица слились в одно. Были лишь легкие запахи духов, блеск сережек и отражающих солнце темных очков. Анна видела только Лауру, чья ласковая улыбка служила напоминанием о том, что все, что ни делается, к лучшему… и Финч, чей грустный взгляд делал ее намного старше своих лет.

Девочка крепко обняла Анну, прошептав:

— Не волнуйся. Мы не позволим, чтобы с тобой случилось что-нибудь плохое.

— Если тебе что-то понадобится, просто позвони, — сказала Лиз. И она говорила искренне, тогда как раньше Анна думала, что это были лишь вежливые слова.

Затем Анна снова оказалась в машине Марка. Усаживаясь на сиденье, она с облегчением вздохнула: все, чего она хотела, — это попасть домой и принять горячую ванну.

— Я живу недалеко, — напомнила она ему, когда они поехали вниз по холму. — Внизу первый поворот направо, потом…

Он не дал ей закончить.

— Судя по тому, что я там видел, похоже, вся пятая колонна разбила лагерь у тебя перед домом. И все они набросятся на тебя, как мухи на мед. — Мысли о том, что ее дом — это надежная гавань, у Анны тут же развеялись. — Сегодня ты останешься у меня. — Марк говорил так, как будто все это было уже решено.

Она запротестовала.

— Марк, я не могу тебя об этом просить. Ты уже и так достаточно рисковал. Кроме того, у меня нет с собой никаких вещей.

— По дороге мы купим все, что тебе нужно.

— А как же ты — тебе не нужно быть на работе?

— Я больше не желаю об этом говорить.

Анна умолкла, не в состоянии поверить в то, что мужчина, тем более такой мужчина, как Марк, готов пойти на такое ради нее. Что это означало? Она смотрела из своего окна на заросли репейника, стеной стоявшие вдоль обочины, усыпанной белыми цветами.

— В ближайшие дни у меня что-то вроде отпуска, — продолжал Марк тем же спокойным голосом. — Мой босс давно настаивал, чтобы я отдохнул, и я полагаю, что сейчас для этого наиболее подходящее время.

— И тем не менее это… я не знаю, что и сказать.

— Ты не сможешь справиться одна. Тебе нужна помощь.

— Я думала, что именно для этого у меня и есть адвокат. — Анна вспомнила, что Ронда советовала ей держаться в тени. Если пресса пронюхает, что Анна провела ночь с женатым мужчиной, ситуация лишь ухудшится.

— Ее возможности ограничены. А так как полиция, кажется, не рассматривает никаких других вариантов, — решительно продолжал Марк, — я подумал, что нам не помешало бы немного копнуть самим.

— Я не уверена, что это очень хорошая идея.

— Ты всегда играешь по правилам? — он бросил на нее испытующий взгляд.

Он был прав. Разве осторожность принесла ей когда-нибудь какую-то пользу? Она не может оказаться в более затруднительном положении, это уж точно.

— У тебя есть какие-нибудь идеи по поводу того, с чего начать? — нерешительно спросила Анна.

— Я хотел спросить об этом у тебя.

Она на мгновение задумалась.

— Ну, есть бывший муж Моники.

— Который именно?

— Четвертый и последний — Брэнт Карвер.

— Актер?

— Она рассказывала о нем?

— Немного. Сказала только, что он был настоящим дерьмом.

— Неправда. Просто… он немного странный. У них были непонятные отношения.

— Должно быть, ему было тяжело играть вторую скрипку.

— Не думаю, что это волновало его так, как Монику. Несмотря на то что Брэнт был красивым мужчиной, он не очень любил привлекать к себе внимание. Все, чем он занимался, — это довольно низкопробные, эпизодические роли на телевидении, а также какая-то коммерция. Но он прекрасно вел автошоу.

— Думаю, развод был не совсем мирным.

— И да, и нет. Моника злилась на Брэнта, но он не устраивал особой шумихи. Он знал, что его время еще придет. Моника поймала его на измене, — и кажется, он записывал номера в гостинице на ее счет.

Марк присвистнул.

— Храбрый парень, ничего не скажешь.

— Он также часто выпивал, но это она ему прощала. Смешно то, что, расставшись, они ладили намного лучше, чем когда были женаты.

— Как ты думаешь, у него могли быть какие-либо причины желать ее смерти?

— Нет. За исключением… — Анна нахмурилась. На нее нахлынули воспоминания о той драке, которая произошла в последний день пребывания Брэнта в доме Моники. — Моника угрожала, что перестанет содержать его. — Тогда Анна не слишком об этом задумывалась. Брэнт, постоянно находившийся в долгах, все время просил у Моники деньги, но обычно он уступал ей во всем. — Он знал, что не может привлечь ее к суду.

— Он должен что-то унаследовать?

— Точно не знаю, — сказала Анна. — Мне станет известно больше, когда я поговорю с Гарднером Стивенсом.

— Полиция говорила с Брэнтом?

Анна кивнула.

— Это не значит, что он не мог никого нанять, — произнес Марк.

Она улыбнулась; это было так… неправдоподобно. Убийство по заказу… киллеры… похоже на эпизод из «Крестного отца».

— Зная Брэнта, я бы предположила, что он оплатил это кредитной картой Моники.

Лицо Марка осталось задумчивым.

— У тебя есть его адрес?

— Он в моем ноутбуке. — Анна представила свой офис, огороженный лентой, которой обычно отделяют место преступления, и вздохнула. Они приближались к повороту на улицу Рут 33, когда ее осенило. — Агент Брэнта должен знать его адрес. Его имя Марти Мильник.

— Я где-то слышал это имя.

— Он раньше работал на «Си-ти-эн».

— Я уверен, что номер его телефона есть в справочнике. Мы позвоним ему, когда приедем домой.

Марк ехал молча, как будто обдумывая все возможные варианты. Машина приближалась к вершине холма с волшебным видом на долину, когда он спросил:

— Что ты можешь рассказать мне о Гленне?

Анна напряглась.

— А что тебя интересует?

— Лиз сказала мне, что не доверяет ему.

— Он никогда ей не нравился.

Марк внимательно посмотрел на Анну.

— Что ты о нем думаешь?

Анна снова погрузилась в воспоминания. Учитывая обстоятельства, она не хотела оживлять в памяти этот эпизод, но на этот раз не было возможности промолчать. Кроме того, если существовала хоть малейшая вероятность, что это каким-то образом связано со смертью Моники…

Анна уныло улыбнулась.

— Если бы ты спросил меня об этом несколько недель назад, я сказала бы, что Гленн достаточно приятный парень.

— Случилось что-то, что изменило твое мнение?

Анна почувствовала, что ей становится жарко. Теперь она знала, почему женщины, которые стали чьей-то жертвой, считали, что некоторым образом в этом была и их вина, хотя разумом Анна понимала, что если кто-то и должен стыдиться, то это Гленн.

— Он приставал ко мне, — холодно сказала она.

— Меня это не удивляет.

— Это было так: он… ну, он оказался слишком настойчив. — Она не стала углубляться в детали; но судя по тому, как внезапно вытянулось лицо Марка, она поняла, что он представил себе всю картину. — Это не слишком радовало Монику, поверь мне.

— Забавно, я не отнес бы ее к разряду поборников нравственности.

— Она и не была такой. Моника злилась на меня, а не на Гленна. Я уверена, что она думала, будто я его поощряю.

— Вероятно, она ревновала. Они были любовниками?

— Нет, насколько я знаю.

— Тем не менее это стоит рассмотреть тщательнее.

— Я согласна. — Анне, несмотря на огромное желание, не удалось посмотреть Гленну в глаза на похоронах, потому что он смотрел сквозь нее; очевидно, он обвинял ее в смерти Моники. Кроме того, у него был и более серьезный повод для беспокойства. — Марк, почему ты это делаешь? — Анна пристально посмотрела на него. — Я имею в виду то, что у нас была всего одна ночь. И это тебя ни к чему не обязывает. — Анне больно было об этом говорить — для нее все это значило гораздо больше, — но это действительно так.

Марк продолжал смотреть на дорогу и через минуту тихо сказал:

— Наверное, это нужно мне.

— Супермен приходит на помощь? — как можно беспечнее сказала Анна, гадая, связано ли это с его женой.

— Только не проси меня перепрыгивать через высокие здания, — Марк усмехнулся. — Дни, когда я был рыцарем, закончились в четвертом классе. Тогда я совершил невероятный прыжок с крыши нашего гаража.

Анна впервые за несколько дней засмеялась. Это было так приятно, будто ее согрел солнечный свет.

— А я хотела быть Нэнси Дрю.

— Кажется, ты добилась того, чего хотела, — сказал Марк.

Анна иронично усмехнулась.

— Проблема в том, что кроме Брэнта у меня нет ни малейшей зацепки, с которой можно было бы начать. Большинство из тех людей, которые присутствовали на похоронах, Моника не видела много лет.

— Как ты думаешь, кто-нибудь из них мог иметь на нее зуб?

Анна и сама об этом думала. Последние сорок восемь часов у нее было много свободного времени. Она покачала головой.

— Я считаю, что Гленн и Брэнт загнали бы ей нож в спину при первой же возможности, но лишь в переносном смысле.

— Иногда между мыслью и действием один шаг.

Анна зевнула, внезапно почувствовав невероятную усталость.

— Мы можем поговорить об этом позже? Мне нужно немного поспать. — Как только ее веки закрылись, у нее появилось такое ощущение, будто она спускалась на лифте с верхнего этажа. Через мгновение Марк понял, что Анна уснула.

Проснувшись, Анна увидела, что уже стемнело, и резко повернулась вправо.

— Где мы?

— Почти приехали, — сказал Марк.

— Который час?

— Пора перекусить. — Он свернул с шоссе, и они медленно поехали вдоль причала, усеянного туристическими магазинами, лавочками, торговавшими наживкой, и валлийскими ресторанчиками. — Надеюсь, тебе нравятся морепродукты.

— Все что угодно… только не очень много, — ответила Анна. Забавно: еда всегда служила ей главным утешением, а сейчас это было последним, о чем она думала.

Через несколько минут они сидели в кабинке ресторанчика под названием «Расти Энкор» и с жадностью поедали морепродукты, лежавшие на больших плоских блюдах размером с маленькие лодочки, все недавно выловленное и обжаренное в тесте до хрустящей корочки. Анна, к которой словно в наказание вернулся аппетит, подумала, что она еще никогда ничего настолько вкусного не пробовала.

— Я ем здесь как минимум раз в неделю, — сказал ей Марк.

— И я понимаю почему.

— Это не только из-за еды.

— Я знаю. Есть в одиночестве со временем надоедает. — Никто не знал об этом лучше, чем Анна.

— Это то, к чему невозможно привыкнуть. — Взгляд Марка устремился в окно, по затемненному стеклу которого скользило призрачное отражение.

— Твоя жена хорошо готовит? — «Заварила кашу, так теперь расхлебывай», — подумала она.

Он снова посмотрел на нее, слегка улыбнувшись.

— Знаешь, это то, что мне в тебе нравится. Кто-либо другой поставил бы этот вопрос в прошедшем времени.

— Она ведь жива.

— Для большинства людей нет.

— Ну, значит, я не отношусь к большинству.

Марк положил свою вилку и отодвинул тарелку.

— Ты знаешь, что меня больше всего возмущает? Когда пытаются понять состояние Фейс, сравнивая ее с каким-нибудь сумасшедшим родственником в своей собственной семье, как будто у них есть чертово представление о том, что такое настоящее сумасшествие. — Он горько усмехнулся.

— Я уверена, что они хотят, чтобы тебе стало легче.

— Или им. — Марк подал знак официанту, чтобы тот выписал счет. — Я отвечу на твой вопрос: да, моя жена хорошо готовит, когда не сжигает дом дотла.

— А я думала, что такое случается только с моей матерью, — Анна осеклась и нахмурилась. — Прости.

— Все в порядке. У меня нет монополии на сумасшедших родственников. — Марк засмеялся, и его лицо стало не таким напряженным. — Кстати, о твоей маме. Как она?

— Лучше… А может, мне просто хочется в это верить. По крайней мере, она кажется счастливой. Чаепитие в «Саншайн Хоум» — это ее самое важное занятие.

— Одна из местных парикмахеров приходит раз в неделю, чтобы вымыть Фейс голову, и моя жена ожидает этого с нетерпением.

Анне было знакомо это чувство. Когда она была в тюрьме, любой контакт с окружающим миром, даже самый маленький, означал для нее очень много.

— Как часто ты ее навещаешь?

— Сначала я ходил каждый день. Затем раз в неделю. Теперь… — Марк пожал плечами. — Я иду, когда у меня есть возможность.

Анна кивнула в знак понимания. Ее визиты в «Саншайн Хоум» тоже стали более редкими, но ее мать, кажется, этого не заметила.

— К этому привыкаешь, не так ли? Проблема в том, что тебе никогда не станет легче.

Он потянулся к руке Анны.

— Ты меня спросила, почему я это делаю. Может быть, потому, что сейчас я могу помочь. — Анна ничего не ответила, и его пальцы сжали ее руку. — Мы найдем выход, — сказал он. — Ты веришь в это?

— Я очень хочу в это верить, — Анна выдавила из себя слабую улыбку.

Марк протянул руку, чтобы прикоснуться к ее щеке.

— Ты выглядишь уставшей. Мы должны отправить тебя в постель.

— У меня был тяжелый день.

Анна снова уснула в машине и проснулась, когда Марк остановился перед домом. Она была удивлена, увидев, что он находится не на берегу океана, а окружен деревьями и кустарниками.

Она кивнула и сонно проговорила:

— Я думала, ты живешь в Малибу.

Марк улыбнулся:

— Здесь есть не только особняки на пляже.

Внутри дом выглядел уютным благодаря застекленной покатой крыше. Раздвижные стеклянные двери вели на веранду, выходившую на освещенный прожектором откос, устланный ледяником.

— Вода в этой части страны — роскошь, — сказал Марк. — Мы посадили растения, которые выживут даже в пустыне.

Они прошли через уютную гостиную с большим количеством книг в коридор, ведущий к его спальне. Анна опустилась на кровать, застланную цветным плетеным покрывалом. Везде чувствовалось прикосновение женской руки — бутылочки духов с распылителями на дубовом комоде, коллекция старинных вееров на стене, кедровый сундук у изножия кровати, — и ничто из этого не было безвкусным или неуместным.

Марк вытащил из сундука одеяло.

Анна сбросила туфли и растянулась на кровати, с удовольствием обнимая подушку, в которой утонула ее голова. Казалось, прошла вечность с тех пор, как она наслаждалась этим ощущением, самым элементарным из удовольствий. Марк укрыл ее одеялом и осторожно поцеловал в щеку. Через мгновение она уже снова спала.

Проснувшись, Анна заметила лишь луч от прожектора, который осветил ей дорогу к ванной, где на раковине лежала запечатанная зубная щетка. Глаза Анны наполнились слезами. Это были мелочи, подумала она, — маленькие любезности, которые при обычных обстоятельствах могли и не значить для нее так много. Она почистила зубы, плеснула воду на лицо, вернулась обратно в спальню и застала там Марка, который сидел на кровати.

— Как долго я спала? — спросила она.

— Несколько часов.

— Почему ты меня не разбудил? — Анна чувствовала неловкость, зная, что он из-за нее не спал. После всех этих поездок он, должно быть, был совершенно обессилен.

— Тебе нужно отдохнуть. — Он уложил ее на кровать и заключил в свои объятия. — Тебе лучше?

— Гораздо. — Она выгнулась так, что ее голова оказалась у него на груди.

— Я говорил с Марти Мильником.

— Что он сказал?

— Кажется, их с Брэнтом пути разошлись. Марти не вдавался в подробности, но дал мне адрес студии в Ковине, где предположительно находится офис Брэнта. Я думал, что стоит съездить туда утром.

Анне стало интересно, что это за студия. Ковина казалась глушью по сравнению с Голливудом. Но она лишь кивнула и сказала:

— Неплохой план.

Марк поцеловал ее в макушку.

— Хочешь еще поспать?

— У меня такое ощущение, что я могу проспать неделю.

— В таком случае я мог бы составить тебе компанию.

В ответ Анна сплела руки вокруг его шеи и поцеловала его со стремительностью, которая удивила их обоих. Марк отклонился назад и улыбнулся ей.

— Я не совсем это имел в виду.

Она подняла бровь.

— Ты отказываешься от своего предложения?

— Ну нет…

Менее чем через минуту они уже оказались под одеялом абсолютно обнаженные. Прижавшись к Марку, Анна старалась не зацикливаться на той мысли, что эту же постель он делил со своей женой. Они целовались, пока его пальцы скользили по ее телу, с которого он убрал одеяло. Анна закрыла глаза, наслаждаясь ощущениями. Большую часть своих знаний о сексе она почерпнула из журнала «Космополитен»; казалось, каждая вторая статья там была о том, как сделать приятным секс с невежественным мужчиной. Но прикосновения Марка были так искусны, касания его губ и кончиков пальцев пробуждали в Анне ощущения, о существовании которых она не догадывалась. «Если я умерла и попала на небеса, то я больше никогда не хочу возвращаться на землю», — подумала Анна.

Сейчас его рот скользнул по ее животу… и… о Боже… ниже. Анна начала неудержимо дрожать. Она и об этом читала. Но никакие слова не могли бы передать тех чувств, которые она испытала.

— Пожалуйста, — умоляла Анна, не зная, хотела ли она, чтобы он остановился… или продолжал.

Марк приподнялся, нежно целуя ее рот. Ее вкус на его губах казался вкусом какого-то экзотического фрукта. Марк прошептал ей на ушко:

— Я хочу довести тебя до оргазма.

Анна от смущения залилась румянцем. Но она быстро забыла о своей застенчивости и думала лишь о его языке, легком, как перышко. Ее ощущения достигли кульминации. О Господи! Как она могла жить без этого? Без него?

Она ощутила такое наслаждение, которое никогда раньше не испытывала, даже в первый раз с Марком. Анна выгнула спину и закричала. Удовольствие показалось ей совершенным, почти невыносимым и теплой жидкостью разливалось в ней. После этого Анна лежала, изнемогая и задыхаясь.

Мало-помалу ее сердце успокоилось, и она вернулась в реальность. Анна слышала звук двигателя поднимавшейся в гору машины, видела свет от ее фар, описывающих на потолке круги, и ночных бабочек, бьющихся о раздвижную стеклянную дверь, — в желтом свете прожектора Анна наблюдала за тем, как они завороженно движутся по спирали, улетают, чтобы вернуться с новыми силами и пытаться разбиться насмерть. Анна подумала, что, возможно, причиной того, что она чувствовала себя такой живой, так ясно осознавала все вокруг себя, было понимание того, что она может все потерять.

Марк вытянулся рядом с ней, и Анна прижалась к нему. Она чувствовала его возбуждение, но он мягко оттолкнул ее руку, когда она потянулась, чтобы прикоснуться к нему там, внизу, и прошептал: «Нет».

— Но… — она почувствовала себя эгоисткой.

Он дотронулся пальцем к ее губам.

— Сегодняшняя ночь была твоей.

У нее сжалось сердце. Марк хотел, чтобы у нее было что-то, что принадлежало бы только ей. Он показывал, что заботится о ней, что она не была для него минутным увлечением. Анна изо всех сил постаралась не дать волю слезам, обжигавшим ее глаза.

Она уснула в объятиях Марка, думая о Монике, — это были не те ночные кошмары, которые неотступно преследовали ее последние несколько ночей. Анна вспоминала, как выглядела ее сестра в день своей свадьбы, стоя рядом с Брэнтом у алтаря, в старинном кружевном платье цвета слоновой кости. Выражение ее лица говорило, что это тот большой приз, который она так хотела выиграть. Но это было не так. Несмотря на богатство и славу Моника умерла нищей.

Студия в Ковине находилась в промышленном складе, расположенном неподалеку от железнодорожных путей. Скромная табличка на рифленой наружной обшивке определяла это здание как студию «Блу Найт Продакшнз». Потрескивающему голосу по системе двусторонней связи Марк сказал, что они пришли к Брэнту. Через мгновение их пустили внутрь.

Девушка лет двадцати с прической в стиле панк, с татуировкой на одном плече, державшая в руках по пластиковому стаканчику, из которых шел пар, поприветствовала их, когда они вошли.

— Вы, ребята, кажется, уже совершеннолетние? — спросила она. — Федералы были здесь на прошлой неделе — к ним поступила информация, что мы используем несовершеннолетних. — Она подняла свои накрашенные веки. Золотой гвоздик над ее бровью блестел при свете флуоресцентных ламп.

— Да, мы совершеннолетние. — Марк одарил ее своей самой обезоруживающей улыбкой.

Девушка наклонила голову набок, откровенно оценивая его, и, похоже, ее не смущало то, что она годилась ему в дочери. Сжимая стаканчики, пар от которых клубился у ее лица, она хриплым голосом сказала:

— Пойдемте со мной. Они до сих пор настраиваются, поэтому у вас есть несколько минут.

Анна и Марк пошли за девушкой по узкому коридору в стиле шит-рок. В конце коридора Анна увидела камеры и прожектора, кабели, прикрепленные к полу, и техников в наушниках, то появляющихся, то исчезающих из виду. Наконец они повернули за угол и остановились у двери с именем Брэнта, написанным мелом на табличке. Девушка открыла дверь и сказала: «К тебе гости». Кофе пролился ей на руку, она вздрогнула и, бормоча под нос проклятия, пошла дальше.

Дверь распахнулась, и Анна едва удержалась, чтобы не открыть от удивления рот. На Брэнте было только полотенце, обернутое вокруг бедер. Увидев Анну, он оскалил зубы, будто не подозревал о том, что был голым.

— Привет, Анна Банана! — Услышав свое прозвище, она съежилась. — Почему вас всех сюда тянет? Только не говори, что ты по мне соскучилась, — подмигнул Брэнт.

Несколько вариантов ответа пронеслись у Анны в голове, пока она не остановилась на самом безобидном.

— Брэнт, это Марк. Мы, мм… мы хотели узнать, можем ли мы с тобой поговорить. — Она изо всех сил старалась не опустить взгляд.

Брэнт поздоровался с Марком.

— Друг Анны — мой друг!

Брэнт был так по-мальчишески неудержим, что просто не мог не понравиться. На него также невозможно было не смотреть, хоть на голого, хоть на одетого. Выше шести футов ростом, мускулистый, загорелый благодаря регулярным визитам в солярий, с голливудской улыбкой и постоянно взъерошенными светлыми кудрями, он был из того типа парней, которые гоняют мяч на пляже. Неудивительно, что самым ярким моментом его карьеры была эпизодическая роль в «Спасателях Малибу».

Но, подойдя ближе, Марк и Анна заметили: Брэнт был старым, не в прямом значении этого слова, а по голливудским критериям, где большинство актеров после сорока выходили в тираж.

— Присаживайтесь, — Брэнт жестом указал на жалкий диванчик, случайно дотронувшись до женского платья, висевшего на дверном крючке. До них донеслись звуки, которые могла издавать только парочка, занимающаяся сексом.

Анна догадалась: конечно, «Блу Найт Продакшнз» и те разговоры девушки о федералах. Она подумала о том, как мог Брэнт так низко опуститься, но на самом деле это ее не удивило. Разве не к этому он шел на протяжении всей своей карьеры?

— Я не видела тебя на похоронах, — сказала Анна.

Его улыбка погасла. Он сел на стул напротив захламленного туалетного столика.

— Послушай, мне действительно жаль. Я просто не мог на это смотреть. — Брэнт протянул свои руки в беспомощном жесте.

Анна задумалась на секунду, была ли на это другая причина.

— Я здесь не из-за этого, — сказала она. — Думаю, ты слышал, что случилось.

— О Господи, конечно! Думаю, этим ублюдкам нужно было на кого-нибудь это повесить. — Он сочувственно изогнул бровь, но так же быстро распрямил ее. — Но послушай, ты с этим справишься. Я имею в виду то, что с таким же успехом они могли арестовать чертова папу римского.

Анна не была уверена, что ей нравится такое сравнение.

— Я надеялась, что ты сможешь прояснить кое-что, — сказала она.

— Конечно. Все что угодно. Чем я могу помочь? — Брэнт откинулся назад, раскинув руки.

Марк всем корпусом подался вперед.

— Где ты был той ночью?

— Какого черта! Вы думаете, это я ее укокошил? — мягкое выражение исчезло с лица Брэнта, уступив место гневу.

— Мы этого не говорили, — быстро успокоила его Анна. — Мы просто подумали, что если ты был там, то мог бы заметить что-нибудь подозрительное. — Она заставила себя отвести взгляд от щели в двери.

— Боюсь, что я не могу вам в этом помочь. — Брэнт нахмурился и потянулся за пачкой сигарет, лежащей на туалетном столике. — Я был с друзьями в баре. Полиция уже проверила это. В последний раз я видел Монику в тот день в ее особняке. — Он бросил на Анну выразительный взгляд, и она залилась румянцем от смущения.

— Я слышал, что она собиралась прекратить твое содержание, — Марк хладнокровно посмотрел на него.

Брэнт подкурил сигарету и сделал глубокую затяжку, выпуская в потолок струю дыма.

— Действительно? Ну, тогда ты слышал неправду. Моника время от времени выпускала пар, но это не значило, что она поступала так, как говорила. Вы же знаете, какой она была. — Он взглянул на Анну, затем снова на Марка, и его глаза сузились. — И вообще, это не ваше дело.

— Мы ни в чем тебя не обвиняем, — повторила Анна.

Через некоторое время Брэнт успокоился и сказал:

— Да ладно. Она услышала, что я зарабатываю кое-что, занимаясь этим. — Он пожал плечами. — Я знаю, что вы думаете. Но послушайте, это такой же бизнес, как и любой другой. Парень, которому все это принадлежит, женат, у него трое детей, по воскресеньям он ходит в церковь. Вы знаете, кто наш лучший покупатель? Сеть отелей «Бристоль». — Брэнт фыркнул. — Коммивояжеры в командировках хорошо платят за то, чтобы посмотреть наши фильмы.

— Послушай, мне все равно, чем ты зарабатываешь на жизнь, — сказала Анна. В свете ситуации, в которой она очутилась, это не казалось ей таким уж шокирующим. — Я просто пытаюсь докопаться до сути.

— Люди, если бы я знал, кто это сделал, он был бы жалким придурком, после того как я с ним разобрался. — Брэнт покачал головой. У него был скорее грустный, чем разгневанный вид. Анне только сейчас пришло в голову, что ему, должно быть, не хватало своего ежемесячного чека.

— Есть какие-нибудь идеи насчет того, кто это мог быть? — Марк пристально посмотрел на него.

Брэнт вяло растянулся на стуле.

— Почему бы вам не поговорить с Лефевром?

— Ты думаешь, он в этом замешан? — Волнение, которое Анна ощутила, увидев Гленна на похоронах, снова проснулось в ней.

— Тебе виднее. — В зеркале над туалетным столиком Анна заметила, что выгоревшие на солнце волосы Брэнта сзади начали редеть. Стоны по ту сторону двери стали громче. Анна услышала задыхающийся женский голос: «О да, детка, да! Дай мне это! О-о-о-о-о-о-о… сильнее… сильнее…»

Внезапно воспоминание снова нахлынуло на нее, и на этот раз она не смогла от него отмахнуться. Неужели это произошло всего лишь три недели назад? Ей казалось, что прошел уже год. Она закрыла глаза, оживляя в памяти тот день…

Анна сидела, уставившись на монитор компьютера, хмурясь и покусывая ноготь на большом пальце.

От: kssnkrys@aol.com

Кому: monica@monicavincent.com

Тема: Жизнь — дерьмо!

Дорогая Моника!

Прости, что я так долго не писала. Дело в том, что меня уволили. Эта сука невзлюбила меня с самого начала и все время докучала мне, донимая меня из-за каждой мелочи, даже если я не имела к этому никакого отношения. И это в то время, когда Брианна болела свинкой и я не могла спать по ночам. Итак, я не сдержалась. Я все высказала этой суке. Даже сказала ей, какая она уродина и что я не знаю, как ее старик выдерживает ее присутствие. Я знаю, мне нужно было держать язык за зубами. Но мне настолько опротивело то, что она обращается со мной так, как будто я дерьмо, в которое она вступила. Как будто она делает мне огромное одолжение. Разве я не заслуживаю некоторого уважения? Разве я слишком о многом прошу?

Ну, ладно, в любом случае теперь надзирающий за мной сотрудник полиции не на моей стороне. Найти другую работу будет нелегко, но я не сдамся. Иногда мне кажется, что единственное, благодаря чему я еще не опустила руки, — это твоя забота.

Твоя подруга

Кристэл.

Печатая ответ, Анна еще сильнее нахмурилась.

От: monica@monicavincent.com

Кому: ksskrys@aol.com

Тема: RE: Жизнь — дерьмо!

Кристэл,

Я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО переживаю за тебя… и очень сильно. И я понимаю, как неприятно то, что теперь полицейский, который за тобой наблюдает, не на твоей стороне… Но поверь мне, есть лучшие способы справиться с этой ситуацией. И если тебе не удается ничего добиться, ты можешь уволиться, не сжигая мосты. Я говорю это не для того, чтобы пинать тебя, когда ты в такой ситуации. Я знаю, через что тебе довелось пройти. Но посмотри на это с другой стороны — если ты сумела преодолеть столько трудностей, то ты сможешь добиться своего. Какая тебе разница, что думают о тебе другие? Имеет значение только то, какого ты сама мнения о себе.

С наилучшими пожеланиями,

Моника.

Анне не нравилось то, что она обманывает Кристэл, ее особенно, но разве та последовала бы ее советам, если бы знала, что их дает никому не известная сестра Моники? Кроме того, если бульварная пресса раздует из этого скандал…

Анна вздохнула. У нее и без этого было достаточно проблем. Как, например, то, что Моника снова начала пить. И то, как она себя в последнее время вела. Анна иногда сравнивала сестру со шляпкой на голове у женщины, мчащейся в машине на полной скорости, которая вот-вот слетит. Сейчас Моника набросилась на Брэнта, который недавно зашел, несомненно, чтобы просить денег. Разъяренные голоса доносились со служебной лестницы.

— Ты отбираешь у меня последние десять центов, жалкий сукин сын! — изо всех сил кричала Моника. — Собственно говоря, ты можешь попрощаться со своим содержанием.

— Да что ты? Ну, в таком случае тебе придется поговорить с моим адвокатом. — Брэнт лаял, но не кусался.

Моника издала хриплый смешок.

— Чем ты собираешься его оплачивать — просроченным чеком? Господи, ты вызываешь у меня отвращение.

— Хорошо, хорошо, мне жаль, что я не сказал тебе о кабриолете. Но, как я и говорил, это ненадолго. — Его голос стал тише. — Дело в том, что сейчас я немного на мели. Если ты мне чуть-чуть одолжишь, я верну долг, как только встану на ноги.

— Когда это будет, лет через двадцать?

— Малышка, пожалуйста.

— Не называй меня «малышкой». На тот случай, если ты забыл, я напомню тебе, что мы в разводе.

— Хорошо, хорошо. Успокойся.

— Именно это ты и сказал, когда я узнала, что ты трахал ту девку. Клянусь, я уверена, что это твои же подружки тебя и сдали, иначе и быть не может.

— Послушай, это уже слишком. Ты даже чертову садовнику платишь больше. — В голосе Брэнта слышался страх даже тогда, когда он сделал попытку постоять за себя.

— А что, ты их заработал?

— Господи, Моника, я жил ради тебя. Я целовал землю, по которой ты ходила.

— Ах, правда? И какое же отношение к твоему поклонению имеет скандал с этими шлюхами в «Американ экспресс»? — Теперь Моника действительно вошла во вкус. Анна поняла, что ее сестра просто получала удовольствие от ссоры.

— Если ты не спишь со своим мужем, то что, по-твоему, он должен делать? Ты была единственной женщиной, которую я хотел.

— И ты считаешь, что от этого мне станет легче?

Анна встала и закрыла дверь. Она и сейчас слышала их, но голоса звучали приглушенно. Когда-то Анна считала, что должна бежать вниз в том случае, если ситуация выйдет из-под контроля, но теперь она так не думала. Единственная причина, по которой Анна все еще оставалась в «ЛореиЛинде», — это то, что ей нужно было подыскать другую работу. А это оказалось нелегкой задачей, потому что ей приходилось тайком совершать звонки и украдкой бегать на собеседования, чувствуя себя при этом секретным агентом ФБР.

Приглушенная перебранка по ту сторону двери стала громче, и Анна ощутила смутную тревогу. Неужели ситуация действительно вышла из-под контроля? Как тогда, когда Моника запустила в Брэнта вазу, которая чуть не попала ему в голову.

Анна вздохнула. Она все-таки решила уйти, потому что каждый день казался ей невыносимым. Она толкала в гору сизифов камень — задание, которое усложнялось еще и тем, что Моника в любой момент могла сорваться — почти так, как будто она, подобно флюгеру, подхватывала малейшее колебание ветра.

Затем Анна подумала о Кристэл, которая пытается добиться успеха в практически нереальных условиях. «Почему я должна себя жалеть?» — подумала Анна. Сейчас, когда ее мать была в «Саншайн Хоум», Анне стало легче. Она ходила в тренажерный зал и проводила больше времени с Лиз и Диланом. Она даже говорила с Мардж Фоулер из музея насчет того, чтобы стать экскурсоводом. Мардж, в свою очередь, направила ее в Женскую лигу, которая искала добровольцев для проведения экскурсий по историческим местам. Готовясь к этому, Анна читала все книги на эту тему, которые смогла найти, чтобы восстановить в памяти то, что она знала об истории города. В результате Анна подружилась с Вивьен Хикс из библиотеки. Они несколько раз вместе пили кофе, и однажды Вивьен сделала ей комплимент, заметив, что Анна очень сильно похудела.

И остальные стали это замечать. Анна больше не делала покупки в отделе больших размеров магазина «Раск». Она даже начала пользоваться косметикой — совсем чуть-чуть, и этого было достаточно, чтобы сделать ее лицо более выразительным и подчеркнуть глаза. (Если Анна и научилась чему-либо из своих советов о красоте, которые она годами раздавала, то это тому, что чем меньше косметики, тем лучше.) Норма Дивэйн уговорила ее добавить несколько едва заметных подкрашенных прядей в прическу.

Мысли Анны вернулись к Марку. Воспоминание об их совместно проведенной ночи, как драгоценный камень, было спрятано на дне ее души. То, что он не позвонил, не означало, что он не хочет ее видеть. Она знала, что Марк боится причинить ей боль. Друзья Анны могли бы сказать ей, что она тешит себя напрасными надеждами, но выражение лица Марка, когда он говорил «до свидания»… Никто не мог бы так хорошо сыграть. Анна видела, как он разрывался, желая то, что она предлагала, и в то же время зная, что этого будет недостаточно для каждого из них.

Анна представила, как насмехалась бы над ней Лиз. «Добро пожаловать в реальный мир», — сказала бы она. Но Анна меньше всего хотела, чтобы из-за слов Лиз у нее образовался ком в горле. Тот простой факт, что Марк держался на расстоянии, доказывал: он был благороднее, чем женатый любовник ее сестры, кем бы он ни был.

Анна заставила себя взглянуть на монитор. Одно сообщение было от поклонника, который по нескольку раз смотрел все фильмы с участием Моники. Он внес предложение по римейку фильма «Темная победа», согласно которому героиня Моники Бетт Дэвис должна быть хромой, а не слепой. Еще одно от Susieq555@earth-link.com, в котором спрашивалось, что думает Моника о межрасовых отношениях, потому что автор письма испытывала сильное половое влечение к черному парню с работы. И одно от няни-пенсионерки по имени Дотти, которая после долгих лет жизни в браке со склонным к садизму мужем нашла в себе смелость уйти от него. Она поблагодарила «Монику» за поддержку, говоря, что ее письмо было последним толчком, в котором она нуждалась.

Слава Богу, что в последнее время ничего не было слышно от Гэри Кэри. Возможно, его напугало письмо, в котором Анна сообщила, что ему не стоит волноваться насчет безопасности в «ЛореиЛинда», потому что в дополнение к системе сигнализации она патрулировалась охранниками с собаками. Возможно, Анна несколько перегнула палку, но откуда он мог знать, что это неправда?

Анна выходила из системы, когда поняла, что больше не слышит Монику и Брэнта. Они помирились или просто переместились в другую часть дома? Она поднялась и осторожно приоткрыла дверь. Наступило время ланча, и Анна умирала от голоду. Некоторое время она размышляла, стоит ли идти в кухню, так как это могло привести к тому, что она будет втянута в ссору.

В итоге голод решил за нее. Анна на цыпочках спустилась вниз по ступенькам и обнаружила, что в кухне не было никого, кроме Арселы, которая мыла посуду после ланча. Анна открыла холодильник и увидела, что он завален низкокалорийным сыром и порезанной тонкими ломтиками грудинкой индейки, которую Арсела купила специально для нее.

— Какие последние новости от Черри? — спросила Анна, размазывая горчицу по кусочку пшеничного хлеба.

Арсела просияла.

— Она скоро приедет. Адвокат сказал, что все в порядке. — Домработница помолчала, а потом благодарно произнесла: — Спасибо, мисс Анна! — Ее глаза наполнились слезами.

— Я ничего не сделала, правда. — Все, что сделала Анна, — это попросила подругу Мод, Дороти Стейнберг, написать письмо, в котором бы говорилось, что по приезде в Штаты Черри будет работать в больнице. — Я просто рада, что это сработало. Я не могу дождаться, когда я с ней встречусь.

Анна как раз собиралась вцепиться зубами в свой сэндвич, когда услышала взрыв смеха, доносившийся из патио. Она выглянула в окно и заметила Монику и Брэнта, которые, кажется, забыли о своей стычке. Они были не одни — к ним присоединился Гленн. Анна не слышала, как он звонил, должно быть, его впустила Арсела. В эти дни Анна была так поглощена мыслями, что ей с трудом удавалось сосредоточиться на своей работе. Моника позвала ее взмахом руки. О Господи! Анна никак не могла это проигнорировать: Монику не удовлетворит то оправдание, что у нее был перерыв на ланч, а в последнее время Анна изо всех сил старалась сгладить все шероховатости в их отношениях.

Отложив свой сэндвич, Анна открыла дверь и вышла в патио. Она давно не видела Брэнта и Гленна. Приготовившись к стандартному приветствию — бессмысленному подмигиванию Брэнта и сердечному «Привет!» Гленна (он напоминал ей учителя, который поощряет застенчивого ребенка подпевать в такт), — Анна была удивлена, когда они уставились на нее так, будто раньше никогда не видели.

Брэнт издал протяжный тихий свист.

— Ну, знаешь что? — он осмотрел ее с ног до головы и повернулся к Монике. — Твоя сестра — шикарная баба.

— Не то чтобы ты раньше не была великолепной, — быстро перебил его Гленн. — Но теперь… — он отступил назад, чтобы внимательнее присмотреться. Он был в черной шелковой футболке и серой куртке от Армани, капли пота, как драгоценные камни, блестели в его уложенных гелем волосах. Он выглядел почти… соблазнительно. — Я немедленно подпишу с тобой контракт. — Спохватившись, Гленн добавил: — Хотя тебе будет нелегко соперничать с моей знаменитой клиенткой.

— Представь себе! — воскликнула Моника, и Анна почувствовала холодные нотки в ее голосе. — Я пыталась уговорить Анну позволить мне купить ей новый гардероб, но она настояла на том, чтобы ушить свои старые вещи. Она всегда была слишком практичной.

Даже Анну, которая лучше других знала, на что способна ее сестра, поразила ловкость, с которой Моника перевела внимание со стройной фигуры Анны на мешковатые слаксы и топ, которые были на ней надеты, — вещи, которые еще несколько недель назад плотно облегали ее тело, — в то же время напоминая Брэнту и Гленну о своей щедрости.

У Анны загорелись щеки, и она опустила взгляд.

— У меня нет времени ходить по магазинам, — беспечно сказала она, думая о всех тех случаях, когда возила на инвалидной коляске свою сестру вверх и вниз по Родео-Драйв, а Моника ни разу не предложила ей купить даже пару колготок.

— Здесь не из-за чего волноваться, детка. С такой фигурой, как у тебя, тебе вовсе не нужно наряжаться, — глаза Брэнта бродили вверх-вниз по телу Анны.

— Что вы скажете, если мы все пойдем поплаваем? — с воодушевлением спросил Гленн.

У Анны оборвалось сердце. Но до того, как она успела пробормотать какой-либо предлог для отказа, Моника улыбнулась своей улыбкой чеширского кота и сказала:

— Это как раз то, о чем я подумала.

Анна бросила на Брэнта отчаянный взгляд, но это было бесполезно. Он был не в том положении, чтобы командовать. Моника получала все, что хотела. Единственная причина, по которой она время от времени ссорилась с бывшим мужем, — это то, что она любила напоминать ему, кто из них босс.

Однако Анна сделала все возможное, чтобы отказаться.

— Я бы с удовольствием, но я пообещала Тьерри, что перезвоню ему по поводу всех этих изменений, — вы ведь знаете, как он ненавидит, когда кто-то заставляет его ждать.

Моника вела себя так, будто она ничего не слышала.

— Полотенец должно хватить всем, хотя с Арселой ни в чем нельзя быть уверенной. — Она вздохнула — многострадальный работодатель, страдающий от собственной доброты. — Почему бы тебе не пойти и не проверить? — сказала она Анне.

Кровь прилила к щекам Анны. Она хотела дать своей сестре пощечину, но Брэнт и Гленн решили бы, что она ведет себя неадекватно. К тому же не было никаких гарантий, что Моника не захочет отомстить ей, например прекратив финансирование «Саншайн Хоум», что она уже не раз грозилась сделать. Анна глубоко вздохнула и направилась к домику у воды.

Через несколько минут она уже подходила к комоду, где лежал ее купальный костюм, и вдруг ей пришло в голову, что он будет висеть на ней как на вешалке. Анна покопалась в груде бикини, которые до несчастного случая предпочитала ее сестра, и выбрала самый открытый. Не глядя в зеркало, Анна надела его. Когда она наконец-то рискнула украдкой на себя взглянуть, сквозь нее прошла волна шока. И не только потому, что бикини идеально сидели на ней. Она выглядела…

Сексуально. Анна не просто льстила себе. Невозможно было отрицать того, что она видела в зеркале: грудь, которая соблазнительно выглядывала из бюстгальтера на бретельках, и ноги, которые не тряслись, как бы она ни двигалась. И это было не только потому, что Анна сбросила вес; упражнения на износ в гимнастическом зале окупились сполна. Как это она до сих пор этого не замечала?

Она вышла как раз тогда, когда Брэнт и Гленн появились из раздевалки, расположенной с другой стороны. Брэнт выпустил еще один похотливый свист, а Гленн молча уставился на нее.

Моника, которая надела купальник еще до прихода Брэнта, была недовольна тем, что отошла на второй план. Но это продолжалось только мгновение. Она через бассейн посмотрела на Анну, и ее каменный взгляд сказал все. Затем с напускной веселостью Моника произнесла:

— Когда вы, парни, закончите разглядывать мою сестру, я с удовольствием воспользовалась бы вашей помощью. — Она повернулась к Анне, когда та подошла поближе. — Я и забыла, что у меня до сих пор есть это старье. Ну, забирай себе на здоровье. Видит Бог, я не могу сейчас себе такое позволить.

— О чем ты говоришь? — Гленн продолжал гнуть свою линию. — Ты до сих пор самая эффектная женщина на планете!

— Которая к тому же никому не наставит рога, — Моника говорила так весело, как будто это была самая изумительная шутка.

Только Анна знала, что это правда: Моника не была в постели ни с кем с момента несчастного случая. Не то чтобы не нашлось мужчин, готовых вступить в связь с Моникой Винсент, стоило ей только поманить пальцем, но ее гордость не позволила бы ей сделать это. Вместо этого Моника предпочитала создавать иллюзию того, что она une femme fatele[13], неистово флиртуя со всеми, от Гленна до сыновей садовника, иногда даже переходя границы приличия, как это произошло с парнем Энди. Она также ничего не делала для того, чтобы опровергнуть слухи, которые расходились со стремительной быстротой, такие, как, например, о настройщике пианино, с которым у нее якобы была любовная связь, — слух, который наверняка усилил их популярность. Но за всем этим скрывалось отчаяние: Моника осознавала, что она больше никогда не будет счастлива как женщина.

Этого было достаточно, чтобы Анна ее пожалела. Почти.

Анна залезла в бассейн и немного поплавала, что теперь, когда она не чувствовала себя горбатым китом, не было так ужасно. Она с удовольствием плескалась, пока двое мужчин составляли компанию Монике на мелком краю бассейна, а затем выбралась наверх, стараясь не привлекать к себе внимания.

Арсела, которая догадывалась, что Анна, должно быть, умирает от голоду, вынесла поднос с фруктами и сыром. Анна взяла немного винограда, растянувшись в шезлонге. Она с удивлением подумала, что не так уж плохо провела время. Это было лучше, чем сидеть в душной комнате наверху, хотя если бы шесть месяцев назад кто-то сказал Анне, что настанет день, когда она не будет стыдиться своего тела, надев купальник, Анна рассмеялась бы ему в лицо.

Скоро Гленн с сожалением сообщил, что ему пора идти, — он сказал, что обедает с Харви, произнеся имя одного из самых важных продюсеров Голливуда так небрежно, как богатые женщины роняют свои шубки. Анна воспользовалась моментом и принесла свои извинения.

Она была в раздевалке, воюя с застежкой на купальнике, и вдруг дверь открылась. Анна удивленно обернулась и увидела Гленна, стоявшего в дверном проеме. Косой свет, падающий сквозь жалюзи, придавал ему зловещий вид, как у Клайда Рейнса в «Печально известном».

— Помощь нужна? — спросил он.

— Гленн? Что ты здесь делаешь? — Анна уперлась руками в бока и нерешительно посмотрела на него.

— Надеюсь, я тебе не помешал? — он обезоруживающе улыбнулся.

— Нет, конечно нет. — Анна ненавидела себя за эти слова. Почему она это сказала? Он должен был знать, как ей неловко.

— Я не хотел тебя смущать, но то, как ты в этом выглядишь, — его взгляд многозначительно скользнул вниз.

Анна съежилась. Она подумала, что даже в порнофильмах для соблазнения девушек используют фразы получше.

— Спасибо, — небрежно сказала она, осторожно потянувшись за полотенцем.

— Но я всегда считал, что ты великолепна!

«Лжец», — подумала Анна. Но голос Гленна звучал так искренне, что она моментально потеряла бдительность. Когда он подошел ближе и сжал ее в своих объятиях, она была слишком ошеломлена, чтобы протестовать.

Затем его рот приблизился к ее губам. О Боже!

Когда-то Анна могла спокойно принять его поцелуй, но сейчас она думала о том, что его липкое туловище было прижато к ее коже, а его язык настойчиво пытался проникнуть в ее рот. Анна попыталась вырваться, но Гленн лишь сжал ее крепче, как будто она сопротивлялась для того, чтобы возбудить его. Она издала негромкий крик и оттолкнула его.

— Гленн… не надо. Пожалуйста.

Он отступил назад с притворно оскорбленным выражением лица.

— Ты шутишь, да?

— Нет, не шучу, — Анна вложила в свои слова столько убедительности, сколько могла, не прибегая к крику. Она не хотела, чтобы остальные это слышали. — Ты мне нравишься. Давай все так и оставим, хорошо?

Но она тут же поняла, что ей не стоило этого говорить.

— Ты мне тоже нравишься, — проговорил Гленн сиплым от волнения голосом, прищурив глаза. Он провел кончиком пальца по ее ключице. Анна никогда раньше не замечала, какой он волосатый, как обезьяна.

— Я не это имела в виду, — слабо запротестовала она.

— Я знаю, но разве друзья не могут немного развлечься? — Он игриво потянул за одну из ее завязок.

— Перестань, Гленн. Я серьезно. — Анна вставила в свой голос беспечную нотку, отчаянно надеясь, что ей удастся его успокоить.

— Я тоже. — Гленн оскалил зубы. Его влажное тело вызывало у Анны отвращение.

— Послушай, если я невольно дала тебе напрасные надежды, я…

Он закрыл ее рот своим и прижался к ней всем телом. А затем улыбнулся ей во весь рот. Его палец пробрался под резинку ее бикини. Когда Анна попыталась вырваться, ей показалось, что Гленна это лишь сильнее воспламенило.

— Перестань! — прошипела она. — Прекрати сейчас же, или я…

— Закричишь? — с изумлением спросил Гленн низким и глубоким голосом, как будто у них есть секрет от всех остальных, что на самом деле так и было: они оба знали, кого обвинит Моника.

Снова засомневавшись, Анна не отвечала достаточно долго, чтобы Гленн воспринял ее молчание как согласие и начал коленом раздвигать ее ноги. Анна почувствовала под влажными спортивными трусами Гленна его твердый и горячий пенис, и ее охватила паника. Она подумала о Марке, его нежности. Это придало Анне сил, которых ей не хватало.

Она запрокинула голову и закричала во весь голос.

Гленн попятился, бросая на Анну сердитый взгляд. Он явно не ожидал этого от робкой, как мышь, Анны. До того как он успел собраться с мыслями и поправить свои спортивные трусы, дверь открылась. Над волосатым плечом Гленна в дверном проеме возвышался силуэт Брэнта.

— Что за… Эй, убери от нее свои руки! — Брэнт стремительно шагнул вперед.

Выпрямившись, он схватился за стул. И за долю секунды до того, как Брэнт успел им замахнуться, проснулось истинное «я» Гленна — парня из Комптона, который сменил фамилию Эччеверия на девичью фамилию своей матери и потратил уйму времени на изучение привычек работников киноиндустрии, пока подрабатывал шофером во время учебы в колледже.

Он яростно бросился на Брэнта, не как боксер, а как уличный задиристый хулиган, который не привык драться по правилам. Хотя Брэнт был выше Гленна и превосходил его в весе по меньшей мере на двадцать фунтов, его мускулы не обладали достаточной силой. Удар пришелся на его живот, и Брэнт отлетел назад к стене. Словно каскадер в вестерне, он медленно, с глухим стуком, сполз на пол.

Анна замерла. Гленн тоже не двигался, уставившись на Брэнта, свернувшегося калачиком на полу и еле дышавшего. Эта немая сцена запечатлелась в памяти Анны, это была очень живописная картина. Вскоре на дверной проем упала тень. Анна подняла взгляд и увидела Монику, в ее глазах горела такая ненависть, что Анна почувствовала, как у нее мороз пошел по коже.

Уйти от сестры было не так легко, как она надеялась. Но если бы Анна осталась, ее жизнь могла бы стать еще тяжелее.

Воспоминания Анны о том злополучном дне постепенно отступили.

— Гленн? Я не представляю его в роли убийцы, если ты это имел в виду, — он мог быть кем угодно, но не убийцей.

— А он говорит о тебе по-другому. — Брэнт сделал еще одну затяжку. — Он сказал копам, что ты угрожала Монике. Они спрашивали меня, замечал ли я что-либо подобное.

От такого оскорбления щеки Анны запылали.

— И что ты им сказал?

— Что судя по тому, что я видел, все было по-другому. После того как Моника с тобой обращалась, я не осудил бы тебя, если бы ты действительно ее укокошила.

Анна почувствовала, как кровь отлила от ее лица. У Брэнта могли быть добрые намерения, но он невольно сделал так, чтобы вина Анны показалась еще более очевидной.

Марк взял руку Анны и сжал ее.

— Откуда мы можем знать, что Гленн не запудривает всем мозги, чтобы прикрыть собственную задницу?

Анна покачала головой.

— Никто не убивает того, у кого он всегда может занять денег.

— Может, мы напрасно ищем мотив?

— Преступление, совершенное в порыве страсти? — спросила Анна. Эта мысль приходила ей в голову, но, насколько она знала, Гленн и Моника не были связаны романтическими отношениями, что опровергало сценарий с ревнивым любовником.

До того как они успели выдвинуть новые версии, дверь приоткрылась и девушка-панк просунула свою голову.

— Они ждут вас, — сказала она Брэнту. — Нужен разогрев?

Он подмигнул, давая понять, что в этом не будет необходимости. Пока Анна изо всех сил старалась не думать о том, какой разогрев девушка имела в виду, Брэнт встал.

— Послушай, мне жаль — тебя обвинили напрасно, — сказал он Анне. — Если я чем-то смогу помочь, вы знаете, где меня найти.

— Спасибо, — сказала она, подумав, что Брэнт и так уже сделал для нее очень много.

Он поцеловал ее в щеку и вышел за дверь, оставляя после себя запах сухого вина.

— На Брэнта рассчитывать не стоит, — холодно заметила Анна, когда они отъезжали с места парковки. — Мы не продвинулись ни на шаг.

— За исключением того, что теперь мы точно знаем, как обстоят дела с Гленном.

— Да, я знаю, что он лжец и подлый тип.

В этот раз Анна не сдержалась и все рассказала Марку о том дне — как Гленн ее лапал, и что, если бы Брэнт не остановил его, взял бы ее силой. Марк не сказал ни слова. Когда Анна закончила, он неожиданно обнял ее за плечи.

— Ты ведь знаешь, что в этом не было твоей вины, правда? — настойчиво спросил он, оборачиваясь, чтобы посмотреть ей в глаза.

— Умом я это понимаю.

— По-моему, тебе нужно возложить вину на того, кому она на самом деле принадлежит.

— Я не совсем понимаю, к чему ты клонишь, — сказала Анна.

— Возможно, ты боишься, что тебе придется принять какие-то меры.

Она позволила себе слегка улыбнуться.

— Это в тебе говорит психиатр.

— Просто пообещай мне, что в следующий раз, когда кто-нибудь тебя сильно разозлит, ты задашь ему жару.

— Даже если это будешь ты?

— Особенно если это буду я.

Анна даже не осознавала, что дрожит, пока Марк не заключил ее в свои объятия и она не почувствовала, что успокаивается.

— Я все равно не представляю Гленна в роли убийцы, — возразила Анна. И это несмотря на то, что ей хотелось бы, чтобы это был он.

— А ты могла раньше представить его в роли насильника?

— Он не… — Анна остановилась. — Нет.

Марк откинулся назад.

— Хорошо, тогда посмотрим, что Гленн может сказать в свое оправдание. — Выражение его лица было хмурым, когда он нажал на сцепление и выехал на дорогу.

— При условии, что он вообще будет с нами говорить.

— В любом случае мы застанем его врасплох.

Интересно, какая от этого будет польза, подумала Анна. Если даже представить себе, что Гленн действительно убил Монику, каким же образом они это докажут? Даже если…

Она указала Марку дорогу к офису Гленна, добавив:

— Если мы поспешим, то застанем его прежде, чем он уйдет на ланч.

Глава одиннадцатая

В тот время как Анна и Марк двигались на юг по шоссе Санта-Моника, Финч рассматривала конверт, лежавший на ее комоде. Сразу после завтрака она ушла тренировать Чейен и заскочила домой, чтобы принять душ и переодеться перед тем, как встретиться с Энди. Они были хозяйками чаепитий в «Ти-энд-Симпаси», проводившихся в честь дня рождения тринадцатилетних девочек, первое из которых увенчалось огромным успехом, так что теперь у них было много заказов на несколько месяцев вперед. Но мысли о довольном визге тринадцатилетних девочек исчезли в тот момент, когда Финч взяла в руки письмо, несомненно оставленное Мод, которая обычно забирала почту. Конверт нежно-голубого цвета слегка пах лавандой и был довольно сильно помят. Когда Финч увидела обратный адрес, ее сердце учащенно забилось.

Мисс Лорейн Уэллс

1345 Беллвю-Мэнор

Пасадена, Калифорния 91105

Она упала на кровать, разрывая в клочья край конверта. Когда Финч писала Лорейн, то не ожидала, что та так быстро ей ответит. На самом деле она не надеялась, что та вообще ответит. И вот теперь Финч дрожащими пальцами достала лист канцелярской бумаги.

Дорогая мисс Кайли!

Спасибо вам за ваше письмо. Я бы хотела встретиться с Вами, если это возможно, но, к сожалению, я сейчас не очень часто выхожу из дому. Мне восемьдесят семь лет, и мне были реплантированы обе ноги. Если бы Вы приехали ко мне, я была бы Вам очень благодарна. Я уверена, что нам будет о чем поговорить.

Вы можете позвонить мне по этому телефону: (626) 555-8976. Надеюсь на скорую встречу.

Искренне Ваша,

Лорейн Уэллс.

Финч перечитала письмо и нахмурилась. Что именно оно значило?

Вероятно, Лорейн Уэллс одинокая старая леди, которой не с кем поговорить. Все, что Финч услышит, это куча всяких историй и сплетен, к которым она не имеет никакого отношения. Она спрятала письмо обратно в конверт и зашвырнула его в комод. «Пусть полежит, пока я скажу Люсьену», — подумала она.

Эта мысль удивила Финч. Почему ему, а не Энди? Один поцелуй еще не означал, что они с Люсьеном пара. Как и тот факт, что завтра Финч собиралась на барбекю к нему домой. Неважно, что Люсьен шутил, будто его отец бывал так пьян, что Люсьен мог привести домой на ночь девчонку, а старик этого даже не заметил бы.

«Люсьен не такой, как другие парни», — сказала себе Финч. Большинство из них все время пытались залезть к ней под юбку. Конечно, если он не был хитрее других, как последний ее парень, притворявшийся, что любит ее, и который, как оказалось, использовал ее, чтобы вернуть свою бывшую девушку.

Отогнав неприятные воспоминания, Финч осмотрелась, пытаясь собраться с мыслями. Ее комната, выходившая окнами на конюшню, не сильно изменилась с тех пор, как в ней жил Гектор, за исключением того, что на кровати появилось клетчатое покрывало — подарок от швейного кружка Мод, после того как удочерение Финч стало свершившимся фактом, и календарей, которые она повесила: на одном было изображено стадо мустангов, несущихся по равнине, а на другом — кобыла и ее жеребенок. В рамку зеркала над комодом был вставлен моментальный снимок Энди, кривлявшейся перед камерой, сделанный на последнем открытии галереи Иана, и еще один, запечатлевший Лауру и Гектора в день их свадьбы в окружении всего клана Кайли — ДеЛаРоса.

Финч приняла душ и надела платье. Как правило, она предпочитала джинсы, но все девчонки на вечеринке будут в нарядной одежде. Она не хотела выглядеть невзрачной по сравнению с ними.

— Господи, ты отлично выглядишь, — сказала Мод, когда Финч вошла в кухню, хлопнув дверью. — Ты знакома с моей подругой, доктором Стейнберг? — Мод указала на женщину, сидевшую за столом возле нее. Доктор Стейнберг выглядела моложе Мод, в ее каштановых волосах было очень мало седины.

Ее лицо показалось Финч знакомым…

— А вы не?..

— Мисс Ноябрь, — сказала женщина со смехом, выпячивая почти плоскую грудь, — хотя я предпочла бы, чтобы ты называла меня Дороти.

Финч вспомнила, что Дороти, не являющуюся официальным членом кружка кройки и шитья, пригласили позировать для календаря, поскольку эта идея частично принадлежала ей. Прибыль должна была пойти на исследовательскую программу, которую она возглавляла. Дружба Дороти и Мод началась год назад, когда Мод послала доктору Стейнберг цветы в знак благодарности за то, что та спасла жизнь Джеку, — Дороти была главным неонатологом в Доминиканской больнице. Затем Дороти попросила Мод помочь с ежегодным сбором средств для больницы. С тех пор они стали настоящими подругами.

— Вы случайно не задумали еще один выход на бис? — поддразнила их Финч, бросая взгляд на свежие фотографии, разбросанные на столе. Она взглянула на сделанную в коричневых тонах фотографию обнаженной Мавис Фиджеральд, сидевшей за пианино в искусно накинутой ей на плечо шалью с бахромой.

— Господи, нет, конечно. Одного раза вполне достаточно, — поспешно объяснила Мод. — Мы пытаемся решить, какая из них лучше всего подойдет для обложки. Это для пасхальной распродажи выпечки. Ты же знаешь, что клуб обычно проводит продажу джема? Ну, Дороти и придумала идеальное название для него — «Предохраняющий». Ну как, звучит?

Финч покачала головой и улыбнулась. Она знала, что ей следовало бы уже привыкнуть к шуткам Мод, но это уже было чересчур.

— Разве вы и так уже не достаточно известны?

— Скорее печально известны, — Мод заморгала голубыми глазами.

— Как насчет этой? — Финч указала на групповой снимок, на котором леди держали горшки с растениями возле «стратегических мест». Мод стояла посередине, выглядывая из-под огромной соломенной шляпы. Финч подумала, что это очень похоже на Мод.

— Тебе не кажется, что я здесь выгляжу слишком… — Мод запнулась, захихикав.

— Сексуально? — поддразнила ее Финч. — Да, ты окончательно разобьешь сердце старому Вальдо. — Было известно, что уборщик в местном клубе был неравнодушен к Мод, хотя та изо всех сил старалась держать его на расстоянии. Она решительно заявила, что достаточно насмотрелась на то, как мужики топят свою жизнь на дне бутылки, имея в виду своего мужа. Финч чмокнула ее в щеку, пахнувшую ландышами.

— Мне нужно бежать. К ужину вернусь. — Она помахала Дороти на прощанье. — До свидания. Рада была познакомиться.

Тарахтя по улице Олд-Сорренто-роуд в пикапе Гектора, Финч снова подумала об Анне. Репортеры все еще жили возле ее дома, сейчас их осталось не более дюжины, но этого было вполне достаточно, чтобы держать Анну взаперти. Финч хотелось сообщить Анне, что они с друзьями уже собрали почти три тысячи долларов, но вчера вечером, когда она отправилась к Анне, чтобы рассказать ей об этом, той не оказалось дома. Финч утешала себя мыслью о том, что к возвращению Анны они соберут еще больше денег. Сегодня они с Энди намеревались обратиться за помощью к матерям девочек, которые будут присутствовать на вечеринке.

Приехав в «Ти-энд-Симпаси», Финч увидела Клэр, которая суетилась в переднике, заканчивая сервировку стола.

— Я не опоздала? — спросила Финч. Клэр всегда была такой собранной, что Финч чувствовала себя рядом с ней бестолковой.

— Как раз вовремя. — Клэр вставила веточку клематиса в вазу и, выпрямившись, улыбнулась Финч. — Энди в кухне. Уверена, что ей нужна помощь.

Волосы Клэр цвета кленового сиропа были собраны в узел, из которого выбивались кудрявые завитки, спускавшиеся на ее тонкую шею. Золотой медальон в форме сердечка, подаренный ей мужем Мэттом в честь помолвки — со вставленной фотографией Мэтта и его двух детей — выглядывал из-под кружевной блузки.

Свадьба Клэр и Мэтта на прошлое Рождество была самой романтичной из всех, которые Финч когда-либо видела. Во время церемонии в церкви святого Хавьера горели свечи и мисс Хикс из библиотеки, у которой оказался на удивление хороший голос, пела «Аве Мария», а затем торжество продолжилось элегантным приемом в ресторане «Исла-Верде».

С заднего двора доносились стук молотка и жужжание пилы — Мэтт со своей бригадой перестраивал гараж, в который они с Клэр собирались переезжать. Работа была почти окончена. Оставалось только выбрать краску, обои и кафель — это доводило Энди до слез, считавшей все это жутко скучным, и невероятно восхищало Финч, выросшую без настоящего дома.

Энди суетилась в кухне, раскладывая крохотные клубничные пирожные на покрытые салфетками тарелки. Финч потянулась за одним из них, но Энди шлепнула ее по руке.

— Эй! Вспомни прошлый раз.

Разве Финч могла такое забыть? Кучка тринадцатилетних девочек, которые все вместе весили меньше Мэтта, слопали все до последней крошки и потребовали еще. К счастью, холодильник был забит на случай таких вот неожиданностей. Минута в микроволновке — и девочки уже жадно поедали теплые шоколадные пирожные с орехами и лимонные коржики.

— Будем надеяться, что сегодняшняя команда не такая прожорливая, — сказала Финч.

Энди вручила ей нож и указала на кастрюльку с пирожными, стоявшую на плите.

— Порежь их мелко, так, чтобы казалось, что их больше.

За минуту до того, как должны были появиться гости, на каждый стол поставили серебряные étagère[14], на которых расположились тарелки с бутербродами, клубничные пирожные, маленькие слоеные пирожные с кремом, эклеры, миниатюрное печенье и шоколадные пирожные. Клэр купила étagère у Делайлы Симс, постоянной клиентки «Три-Хаус», которая нашла их в чулане у своей бабушки, когда готовилась выставить поместье на аукцион. Финч даже не знала тогда, как они называются, пока Клэр не сказала ей, и сейчас она всегда старалась произносить это слово с правильным ударением, — это название казалось ей очень утонченным.

Клэр сделала шаг назад, чтобы насладиться эффектом.

— Я почти жалею, что мне не тринадцать.

— Какой ты была в этом возрасте? — Энди слизала шоколадную глазурь с пальца. Странно было видеть их вместе — такие похожие в чем-то и в то же время такие разные. Год назад Энди даже не знала о существовании Клэр, но сейчас они были так близки, словно выросли вместе. Энди была подружкой невесты на свадьбе Клэр, и когда в прошлом году умерла приемная мать Клэр, Энди летала с сестрой в Мирамонт на похороны.

Клэр улыбнулась.

— Тогда я думала, что я уродина, но теперь знаю, что это было только игрой моего воображения. Конечно же, то, что я была на целый фут выше самого высокого мальчика в нашем классе, тоже сыграло свою роль.

— Тебе следует послушать Джастина, — Энди скорчила рожицу. Ее маленький братец вымахал за прошедший год, и его голос был похож на голос лягушонка Кермита. — В прошлом году он шарахался от девушек, как от чумы. А сейчас он и его друзья только и говорят о том, кто из девчонок носит бюстгальтер.

Клэр налила молоко в кувшин.

— Я была последней девочкой в классе, которой купили бюстгальтер. В церкви я молилась о том, чтобы у меня выросла грудь.

— К счастью, мне никогда не приходилось об этом беспокоиться. — Энди искоса взглянула на свою грудь, которая была предметом зависти любой девчонки в средней школе Портола. — Моей проблемой были прыщи. Я выглядела словно пицца-люкс.

— Пицца? Я думала, что это чаепитие.

Все головы повернулись к матери Энди, впорхнувшей в дверь. Герри была одета в обтягивающие джинсы, кожаный пиджак и розовый полосатый топ. Достаточно было посмотреть на Герри, чтобы понять, откуда у Энди такая роскошная грудь.

Энди закатила глаза.

— Мы говорили о… — она запнулась, — не обращай внимания.

Герри пожала плечами — она привыкла к тому, что Энди обращалась с ней как с пришельцем с другой планеты. Она поставила пакет из супермаркета, который держала в руках, на стол у двери. Каждую неделю она приносила сумки с лимонами с деревьев «Исла-Верде», которые Клэр использовала с пользой, делая из них свои знаменитые лимонные пирожные.

— У кого день рождения? — спросила Герри, глядя на нарисованный от руки плакат, висевший над дверью.

— У дочери преподобного Григса, — сказала Клэр.

Герри бросила жадный взгляд на накрытый стол.

— Вам повезло, что я на диете, иначе я набросилась бы на все это, как муравей на пикнике. — Она говорила, что набрала вес, пока была в Европе, но Финч этого не заметила.

— Мам, — добродушно проворчала Энди, когда Герри решила попробовать лишний кусочек. Было время, когда Герри вела себя более сдержанно, как и подобало матери троих детей. Но с тех пор как она снова вышла замуж, ситуация ухудшилась. В придачу к тому, что у Энди появился отчим, ей пришлось переехать из дома, в котором она жила с самого рождения, хотя Финч считала, что новая комната, в два раза большая по размеру, чем старая, вполне компенсировала эти неудобства.

Герри повернулась к Финч.

— Есть какие-нибудь результаты?

Финч запаниковала, подумав, что Энди, должно быть, рассказала матери о Лорейн, но вдруг поняла, что Герри говорила о ребенке, которого собирались усыновить Лаура и Гектор.

— Они все еще ждут, — ответила Финч. — В агентстве сказали, что это может занять некоторое время.

— Скажи им, что я за них очень переживаю, — произнесла Герри.

Зазвенел таймер на печке.

— Мой пирог! — Клэр побежала доставать его, а Герри поцокала за ней в холщовых туфлях на платформе, неся сумку с лимонами.

Финч услышала, что на аллею въехала машина, и, выглянув в окно, увидела, как стайка тринадцатилетних девочек выпорхнула из «Субары Аутбэк», а заботливая мать-пастушка выгоняла их на дорожку.

— Девочки! Следите за манерами! — закричала она, когда те с восторженными воплями кинулись внутрь. Это была миссис Лихи, которой принадлежал магазин «Рыболов», расположенный рядом с магазином семьи ДеЛаРоса, — маленькая подвижная женщина с короткими пушистыми волосами и очками, как у Салли Джесс Рафаэль. Миссис Лихи с усталым вздохом обернулась к Финч.

— Они этой ночью были у нас. Девочки не спали допоздна, поэтому взвинчены до предела.

— Думаю, мы справимся, — с улыбкой сказала Финч.

— В таком случае они в вашем распоряжении. — Миссис Лихи бросила предостерегающий взгляд на полнощекую рыженькую девочку, уже схватившую пирожное, пока Энди собирала остальных вместе и показывала им, куда положить подарки. — Я вернусь в три часа, чтобы забрать их.

Когда миссис Лихи уже собиралась выйти за дверь, Финч набралась смелости и произнесла:

— Миссис Лихи, мы собираем деньги в фонд защиты Анны Винченси. Вы не хотите сделать взнос? Сколько сможете. Ей может помочь каждый доллар.

Улыбка миссис Лихи померкла, и Финч подумала: «Ну и ну!» Пока что ей везло, но некоторые люди уже считали Анну виновной, пока не будет доказано обратное. Финч поняла, что миссис Лихи как раз из таких, еще до того, как та холодно ответила:

— Я бы с удовольствием, но это может выглядеть так, словно я принимаю чью-либо сторону.

— Но ведь Анна невиновна! — выпалила Финч.

Миссис Лихи бросила на нее взгляд, полный упрека. Она, очевидно, считала, что эту тему не следует обсуждать при девочках.

— Я думаю, присяжные разберутся, — сказала она намеренно приглушенным тоном и, сделав шаг назад, ретировалась. — А сейчас, если вы позволите…

Финч почувствовала, как кровь прилила к ее лицу. Как можно быть такой безразличной? Она уже собралась высказать этой суке все, что о ней думает, но, вспомнив о том, что здесь дети, сдержалась.

— Я уверена, что если бы вы знали Анну лучше… — начала Финч и осеклась. Взгляд миссис Лихи остановил бы и поезд.

— Я согласна с тем, что Анна не похожа на убийцу, но вы же знаете, как говорят: в тихом омуте черти водятся.

Финч сдержала злой остроумный ответ, который хотела швырнуть миссис Лихи в лицо.

Финч была почти рада беспорядку, царившему на вечеринке, — это не давало ей погрузиться в собственные душераздирающие мысли. Несколько часов они с Энди занимались тем, что разливали лимонад, горячий шоколад и чай и выставляли на стол сэндвичи и конфеты, которые поедались сразу же, как только появлялись на тарелках. Энди и Финч улыбались, шутили и организовывали игры, но все это время Финч ощущала, как в ней растет чувство страха. Что ожидает Анну, если большинство людей будут думать то же самое, что и миссис Лихи?

Вскоре Клэр внесла торт, покрытый глазурью из белого шоколада и украшенный сахарными розами. Его поставили перед именинницей, и ее глаза расширились от изумления. Остальные девочки хлопали и подбадривали ее, и Натали понадобилось две попытки, чтобы задуть все свечи. Бедняжка страдала астмой, хотя этого и нельзя было сказать, глядя на ее розовые щечки и сияющие глаза.

Миссис Григс приехала ровно в три часа, чтобы забрать Натали. После того как миссис Лихи дала ей такой резкий ответ, Финч совсем не хотелось обращаться с такой же просьбой к миссис Григс. Но миссис Григс всегда относилась к ней дружелюбно, и Финч не могла себе позволить струсить, когда Анна так нуждалась в ее помощи.

Она подождала, пока Натали добежала до машины, держа по пакету с уже открытыми подарками в каждой руке, но не успела Финч и рот открыть, как жена пастора излила на них поток благодарности.

— Не знаю, как вас и благодарить, девочки! Не помню, когда в последний раз я видела Нат такой счастливой. Жаль, что меня здесь не было. — Миссис Григс выглядела грустной. Прошли те дни, когда она принимала активное участие в жизни дочери; Натали ясно дала понять матери, что та не должна появляться на празднике.

— Мы сделали много фотографий, — успокоила ее Энди.

— Жду не дождусь, когда увижу их. — Судя по выражению лица миссис Григс, переходный возраст был тяжелым не только для Натали, но и для ее матери.

Финч откашлялась.

— Ммм, кстати, мы тут подумали…

Заметив, что Финч колеблется, Энди пришла ей на помощь.

— Мы собираем деньги в фонд защиты Анны Винченси.

Финч почувствовала, что у нее во рту пересохло. Преподобные мистер и миссис Григс оказывали большое влияние на общественное мнение. Если у них были сомнения насчет Анны…

Но миссис Григс, полнощекая, как и ее муж, с лицом в форме сердца и выступающим острым носом, опровергла ее опасения.

— У меня с собой только сорок долларов. Этого хватит? — Она вынула кошелек, достала две двадцатки и вложила их в руку Финч. — Скажите, пожалуйста, Анне, что мы молимся за нее. Кстати, мой муж будет говорить о ней во время воскресной проповеди. — Немного помолчав, миссис Григс сообщила по секрету приглушенным голосом: — У некоторых людей есть тенденция спешить с суждениями. Им нужно напоминать, что именно против этого предостерегал Иисус. — Она засунула кошелек обратно в сумку с улыбкой женщины, надеющейся изменить мир к лучшему хотя бы чуть-чуть. Финч готова была ее расцеловать.

Было время, когда она не верила в Бога. Но сейчас, глядя как миссис Григс шагала по дорожке, Финч подумала, что нет ничего невозможного и чудеса в этом мире все-таки случаются.

— Почти приехали. — Люсьен нажал на клаксон, из желто-оранжевого облака пыли, нависшего над дорогой, появился пес.

Финч не думала, что Люсьен живет так далеко от города. Глядя на ряд почтовых ящиков, склонившихся под разными углами среди зарослей сорняков, она задумалась над тем, правда ли, что его отец был так богат, как она считала. Как можно равнодушнее она сказала:

— Ты никогда мне не рассказывал, чем занимается твой отец.

— Он на пенсии. — Лицо Люсьена приняло суровое выражение, которое он всегда напускал на себя, когда речь заходила о его отце.

— А чем он занимался раньше?

— Жил.

— Не знала, что за это дают пенсию.

— Дают, если ты богат. — Судя по циничному тону, Люсьен не очень-то этим гордился. — Мой отец заработал кучу денег на операциях с недвижимостью, — объяснил он. — С тех пор на эти деньги и жил. Он как паршивая овца в стаде.

Паршивая овца или нет, но он мог оказаться снобом.

— Интересно, что он обо мне подумает? — нервно спросила Финч.

— Он не вправе тебя судить, поверь мне. — Люсьен, должно быть, понял, как это прозвучало, поэтому тут же добавил: — Но я уверен, что ты ему понравишься. А почему бы и нет?

Финч могла, конечно, привести несколько причин, но решила оставить свои мысли при себе.

В конце ухабистой грязной дорожки, на фоне которой подъездная аллея к дому Финч казалась автострадой, они свернули на покрытую гравием аллею, и им открылся вид на дом Люсьена — беспорядочно построенный на разных уровнях особняк, затененный великолепными столетними дубами. Неподалеку на холме виднелись конюшня и загон.

— Я не знала, что у вас есть лошади, — сказала Финч.

— Когда-то были, сейчас нет. Их продали. — Люсьен остановился в конце целого ряда машин. Финч заметила, что двор очень красиво оформлен, там был даже декоративный пруд с водопадом, но выглядело все это довольно запущенным.

— Плохо. — Девочка подумала о том, какой несчастной она была бы, потеряв Чейен.

Люсьен пожал плечами.

— В любом случае они были для вида.

Финч не могла себе представить, чтобы кто-то владел лошадью так, как владеют скульптурой, но воздержалась от комментариев и последовала за Люсьеном к дому. Шторы были опущены, но даже в полутьме она заметила, что в доме давненько не убирали. Куда бы Финч ни посмотрела, везде видела переполненные пепельницы, пустые банки из-под пива и кофейные чашки. Когда она шла по ковру в гостиной, у нее под подошвами хрустели крошки то ли от сухариков, то ли от чипсов.

Из глубины дома доносились голоса и заразительный мужской смех. Финч ступила через порог скользящей стеклянной двери в патио, где несколько мужчин средних лет сидели за столом и пили пиво. Один из них поднял руку, приветствуя Люсьена и Финч и не отрывая при этом взгляда от лысого парня в гавайке, рассказывавшего анекдот. Когда тот закончил, все пятеро разразились громким смехом. И только после этого мужчина, который, как Финч предположила, был отцом Люсьена, поднялся со стула, держа в одной руке сигарету, а в другой пиво, и неспешным шагом пошел им навстречу.

— Пап, это Финч. — Люсьен нервничал, когда знакомил их.

— Привет. Рад, что ты смогла приехать, — мясистая рука сжала руку Финч, и она посмотрела в покрасневшее лицо, слегка похожее на лицо Люсьена.

— Спасибо, что пригласили, мистер…

— Гай. Мы здесь не судьи, чтобы соблюдать формальности, — он подмигнул. — Что будете пить?

— «Спрайт», если можно. — Финч показалось, что он ей и коктейль с мартини смешал бы, если бы она попросила.

— Я принесу. — Люсьен исчез в доме, оставив Финч наедине со своим отцом.

— Я так понимаю, что мы земляки. Я тоже из Нью-Йорка. — Гай упал на стул, указывая Финч на соседний. — У нас была двухэтажная квартира на углу Семьдесят Второй и Мэдисон, с видом на парк. Я девять штук за нее платил. Черт, и до сих пор плачу, — сказал он, несомненно имея в виду алименты, которые получала его бывшая жена.

— Я жила в районе Флэтбуш. — Финч почувствовала злорадство, увидев удивление на лице Гая. Для таких людей, как отец Люсьена, та часть Бруклина, должно быть, казалась такой же далекой, как и Луна.

Гай быстро оправился и сказал даже более дружелюбно, чем следовало бы:

— Ну, не важно, откуда ты, важно, где ты закончишь свой путь. — Он пристально вглядывался затуманенным взором в Люсьена, появившегося с напитками в руке. — Правда, сынок?

— Правда, папа, — Люсьен скупо улыбнулся.

— Посмотри, например, на меня. Меня начало тошнить от бешеной гонки за богатством, и я сдался. Решил, что пришло время наслаждаться жизнью.

Финч подумала, что он уж слишком ею наслаждался, но вслух сказала:

— У вас красивый дом.

— Пятнадцать акров рая. Разве это не жизнь? — Гай вытянул свою руку в экспансивном жесте, опрокинув стоявшую на столе возле его локтя банку с пивом. Она отскочила с глухим металлическим звуком от кафельного пола и укатилась в кусты. — Ты только посмотри на этот вид! — Он взглянул на темно-желтые холмы, тянувшиеся до самого горизонта. Когда Гай снова посмотрел на Финч, на какое-то мгновение ей показалось, что он задумался, кто она такая и что здесь делает. Затем он улыбнулся и сказал:

— Не буду вам надоедать. Почему бы вам не поплавать?

— Я хотел сначала показать здесь все. — Люсьен выглядел так, словно не мог дождаться, когда же представится возможность сбежать.

— Конечно, не торопись. Я тебя позову, когда барбекю будет готово. — Гай поднялся со стула, пластмассовые планки которого заскрипели, и направился назад к друзьям.

Люсьен поставил напитки и повел Финч через боковые ворота к тропинке, ведущей по травянистому склону к конюшне. Спустя некоторое время Финч осмелилась и осторожно сказала:

— Мне твой отец показался милым.

— Да, он просто душка, — Люсьен бросил мрачный взгляд на дом.

— Все почему-то считают своих родителей хуже, чем они есть на самом деле. — Финч подумала об отце Энди, который вел себя так, словно Энди и Джастин были пережитками от его первого брака и он в них больше не нуждался, но в то же время не решался выбросить. — В любом случае все не так уж и плохо, если ты все еще здесь живешь.

— Скажем так, это меньшее из двух зол.

— Ну, по крайней мере у тебя есть родители.

— Когда они вспоминают, что я где-то поблизости. — Люсьен пнул камень, и тот укатился в высокую траву. Затем, натянуто улыбнувшись, он сказал:

— Но ты права, могло быть и хуже. Кроме того, уже через год меня здесь не будет.

Внезапно Финч почувствовала боль, подумав о колледже. Люсьен хочет поступить в Гарвард или Йель, а ей повезет, если она попадет в местный университет.

Они продолжали идти в тишине, слушая, как трава шелестит у них под ногами. Насекомые кружились в лучах солнечного света, падавшего под углом на землю сквозь деревья, и густые облака, несущиеся над головами, накрывали окружавшие их холмы своей тенью.

Когда они добрались до конюшни, Люсьен просунул туда голову, чтобы убедиться в том, что там не обосновалось какое-нибудь дикое животное. Финч видела, что с тех пор, как здесь кто-то был в последний раз, прошло много времени, но тем не менее у нее создалось впечатление, что здесь что-то внезапно прервали, словно лошадей однажды вывели на прогулку и забыли вернуть. Стойла были посыпаны прессованной соломой, а из колышка в стене торчал пыльный гвоздь. Несколько пар сапог с налипшей на них грязью были выстроены в ряд у двери.

— Ты умеешь ездить верхом? — спросила она, указывая на уздечку, густо покрытую пылью.

Люсьен кивнул.

— Мама брала меня с собой в Центральный парк. Там есть конюшня. — Он выглядел грустным, словно вспомнил более счастливые времена. — Но мы недолго туда ходили. Вскоре она начала так напиваться, что едва могла держаться в седле.

Финч коснулась его руки и ласково сказала:

— Так будет не всегда. Ты уже знаешь это, не так ли?

Люсьен пожал плечами. При этом он выглядел не очень убежденным.

— Ага, я знаю. Точнее чувствую. — Он посмотрел Финч в глаза, и она поняла, что он собирается ее поцеловать.

На этот раз она сдалась, позволив его языку играть со своим. Она не нервничала до тех пор, пока Люсьен не отпрянул и спросил:

— Ты мне доверяешь?

— Это зависит от разных причин. — Именно сейчас он должен предложить ей снять одежду и сказать, что они не будут заходить слишком далеко и что она может оставить лифчик и трусы, если хочет.

Он поднял голову, ошеломленно глядя на нее.

— Ты все еще не понимаешь?

— Что?

— Я чувствую себя самым счастливым человеком на земле, просто находясь рядом с тобой.

Финч не знала, что сказать. Мысль о том, что какому-то парню интересна она сама, а не то, что она может ему дать, казалась ей невероятной.

— Это правда? — недоверчиво спросила она.

Люсьен кивнул. Его глаза изучали ее лицо.

— Хочешь вернуться?

Финч задумалась, после чего тихо сказала:

— Нет.

Они отыскали несколько попон в сундуке, стоящем в сарае. Люсьен расстелил их на остатках сена на сеновале и улегся на них вместе с Финч. Они целовались еще какое-то время в теплом неподвижном воздухе под балками. Немного погодя Финч села и сняла футболку. На ней не было бюстгальтера. Люсьен осторожно провел рукой по полоске от бикини, белевшей на ее загорелом теле.

— Ты уверена? — спросил он. Если она не любила Люсьена до этого момента, то сейчас все изменилось. Финч не сомневалась, что он хотел ее, но еще больше он хотел, чтобы это было ее решением.

Она вспомнила, как когда-то ее тело переходило из рук в руки, как пальто, которое сдают в гардероб.

— Прошло довольно много времени…

Люсьен серьезно смотрел на нее.

— Тебя кто-то обидел — в этом все дело?

Финч подтянула коленки к груди, дрожа от теплого ветра.

— Ты знаешь Сьюзи Уэнтворт? — спросила она. Люсьен улыбнулся, словно говоря: «А кто ж ее не знает? Она же школьная потаскушка». — Ну, и я была такой же. Парням даже не нужно было спаивать меня. — Финч ощутила потребность наказать себя, нарисовать такую отвратительную картину, чтобы Люсьен брезгливо отвернулся от нее.

— Мне все равно, даже если ты спала со всей футбольной командой, — сказал он.

Финч почувствовала, как что-то, сжимавшее ее изнутри, немного ослабло.

— Я и не хотела их. Просто… — она отчаянно пыталась подобрать слова, — мне в то время казалось, что я невидимка, а когда я занималась сексом, то знала, что существую.

Люсьен медленно кивнул.

— Мне знакомо это ощущение.

Финч закатила его рукав и легонько пробежала кончиками пальцев по воспаленному шраму на запястье. На этот раз Люсьен не убрал руку.

— Теперь твоя очередь, — сказала она.

— Особо рассказывать нечего, — его голос звучал обыденно. — Не подумай, что я собрался покончить с собой из-за того, что мои родители развелись, это не так! Мне стало лучше, когда они перестали кидаться друг на друга. — Люсьен помолчал немного, глядя вверх на пылинки, которые лениво парили в лучах солнечного света. — Затем, я не знаю, спустя год или около того, мир разлетелся на куски. Знаешь поговорку: чему быть, того не миновать? Вот так я себя чувствовал, словно распадался на мелкие осколки.

Кончики пальцев Финч двигались к его ладони.

— И вся королевская конница, и вся королевская рать…

— … не могут Шалтая, не могут Болтая, не могут Шалтая-Болтая собрать, — Люсьен хрипло рассмеялся.

— Я видела однажды, как умер человек.

— Правда? — он повернулся к ней.

Спустя столько времени это казалось Финч не воспоминанием, а скорее полузабытым кошмаром.

— Это был любовник моей приемной матери. Я видела, как он истек кровью до смерти, и даже пальцем не пошевелила, чтобы помочь ему.

— Уверен, что у тебя были на то причины.

— Ага, я его ненавидела.

— Тогда он заслуживал смерти.

— Никто не заслуживает смерти. — Финч поразила та горячность, с которой она это сказала.

Она легла рядом с Люсьеном, слушая размеренное биение его сердца и представляя себе, как оно перекачивает кровь.

«Это должен был быть мой первый раз», — подумала она, когда они наконец занялись любовью. Она чувствовала себя так, словно все действительно происходило с ней в первый раз.

Финч знала, что у Люсьена тоже был определенный опыт, не только потому, что в бумажнике у него лежал презерватив; она догадалась об этом, почувствовав, как осторожно он вошел в нее, словно не хотел слишком быстро кончить. Спустя несколько минут Финч стала подгонять его.

— Все хорошо.

Люсьен отстранился и удивленно посмотрел на нее.

— А как же ты?

— Не думаю, что я смогу. — Финч никогда не испытывала оргазма с другими парнями.

Люсьен улыбнулся.

— Посмотрим.

Он продолжал двигаться. С предыдущими любовниками все происходило быстро, но секс с Люсьеном был похож на медленный танец голышом. Эмоции становились все сильнее — не неистовый ураган, о котором пишут в любовных романах, а скорее теплая волна, разлетающаяся маленькими брызгами. Внезапно Финч выгнулась и учащенно задышала.

— О-о-о!

Люсьен тоже закричал и спустя мгновение перевернулся на спину. Финч лежала рядом с ним, потная с головы до ног, с грохочущим сердцем. Она вспомнила равнодушные слова любви, за которыми следовало быстрое одевание и «должен-бежать-я-тебе-утром-перезвоню». Но Люсьен просто приподнялся на локте и посмотрел на Финч.

— Ты только подумай — вместо этого мы могли пойти поплавать.

— Очень смешно.

Выражение его лица стало серьезным, и он нежно убрал прядь волос с ее щеки.

— Ты очень красивая. Ты знаешь об этом?

— Ты это просто так говоришь.

— Зачем мне лгать?

— Не знаю.

— Тебе нужно научиться доверять кому-нибудь хотя бы иногда, — сказал Люсьен. — И этим кем-нибудь мог бы оказаться я.

Финч думала над его словами, когда они спускались по холму. Достаточно ли она доверяет Люсьену, чтобы делиться с ним своими надеждами и мечтами?

— Я получила письмо от той леди, — произнесла она осторожно.

— Какой леди?

— Той, о которой я тебе говорила, — Лорейн Уэллс.

— И что она пишет?

— Она хочет со мной встретиться.

— Когда?

— Я собираюсь съездить к ней на следующие выходные.

— Мы можем поехать на моей машине.

Финч не ожидала, что он захочет поехать с ней, и быстро ответила:

— Это будет не очень весело.

— Веселее, чем околачиваться здесь.

Финч опустила взгляд, потому что не хотела, чтобы Люсьен догадался, что она ему очень благодарна. В то же время ее внутренний голос кричал о том, что еще не поздно отступить и избежать разочарования. Финч помолчала, глядя на него.

— Ты и правда так думаешь? Я имею в виду то, что ты сказал до этого. Это ничего не изменит?

Люсьен притянул ее к себе, обнял и тихо сказал:

— Почему изменения обязательно должны быть плохими?

Когда вечером Финч приехала домой, она обнаружила, что Лаура и Гектор неподвижно сидят на диване, держась за руки. Это было так необычно — видеть их в оцепенении, что Финч сама замерла, испуганно глядя то на одного, то на другого, и у нее в голове пронеслись жуткие мысли насчет Анны.

— Что случилось? — спросила она.

Лаура непонимающе посмотрела на нее. Затем ее лицо расплылось в мечтательной улыбке.

— Ничего, — сказала она.

— Звонили из агентства. — Гектор пошевелился, словно просыпаясь от глубокого сна, и повернул к Финч широкое загорелое лицо.

— В воскресенье? — Финч сделала шаг вперед и наступила на резиновую кость, служившую игрушкой для собаки.

— Сьюзан не могла дождаться, когда скажет нам об этом, — голос Лауры дрожал от волнения. — У них есть для нас ребенок.

Финч почувствовала облегчение — с Анной все в порядке! — и только после этого до нее дошло: у нее будет брат или сестра.

— О Господи! Вы серьезно?

— Сама посмотри. — Лаура поднялась с дивана и подошла к ободранному письменному столу, на котором стоял компьютер с плавающими по экрану цветными кубиками.

Она кликнула мышкой, и кубики сменились фотографиями улыбающегося полнощекого ребенка с черной, торчащей дыбом шевелюрой. Финч почувствовала, как ее сердце наполняется радостью.

— Ее зовут Эсперанца. — Лаура провела пальцем по полненькой щеке малышки так нежно, словно это была не фотография, а оригинал из плоти и крови. — Разве она не красавица?

— Когда мы ее заберем? — затаив дыхание, спросила Финч.

— Сьюзан говорит, что это займет, по меньшей мере, шесть недель.

— Хорошо, что я говорю по-испански. — Гектор усмехнулся, словно гордый отец, закидывая свои пыльные сапоги на кофейный столик, сделанный из старых деревянных ставней.

Финч уставилась на фото.

— Она такая прелесть!

Эсперанца. В переводе с испанского — «надежда».

— Надеюсь, ты так же счастлива, как и мы, — Лаура обняла ее за талию.

Финч знала, что Лаура не хочет, чтобы она чувствовала себя менее значимой.

— Ты шутишь? Теперь я буду зарабатывать в два раза больше, присматривая за детьми. — Финч не осмелилась сказать о том, что у нее на душе. Вряд ли Гектору понравилось бы находиться в обществе двух женщин, плачущих у него на груди.

Лаура рассмеялась.

— Повезло Джеку: теперь у него будет две племянницы.

— Ты уже сказала Мод? — Финч почувствовала, как мокрый нос уткнулся в ее ногу, и наклонилась, чтобы потрепать Перла по голове, который хоть и был почти глухим и слепым, казалось, ощутил царившую в доме радостную атмосферу.

— Скажем, как только она вернется. — Финч вспомнила, что кружок кройки и шитья собирался по воскресеньям дома у Мавис. — А тебе не кажется, что она немного похожа на Гектора? — Лаура снова подошла к монитору и взволнованно посмотрела на фото.

— Кто, Мод? — поддразнила ее Финч.

Гектор поднялся с дивана и прошелся по комнате.

— Ты же знаешь, как говорят: все мексиканцы на одно лицо, — сказал он, подмигнув.

Лаура, казалось, только сейчас осознала новость до конца; она обняла Гектора с ликующим возгласом. Гектор оторвал жену от пола и начал кружить, и кружил до тех пор, пока оба не начали задыхаться.

Финч неожиданно вспомнила об Анне. Как они могут радоваться, когда ей по-прежнему угрожает опасность? Но жизнь продолжалась. Хорошее от плохого отделить так же сложно, как прошлое от будущего. Разве не этому Финч сегодня научилась с Люсьеном?

Она сама не заметила, как взяла Лауру и Гектора за руки, и они втроем принялись танцевать по комнате, а бедный старый Перл в замешательстве стоял и глядел на них, виляя хвостом.

Глава двенадцатая

— Я говорила, что окружного прокурора должны переизбирать в этом году? — Ронда нахмурилась, оторвав взгляд от бумаг, разбросанных по столу, и рассеянно потянувшись за булочкой.

Репортеры, круглосуточно дежурившие возле ее офиса, вынудили их найти другое место для встреч, и когда Анна предложила «Ти-энд-Симпаси», ее адвокат ухватилась за эту идею. Но Ронда выглядела очень нелепо среди украшенных цветочным узором штор и скатертей, а хрупкая чашка дрожала в ее руке, более привычной к седланию лошадей и натягиванию подпруг, и, глядя на это, Анна не могла не улыбнуться.

— И что? — она не понимала значимости этого события.

Ронда с резким звоном поставила чашку на блюдце.

— Он захочет повысить свой рейтинг. Такое громкое дело словно сделано на заказ. Он вытащит из него все, что можно.

— Ты всегда так оптимистично настроена? — Анна была слишком измучена, чтобы волноваться по пустякам.

— Только когда я знаю, что обвинение жаждет крови. Раз уж мы об этом заговорили, давай еще раз взглянем на отчет по результатам вскрытия. — Ронда начала перебирать файлы и бумаги, разбросанные перед ней.

Анна вздохнула.

— Мы ведь уже сто раз это делали.

Ронда резко подняла голову.

— У меня есть новости для тебя, дорогуша. Настоящая жизнь — это не «Секреты Лос-Анджелеса»: не бывает никаких улик в последнюю минуту, которые каким-то образом оказались невыявленными, никаких неожиданных свидетелей, внезапно появляющихся в решительный час.

— Прости, я не хотела…

— На самом деле все очень скучно. Проверка каждой детали — вот что самое существенное и к чему стараются не привлекать внимания. Именно так выигрываются дела, — продолжила Ронда, как будто Анна ничего и не говорила.

— Каковы шансы того, что дело закроют?

— Я сделаю для этого все возможное и невозможное, но не возлагай особых надежд. — На предварительном слушании, которое состоится через три недели, показания будут предоставлены для того, чтобы решить, является ли судебный процесс обоснованным, хотя Ронда предупредила, что лишь в редких случаях, обычно содержащих процессуальные ошибки, судебные процессы отменяют. — То, что у нашего друга, мистера Лефевра, есть решение, запрещающее тебе приближаться к нему, нам вряд ли поможет.

Анна содрогнулась при напоминании об этом. То, что когда-то казалось ей улыбкой фортуны, теперь очень больно ударило по ней. Они с Марком поймали Гленна в тот момент, когда он выходил из двери-вертушки, ведущей в здание офиса. Пойманный врасплох, Гленн сначала был вежливым, но быстро изменился, когда понял, зачем они пришли.

— Вы хотите поговорить? Хорошо, давайте поговорим, — он достал свой сотовый. — Я уверен, что детектив Берч тоже хотел бы принять в этом участие.

— Ради бога, Гленн, ты же знаешь меня! Ты не можешь действительно думать… — Анну остановила внезапная перемена, происшедшая с Гленном. Несмотря на то что он изо всех сил старался себя контролировать, его челюсти сжимались, и мышцы лица с одной стороны судорожно подергивались. И именно тогда Анна полностью поняла всю силу любви, которую он испытывал к Монике. Не романтическую влюбленность, а любовь сильного человека к кому-то, кто нуждался в защите, — влечение, которое Анна слишком хорошо понимала.

Глаза Гленна горели, словно два солнца в далекой галактике, за градуированными линзами очков фирмы «Уорнетс».

— Я знаю, что ты — причина ее смерти. Теперь, если вы меня извините… — он быстро прошел мимо них, направляясь к своему «БМВ», вхолостую работавшему у обочины, который подогнал швейцар в красном пиджаке.

С тех пор Анна воздерживалась от самостоятельного расследования, оказавшегося не таким простым, как она думала, судя по книгам о Нэнси Дрю, которые Анна запоем читала в детстве. Она предоставила это частному сыщику, которого наняла Ронда.

Наконец нашелся отчет по результатам вскрытия, и пока Ронда изучала его, Анна маленькими глоточками попивала свой чай.

— Здесь есть одна вещь, которую я не понимаю, — через некоторое время сказала адвокат. — Результаты токсикологической экспертизы показывают, что уровень алкоголя в крови равен 0,135, что более чем в два раза превышает допустимый уровень. К тому же Моника принимала участие в хорошей драке. — Ронда вытащила пачку фотографий размером десять на двадцать пять сантиметров из плотного конверта, выбрала одну из них и вручила Анне. — Посмотри на синяки на ее руках. Они довольно большие.

Анна заставила себя посмотреть на фотографию, словно выполняла незначительную, но неприятную медицинскую процедуру. Несмотря на то что она уже несколько раз видела эти фото, ужас не проходил. На фотографии, которую ей дала Ронда, были видны лишь шея Моники, ее плечи и руки от плеча до локтя. Синяки выделялись, словно чернильные кляксы на бледно-голубой канцелярской бумаге. Крошки булочки, которую ела Анна, застряли у нее в горле, и она закашлялась, потянувшись за чаем.

— Прости. — Она вытерла слезы, навернувшиеся на глаза. — Возможно, это звучит странно, но я до сих пор не могу поверить в то, что она мертва. Каждый раз, когда звонит телефон, мне кажется, что это Моника.

— Это тяжело — потерять сестру. — По тону Ронды Анна поняла, что та испытала это на собственном опыте. Раньше Ронда не жалела свою подзащитную, не говорила ей слов утешения, и Анна была благодарна ей. Это суровое испытание научило ее тому, что сострадание не всегда приносит облегчение.

— Не могу сказать, что я по ней скучаю, — вот что самое ужасное. Очень часто мне хотелось просто свернуть ей шею. — Анна резко замолчала и содрогнулась, оглядываясь вокруг, чтобы убедиться, что их никто не подслушивал.

— По-видимому, не одна ты испытывала такое желание. — Ронда мрачно улыбнулась.

Анна была рада, что они выбрали столик, стоящий в углу, а не возле окна. Было только начало двенадцатого, и лишь несколько человек, задержавшихся после завтрака, сидели в зале, а до ланча оставался еще час. Единственные, кто находился достаточно близко, чтобы услышать слова Анны, — это Том Кемп и Вивьен Хикс, но они были слишком заняты друг другом. Анна слышала, что они объявили о своей помолвке, и хотела поздравить их, но разговор обязательно перешел бы на ее затруднительное положение, а она не хотела портить настроение Тому и Вивьен.

— Это парадокс, — сказала Анна. — Люди ненавидели Монику, но в то же время хотели заслужить ее одобрение. — Анна вспомнила Ленни Дакворта — подрядчика, который выполнил кое-какую работу в «ЛореиЛинда» в прошлом году и подал в суд за недоплату. Недавно на улице он подошел к Анне и шокировал ее, залившись слезами. Оказалось, он чувствовал себя ужасно из-за того, что Моника умерла, поминая его недобрым словом.

— Слава, — насмешливо заметила Ронда, — это палка о двух концах.

— Это началось еще тогда, когда Моника была ребенком. — Анна вспомнила, как Моника умела очаровать учителей, чтобы те по-особому к ней относились. И Моника была единственным человеком, который мог обуздать их отца, когда тот уходил в очередной запой. Казалось, Моника всегда знала, что она особенная.

— Даже после смерти она находится в центре внимания.

— Где бы она ни была, я уверена, что сейчас она наслаждается каждой минутой происходящего. — Анна грустно улыбнулась.

На протяжении часа они внимательно изучали каждую деталь отчета. Ронда даже договорилась со свидетелем, бывшим судебно-медицинским экспертом округа, чтобы тот дал показания на предварительном слушании. Они уже заканчивали, когда сотовый Ронды вывел трель оцифрованной интерпретации увертюры из «Вильгельма Теля».

— Да? О, привет! — Ронда внимательно слушала, быстро записывая что-то на конверте. — Спасибо. — Она повесила трубку и сообщила Анне: — Только что пришли результаты по тем отпечаткам. Они оставлены мальчишечьими кроссовками «Найк» тридцать восьмого размера.

— Ребенок? — спросила Анна. — Наверное, он сделал это на спор. — Она почувствовала, как обмякло все ее тело. Она даже не осознавала, какие надежды возлагала на этого неизвестного.

Казалось, Ронда не слишком встревожилась.

— По крайней мере, это исключает одну теорию.

— Какую?

— Что это твои следы.

Анна изумленно посмотрела на нее.

— Зачем бы я стала рисковать свернуть себе шею, перелезая через стену, если могла войти через калитку?

— Чтобы это выглядело как вторжение.

Анна об этом не подумала.

К тому времени как они закончили, был почти полдень. Чай в керамическом заварочном чайнике давно остыл, и от булочек осталось лишь несколько крошек, разбросанных по столу. Со своего места Анна видела освещенную солнцем кухню, в которой суетилась Клэр, — измеряла, взвешивала, замешивала тесто и время от времени наклонялась, чтобы поставить или вытащить что-нибудь из духовки. Мэтт обедал за столиком; все, что могла видеть Анна, это его широкие плечи и заросший красновато-белокурый затылок.

Увидев Клэр и Мэтта вместе, Анна вспомнила о Марке и о том, как близки они стали за последние несколько недель. Он нашел пристанище у Лауры, когда репортеры выследили его возле дома и стали донимать просьбами прокомментировать их отношения. Вспомнив расплывчатое фото в последнем номере «Энкваера», на котором они торопливо садились в машину как пара беглецов, Анна внутренне содрогнулась. Сколько еще времени пройдет, прежде чем Марк устанет от всего этого и сдастся?

Зазвенел колокольчик на двери, и вбежали Финч с Энди. Заметив Анну, они сразу же направились к ее столику.

— Я так и думала, что это твоя машина стоит в первом ряду. — В черных глазах Финч застыла тревога — что-то случилось. — Мы не могли дождаться, когда сможем показать тебе это. — Она полезла в свою брезентовую сумку и достала оттуда чековую книжку. — Никогда не угадаешь, от кого это.

— Маргарет Мур? — пошутила Анна.

Финч закатила глаза, подумав, что эта скупая назойливая особа вряд ли пожертвует больше чем пять центов.

— Я намекну. Подумай о лотерейном билете.

Анна вспомнила, что мельком видела статью в «Кларионе», но тогда она была слишком поглощена своими мыслями, чтобы обратить на это особое внимание. Теперь содержание статьи всплыло в ее памяти.

— Клем Вули?

Финч глотала слова, стремясь побыстрее рассказать всю историю. Самый эксцентричный человек города и автор изданной им книги «Моя жизнь с Иисусом» купил пару лотерейных билетов — он все покупал в двойном экземпляре, начиная от сэндвичей и заканчивая билетами в кинотеатр, что бы ни показывали в «Парке Рио». Один из лотерейных билетов сделал его богаче на пять тысяч долларов.

— Клем заявил, что Иисус хотел бы, чтобы они принадлежали тебе.

— Не знаю, что и сказать. — Анна покачала головой, не в состоянии в это поверить и улыбаясь при мысли о том, что Иисус освобождает ее под залог при помощи выигрышного лотерейного билета — это придавало новое значение ее спасению.

— Подумать только, — послышался чей-то голос. — Старый простофиля не такой уж сумасшедший, как все думают!

Анна подняла глаза и увидела Мавис, вытирающую руки о фартук. Бабушка Энди держалась на почтительном расстоянии, но она так волновалась, что не могла устоять, чтобы не вмешаться в разговор.

— Бабушке об этом лучше знать, она давно ему нравится! — воскликнула Энди. Мавис ухмыльнулась и подбоченилась. Энди была маленького роста с кудрявыми черными волосами, а Мавис — высокая и угловатая, с волосами цвета ржавчины.

Мавис фыркнула.

— Не слушайте эти глупости! — Даже сейчас, будучи восьмидесятилетней вдовой, Мавис сохранила манеры кокетливой ирландки и, должно быть, в свое время вскружила не одну голову. Она наклонилась поближе и почти шепотом сообщила: — Хотя, правду сказать, он даже в молодости был не таким, как все…

— Может, Клем просто видит то, что остальным недоступно? — задумчиво проговорила Финч.

— Только не говори, что ты стала глубоко религиозным человеком, — поддразнила ее Мавис. — Лучше будь начеку, а то не успеешь глазом моргнуть, как отец Риардон будет лить воду на твою голову.

Финч вручила чек Анне, которая в свою очередь передала его Ронде. Ей нужно будет подумать о том, как отблагодарить Клема, не говоря уже о Финч и Энди.

— Знаете, девочки… — Глядя на них, она подумала, что с такой поддержкой жизнь за решеткой ей не угрожает. — Я не знаю, как вас и благодарить!

— Чему бывать, того не миновать. — Мавис убрала чашки и блюдца, сложив их на поднос. — После того как Гленда Греггинс упала и сломала бедро, кто заглядывал к ней почти каждый день? И кто прошлым летом вызвался добровольцем, когда нам нужен был кто-то, кто смог бы организовать церковный пикник?

Анна покрылась румянцем, опустив глаза.

— Не так уж и велики мои заслуги. — Анна вспомнила, как сожалела о том, что не может сделать больше для миссис Греггинс.

— Когда человеком движут добрые намерения, его заслуги не могут быть незначительными. — Мавис по-матерински похлопала Анну по плечу. — Как насчет еще одной булочки, дорогая? Мы не можем допустить, чтобы ты иссохла.

Анна улыбнулась при мысли об этом.

— Если бы!

Финч недоверчиво взглянула на нее.

— Когда ты в последний раз смотрела на себя в зеркало?

Анна не могла вспомнить, когда это было. Та проблема, которая когда-то поглощала все ее мысли, сейчас волновала ее меньше всего. Она заметила только, что ее вещи стали слишком просторными.

— Ты тощая, как вешалка, — сказала Энди.

Анна посмотрела вниз на свои мешковатые штаны и сухо произнесла:

— Думаю, нет худа без добра.

Возле витрины образовывалась очередь, и Мавис поспешно удалилась, затягивая потуже завязки на своем переднике, подобно тому, как капитан на корабле закрепляет лини. Ронда засунула бумаги в свой портфель, сказав, что ей нужно бежать. Когда она ушла, Анна подвинулась, освобождая место для девочек.

— Когда вы возвращаетесь в школу? — спросила она.

— Спасибо, что напомнила, — простонала Энди.

— Завтра. — Финч опустилась на стул, на котором сидела Ронда.

Анна почувствовала угрызения совести.

— У вас и каникул не было, да?

— Мы не успели даже загореть. — Энди посмотрела на свои бледные руки и преувеличенно тяжело вздохнула.

— Зачем жариться на солнце, если можно пройтись от одной двери до другой, — усмехнулась Финч.

— Мы не смогли бы этого сделать без Саймона и Люсьена, — благородно вставила Энди.

— Мне и их нужно будет поблагодарить. — Анна осознала, что тянется к девочкам, как одинокий странник тянется к огню в холодную ночь. Их приподнятое настроение и энтузиазм были как раз тем, в чем она так нуждалась. — Чем вы еще занимались во время каникул?

— Да так, то одно, то другое, — Финч потупилась.

Анна бросила на нее строгий взгляд.

— Знаете, что вы могли бы для меня сделать? Поговорить со мной о чем-нибудь, мне все равно о чем, можно даже о погоде, лишь бы только не об этом чертовом судебном процессе.

— Хорошо, как насчет тебя и Марка? — Финч бросила на Анну озорной взгляд. — Он, собственно говоря, не все время спал один.

У Анны вошло в привычку проскальзывать после наступления темноты к Марку, который остановился в комнате Финч, но, очевидно, ее секрет был шит белыми нитками.

— Я не знаю, о чем вы говорите, — она произнесла это, стараясь сохранять невозмутимое выражение лица.

Девочки обменялись понимающими взглядами.

— В любом случае, где он? — спросила Финч. — Я не видела его со вчерашнего дня.

— Ему нужно уладить кое-какие дела. — Анна подозревала, что это было связано с женой Марка. — Он должен вернуться через пару дней. Ты уверена, что согласна и дальше уступать ему свою комнату?

Финч пожала плечами.

— Ты шутишь? Марк просто великолепен. Собственно говоря, я думаю, что Мод тайно в него влюблена. — Она сжала губы, чтобы не рассмеяться. — Но не переживай — она не в его вкусе.

— Я сказала Финч, что она может пожить у нас, — произнесла Энди. — Видит Бог, у нас достаточно места. — Она притворялась, что ей не нравится жить в «Исла-Верде». Но на самом деле этот особняк был роскошным по сравнению с ее старым домом.

— Если храп Мод станет еще сильнее, возможно, я воспользуюсь твоим предложением, — сказала Финч.

Энди подтолкнула ее локтем.

— У Финч есть новости. Давай, скажи ей.

Анна улыбнулась.

— Я тебя внимательно слушаю. — Вряд ли это насчет младенца, Анна уже слышала об этом от Лауры.

— Помнишь ту леди, которой я писала довольно давно? — щеки Финч покраснели. — Ну, она хочет со мной встретиться.

У Анны появилось мрачное предчувствие того, что Финч почти наверняка будет разочарована. Но вслух она произнесла:

— Правда? Это великолепно.

— Она живет в Пасадене. — Энди казалась даже более взволнованной, чем Финч. — Мы поедем туда в субботу — я, Финч и мальчики.

— Мы собирались поехать на прошлых выходных, но Лорейн плохо себя чувствовала, — сказала Финч. — Не то чтобы я думала, что из этого что-нибудь выйдет… — быстро добавила она.

В этот момент в зал вошла Клэр с подносом пирожков, которые только что достала из духовки. Анна наблюдала, как она складывает их в коробку, пока Мод занимается учетной книгой. Ей стало интересно, были ли у Клэр сомнения, когда она согласилась встретиться со своей настоящей матерью. Анна слышала, что приемные родители Клэр были категорически против этого, но когда умерла ее приемная мать, Клэр смогла наладить отношения с отцом.

Это напомнило Анне о том, что до поездки с Лиз в «Саншайн Хоум» осталось меньше часа. От одной только мысли об этом она почувствовала усталость. Анна надеялась лишь на то, что, общаясь с Лиз, она перестанет думать о других своих проблемах.

— Желаю тебе найти то, что ты ищешь, — сказала она Финч. «Хотя на самом деле твоя самая главная находка, — подумала Анна, — это та семья, которая тебя удочерила».

Фелиция Кэмпбел провела Анну и Лиз в гостиную.

— Ваша мать как раз заканчивает принимать ванну. Располагайтесь. — Анна опустилась на плюшевый диван, и через мгновение Лиз присоединилась к ней. — Выпьете что-нибудь? — Благодаря шелковому платью с цветочным узором и жемчужным украшениям Фелиция походила на владелицу элегантной гостиницы, в которой посетители оплачивают стоимость номера и заказывают завтрак на следующее утро.

— Мне ничего, — сказала Анна.

— Благодарю вас, — произнесла Лиз.

Лиз нерешительно осмотрелась вокруг, как будто вспоминая их последний визит, когда мистер Хеншо вышел без брюк. Но сейчас у постояльцев «Саншайн Хоум» был «тихий час», как любила называть это Фелиция. Единственным бодрствующим человеком кроме Фелиции был садовник, работающий на заднем дворе, то появлявшийся, то исчезавший из поля зрения за колышущимися бархатными шторами.

Фелиция села напротив них, с участием глядя на Анну.

— Как ты, дорогая?

— Стараюсь не падать духом, хоть это и нелегко. — Анна заставила себя улыбнуться. Приятно было знать, что на каждую Маргарет Мур была дюжина таких, как Фелиция. — Моя мама ни о чем не знает, так ведь? — Слушая каждый день новости, Бетти, несмотря на то что ее разум был затуманен, могла осознать то, что происходило с ее дочерью. Анна почувствовала облегчение, когда Фелиция покачала головой.

— Как она? — с опаской спросила Лиз.

— Физически она в порядке. Умственно, ну, не мне вам говорить — у нее бывают как просветления, так и ухудшение состояния. Сегодня она в хорошей расположении духа. — Фелиция радостно улыбнулась и поднялась со стула. — Но почему бы вам самим в этом не убедиться?

Анна была приятно удивлена, увидев Бетти в кресле у окна, одетую в просторные штаны и топ. Ее волосы были распущены и напоминали серебристую пену. При виде дочерей глаза Бетти загорелись.

— Девочки!

Лиз осторожно ступила вперед.

— Мама?

— Да, Элизабет?

Лиз недоверчиво смотрела на нее.

— Ты меня узнала?

— А почему я должна была не узнать собственную дочь? — Бетти поманила их рукой и похлопала по креслу. Ее лицо, которое с каждым годом становилось все менее морщинистым, словно невзгоды растопили глубокие морщины в забвении, было таким же гладким и розовым, как внутренняя поверхность ракушки. — Идите сюда, чтобы я могла вас видеть. Анна, ты подстриглась? — Анна наклонилась, чтобы поцеловать ее в щеку, и Бетти дотронулась до кончиков ее волос. — Тебе идет.

Их мать не была такой здравомыслящей уже несколько месяцев. Анна с отчаянием подумала о том, что это долго не продлится. А ей столько всего хотелось сказать Бетти! Как может она рассказать обо всем этом за один визит?

— Я рада, что тебе понравилось. — Анна провела рукой по волосам.

— Посмотри на себя — тощая, как вешалка! — Бетти неодобрительно поджала губы. Она всегда заставляла дочерей кушать, и это стало одной из причин того, что Анна была такой толстой. Анна открыла рот, чтобы ответить, но Бетти уже не думала об этом.

— А где Моника? — раздраженно спросила она.

Анна почувствовала, как огромная тяжесть опускается на ее плечи. «Я не смогу это вынести. Только не сейчас». Лиз, должно быть, почувствовала ее замешательство, потому что тут же подошла к матери. Опустившись на корточки, она взглянула в глаза Бетти.

— Мам, разве ты не помнишь? Ты была на похоронах, — осторожно сказала Лиз.

— На похоронах? Каких похоронах? — резко спросила Бетти. — Ради бога, о чем ты говоришь?

— Мам… — Лиз была близка к панике. — Моника мертва.

— Какие ужасные вещи ты говоришь! Я больше не хочу это слушать! — Бетти закрыла уши руками.

— Мама, ты же знаешь, я не могла такое придумать.

— Вы, девочки, всегда ей завидовали! Вы обе! — Бетти сердито уставилась на дочерей.

— Хорошо, думай что хочешь. — Лиз снова поднялась на ноги с выражением отчаяния на лице.

— Это правда, мама. — Анна погладила Бетти по голове. — Моника… теперь с Иисусом. — Бетти всегда говорила им это, когда кто-то умирал.

Но проблески здравомыслия уже исчезали из глаз их матери.

— Вы лжете! — Она дико осмотрелась вокруг и пронзительным голосом закричала: — Драгоценная? Ты можешь выйти. Все в порядке, никто тебя не обидит. — «Драгоценная». Анна непроизвольно сжалась, услышав прозвище, которым мать в детстве называла Монику.

— Мама, пожалуйста, — слезы застилали ей глаза.

Кажется, все дошло до Бетти в один момент, и она начала качаться взад и вперед, сжав крепко руки у живота.

— Моя маленькая девочка! Моя драгоценная! — тихим голосом повторяла она. Звуки, которые она издавала, были почти нечеловеческими.

Лиз бросила на Анну взгляд, полный отчаяния.

Анна вспомнила, как их мать всегда гордилась Моникой. Хранила вырезки из газет с ее фотографиями и хвасталась своей знаменитой дочерью любому, кто готов был ее слушать. Казалось, Бетти никогда не замечала пренебрежения Моники, которое граничило с презрением.

— Это все моя вина, — еле слышно шептала Бетти. — Я должна была это прекратить.

Анна пыталась взглянуть матери в глаза, но взгляд Бетти был устремлен на какую-то далекую плоскость, которую видела лишь она одна.

— Прекратить что?

— Я ему говорила… я говорила, что если он еще когда-нибудь посмеет…

Волосы на голове Анны стали дыбом.

— Папа что-то сделал Монике?

— Я пойду в полицию, Джо! На этот раз я действительно это сделаю! — Теперь Бетти окончательно потеряла связь с реальностью. — Разве отец может сделать такое со своей собственной дочерью? — Она закрыла лицо руками. — Нет, Джо… пожалуйста… только не лицо… — Светлые глаза Бетти показались между расставленных, как у запертых в клетках животных, пальцев.

Лиз схватила ее за плечо и стала трясти изо всех сил.

— Что случилось? Что он ей сделал?

— Не надо… пожалуйста… — хныкала Бетти. — Дети… подумай о детях…

Анна была слишком шокирована, чтобы говорить или даже двигаться. Ей все стало ясно. Папочкина маленькая девочка. Так вот почему Моника так ненавидела родителей! Даже Анна и Лиз — как Моника, должно быть, на них обижалась! И скрывая постыдную тайну все эти годы, вела себя так, будто ничего не произошло.

Кровь отлила от лица Лиз.

— Наверное, меня сейчас стошнит, — пробормотала она.

— Он?.. — спросила Анна, отведя ее в сторону.

— О Боже, нет! — Лиз выглядела ошеломленной. — А тебя?

Анна покачала головой.

Их мать продолжала раскачиваться, издавая при этом ужасный стон. Анна почувствовала, как сжался ее желудок, и подумала, что и ее тоже может стошнить. Медленно, чрезвычайно медленно она опустилась на кровать.

— Бедная Моника! Если бы мы только знали!

Лиз покачала головой.

— Она бы не вынесла нашего сочувствия.

— Она, должно быть, так стыдилась этого. Все эти годы…

— Неудивительно, что она ненавидела родителей.

Анна кивнула. Разве могло быть иначе? Их мать была слишком слаба, чтобы положить этому конец, и к тому моменту, когда Моника покинула дом, случилось непоправимое.

— Она показала ему, на что она способна, не так ли? — Бетти подняла голову, в глазах светился триумф. — Его знаменитая дочь, которая скорее плюнет ему в лицо, чем заговорит с ним. — Леденящая душу улыбка появилась на лице Бетти, и ее плечи затряслись от беззвучного смеха.

Анна подумала о тетради, которая была у матери, с вырезками из газет, каждая статья и фото были с любовью приклеены на черные пергаментные страницы. И все это время настоящая Моника была для нее потеряна. Степень заблуждения Бетти ошеломила Анну.

В этот момент внезапно появилась Фелиция.

— Здесь все в порядке?

Анна вскочила, как от удара грома. Анне и Лиз казалось, будто сто лет прошло с тех пор, как они зашли в эту комнату.

— Как видите, наша мама немного расстроилась. — Анна удивилась, что отвечает совершенно спокойным голосом. — Думаю, будет лучше, если мы зайдем в другой раз.

— Что мы могли сделать? — спросила Лиз.

— Ничего, — в горле у Анны стоял ком, словно таблетка аспирина.

Они сидели на парадном крыльце, пытаясь успокоиться перед тем, как ехать домой. Но ни Лиз, ни Анне не удавалось взять себя в руки.

— Меня тошнит при одной лишь мысли об этом, — Лиз была очень бледна.

Вдалеке ритмично поскрипывал старомодный планер.

— Я помню, как однажды ночью папа вошел в мою комнату, — произнесла Анна. — Мне было где-то восемь или девять лет. Он поцеловал меня перед сном, и тут вошла Моника, обратив на себя, как обычно, все внимание. Она не ушла, пока не вышел он. Теперь мне интересно, пыталась ли она защитить меня?

Лиз покачала головой.

— Я не могу поверить в то, что мама обо всем знала. Почему она ничего не сделала?

— Это было не так просто.

— Ну вот, ты опять ее защищаешь.

— Все, что я говорю, это… не обращай внимания. — Анна вздохнула. В чем же дело? Они с сестрой выросли под одной крышей, но, казалось, жили на разных планетах. — Послушай, по какой бы причине она это ни скрывала, это непростительно. Она должна была пойти в полицию или, по крайней мере, развестись с ним.

— Она должна была, могла бы, ей следовало бы… теперь уже слишком поздно об этом говорить.

Анна не могла с этим поспорить.

— Знаешь что? Думаю, Моника никогда не была счастлива, даже когда стала знаменитой. Она всю жизнь словно играла роль.

— Самую выдающуюся роль в своей карьере, — рот Лиз изогнулся в саркастической улыбке.

— А ты? — мягко спросила Анна, немного успокоенная размеренным скрипом планера и шелестом листьев над головой. Где-то вдалеке загудела газонокосилка.

— Счастлива ли я? — Лиз издала хриплый смешок. — Ответ зависит от того, в какой день недели ты об этом спросишь. С понедельника по пятницу я обычно слишком занята, чтобы думать об этом. Именно выходные вызывают у меня наибольшее отвращение.

Ей не нужно было объяснять: женатые мужчины выходные обычно проводят с женами и детьми.

— Как часто вы, гм, с ним видитесь? — Анна старалась говорить без осуждения. Кто она такая, чтобы кого-то судить?

Планер заскрежетал и остановился.

— Не так часто, как хотелось бы, если ты к этому клонишь. — Лиз выглядела несчастной. — Он продолжает говорить, что бросит жену, но я начинаю задумываться, стоит ли это всех моих страданий, даже если он это сделает. Кроме того, у него еще есть ребенок. Я не могу не думать об этом. — Она судорожно сглотнула, бросив на Анну виноватый взгляд. — Извини меня. Тебя будут судить по обвинению в убийстве, а я жалуюсь тебе на дурацкую любовную связь. — Слеза скатилась по щеке Лиз. — Почему я не могу быть такой великодушной, как ты?

— Быть великодушной не так уж весело, — сказала Анна. — В любом случае, я не так благородна, как ты думаешь.

Лиз уныло посмотрела на нее.

— Я знаю, что не всегда это показываю, но я переживаю за тебя, Анна.

— Со мной все будет в порядке. — Анну удивило то, что она сама поверила своим словам, по крайней мере на одно мгновение.

Лиз нехотя поднялась.

— Мне пора идти — нужно забрать Дилана из школы.

Анна тоже с усилием встала.

— Потом домой?

— А куда еще я могу отправиться? Я не осмеливаюсь даже выйти на улицу, чтобы подышать свежим воздухом: а вдруг он позвонит? — Лиз издала еще один сиплый смешок.

— Хорошо. Тогда мы сможем поговорить.

Мысли Анны еще раз вернулись к Марку. Может, она тоже мечтает о несбыточном? Что будет с ними, когда все это закончится? Даже эти несколько ночей без него она чувствовала себя более одинокой, чем могла себе представить. Анна изменилась. Она привыкла засыпать в объятиях мужчины и привыкла видеть Марка, застывшего в дверях старой комнаты Гектора, освещенного лившимся из комнаты светом. Ей не хватало их долгих разговоров и часов, которые они проводили в объятиях друг друга, не произнося ни слова. Сегодня ночью она будет лежать без сна и снова думать о нем. Вопрос в том, будет ли Марк думать о ней?

Анна вспомнила их последнюю ночь, проведенную вместе, когда она показала Марку последнее письмо Кристэл. После того как всем стало известно, что Анна писала за Монику, на нее обрушился шквал телефонных звонков и писем. Некоторые походили на то письмо из Техаса — от бабушки, которая связала ей шаль для холодных ночей в тюрьме, но большинство были разгневанными. Одна женщина высказала надежду на то, что Анну закроют на замок и выбросят ключ; другая написала, что ад — это слишком легкое наказание для Анны. Лишь сообщение от Кристэл было загадкой.

От: kssnkrys@aol.com

Кому: monica@monicavincent.com

Тема:???

Моника!

Я знаю, что ты не тот человек, которым я тебя считала, но ты ведь все равно была права во всем, что говорила. Ты этого не заслуживаешь. Я знаю, что ты невиновна. Мне жаль, что я не могу их в этом убедить.

Пожалуйста, не надо меня ненавидеть. Я должна думать о своих детях. Я убью их (и себя), если их снова захотят забрать.

Кристэл.

— Что ты об этом думаешь? — спросила она Марка.

— Не знаю, но это очень странно. — Они лежали в постели. Окно было открыто, и ночной воздух проникал в комнату.

— Очевидно, она чувствует себя в чем-то виноватой, но вопрос, в чем?

— Возможно, она что-то знает.

— Откуда?

Кристэл могла что-то знать, только если сама была в «ЛореиЛинде» той ночью, но эту версию Анна отбросила как маловероятную.

Марк задумчиво нахмурился. Снаружи залаяли собаки, наверное, на енота, который забрался в один из мусорных баков.

— Все равно стоит в этом разобраться.

— Я даже не знаю, где ее искать. Все, что мне известно, — это ее электронный адрес.

— У меня есть подруга-хакер, услугами которой пользуются богатые и знаменитые. Она зарабатывает на жизнь, выслеживая навязчивых фанов.

— Думаю, в данном случае стоит отработать все версии. — Хотя Анна была связана по рукам и ногам, это не означало, что Марк не может сам немного в этом покопаться.

Он, конечно, понимал, что они сейчас в тупике. Даже если Кристэл окажется не той, за кого себя выдает, как мог двенадцати- или тринадцатилетний мальчик (судя по размеру его обуви) одурачить Анну, заставив ее поверить в то, что он был тридцатичетырехлетней матерью-одиночкой? Кроме того, зачем ему создавать столько сложностей? В этом не было смысла.

Анна провела Лиз до машины, испытывая какое-то странное чувство покровительства. Всем вокруг Лиз, возможно, казалась уравновешенной и утонченной, но она была куда более хрупкой, чем выглядела. Анна крепко обняла ее, не обращая внимания на острый уголок сумочки Лиз, который впился ей в ребро.

— Я рада, что ты поехала со мной. Слава Богу, что мне не пришлось пройти через все это одной.

Лиз отклонилась назад, громко вздохнув, глаза ее блестели.

— Мы справимся с этим, правда?

Анна не знала, имела ли ее сестра в виду шок от откровений их матери или их личные проблемы. Но она улыбнулась и с убежденностью, которую почти не чувствовала, сказала:

— Разве мы когда-нибудь не справлялись?

Глава тринадцатая

Марк остановился у второй бронированной двери и сказал в микрофон системы двусторонней связи:

— Доктор Ребой к доктору Файну.

Эта фраза, произносимая им в сотый раз, походила на фарс.

«Добрый день, доктор. Рад снова вас видеть, доктор. Как там наши пациенты? Отлично, говорите? Рад это слышать, доктор». Каждый раз, когда Марк приходил к Фейс, он всегда останавливался поговорить с ее врачом, прежде чем продолжить свой путь по коридору. Эти разговоры переставали быть источником важной информации и становились все более и более похожи на ритуал.

Дверь завизжала, и Марк вошел внутрь.

— Привет, Ширли.

Его любимая медсестра широко улыбнулась, что превратило ее щеки в сияющие темные сливы. Она была одета в светло-голубой халат, застегивавшийся сзади (обычная предосторожность для этого отделения, поскольку пуговицы здесь имели привычку часто отрываться, а иногда и глотаться), на одном из ее запястий была ярко-розовая резинка для волос, — Ширли всегда заплетала Фейс волосы перед его визитами — небольшое проявление доброты, трогавшее Марка до глубины души.

— Привет, док. Как жизнь? — Ширли уже больше двадцати лет жила в Алабаме, но каждое ее слово все еще было словно погружено в черную патоку.

— Да вот, болтаюсь без дела. — Это был его стандартный ответ. Если сегодня ему везет, то Ширли еще не знает о пятнадцати секундах его славы, — фото, где он спешит по ступенькам здания суда к машине, поддерживая одной рукой Анну, пестрело во всех газетах.

— Вы похудели. Вас что, не кормят на этом курорте для богатеньких?

Марк улыбнулся. Ширли считала, что его работа в «Патвейз» была воскресной прогулкой по сравнению с ее битвой на передовой в окопах «Тысячи дубов», и она никогда не упускала возможности подшутить над ним по этому поводу. На этот раз он не стал отвечать шуткой на шутку, а вместо этого спросил:

— Как здесь дела?

— Да все по-старому, — Ширли пожала плечами.

— Как Фейс? — спросил Марк обыденным тоном, возможно даже слишком обыденным. Ширли его сразу раскусила: ее не могла обмануть ни непринужденная дружелюбность, ни невозмутимый вид.

Медсестра склонилась над столом.

— Она спрашивала о вас, док. Я поинтересовалась: «Это вы о том тощем белом парне говорите?» А она так невинно посмотрела на меня, а затем говорит: «Ширли, не говори так о моем муже. Он совсем не тощий». — Ширли позволила себе рассмеяться, и этот смех шел из самой глубины ее великолепной груди, на которую Марк хотел положить свою голову, так, как когда-то клал ее на грудь своей матери. — Клянусь, иногда мне кажется, что она просто водит нас за нос.

Он понимающе улыбнулся. Одной из самых обнадеживающих и в то же время сводящих с ума особенностей этой болезни было то, что личность оставалась практически нетронутой. Фейс не потеряла своего неподражаемого чувства юмора.

— Я бы не удивился, если бы это оказалось правдой, — тихо сказал Марк, вручая Ширли коробку шоколадных конфет, которые он ей всегда покупал.

Она с заговорщицким видом спрятала их вне поля зрения.

— Не хочу, чтобы люди думали, будто вы за мной ухаживаете, — она взмахнула полной рукой, указав на противоположный конец коридора, где пятнистый зеленый линолеум блестел свежим слоем воска. — Идите уже.

Когда Марк вошел к Берни Файну, тот как раз вешал телефонную трубку. Берни встал и вышел из-за стола. Он был крупным мужчиной, почти толстым, с неопрятной копной седых волос и очками с толстыми линзами, которые увеличивали его глаза и придавали ему вид доброго и немного глупого мультипликационного медведя, несмотря на то что доктор Файн был одним из лучших специалистов в своем деле.

— Марк, рад тебя видеть! Хорошо выглядишь.

Марк улыбнулся.

— Ширли так не считает. Она уверена, что меня плохо кормят.

Берни хихикнул.

— Она весь мир накормила бы, если бы могла.

— Я в этом не сомневаюсь.

— Где ты пропадал все это время?

Марк хотел рассказать Берни обо всем, просто для того, чтобы увидеть выражение его лица, но несчастья Анны не давали ему покоя, и он не стал извлекать их на поверхность ради красного словца.

— Нынче здесь, завтра там. А ты как?

— Не жалуюсь. — Берни уселся на край стола и выглядел словно сложенная там куча одежды. — Мой младший оканчивает в июне университет magna cum laude[15]. — Доктор светился гордостью. — Я тебе говорил, что он учится в медицинском колледже Гарварда?

— Это впечатляет. Я хотел сказать, ну… Гарвард.

— Мы решили подарить ему путешествие, о котором он всегда мечтал.

Марк порылся в базе данных своей памяти.

— Я слышал, что в Новой Зеландии очень красиво.

— По словам Зака, там лучшие в мире волны для серфинга. Как странно, что мой сын — будущий врач. Но, черт побери, он заработал право на то, чтобы несколько недель побездельничать на пляже.

Марк никогда не видел ни жену Берни, ни кого-либо из его троих сыновей. Он знал их только по фотографиям в рамках, стоявшим у Берни на столе. Марк немного помолчал, давая понять, что эта часть программы окончена, а затем откашлялся и спросил:

— Как она?

Выражение лица Берни стало невероятно спокойным.

— Особо и рассказывать-то не о чем. Мы прекратили давать ей паксил, — у нее была плохая реакция на него. Ждем реакцию на уэлбутрин, — Марку не нужно было объяснять. На шизофреников смена барбитуратов и антидепрессантных средств действовала как коктейль Молотова.

— Она?..

— Нет. — Берни достал помятый платок из кармана вельветовых брюк и стал вытирать очки. — Мы тщательно присматриваем за ней.

Три месяца назад Фейс порезала себя ножом для бумаги, украденным со стола в регистратуре. К счастью, раны были поверхностными, но они все испугались. Тем не менее Берни Файн, к его чести, не предположил, что, может быть, другое заведение более подошло бы для «нужд» Фейс, возможно по доброте или из-за профессионального уважения к Марку, но скорее всего благодаря тому, что Фейс была уникальным пациентом, чьи месячные чеки оплачивались наличными. Она унаследовала немного денег после смерти дядюшки, и этого было достаточно, чтобы Марк мог себе позволить избежать уверток и отсрочек, сопровождавших страховку или, еще хуже, правительственный бюрократизм.

— Она выглядит подавленной? — спросил Марк и подумал, что это глупый вопрос. Кто бы не чувствовал себя подавленным в таком месте, даже если бы и не был болен? С другой стороны, учитывая все медикаменты, которые принимала Фейс, большую часть времени она была слишком одурманена, чтобы что-либо чувствовать.

— Не больше чем обычно. На самом деле я даже вижу небольшое улучшение, — осторожно сказал Берни.

— Ты мог бы выражаться немного конкретнее? — попросил Марк.

— Она больше говорит на групповых занятиях. И на личных встречах тоже. — Берни вернул очки на нос, и его глаза снова стали большими. — Она выражает некоторое беспокойство по поводу твоих визитов.

— Я знаю, что не прихожу так часто, как раньше. — Марк чувствовал, что его охватило чувство вины, но не стал прибегать к обычным в таких случаях объяснениям. Он не должен оправдываться перед этим человеком, у которого здоровая жена и здоровые дети, хотя Марк и был благодарен Берни за его доброту и сочувствие.

Берни с любопытством наблюдал за ним.

— Я ни разу не слышал, чтобы она жаловалась. Если что-то и случалось, Фейс всегда винила в этом только себя. Она беспокоится из-за того, как все это влияет на тебя. Думаю, что какая-то часть ее хотела бы отпустить тебя.

Марк горько рассмеялся.

— Отпустить? Это относительное понятие. — Конечно же, он мог развестись с Фейс. Но что это даст? Каждое утро, сразу после пробуждения первая мысль, приходящая ему в голову, будет о Фейс. Он не мог бросить ее — так же, как и Анну. В этом-то и была основная проблема.

— Я не собираюсь диктовать тебе, что делать, Марк, — вздохнул Берни. — Честно говоря, я не знаю, что бы я делал на твоем месте.

Марк улыбнулся.

— Нужно просто идти дальше и надеяться, что не упадешь.

— Чем ты занимался все это время? Я серьезно. — Берни наклонился вперед. Его мультяшные медвежьи глазки так пристально смотрели на Марка, что это лишало присутствия духа.

Марк пожал плечами.

— Я отдыхал от работы.

— Так я и думал. — Берни выудил из хаоса на столе вырезку из газеты. Это была статья из последнего выпуска «Стар», снабженная расплывчатой фотографией: Марк и Анна садятся в машину. Берни вручил ее Марку.

— Ее принесла одна из медсестер.

Марк посмотрел на нее и вернул.

— Спасибо, я ее уже видел.

— По крайней мере, они правильно написали твое имя.

— Лично мне больше нравится та часть статьи, в которой меня называют парнем, подозреваемым в убийстве.

— Это правда?

— С каких это пор ты веришь тому, что пишут в таблоидах?

— Послушай, Марк, если ты с кем-то встречаешься… — Берни пожал плечами, словно давая понять, что он не собирается никого судить. На его добром лице Марк видел понимание — не только его поступков, но еще и тех компромиссов, которые были неизбежны в таких ситуациях.

— А Фейс знает? — Марк почувствовал тупой укол плохого предчувствия. Она могла видеть его по телевизору или услышать об этом от той самой услужливой медсестры, которая принесла вырезку.

— Если и знает, то ничего об этом не говорила.

— Ну, это уже кое-что. — Марк вышел в коридор, но затем обернулся и сказал: — Не для протокола: я люблю ее.

Берни не нужно было спрашивать, кого он имел в виду. Он только улыбнулся и сказал:

— Маззл тов![16]

Если Марк и боялся этого визита, то его опасения растаяли в тот момент, когда он увидел Фейс. Она сидела в библиотеке, скрестив ноги, в кресле у окна и читала вслух другой пациентке под пристальным наблюдением Ролли — санитарки ямайского происхождения (чьи дреды были нескончаемым источником восхищения в отделении). Фейс склонилась над книгой, поставив локти на колени. Коса спадала ей на одно плечо: Фейс выглядела восемнадцатилетней, — именно столько ей было, когда они познакомились. Марк остановился в дверях, плененный словами, слетавшими с ее губ, подобно музыке.

Полный кубок пригубила Элен слегка.

Гость его с одного осушает глотка

И бросает ей под ноги, глядя в глаза:

На устах ее смех, на ресницах слеза[17].

Лохинвар. Баллада о несчастной любви. Марк улыбнулся, увидев в этом иронию судьбы, а затем его взгляд переместился на женщину, сидевшую на полу у ног Фейс. Она была где-то в два раза старше Фейс и весила в два раза больше, но сидела, словно покорный ребенок, опустив веки и раскрыв рот.

— Фейс, — тихо позвал Марк. Она подняла взгляд.

— Марк! — Ее лицо просияло, а затем так же быстро помрачнело. — Я не ждала тебя раньше обеда, — сказала она разрывающим сердце тоном.

Библиотека была самой уютной из общих комнат в «Тысяче дубов», с коврами, удобными стульями и рядами полок с книгами на любую тему; тем не менее, когда Марк шел через нее, его охватил ужас.

Он уже почти подошел к Фейс, когда чья-то рука схватила его за лодыжку. Марк взглянул вниз и увидел озорное круглое лицо больной, ухмыляющееся ему.

— Вы хотели, чтобы Фейс закончила вам читать? — спросил Марк, освобождая лодыжку из объятий женщины.

Она энергично закивала. Ее гладкие седые волосы свисали на одутловатые холмики плеч. Взглянув на Фейс, она потребовала детским голосом:

— Начинай сначала.

Фейс наклонилась, потрепала ее по волосам и добродушно рассмеялась — на какой-то момент она снова стала его женой: святая покровительница беспомощных.

— Не теперь, Айрис. Я тебе почитаю после групповых занятий, обещаю. А сейчас мне нужно побыть наедине с Марком. — Фейс теперь редко называла его своим мужем, и, хотя эта мысль доставляла ему боль, Марк предпочитал думать, что она это делала из солидарности с теми, у кого не было мужей или к кому никто не приходил.

Айрис поднялась на ноги, бормоча что-то себе под нос, и шаркающей походкой вышла из комнаты, одернув бесформенный халат. Фейс и Ролли обменялись взглядами, словно родители трудного ребенка, и это укололо Марка прямо в сердце, будто маленькая отравленная стрела. Затем Ролли подошла к нему и, похлопав его по плечу, сказала тихим голосом:

— Я буду снаружи в коридоре. Если я вам понадоблюсь, просто позовите меня.

И только когда они остались наедине, Фейс грациозно встала со своего места и подставила ему щеку для поцелуя. Она была одета в серый спортивный костюм, создававший впечатление, будто она только что вернулась с пробежки, — заблуждение, которое усиливал едва заметный блеск пота, покрывавший ее щеки и лоб. Маленькие завитки волос выбивались из ее светло-желтой косы; в лучах солнечного света они блестели, словно золотые нити.

— Ловко ты от нее избавилась, — сказал Марк.

Фейс улыбнулась:

— Айрис иногда бывает навязчивой.

Они устроились на диване, стоявшем напротив полок с пометкой «Р-Т», Марк на одном его конце, Фейс на другом, поджав под себя ноги. Он заметил темные круги у нее под глазами. Действительно ли ей лучше, как ему об этом сказал Берни? А еще она похудела. Ее здесь хорошо кормят?

— Твои родители передают тебе привет, — сказал Марк, — они всю неделю пытались дозвониться тебе. — Он очень осторожно подбирал слова, чтобы они не звучали как обвинение. Кроме того, родители Фейс привыкли к резким перепадам ее настроения. Иногда она целыми неделями отказывалась отвечать на звонки.

— Я была занята, — сказала Фейс, пожимая плечами.

— Они хотели, чтобы ты узнала первой, — Марк замешкался, но все-таки сказал: — Синди беременна.

— Ты шутишь? Это же здорово! — Фейс, казалось, искренне обрадовалась. Но даже несмотря на это Марк продолжал внимательно за ней наблюдать.

— Ребенок должен родиться в ноябре.

— Здорово! Я наконец-то стану тетей.

Он ожидал, что по этому поводу прозвучат какие-нибудь едкие замечания, но когда этого не произошло, он немного расслабился.

— Они очень взволнованы. Твоя мать уже опустошила свою кредитную карту, покупая детские вещи.

— Не сомневаюсь, — Фейс понимающе рассмеялась.

Вот она. Эта тень в ее глазах. Словно что-то промелькнуло на дне спокойного озера. Марк глубоко вдохнул, собираясь с силами для решительного шага.

— Они не знали, как ты это воспримешь.

Темнота поднялась на поверхность, медленно расползаясь по всему лицу Фейс. Марк ждал, слушая, как глухо стучит его сердце.

— Сколько можно возвращаться к этому? Господи, я так от всего этого устала! — Фейс подтянула коленки к груди и обхватила их руками.

— Было бы лучше, если бы я тебе не говорил?

— А разве имеет значение, чего хочу я?

— Я не хотел тебя расстраивать.

— Не беспокойся. Я уверена, что здесь есть маленькая цветная таблетка, которая решит все проблемы, — Фейс глухо рассмеялась. На ее висках проступили маленькие голубые сосуды, словно трещинки на яичной скорлупе.

Марк мысленно вернулся в тот страшный день. Он спешил с работы домой, потому что по телефону у Фейс был очень странный голос. Он подумал, что это как-то связано с теми гормональными препаратами, которые она принимала. Они уже много лет пытались завести ребенка, и она временно оставила работу, чтобы еще раз попытаться сделать все возможное. В то утро ее тошнило, но, несмотря на слабые проблески надежды, Марк начал подозревать, что эти симптомы не были ранними признаками беременности. Все чаще и чаще он звонил домой в середине дня и узнавал, что Фейс все еще в постели, подавленная и апатичная; это были классические признаки душевного заболевания. Тем не менее он не придавал этому значения — он, тот, кто первым должен был обо всем догадаться. Но страх, росший в его душе, не получал выхода до того дня, когда он пришел домой и обнаружил Фейс, без сознания лежащую на полу ванной в луже крови.

Его первая мысль была о том, что у нее выкидыш, но затем он увидел в ее руке окровавленный нож для колки льда. Упав на колени, чтобы проверить ее пульс, Марк почувствовал, как проваливается сквозь пол.

В «скорой» Фейс схватила его за рубашку и, притянув к себе, хрипло прошептала ему на ухо:

— Оно вышло? — Ее лицо было таким же бледным, как простыня, которой она была укрыта.

— Дитя? — его ужас стал еще сильней при мысли, что она убила их ребенка.

Фейс слабо покачала головой.

— Нет. Оно.

Несколько дней спустя Марк обо всем узнал. В ее голове звучали голоса. Иногда они говорили с ней по радио, шептали о том, что в ее чреве растет дьявол, который в конечном счете убьет ее, если она первой не избавится от него. Фейс утверждала, что чувствовала его, несмотря на то что ни рентген, ни анализы ничего такого не показывали. Поэтому она взяла все в свои руки. Слушая ее спокойный рассказ о событиях, приведших к ужасной сцене, свидетелем которой он стал, Марк плакал от ужаса и беспомощности. Словно он, стоя на берегу, смотрел, как Фейс тонет, но был не в состоянии прыгнуть в воду и спасти ее.

Тем не менее, каким бы невероятным это теперь ни казалось, Марк оставался оптимистом. И со временем, благодаря терапии и медикаментам, создалось впечатление, что Фейс выздоравливает. Но за шагом вперед всегда следовало два шага назад, и в последующие годы ее приходилось несколько раз госпитализировать. Дважды она пыталась покончить с собой. Однажды Марк застал Фейс, когда она держала нож у запястья. Увидев Марка, она набросилась на него. Это было последней каплей: на следующий день Фейс стала пациенткой «Тысячи дубов». С тех пор она там и жила — восемнадцать месяцев, не считая коротких вылазок в реальный мир, всегда проходивших под пристальным наблюдением.

Но разве Марк тоже не был изолирован от той любви, которую когда-то воспринимал как нечто само собой разумеющееся? До того, как встретил Анну. Вопрос был в том, что ему делать теперь?

— Ты злишься, потому что я не смог прийти на прошлой неделе? — ласково спросил он.

— А мне есть из-за чего злиться? — ответила Фейс вопросом на вопрос.

— Это ты мне скажи.

Она вздохнула, словно ответ был очевиден.

— Я не хочу тебя обременять. Если ты устал от меня, то так и скажи. Я не стану тебя в этом обвинять. Я тоже от себя устала.

Марк взял ее за руку.

— Я не хочу прекращать свои визиты.

— Тогда где же ты был?

— Я ведь говорил тебе — я в отпуске. Отдыхал на побережье.

Фейс резко подняла голову, пристально посмотрела на него, и спустя мгновение он понял, что она знала обо всем.

— Ну, это все объясняет, — сказала она.

Марк почувствовал, как у него внутри все похолодело.

— Что?

— Почему ты такой загорелый.

Он успокоился. Если Фейс что-то и подозревает, она не станет его допрашивать; она должна знать, что сделает этим себе еще хуже.

Марк быстро сменил тему разговора.

— Как твое рисование?

Берни Файн предложил Фейс заняться живописью в качестве терапии, и, казалось, Фейс это нравилось.

— Отлично.

— Ничего не хочешь мне показать?

— Пока нет.

— Ну, когда будешь готова…

— Не относись ко мне свысока, — она холодно посмотрела на него.

— Я не думал, что отношусь к тебе свысока.

— Относишься. Ты же не хуже меня знаешь, что я занимаюсь этим только для того, чтобы не терять контроль над собой. Это тоже лекарства, только разноцветные.

— Ну, по крайней мере ты не отрезала себе ухо. — Марк заметил, что шутки иногда помогали разрядить напряжение; когда он начинал перед ней заискивать, становилось еще хуже. Но на этот раз она не рассмеялась.

— Не смешно, — сказала Фейс.

— Мне кажется, ты все еще злишься на меня.

— Да будь ты проклят! — Она пристально посмотрела на него, и в ее глазах появились слезы.

— Фейс… — Марк примирительно поднял руку, но она отпрянула от него.

— Ненавижу это.

— Я знаю. — По крайней мере, она не сказала, что ненавидит его.

— Нет, ты не знаешь! — кричала она. — Большую часть времени я могу это терпеть. Но когда я вижу тебя, я каждый раз вспоминаю о том, чего мне не хватает. И это тяжелее всего, — Фейс замолчала. — Это не твоя вина. И я не говорю, что готова поехать домой. На самом деле я… я чувствую себя здесь в безопасности.

Марк, как всегда, разрывался на части: он хотел вернуть жену и в то же время хотел иметь возможность уйти навсегда. А теперь у него еще была Анна.

— Ты хотела бы, чтобы я какое-то время не приходил? — ласково спросил он.

Фейс так долго и так решительно смотрела на него, что Марк почувствовал, что ее взгляд причиняет ему тупую боль. Он вспомнил, какими раньше были их воскресенья: они валялись полдня в постели, ели галеты, политые кленовым сиропом, а затем долго гуляли, взявшись за руки. Сможет ли он снова вернуть все это, или это были лишь бесплодные мечты?

Фейс съежилась и заплакала.

Он обнял ее.

— Шшш… все хорошо.

Она беззвучно рыдала у него на груди.

— Я не хочу, чтобы т-ты п-перестал приходить.

— В таком случае я от тебя не отстану. — В такие моменты Марк почти жалел, что бросил пить, — это могло бы притупить боль.

Фейс прижалась к нему, словно маленький ребенок. Марк еще раз подумал о ее сестре. Синди и ее муж собирались прилететь к Фейс, когда родится ребенок. Марк во всех подробностях обсуждал это с Синди, как обсуждал все, что касалось Фейс, — словно разрабатывал военный маневр. Синди беспокоилась о том, как это скажется на ее сестре, но еще больше она беспокоилась о ребенке.

— А что, если Фейс захочет его подержать? — спросила она тихим пристыженным голосом. Марк понимал, что она чувствовала: каким человеком нужно быть, чтобы отказать родной сестре в такой просьбе?

Так же, как сердце Марка разрывалось при виде свояченицы, теперь оно разрывалось из-за жены. Он погладил Фейс по голове, шепча слова утешения. Спустя некоторое время он отправится на поиски женщины по имени Кристэл, о которой не знал ничего, кроме адреса в Энсино, который ему дала его подруга Кейт. Но сейчас Марк мог думать только о том, что, возможно, единственным безумием в этом мире была любовь — тупое чудовище, которое скорее разобьет себе голову о кирпичную стену, чем перепрыгнет через нее.

Лас-Каситас был таким же многоквартирным домом, как и дюжина других, мимо которых Марк проезжал по пути сюда: несколько этажей из шлакобетонных блоков, выстроенных вокруг центрального патио с бассейном; рядом с дверями шли пандусы. Поднимаясь по металлической лестнице, Марк почувствовал запах хлорки, окутавший его, словно испарения со свалки химических отходов, вместе с криками детей, плескавшихся в бассейне.

Когда Марк подошел к двери с номером 3-Ф, он услышал, что внутри плачет ребенок, а растерянная мать то угрожает ему приглушенным голосом, то уговаривает его. Марк постучал, но ему показалось, что прошла целая вечность, прежде чем дверь со скрипом приоткрылась.

— Да? Что вы хотите? — на него смотрело худое осунувшееся лицо, обрамленное завитками желтых волос с химической завивкой.

— Я друг Анны, — сказал Марк. — Могу я с вами поговорить?

— Я не знаю никого по имени Анна.

— Вы знали ее под именем Моника.

Усталые голубые глаза женщины мгновенно оживились.

— Ах, она! Да, я читала о ней в газете. Не повезло!

— Именно поэтому я здесь. Вы не против, если я войду? — спросил Марк.

Кристэл заколебалась, после чего дверь открылась шире, и за ней Марк увидел жилистую женщину в шортах и майке на бретельках. Казалось, ее мышцы были накачаны тяжелым физическим трудом, а не благодаря упражнениям в тренажерном зале.

— Послушайте, сейчас неподходящее время, — сказала Кристэл, — мой ребенок заболел, а мне надо на работу.

— Это ненадолго.

Она сощурила глаза и осмотрела его с головы до ног.

— Как вы узнали, где меня найти?

— Это было несложно. — Кейт узнала ее имя из счетов компании «Америка-он-лайн». Оказалось, что у Кристэл Лонгшир было интересное прошлое, и после своего последнего официального места жительства — государственной тюрьмы в городе Ломнок — она часто переезжала. — Кстати, меня зовут Марк. — Он протянул руку, которую она неохотно пожала, все еще подозрительно его осматривая.

Ребенок в квартире начал реветь.

— Брианна, дорогая! — закричала Кристэл через плечо, — пей свой сок, будь хорошей девочкой. — Она повернулась к Марку. — Вам лучше уйти.

— Пожалуйста, это очень важно.

Кристэл тяжело вздохнула.

— Хорошо, но только одну минуту.

Она вышла на площадку и стала закрывать за собой дверь, и вдруг маленькая девочка жалобно запричитала:

— Оставь дверь открытой, чтобы я могла тебя видеть!

Марк увидел маленькое бледное личико в мрачной глубине неосвещенной гостиной.

Кристэл сложила руки на груди.

— Пожалуйста, мистер, я не хочу неприятностей. Мне и так сейчас нелегко.

«Но Анне еще тяжелее», — подумал он.

— Я здесь не для того, чтобы доставлять вам неприятности.

Ее рот искривился в недоверчивой улыбке.

— Да? Все так говорят. У меня трое детей и три года тюремного заключения, и все благодаря последнему парню, который мне только голову морочил.

— Анна мне рассказывала о вас. Она, как мне кажется, очень хорошего о вас мнения.

Суровость немного сошла с лица Кристэл, и она начала грызть ноготь на большом пальце, а затем, спохватившись, смущенно опустила руку.

— Послушайте, мне жаль ее. Я хотела сказать, что Анна была добра ко мне и все такое. Но я ничем не могу помочь. А сейчас, если вы позволите…

Кристэл уже повернулась и собралась уходить, когда Марк предпринял последнюю отчаянную попытку.

— Вы ведь были там в ту ночь, не так ли?

Это произвело желаемый эффект. Кристэл замерла, а ее рука со следами от старых уколов на локтевом сгибе потянулась к двери и резко захлопнула ее, после чего девочка снова закричала.

— Я не знаю, к чему вы клоните, — прошипела Кристэл, — но если вы не уберетесь отсюда за тридцать секунд, я вызову копов.

— Думаю, что если бы вы собирались вызвать копов, — сказал Марк тем же мягким тоном, — то вы сделали бы это несколько недель тому назад.

Она прислонилась к бетонной стене и сползла по ней вниз.

— Чего вы хотите?

— Чтобы вы ответили на несколько вопросов.

— Я знаю только то, что написано в газетах.

— Где вы были той ночью?

— Дома с детьми.

— Вы можете это доказать?

Кристэл посмотрела на него.

— Я не обязана это делать.

— Мне — нет. Но я уверен, что полиция этим заинтересуется. — Марк полез в карман и вытащил свой сотовый.

Кристэл вскинула руку, чтобы остановить его и не дать набрать номер. Ее щеки покраснели, словно ей отвесили несколько пощечин. Марк не знал, что послужило причиной этого: чувство вины или просто страх человека, который провел некоторое время за решеткой.

— Не звоните. Они подумают, что я каким-то образом причастна к этому.

— А вы причастны? — Марк смотрел ей в глаза.

— Нет, — едва слышно сказала Кристэл. Крики в квартире стремительно перерастали в душераздирающие вопли. — Иду! — прокричала Кристэл через плечо. Выражение ее лица напоминало страдальческую гримасу уставшего в битве солдата, готовящегося к новой атаке. — Брианна провела в приютах половину своей жизни. Она все время плачет и не может спать, когда выключен свет. Если офицер, надзирающий за выполнением условий досрочного освобождения, узнает обо всем, я окажусь в тюрьме раньше, чем успею опомниться. Я не могу так поступить со своими детьми.

— Мне кажется, что вы слишком уж переживаете для человека, которому нечего скрывать.

— Они могут посадить меня ни за что. Они всегда так делают. — На какое-то мгновение Марку стало даже жаль ее. — Вы не знаете, что это такое. Анна была единственным человеком, который переживал за других. И посмотрите, что с ней случилось.

Стон, закончившийся отрывистым сухим кашлем, был достоин Мими из «Богемы».

— Я думаю, что все было так, — сказал Марк. — Вы хотели увидеть собственными глазами, действительно ли Моника, или человек, которого вы считали Моникой, был таким хорошим, каким казался. Только глянуть разок, после чего уехать восвояси и обо всем забыть. Как у меня пока что получается?

— Неплохо. Вы могли бы получить работу в одном из таблоидов, — бесстрастный взгляд Кристэл ни о чем ему не говорил.

— Послушайте, — сказал Марк. — Мне вы ничего не должны, но вы должны помочь Анне.

— Даже если бы я что-нибудь знала, а я ничего не знаю, мои дети для меня важнее всего. И, тем более, откуда я могу знать, что вы не коп?

— Если бы я был копом, вы уже ехали бы в участок на допрос.

— А у вас на руках осталось бы трое орущих детей, — ответила Кристэл.

— Я все еще могу организовать ваше задержание.

— Возможно, но вы этого не сделаете.

— Почему вы в этом так уверены?

— Вы приличный человек, вот почему. — Кристэл произнесла эти слова как оскорбление.

Марк долго и пристально на нее смотрел, словно пытаясь изменить ее мнение о себе. Кристэл явно повидала в своей жизни кое-что пострашнее, чем его угрозы. Ее можно согнуть, но не сломать. Оставалась единственная надежда на то, что, если Анна попросит Кристэл лично, та не сможет ей отказать.

Вой в квартире становился все громче.

Кристэл толкнула дверь, затем остановилась и посмотрела через плечо. Марк был удивлен, когда увидел в ее голубых потухших глазах блеск непролитых слез.

— Скажите Анне… — она на секунду запнулась, — скажите ей, что мне действительно очень жаль.

Следующим вечером, сидя в своей комнате в доме Лауры и Гектора, Марк рассказывал Анне о результатах поездки.

— Думаю, что Кристэл что-то знает, — сказал он. Они лежали в кровати, Анна удобно устроилась на сгибе его руки. — Или же она просто боится.

— Чего?

— Что ее снова посадят в тюрьму.

— С чего бы вдруг ей чувствовать себя виноватой, если она не сделала ничего плохого?

— Она наркоманка. Мы считаем, что все плохое, что случается с нами, происходит по нашей вине, потому что в большинстве случаев так оно и есть. — Марк грустно улыбнулся.

Он рассказал Анне о своей короткой беседе с детективом, расследующим ее дело, — бравым морским пехотинцем в отставке по имени Берч, который, судя по его внешнему виду, и сам был не прочь приложиться к бутылке. Берч отказался слушать Марка, сказав, что не заинтересован в поиске новых подозреваемых. Его последними словами были: «Если адвокат хочет перекинуть вину с ее задницы на чью-то еще, я не обязан ему в этом подыгрывать». Но эту часть беседы Марк опустил.

— Итак, нам снова приходится начинать все сначала, — уныло сказал он. Он видел, что на лице Анны отразилась каждая минута прошедших четырех недель: под глазами залегли темные круги, а в углах рта притаились маленькие морщинки, похожие на круглые скобки.

— Я попросил свою знакомую поискать также и того, второго парня, — Марк имел в виду мужчину, известного только по прозвищу Гэри Кэри, чье увлечение Моникой граничило с навязчивой идеей. — Гэри Кэри оказался женатым человеком и отцом пятерых детей. К тому же он священник-баптист. Мне жаль его жену, не говоря о прихожанах.

— Думаешь, он как-то связан с убийством?

— Все возможно. Есть только одна проблема: он живет в Кентукки.

— Насколько мне известно, из Кентукки есть регулярный авиарейс.

— Я не исключаю такой возможности, — сказал Марк, — более того, я уже сделал один звонок. Тем временем, думаю, есть смысл еще раз посетить Кристэл. — Он улыбнулся. — Возможно, тебе повезет больше.

Анна закуталась в одеяло. Она дрожала, несмотря на обогреватель, пылавший в темноте, словно уголек.

— Забавно. Я не распознала в ней фанатку.

— Они ведь бывают разные, — сказал Марк, думая о Гэри Кэри.

— Ты думаешь, она убийца?

Марк покачал головой.

— Можешь считать это странным, но я так не думаю.

— Это могло произойти случайно.

— Я знаю только одно: чем быстрее мы узнаем, что скрывает Кристэл, тем лучше. — Марк выглянул в окно. Задний двор был залит лунным светом, а вытянутая тень пса, медленно ходившего туда-сюда, напоминала некое инопланетное существо.

— Если Кристэл не заговорит, мы можем сказать Ронде, чтобы она вызвала ее в суд.

— Она будет свидетелем обвинения, и ее показания могут обернуться против нас.

— Ты думаешь, она солжет под присягой?

— Если не было свидетелей, то кто может доказать, что она лжет? Кроме того, мы не знаем, как все происходило на самом деле.

Анна вздохнула.

— Думаю, завтра мы об этом узнаем. — Они планировали с утра съездить к Кристэл.

— Кстати, нам нужно поспать. Завтра будет тяжелый день, — сказал Марк.

Анна повернулась на бок, обвив руками его шею.

— Мне не хочется спать.

Он поцеловал ее в губы.

— Скучаешь по мне?

— Ты станешь думать обо мне хуже, если я отвечу «да»?

— Не знал, что скучать по кому-то — это плохо.

— Плохо, если человек, по которому ты скучаешь, не скучает по тебе так же, как ты по нему.

Марк поднял голову и улыбнулся.

— Знаешь, чего я хочу? Чтобы ты могла посмотреть на себя моими глазами.

— Скажи мне, что ты видишь? — Анна очень серьезно взглянула на него.

— Ты красивая, смелая и сексуальная женщина.

— Мне кажется, я чувствую в твоих словах скрытые мотивы, — улыбаясь, она скользнула рукой под одеяло.

Марк схватил ее за запястье, притянул его к своим губам и начал целовать ее открытую ладонь, пахнущую свежесрезанными цветами — лавандой или гиацинтом.

— Кристэл не единственный человек, с которым я вчера встречался.

Улыбка Анны поблекла.

— Я догадываюсь, что ты говоришь о Фейс.

Он кивнул.

— Я никогда ничего не скрывал от тебя и сейчас не собираюсь этого делать.

Анна напряглась и отодвинулась от него.

— Разве в этом есть смысл? — в ее голосе появились стальные нотки.

— Я просто подумал, что ты должна знать.

— То, что ты женат? Я прекрасно осведомлена об этом. Я также знаю, что ты не собираешься разводиться с женой.

— У меня нет выбора.

Женился бы он на Фейс, если бы знал, что ждет их впереди? Честно говоря, Марк не знал, но гадать об этом было бессмысленно. Обстоятельства сложились так, что он любил двух женщин, и одна из них, к счастью или к несчастью, была его женой.

— Всегда есть выбор. Разве не ты мне это говорил? — Анна села на кровати и смотрела на него с той же осторожностью, что и Фейс. Она еще никогда не казалась ему такой красивой, как сейчас, со взъерошенными волосами и округлыми плечами, сиявшими в лунном свете.

— Не с каждым выбором можно жить дальше.

— То есть ты хочешь сказать, что, когда все это закончится и, предположим, я стану свободной, мы вернемся к тому, с чего начали? Или, может, ты хочешь, чтобы мы стали тайными любовниками — без обязательств и вопросов? — Анна покачала головой. — Извини, Марк, но на этот раз тебе не удастся сделать все по-своему, пока я не приму решение.

Марк в удивлении откинулся назад. Ему хотелось аплодировать Анне. Очевидно, что испытания, через которые ей пришлось пройти, укрепили ее дух.

— Довольно справедливо, — сказал он, — только у меня одна просьба. Мы могли бы отложить решение этого вопроса до лучших времен?

Анна отвернулась к окну. Марк уже было подумал, что потерял ее навеки, когда она снова взглянула на него. Затем Анна взяла его за руку и потрогала большим пальцем обручальное кольцо.

— Твоя жена знает о нас?

— Думаю, она догадывается.

— Вряд ли она ждет, что ты дашь обет безбрачия.

— Если дело только в этом, то она ничего не говорила по этому поводу.

Анна спрятала лицо в его ладони, целуя их и прижимаясь к нему всем телом. Марк почувствовал ответное напряжение в паху и засунул руку между ее ног. Она была влажная. Господи!

— Да, черт побери, я скучал по тебе, — прошептал он ей на ухо.

Он перевернул Анну на спину и раздвинул ей ноги. Они оба тяжело дышали. Обычно он не спешил, лаская и целуя ее до тех пор, пока его охватывала страсть, а ее покидала робость, но он видел, что в эту ночь все будет по-другому. Анна затащила его в себя, обхватив ногами, и двигалась ему навстречу с такой же стремительностью, как и он. Спустя несколько секунд Марк почувствовал, как она вздрагивает всем телом, откинув голову назад в беззвучном крике.

Затем Марк тоже кончил, — удовольствие было таким сильным, что он на мгновение почти потерял сознание. Когда лицо Анны снова появилось перед его глазами, он увидел, что ее щеки пылали, а рот изогнулся в едва заметной улыбке.

— Напомни мне, чтобы я почаще уезжал, — сказал Марк. Он хотел пошутить, но ее лицо помрачнело, и Марку захотелось убить себя.

Но Анна быстро пришла в себя, сказав с беспечностью, разрывавшей его сердце:

— Если кто-то куда-то и уедет, так это я.

Марк вел Анну вверх по лестнице, слушая, как гремят металлические ступеньки у них под ногами. Солнце еще не взошло, но уже было жарко, и пыльные растения вокруг бассейна поникли. Из-за закрытых дверей, мимо которых они проходили, доносились звуки пробуждавшейся жизни: приглушенные голоса, жужжание кофемолки, голос телеведущего, рассказывающего о прогнозе погоды на сегодня: «Погода будет ясной и солнечной, температура воздуха тридцать градусов по Цельсию. Пора включать кондиционеры…»

Они подошли к квартире Кристэл, и Марк постучал. Когда ему никто не ответил, он подергал ручку. Дверь открылась. Дома никого не было. Анна и Марк бесшумно ходили из комнаты в комнату, глядя на пустые ящики комодов и шкафы; грязные очки на полочке аптечки были безмолвными свидетелями того, о чем Марк подумал, как только вошел внутрь: Кристэл сбежала. Все, что она оставила, кроме мебели, — это грязные тарелки в раковине и миску с кошачьей едой на полу.

Он мысленно выругался. «Это моя вина. Я позволил ей убежать». С другой стороны, что он мог сделать, чтобы остановить ее?

Марк обернулся к Анне.

— Управляющий может что-нибудь знать.

Она кивнула, но Марк видел, что на ее лице застыло отчаяние. Он сомневался, что Кристэл оставила адрес, по которому следует отсылать письма.

Управляющий оказался также и владельцем дома, — пузатый мужчина средних лет с седыми волосами, торчащими пучками вокруг лысой макушки. Когда они сказали ему о Кристэл и спросили, знает ли он, куда она могла уехать, он тихо выругался.

— Я и сам хотел бы об этом знать. Эта сука должна мне квартплату за два месяца. — Он выудил пачку «Кэмэла» из провисавшего кармана своего махрового халата и закурил, искоса поглядывая на Анну сквозь дым, витающий над его головой. — Мне знакомо ваше лицо. Мы с вами где-то встречались?

Она побледнела, но сохранила спокойствие.

— Вряд ли.

Домовладелец, видимо, не вспомнил о том, где мог видеть ее лицо, но несмотря на это с сомнением посмотрел на Анну, словно недоумевая, что ее может связывать с такой женщиной, как Кристэл. Затем он пожал плечами — в любом случае, его это не касалось.

— Если найдете Кристэл, передайте ей привет от Луи. Скажите ей, что в следующий раз мы встретимся с ней в суде, — произнес он.

— Как вы считаете, кто-нибудь из жильцов может знать, куда она поехала? — спросил Марк, увидев, что Анна замерла при упоминании о суде.

Домовладелец сделал глубокую затяжку, словно обдумывая ответ.

— Вы можете спросить у ее соседей, но я сомневаюсь, что они что-нибудь знают. Она вела замкнутый образ жизни и беспокоилась только о детях.

Оказалось, что Луи был прав. После того как они больше часа стучали во все двери и не получили ни одного ответа, их наихудшие опасения превратились в уверенность: Кристэл и ее дети бесследно исчезли.

— Что теперь? — Анна, устало вздохнув, тяжело опустилась на ступеньки.

Марк сел рядом с ней.

— Хотел бы я это знать, черт побери.

Единственным неоспоримым фактом было то, что они зашли в тупик.

Глава четырнадцатая

В то время как Анна и Марк уезжали из Лас-Каситаса, Финч и ее друзья находились перед Белеву-Гарденс, не далее чем в двадцати милях от Лас-Каситаса. Дом престарелых с улучшенным уходом, где жила Лорейн Уэллс, оказался оштукатуренным зданием с плоской крышей, которое обрамляли олеандры, а самое большое дерево немного мрачновато затеняло дорожку, ведущую к дому. Пожилая женщина в розовой блузке радостно поприветствовала их, когда они вошли.

— Лулу очень взволнована встречей с вами, — сказала она. — У нее редко бывают посетители.

Финч и Энди переглянулись, словно говоря: «Еще бы!» Это место могло навести ужас на кого угодно. Пока Саймон с интересом осматривался, как бы мысленно делая заметки для exposé[18] о домах престарелых, Люсьен вежливо сказал:

— Мы тоже с нетерпением ожидаем встречи с ней.

Из-за пробок на дорогах они ехали несколько часов. Трижды они останавливались: один раз, чтобы заправиться, еще раз, чтобы сходить в туалет, затем последовал завтрак в ресторане «Бургер-Кинг», что привело к тому, что они оказались в Пасадене лишь около одиннадцати. Теперь, глядя на обшивку, сделанную под дерево, и каучуконосный фикус, собирающий пыль в углу, Финч задумалась о том, не напрасно ли они сюда приехали. Что могло выйти из их затеи?

В это время ее внутренний голос прошептал: «Возможно, все не так безнадежно». Она не раз слышала о совпадениях, которые были слишком невероятными, чтобы быть случайностью.

Как тот случай, описанный в журнале «Пипл», произошедший с женщиной, которая наткнулась на собственную детскую фотографию, когда листала семейный альбом своей подруги, — оказалось, что ее удочерили и что она и ее подруга на самом деле были кузинами. И как объяснить то странное чувство, которое Финч испытывала, выходя из автобуса в Карсон-Спрингс в день своего приезда? Как будто она здесь уже когда-то была.

Они шли по коридору, ощущая запах дезинфицирующего средства. Вдоль коридора расположились люди, прикованные к инвалидным коляскам. С того времени, как Финч договорилась об этой встрече, прошло несколько недель. Все это время она была так занята уроками и сбором денег на благотворительность (не говоря уже об отношениях с Люсьеном), что почти не думала о предстоящей встрече. Сейчас Финч остановилась около двери в комнату Лорейн, и ее желудок слегка заныл от волнения.

Люсьен потянулся к ее руке.

— Все будет в порядке.

— Еще не поздно повернуть назад? — пробормотала Финч.

— Подумай, какая из этого выйдет история, — сказал Саймон.

Энди бросила на него сердитый взгляд.

— Ты не посмеешь!

Они вошли в комнату и увидели старую женщину, сидящую в мягком кресле, склонившись над книгой.

— Мисс Уэллс? — тихо позвала Финч.

Женщина подняла взгляд и расплылась в широкой улыбке.

— Пожалуйста, называйте меня Лулу. — Она отложила книгу в сторону и с некоторым усилием поднялась на ноги. Высокая и костлявая, с кудрявой шевелюрой, такой невероятно рыжей, что это мог быть только парик, Лорейн походила на престарелую сиротку Энни. — Боже мой, я не ожидала, что вас будет так много! — Она с восторгом посмотрела на них.

— Люсьен привез нас, — Финч указала большим пальцем в его направлении.

— А мы увязались следом, — сказала Энди, представляя себя и Саймона.

— Прекрасно! Будем надеяться, что я смогу правильно запомнить ваши имена. — Лорейн смотрела то на одного, то на другого, как на подарки, пытаясь решить, какой открыть первым. — Присаживайтесь, устраивайтесь поудобнее. Моя соседка по комнате не будет возражать. — Лорейн жестом указала на кровати-близнецы, одна из которых была пуста. — Герри скончалась на прошлой неделе.

— Мне очень жаль, — сказала Финч.

— Не стоит, — Лорейн откинулась на спинку кресла. — Она постоянно жаловалась и стонала и чуть не свела меня с ума, старая корова.

Гости, должно быть, выглядели испуганными, потому что, подмигнув, Лорейн сказала:

— Вы знаете, что хорошего в старости? Ты можешь говорить все, что тебе взбредет в голову, черт побери. В любом случае, нужно привыкнуть к тому, что в определенном возрасте люди умирают, — это что-то вроде уборки территории.

— Вы уже давно здесь? — спросил Саймон.

— Достаточно долго для того, чтобы желать поскорее сыграть в ящик. Но я думаю, что моя смерть уже не за горами.

Взгляд Финч упал на висевшие на стене фотографии в рамочках; глянцевые снимки кинозвезд форматом двадцать на двадцать пять сантиметров. Некоторых из них она узнала. На каждой фотографии был автограф на имя Лорейн.

— Вы знаете всех этих людей?

— Конечно. Вон там Дерек Лорд, — Лорейн указала на красивого мужчину с усами, словно нарисованными карандашом, и вьющимися волосами. — В дни своей молодости он был звездой номер один. Но, несмотря на это, Дерек прожил свой век как пьяный матрос и умер без единого цента в кармане.

— Вы были актрисой? — Финч поднялась, чтобы рассмотреть фото молодой Лорейн, стоявшей рядом с темноволосой красоткой, в которой Финч узнала Вивьен Ли.

— Я? Слава Богу, нет. — Лорейн взяла печенье с формы для выпечки, стоявшей на столе рядом с ее локтем, и передала ее Финч. — Я заказываю специальное блюдо. Это… корм для птиц. Но на чем мы остановились? О да, моя невероятная карьера. Нет, я никогда не была актрисой. Конечно, я мечтала, как и каждая романтически настроенная девочка, об этом пути, но проблема заключалась в том, что у меня не было ни капли таланта. Вместо этого я блистала за кулисами, — она указала на цветную фотографию, на которой молодая Лорейн прикалывала подол усеянного блестками красного платья, принадлежавшего не кому иному, как Лане Тернер.

Саймон присвистнул.

— Вау! Держу пари, вам есть о чем рассказать.

Лорейн наклонилась вперед и произнесла доверительным тоном:

— Все эти идеальные фигуры… Я знала каждый изъян — груди, вместо которых почти всегда был силикон, ноги, которые нужно было немного приподнять. Исполнительница главной роли набрала несколько фунтов? Именно я должна была подогнать для нее костюмы. Один актер, я не буду говорить кто, заставил меня пришить потайной карман для фляжки с внутренней стороны его штанов. На следующий день на съемочной площадке он отключился как раз в середине финальной сцены. — Лорейн загоготала. Ее смех был похож на гальку, гремящую в банке.

— А это Сельма Лэмб? — Энди всматривалась в фото, на котором Лорейн стояла под руку с полногрудой блондинкой, звездой «Незнакомца в Раю».

Лорейн снова растянула губы в улыбке, показывая кривые зубы.

— Именно она! О, она была непревзойденной! Мы с ней подружились с первого дня знакомства. Когда она узнала, что я из городка Деф-Смит в штате Техас, так же, как и она, ну… — Лорейн вздохнула.

Финч изучала фотографию, узнавая вершины гор на заднем плане, покрытые снегом, и красное здание школы неподалеку. Вспомнив тот день, когда они ездили туда с Люсьеном, Финч почувствовала, как замирает ее сердце.

Лорейн встала и направилась к стене, чтобы обратить их внимание на сурового вида мужчину, стоящего с краю одной из фотографий.

— Это директор, Хэнк Монтгомери. У них с Сельмой был — как вы это сейчас называете — романчик.

— Моя прабабушка знала его, — сказала Финч. Сэм никогда не уставала рассказывать историю о том, как ее мать навестила Хэнка на съемочной площадке, той самой, что запечатлена на фото.

— Она и еще несколько сотен других девчонок. — Лорейн понимающе подмигнула. — Могла ли какая-нибудь девушка устоять перед его шармом?

Финч пришло в голову, что Лорейн и сама не устояла перед ним. Может, она забеременела? А это могло означать, что вполне вероятно…

По спине Финч пробежали мурашки.

— Вы и он… — с запинкой произнесла она.

Старушка засмеялась, и Финч увидела, что ярко-красная помада Лорейн размазалась в уголках ее рта.

— Боже, нет! Я была слишком умна для этого. Чего о некоторых я сказать не могу.

— Но я подумала… — Финч запнулась от смущения. Сейчас вся эта затея казалась ей глупой. Как она могла подумать, что они родственники?

Лорейн бросила на нее виноватый взгляд. Было очевидно, что Финч и ее друзей завлекли сюда под ложным предлогом. Но Финч подавила свое разочарование. Она хотела разозлиться, но не могла найти озлобленности в своем сердце. Лорейн поступила так из-за одиночества, а это чувство было слишком хорошо знакомо Финч.

— Мне нужно было сказать вам об этом по телефону, — произнесла Лорейн. — Но некоторые вещи лучше всего говорить с глазу на глаз. С именем Хэнка действительно связана история, но ты не имеешь к ней никакого отношения. Видишь ли, была одна девчонка — очаровательная юная леди, легкая, как перышко. Она была без ума от Хэнка, а он смотрел на нее свысока. Я бы поспорила на что угодно о том, что она была девственницей, но это не остановило еще ни одного мужчину. Когда Сельма все поняла, ну, вы бы в тот день не рискнули находиться от нее ближе, чем на расстоянии пушечного выстрела.

— Это интереснее, чем «Бухта Доусона», — пробормотала Энди.

— Ее звали Грейс Элистон, — продолжала Лорейн. — Я помню это имя, потому что Сельма постоянно об этом говорила. Когда Грейс забеременела, Хэнк заплатил ей, чтобы все прошло тихо, и они мирно расстались, но Сельма не позволила, чтобы этим все и закончилось. После того как родился ребенок, она всегда говорила вещи, вроде «Как это — быть отцом?» или «Когда ты собираешься навестить свою маленькую девочку?» Ее поведение просто сводило Хэнка с ума. Думаю, ему было не очень хорошо, не столько из-за насмешек Сельмы, сколько из-за того, что он не видит своего ребенка. Насколько я знаю, это единственный ребенок, который у него когда-либо был.

Элистон? Эта фамилия была знакома Финч.

— Я знаю Марту Элистон, — сказала она. — Это наша школьная медсестра.

— Ну, сейчас подумаем, ей должно быть… — Лорейн посчитала в уме. — Сорок пять — сорок шесть лет.

Финч не знала, сколько лет мисс Элистон, но выглядела она примерно на этот возраст.

— Это та, что живет со своей мамой? — вставила Энди. — Я иногда вижу их в церкви. Я думала, что она вдова — я имею в виду мать Марты, — но если хорошо подумать, то я никогда не слышала, чтобы она упоминала о своем муже.

— Мне всегда было интересно, что случилось с Грейс, — сказала Лорейн. — Ей явно пришлось нелегко.

И Марте тоже — расти без отца и быть притчей во языцех. Неудивительно, что у нее всегда такой удрученный вид.

Они задержались дольше, чем рассчитывали. Лорейн рассказывала им о прежних временах, но все это время в груди Финч, словно второе сердце, билась мысль о том, что она будет рада, если никогда не узнает, кто ее настоящие родители. Тогда она сколько угодно может предаваться раздумьям и мечтам о том, кто они. Вдруг ей захотелось заплакать, и она была благодарна Люсьену, когда он, как будто прочитав ее мысли, сжал ее руку.

Наконец Финч поднялась.

— Нам нужно идти, — сказала она. — Путь неблизкий.

Лорейн провожала их грустным взглядом. После недолгих колебаний Финч подошла и поцеловала ее в лоб, такой же жесткий, как старый бумажник.

Лорейн сжала руки, глядя на гостей полными слез глазами.

— Надеюсь, ты найдешь того, кого ищешь, дорогая.

Финч выдавила из себя улыбку.

— Я тоже на это надеюсь.

Но она подумала, что верит в возможность найти свою семью не больше, чем в то, что сможет когда-нибудь полететь на Луну.

Когда Финч вошла в дом, Лаура и Гектор собирали детскую кроватку.

— Нет, у тебя задняя планка, эта штуковина идет туда. — Лаура оторвалась от инструкции, чтобы приложить палец к держателю, который прикручивал Гектор. Он кивнул и спокойно продолжал то, что делал до этого. Остальные детали были разбросаны по плетеному коврику перед камином вместе с секциями детской кроватки.

— Я вернулась, — сообщила Финч, когда они не отреагировали на ее появление.

Лаура бросила на нее растерянный взгляд, сдувая прядь волос, упавшую на глаза.

— Кто бы это ни написал, — сказал она, взмахнув тонким листом, — он либо идиот, либо просто подшутил над нами. — Она отбросила инструкцию в сторону, презрительно фыркнув.

— Откуда мы можем знать, что это писала не женщина? — Несмотря на то что голова Гектора была низко опущена, Финч заметила, что он улыбается.

— Ни одна женщина не допустила бы, чтобы эта штука упала вместе с ребенком.

Гектор поднялся, протягивая отвертку.

— В таком случае, прошу. Не хочу, чтобы меня обвиняли в том, что я сделал что-то не так для нашего ребенка.

Лаура попыталась принять разгневанный вид, но вместо этого весело расхохоталась. Смех скоро перешел в икоту, и она, задыхаясь, упала на спину. Перл и Рокки подбежали к ней, чтобы выяснить, что случилось, и подталкивали ее своими носами. Эта Лаура была для них незнакомкой — женщина, которая беспрерывно жужжала целыми днями и вдруг громко смеялась без какой-либо причины. Она переставила мебель в доме и забыла в бакалейном магазине часть вещей, которые купила. Казалось, что все, о чем она думает, — это младенец, который должен был появиться лишь через несколько недель.

Финч начала чувствовать себя крошечной деталью, которую потеряли.

— Помощь нужна? — она жестом указала на полусобранную кроватку.

— О, я думаю, Гектор и сам справится. — Лаура села. Она была похожа на большого розовощекого ребенка. Ее наэлектризованные волосы потрескивали. — Я вижу, что моя помощь не нужна. — Она бросила на мужа насмешливый и обиженный взгляд, после чего, спохватившись, она спросила:

— Как все прошло сегодня?

Финч пожала плечами:

— Расскажу за обедом.

Она пошла за Лаурой в кухню, где Мод раскатывала тесто. На кухонной плите шипела сковородка.

— Твой любимый пирог с курятиной, — сказала Мод, подставляя запачканную мукой щеку для поцелуя.

Мод, готовящая обед, показалась Финч такой родной, что у нее в горле образовался комок.

— Я накрою на стол.

— Гектор почти закончил с кроваткой, — сообщила Лаура, доставая из комода стопку салфеток.

Финч фыркнула.

— Там едва хватает места для колыбели, не говоря уже о кроватке. — Она говорила об алькове в комнате Лауры и Гектора, который они преобразовали в детскую.

— Младенцам не нужно много места, — пожав плечами, сказала Лаура.

— Но они вырастают.

— Ну, для начала хватит. — Лаура металась туда-сюда, выставляя на стол картонную пачку с молоком, а через мгновение снова возвращаясь к холодильнику. — Когда она подрастет, мы расширим жилплощадь. И не забывай: это случится незадолго до того, как ты уедешь в колледж.

Финч с нетерпением ждала этого момента, но сейчас слова Лауры вызвали у нее острую боль.

Мод сжала губы.

— Даже так…

Лаура легкомысленно усмехнулась.

— Признайся: ты хочешь, чтобы она жила в твоей комнате.

Через мгновение Финч поняла, что Лаура имела в виду малышку, а не ее.

Мод еще раз фыркнула, ударив по тесту скалкой. Она могла отрицать это сколько угодно, но больше всего на свете она любила нянчить детей.

У Финч было такое чувство, будто ее окатили холодной водой. Она вспомнила свои годы в приюте, где лучшие вещи и помощь полагались самым маленьким и прелестным малышам. Разве может она соперничать с малышом? И по тому, какой задумчивой стала Лаура, Финч понимала, что когда Эсперанца будет здесь, ситуация лишь ухудшится.

— Ну, по крайней мере, есть уйма вещей, которые она сможет носить. — Мод связала целый гардероб маленьких платьиц, — этой возможности она была лишена, когда ребенок Сэм оказался мальчиком.

— Только никаких кружев, пожалуйста, — сказала Лаура, наполняя кувшин в раковине.

— Зная тебя, я догадываюсь, что Эсперанца окажется верхом на лошади прежде, чем научится ходить. Еще одна девочка-сорванец — только этого нам не хватало! — добродушно проворчала Мод.

— Кстати, — произнесла Лаура, — Элис хочет, чтобы я устроила по этому поводу праздник. Я сказала ей…

— Все вокруг думают только о праздниках! — Финч стукнула тарелкой по столу. — А что насчет Анны? Она может попасть в тюрьму, а вы все говорите лишь об этом дурацком малыше!

Лаура выглядела потрясенной.

— Я не забыла об Анне, — произнесла она. — На самом деле я сказала Элис, что если она хочет устроить вечеринку, то мы должны объявить акцию по добровольному сбору денег. — Лаура поставила кувшин. — Финч, что происходит? Ты расстроена из-за того, что…

Финч не услышала конца фразы, потому что выбежала на улицу. Холодный воздух обвевал ее пылающие щеки, когда она неслась в сумерках через сад.

В конюшне ее ржанием встретили лошади, выглядывавшие из своих стойл. Затем Финч услышала тихий топот, и ее блестящая пегая кобылка появилась у двери в свое стойло. Финч прижалась щекой к ее шелковой шее, вдыхая запах лошадиного пота. Разве их обеих не забраковали? Как Панч и Джуди, Чейен — беговая лошадь, доживающая свой век — попала к ним через агентство пропавших животных, в котором работала Лаура.

Финч услышала, как открылась дверь конюшни, и, повернувшись, увидела, что на нее с беспокойством смотрит Лаура.

— Финч, в чем дело?

— Ни в чем.

— Я боялась этого. — Лаура вздохнула, опускаясь на скамейку. — Все произошло не так, как ты себе представляла, верно?

Финч подошла и села рядом с ней, ощущая восхитительные запахи, доносившиеся из сада.

— Лорейн оказалась милой старой леди, которая не имеет ко мне никакого отношения. Я чувствую себя глупо из-за того, что подумала… — Финч сдерживалась, чтобы не заплакать. — Думаю, такие вещи происходят лишь в кино.

Они долго молчали. Тишину нарушали лишь лошади, которые ржали, выпрашивая кубики сахара, обычно спрятанные у Лауры в кармане. В конце концов Лаура сказала:

— Мне жаль. Жаль, что нет таких слов, которые могли бы принести тебе облегчение.

— Все в порядке. — Финч понимала, что ничто сейчас не могло бы ей помочь.

— Мне не нужно говорить тебе о том, что мы твоя семья, ты и так это знаешь.

Финч удрученно кивнула.

— Я чувствую себя полной идиоткой.

Лаура положила руку ей на плечо.

— Когда я была в твоем возрасте, я мечтала о большой семье и хотела иметь шестеро детей. Этому не суждено было произойти, но знаешь что? Я бы и не хотела, чтобы все случилось иначе. Ты, Гектор и Мод для меня все.

— С малышом нас уже пятеро. Тебе понадобится еще один, чтобы было шесть, — уголок рта Финч насмешливо приподнялся.

Лаура засмеялась.

— Сначала посмотрим, сможем ли мы справиться с этим, хотя, учитывая то, сколько мы провозились с детской кроваткой, стыдно будет еще раз ее не использовать.

Финч рассказала Лауре о Хэнке Монтгомери и Грейс Элистон. Лаура не удивилась, она лишь кивнула и сказала:

— Мама говорила, что Хэнк был самым привлекательным мужчиной, которого она когда-либо встречала. У меня такое ощущение, что он разбил не одно сердце.

— Мне интересно, знает ли Марта о том, что он ее отец?

— Она никогда ничего об этом не говорила. Если бы она хоть раз об этом обмолвилась, это обсуждал бы весь город. — Может, где-то в другом месте имя Хэнка Монтгомери и было предано забвению, но в Карсон-Спрингс он оставался легендой. — Хотя я припоминаю, что о Грейс ходила какая-то сплетня. В те дни внебрачный ребенок вполне мог вызвать скандал. Бедная женщина, — Лаура покачала головой.

Финч изучала ее лицо, такое родное и привычное. Кто бы мог сказать, что Марте было бы лучше, если бы ее мать отдала ее на удочерение?

— Как ты думаешь, мне следует ей об этом сказать? — спросила Финч.

— Я не уверена, что тебе стоит в это вмешиваться.

— На месте Марты я хотела бы об этом знать.

Лаура нахмурилась, задумавшись.

— Может, если бы мы пошли к Грейс, вместо того…

— Мы?

— Ты думаешь, я отпущу тебя одну?

Финч почувствовала, как у нее потеплело на душе.

— Мы могли бы пригласить Грейс в гости в это воскресенье после мессы. Например, на ланч или что-то вроде того.

— Тогда нам и Марту тоже придется пригласить. Нет, я думаю, лучше заглянуть к Грейс среди недели, когда Марта на работе. Конечно, мне придется написать тебе записку для школы. — Глаза Лауры блестели так, как глаза Энди, когда они вдвоем с Финч замышляли какую-нибудь проделку.

— Только в том случае, если Марта спросит, что со мной такое. Я не хочу врать ей в лицо, в то время как она является причиной того, что я отсутствую.

— Справедливое замечание. Я скажу, что ты проходила медицинский осмотр.

Они заговорщицки переглянулись. Финч совершенно забыла об обеде, пока Лаура не сказала:

— Ты не против, если мы вернемся в дом?

Только сейчас Финч почувствовала, что умирает от голода.

— Я так голодна, что могла бы съесть… — она подняла глаза и увидела, что ее кобылка неодобрительно на нее посматривает. — Не важно.

Через несколько минут Финч сидела перед тарелкой с пирогом, галетным печеньем, зеленым горошком и свеклой, от которой поднимался пар, — любимым блюдом Мод. Они опустили головы, пока Лаура читала молитву. Когда они дошли до «Аминь», Финч сказала это громче всех.

Лаура улыбнулась ей через стол, и на одно мгновение Финч подумала, что ее приемная мать собирается произнести сентиментальную речь о том, как им повезло, что они есть друг у друга, и что им нужно держаться вместе, но Лаура лишь спросила:

— Передать кому-нибудь масло?

Глава пятнадцатая

В день предварительного слушания зал суда был переполнен. Ступени на входе заполонило море репортеров с торчащими мини-камерами. Работники местного телевидения толкались с представителями печатных изданий и радио, а национальные «тяжеловесы» захватили лучшие места. Здесь были корреспонденты из «Ле Монд» и любимой газеты британцев «Мирор». Репортер из «Глоуб», напоминавший персонажа по имени Ленни Банхольтц, о котором Мод высказалась, что у него «меньше мозгов, чем у курицы», был арестован за попытку подкупить клерка из офиса следователя, чтобы получить фотографии, сделанные после смерти Моники.

Каждое новое событие в бесконечной мыльной опере «Штат Калифорния против Анны Винченси» подливало масла в огонь. В редакторской статье газеты «Нью-Йорк пост» говорилось о том, что Анна убила Монику ради денег. «Нэшнл стар» напечатала эксклюзивное интервью с бывшей экономкой Моники, которая описывала долгие годы плохого обращения с Анной и делала вывод о том, что мотивом убийства была месть. Среди всего этого Анна, настоящая Анна, как-то затерялась, и ее заменил собирательный образ, созданный общественным мнением. Правда об Анне казалась неуместной и требовалась людям не больше, чем правда о них самих.

Сейчас, осматривая набитый до отказа балкон, Анна подумала, что попала в звериное логово. Ее подмышки были мокрыми от пота, несмотря на антиперспирант, которым она пользовалась, и если ее желудок не успокоится, то кофе, который она выпила на ходу, скоро даст о себе знать.

Она взглянула на Ронду, сидевшую рядом с ней и неразборчивым почерком что-то писавшую в своем блокноте. Адвокат выглядела уравновешенной и уверенной в себе. Но не слишком ли она уверена? Будет ли она так же раздражать судью, как и в прошлый раз? Ну, по крайней мере, никто не скажет, что Ронда не подготовилась. После нескольких недель упорной работы адвокат была абсолютно готова к битве.

Но что, если этого будет недостаточно?

Кристэл, их главный козырь, исчезла в неизвестном направлении, а вместе с ней исчезла и возможность найти настоящего убийцу. Как и ожидалось, частный детектив по имени Берни Мерлин, которого наняла Ронда, вышедший на пенсию детектив из лос-анджелесской полиции, доложил, что дети Кристэл не ходили в школу и что ее босс в «Мэри Мэйдс» ничего о ней не слышал; она даже не пришла за зарплатой. Куда бы Кристэл не направилась, было очевидно, что она постаралась остаться ненайденной.

— Всем встать. Суд идет. Его честь судья Эмори Кортрайт.

Анна вскочила на ноги, словно подброшенная невидимой пружиной. В эти дни ее тело было как у послушной собаки и повиновалось всем командам, которые получало: сидеть, лежать, стоять, не двигаться.

Все снова сели на свои места, кроме Ронды.

— Ваше присутствие не осталось незамеченным, мисс Толтри, — сухо произнес судья, — я надеюсь, что, проявляя энтузиазм на сегодняшнем утреннем заседании, вы внимательно отнесетесь к тому, что у меня язва?

— Я сделаю все от меня зависящее, ваша честь. — По залу суда прокатилась волна смеха, когда Ронда, прямая, похожая на военного атташе в своем темно-синем костюме и отутюженной белой блузке, села на свое место.

Судья выглядел сегодня более измученным болезнью, чем обычно; он быстро прекратил шорох на балконе резким ударом молотка.

— Слушается дело «Штат Калифорния против Анны Винченси». — Он скороговоркой огласил обвинение для протокола, который вел стенографист — высокий, худой, как палка, мужчина, склонившийся, словно вопросительный знак, над своей машинкой. Затем судья кивнул окружному прокурору, сидевшему рядом с двумя помощниками, молодыми мужчиной и женщиной, которые, скорее всего, недавно окончили юридический факультет.

— Мистер Шувальтер, вы можете продолжать.

Окружной прокурор встал и поправил галстук. В своем двубортном костюме в тонкую полоску он казался похожим на честолюбивого политика, проводящего предвыборную агитацию.

— Ваша честь, — начал он, — свидетели докажут, что в ночь с семнадцатого на восемнадцатое апреля 2001 года обвиняемая намеренно стала причиной смерти Моники Винсент. Анна Винченси, — прокурор обернулся и указал пальцем на Анну, — была не только сестрой убитой, но и ее доверенным лицом, ее помощницей. И в ту злополучную ночь обвиняемая направилась к жертве в дом, который в то же время был местом ее работы, с одной целью — убить. — Он сделал паузу, чтобы усилить драматический эффект, и потер пальцами подбородок.

— Мы, возможно, никогда не узнаем мотивов мисс Винченси, — продолжал Шувальтер. — Завидовала ли она славе и богатству своей старшей сестры, или это была банальная жадность? В любом случае, мы намереваемся доказать, что где-то между одиннадцатью вечера и полночью после непродолжительной борьбы Анна Винченси столкнула жертву в бассейн. Пусть это не покажется вам неудачной шуткой, ваша честь. Моника была прикована к инвалидной коляске, парализована ниже пояса и не могла защитить себя. И хотя нам кажется, что она устроила хорошую драку, о чем свидетельствуют синяки на ее теле, а также царапины на руках обвиняемой во время ареста, Моника Винсент была не в состоянии доплыть до безопасного места. К тому же на месте преступления не оказалось ни одного человека, который мог бы услышать ее крики — кроме обвиняемой, стоявшей рядом и без тени жалости и сострадания смотревшей, как тонет ее сестра. — Последовала еще одна многозначительная пауза. — Ваша честь, если бывают убийства первой степени, то это как раз такой случай.

Анна почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица. Кто была та женщина, которую описал прокурор, эта хладнокровная убийца? И как кто-то мог так подумать об Анне?

Когда наступила очередь защиты, Ронда поднялась со своего места.

— Ваша честь, нет ни одного доказательства тому, что мисс Винченси была в ту ночь возле дома своей сестры; нет свидетелей, подтверждающих это, есть только необоснованные косвенные улики. Легко указывать пальцем на женщину, чьим единственным преступлением является возможность беспрепятственного доступа к сестре. Давайте посмотрим правде в глаза: Анна — беззащитна, в нее легче всего попасть, — или правильнее назвать ее синицей в руке? — Ронда бросила насмешливый взгляд на Шувальтера. — Моника Винсент мертва, это так. Но моя клиентка ее не убивала. Не делайте ее еще одной жертвой этой ужасной трагедии.

Лицо судьи Кортрайта не выражало ничего, кроме недовольства ходом процесса. Но как бы он ни хотел, чтобы его язва принадлежала кому-то другому, он не мог изменить обстоятельства.

— Мисс Толтри, мистер Шувальтер, позвольте напомнить вам, что это предварительное слушание, а не судебный процесс, поэтому избавьте меня от излишней театральности, — предупредил судья перед тем как сообщить, на какие доказательства и показания он позволит ссылаться.

Судебный процесс все-таки состоится; теперь Анна была в этом почти уверена. А что потом? Перед глазами поплыли видения: изоляторы, татуированные сокамерницы, высокие стены с колючей проволокой. В замешательстве она оглянулась через плечо и поймала взгляд Марка, сидевшего в первом ряду рядом с Лаурой. Он не улыбался и не шептал слова ободрения; он просто смотрел на Анну. Его голубые глаза сфокусировались на ней с постоянством сигнального маяка. «Я здесь, с тобой, — говорили они, — и я буду с тобой завтра, послезавтра и всегда».

Анна почувствовала, как напряжение отпускает ее. Что бы ни случилось, она была счастлива. Впервые в жизни Анна знала, что значит засыпать в объятиях человека, обожающего и оберегающего ее, как лесополоса защищает верхний слой грунта от разрушения.

Детектив Берч, похожий на разъяренного быка, был первым свидетелем обвинения. Он предоставил снимки с места преступления, анализ отпечатков пальцев, а также впечатления, полученные им в доме, где произошло убийство, и еще электронные письма, изъятые из компьютеров Моники и Анны. Но хуже всего были результаты ДНК-экспертизы.

Следом за Берчем, чтобы прокомментировать эти результаты, был вызван эксперт — костлявый седой человек с козлиной бородкой, напомнивший Анне полковника Сэндерса после жесткой диеты. Судя по той резвости, с которой он ринулся к трибуне, и дружескому кивку, которым он приветствовал Шувальтера и его помощников, свидетель явно не был чужим человеком в зале суда.

— Доктор, назовите свое полное имя, — сказал Шувальтер, когда свидетеля привели к присяге.

Мужчина наклонился к микрофону и глубоким голосом, не соответствующим его внешнему виду, выкрикнул:

— Орин Уэбб.

— Кто вы по профессии?

— Я судебный эксперт.

— Как давно вы работаете в этой области?

— Немногим более тридцати лет.

Шувальтер повернулся к судье.

— Ваша честь, я хотел бы предложить доктора Уэбба в качестве свидетеля как эксперта в сфере анализа ДНК.

Судья оперся подбородком на согнутые в локтях руки.

— У вас есть возражения, мисс Толтри?

— Никаких — свидетель, по всей видимости, достаточно квалифицирован.

В голосе Ронды слышались почти что веселые нотки. Возможно, это удивило бы Анну, если бы Ронда не объяснила, что во время слушания был шанс оценить стратегию обвинения.

Кортрайт кивнул.

— Вы можете продолжать.

Доктор Уэбб протарахтел несколько научных терминов о непосредственном поиске и генетическом коде, а также о строении молекулы нуклеиновой кислоты, после чего предоставил детальный график того, что он назвал «многократными отражениями».

— Вы не могли бы объяснить, что это значит, так, чтобы вас поняли неспециалисты, — Шувальтер указал на график, установленный на стенде, на котором виднелись ряды плотно прилегающих линий, похожие на штрихкод.

— Ну, это как светокопия. Мы пытаемся установить сходство между двойными паттернами определенного размера; в таком случае, от одного до трех нуклеотидов… — свидетель осекся и, откашлявшись, слегка улыбнулся. — В общем, это значит, что вероятность того, что ДНК из-под ногтей жертвы совпадает с ДНК обвиняемой, составляет девяносто восемь целых и девять десятых процента.

По битком набитому балкону прошелся глухой ропот, словно всплеск напряжения. Послышался яростный скрип карандашей о бумагу — это судебные художники спешили запечатлеть сцену.

Анна прикусила внутреннюю часть щеки, чтобы не заплакать.

Далее последовало обсуждение техники и вероятности, после чего Шувальтер выложил свою козырную карту: увеличенное изображение фотографии, сделанной в день ареста Анны.

— Доктор, — спросил он, — на ваш взгляд, может ли ДНК, о которой вы говорили, происходить отсюда? — он указал пальцем на едва зажившие царапины, заметные на увеличенном фото руки Анны.

Ронда вскочила на ноги.

— Протестую, ваша честь! Это провокация.

— Принимается. — Кортрайт сурово посмотрел на самодовольно улыбавшегося Шувальтера. Он добился своего.

Когда пришла очередь Ронды приступать к перекрестному допросу, она уверенно подошла к трибуне для дачи показаний, стуча каблуками о поцарапанный дубовый пол.

— Доктор, есть ли способ определить, относится ли ДНК, о котором вы говорили, к моменту смерти жертвы или же, может быть, к более раннему времени?

Свидетель заколебался, и его взгляд метнулся в сторону Шувальтера.

— Сколько-нибудь точно нет.

— То есть это может быть результатом другого инцидента, произошедшего ранее в тот же день?

Эксперт нахмурился и начал теребить козлиную бородку.

— Ну, учитывая обстоятельства, было бы разумнее предположить…

Ронда не дала ему закончить.

— Доктор, это не игра в предположения, — сказала она с улыбкой, вместившей все тепло кондиционера, включенного на полную мощность. — Я спрашиваю, можете ли вы с уверенностью утверждать, что эта ДНК относится к моменту смерти?

— Нет, — недовольно признал он.

— Спасибо, доктор, это все.

Анна смотрела, как Уэбб сошел вниз. Ей казалось, что мир закружился в сером зернистом потоке, и воспоминания снова нахлынули и поглотили ее.

— Я устраиваю небольшую вечеринку в эту пятницу, — однажды объявила Моника ни с того ни с сего, — это в честь Риса, чтобы отпраздновать его номинацию.

Анна с удивлением оторвалась от почты, которую сортировала. Риса Фолкса, который был режиссером нескольких картин с участием Моники, номинировали в этом году на «Оскар», но если вечеринка намечалась на эти выходные, то почему она узнала об этом только сейчас? Анна внимательно посмотрела на сестру, пытаясь выяснить скрытые мотивы, но не увидела ничего подозрительного. После случая с Гленном прошло две недели. Ни одна из сестер не хотела об этом вспоминать, и Анна постаралась оставить его в прошлом. Моника была на удивление спокойной. Возможно, она изменила свое отношение к Анне, а может, это было связано с тем, что Анна больше не мирилась с грубым обращением.

— Я позвоню Дину, — сказала Анна, подумав, что будет чудом, если ей удастся нанять поставщика провизии за такой короткий срок.

— Об этом уже позаботились, — Моника беззаботно махнула рукой. Развалившись на диване в роскошном платье, она была похожа на Клеопатру, раскинувшуюся на ложе. — Это будут коктейли и легкий ужин а-ля фуршет — скромный, но элегантный.

То, что Моника сама о чем-то позаботилась, было еще более необычно.

— Ты составила список гостей, которым нужно позвонить? — Для того чтобы отпечатать приглашения, было уже слишком поздно.

— Об этом я тоже позаботилась. — Моника вытащила журнал из стопки, возвышавшейся на журнальном столике. — Я хотела бы, чтобы ты пришла. В качестве гостя, конечно. — Она одарила сестру самой обезоруживающей улыбкой. — Ты ничем не занята в этот вечер?

Раньше Анна восприняла бы это как должное. Согласие уже было готово сорваться с ее языка — Моника старалась. И она должна пойти сестре навстречу. Но что-то останавливало Анну: слишком часто ей доставалось за ее доброту.

Моника пожала плечами.

— Хорошо. Ответишь завтра. — Анна уже приготовилась к обычной в таких случаях колкости, что-то вроде «Если сможешь выделить вечер из своего загруженного расписания…» Но колкости не последовало. Моника только подняла голову и равнодушно сказала:

— Если тебе нечего надеть, я могла бы одолжить тебе что-нибудь из своего гардероба.

— Мне показалось, что это будет скромная вечеринка.

— Ну да… Я имела в виду, что-нибудь, что тебе подойдет. — Моника улыбнулась Анне, давая понять, что она хотела сделать комплимент. — Кроме того, это особый случай. Ты же знаешь этих снобов.

Подозрения Анны усилились. Хотя у Моники периодически случались приступы щедрости, трудно было себе представить, что она решила отступить на второй план, особенно после случая с Гленном.

— Спасибо за предложение, но я не думаю…

Моника не дала ей закончить.

— Почему бы нам не подняться и не посмотреть?

— Сейчас? — Анна взглянула на письма, которые она разделила на две стопки: письма с пометкой «личное», которые она оставила для Моники, и письма от фанов: толстые, с открытками, которые они просили подписать.

— Да брось, не будь такой занудой. Перестань! — Моника небрежным движением руки отодвинула письма. Она явно хотела сыграть роль доброй феи.

Наверху, в комнате сестры, Анна почувствовала легкую панику, взглянув на вечерние платья, которые Моника не носила годами, мерцавшие в полиэтиленовых колпаках — все они были шестого размера или даже меньше. Было ли это очередной попыткой унизить ее, заставив примерять платья, которые ей малы?

Анна глубоко вдохнула, втянула живот… и стала надевать самое свободное из них через голову. Она была удивлена, когда оно скользнуло вниз по ее бедрам, вызвав в душе Анны бурю неистового восторга. Оно было предназначено для коктейлей, цвета вечернего неба с мелким бисером, мерцавшим и переливавшимся, когда Анна крутилась перед большим зеркалом. Теперь она понимала, что чувствовала Золушка, отправляясь на бал.

— Оно тебе как раз впору, — улыбнулась Моника, появившаяся в дверном проеме.

— Тебе не кажется, что это… слишком? — Анна вспомнила, когда сестра надевала его последний раз: вечеринка у Свифта после церемонии вручения «Оскара» в тот год, когда Монику номинировали на получение премии за фильм «Майами, Оклахома». Это был ее последний официальный выход в свет перед аварией.

— Оно словно на тебя сшито. Кроме того, вряд ли я его в ближайшее время смогу надевать, — добавила Моника тоном, который Анна мысленно окрестила «Героиня-храбро-сражающаяся-с-неприятностями». Не то чтобы Моника больше не получала приглашений на праздники, но разве какое-нибудь торжество могло бы быть для нее веселее, чем те жалкие вечеринки, которые Моника каждую ночь устраивала у себя дома?

— Я не знаю… — Анна нахмурилась, кусая губы. — А вдруг я на него что-нибудь опрокину.

— Не думай об этом. Оно твое.

— Ты хочешь сказать…

— Не удивляйся так. Я бы тебе его и раньше подарила, если бы…

«Ты не была такой полной», — закончила Анна про себя.

— Оно отлично на тебе сидит, а это самое главное.

Анна была настолько удивлена и обрадована, что не могла дальше протестовать.

— Я… я не знаю, что сказать. Оно такое красивое.

— Ты его заслужила. Посмотри на себя — ты же просто преобразилась.

— Я бы этого не сказала, — со смехом в голосе произнесла Анна. — Мне придется очень постараться, чтобы влезть в любое из этих платьев. Мне только хотелось бы… — Анна осеклась. Она собиралась сказать, что ей хотелось бы, чтобы Марк увидел ее в этом платье, но не было смысла давать Монике в руки оружие, которое она могла использовать позже, в менее благодушном настроении.

Анне приходилось нелегко. Труднее всего было заставить себя не думать о Марке. Она представляла себе Марка таким, каким она его в последний раз видела утром на озере, с растрепанными ветром волосами, с глазами, отражавшими темно-голубое небо над их головами, и она чувствовала почти физическую боль от разлуки. Пока Анна сдерживала желание позвонить ему и почти не позволяла себе заниматься самокопанием. Ее решимость подкрепляла мысль о том, какой несчастной стала Лиз из-за своей любовной интриги.

Моника с любопытством посмотрела на сестру.

— Чего бы тебе хотелось еще?

— Ничего.

В другой раз Моника попыталась бы выпытать это у Анны, но сейчас она только пожала плечами и сказала:

— Носи на здоровье.

К пятнице Анна поняла, что она с нетерпением ждет эту вечеринку. Она даже потратила невообразимую для себя сумму денег на пару серебристых туфель на высоком каблуке и записалась на стрижку в «Шир-Дилайт». Приехав в тот вечер в «ЛореиЛинда», Анна чувствовала себя Золушкой, выходящей из кареты.

Арсела, принимавшая верхнюю одежду у дверей, сделала шаг назад, чтобы полюбоваться Анной, и воскликнула:

— Мисс Анна, вы выглядите как принцесса!

Домработница казалась немного взволнованной, и Анна поняла причину ее волнения только после того, как заметила в патио, сверкавшем волшебными огнями, которые они с Арселой несколько часов развешивали этим утром, гостей. Их было всего несколько десятков. Они стояли вокруг бассейна и болтали, держа в руках бокалы с выпивкой; оказалось, что все женщины одеты очень просто, как Салли Хэншо, которая была в шелковом сарафане.

Анна застыла с нехорошим предчувствием в груди. Но уходить было уже поздно. Все гости повернулись к ней, некоторые подходили ближе, чтобы рассмотреть ее получше.

— Моника, плохая девочка, ты сказала нам, чтобы мы были в повседневной одежде. Я чувствую себя абсолютно голой. — Рэини Биллингс в короткой блузке и капри холодно и иронично улыбнулась Анне.

Затем к Анне подлетела Салли. Подол сарафана бился о ее лодыжки. Они несколько раз разговаривали по телефону, но до сегодняшнего дня ни разу не встречались.

— Вы, должно быть, Анна. Я Салли. — Словно в Америке был хоть один человек, который не знал, кто она такая; возможно, карьера Салли уже шла на спад, но в свои лучшие годы она рекламировала все — от бумажных полотенец до зубной пасты. Она протянула Анне пухлую руку, на которой сияло кольцо с изумрудом такого же размера, как оливка в ее мартини.

— Должна признать, вы потрясающе выглядите в этом платье. Вы всех нас пристыдили. — Это прозвучало довольно искренне, но Анна только пробормотала что-то неразборчиво и сбежала к бару, отворачивая пылающее лицо.

Самым ужасным было то, что ее подставили. Но разве она не сама клюнула на эту удочку? Она, которая лучше всех на свете должна была знать, на что способна Моника. На краткий миг Анна позволила себе поверить, что за взбалмошным поведением ее сестры скрывается настоящая Моника с добрым сердцем, но теперь Анна не могла отрицать правду: ее сестра была чудовищем в человеческом обличье.

Она кое-как продержалась остаток вечера. Помогли несколько бокалов шампанского, выпитые залпом, а также внимание, которое ей оказывали некоторые мужчины, в особенности Рик Раше, сексуальный блондин из сериала «Спасатели Малибу». Но все это время Анна чувствовала себя белой вороной. Больше всего она хотела оказаться дома в своей постели и обнять Бутса. Завтра она убьет Монику. Но сейчас она была слишком несчастна.

На следующее утро Анна приехала на работу с головной болью и с твердой уверенностью в том, что с нее хватит. На этот раз не будет заготовленных речей, и Анна не станет ждать, пока подыщет себе новую работу. Она сразу же объявит о том, что увольняется.

Анна обнаружила сестру на веранде. Та сидела, положив ноги на диван. Ее волосы пылали в солнечных лучах, струившихся через ряд французских окон с видом на розарий. Моника читала утреннюю газету и попивала эспрессо. Одетая в шелковое кимоно, гармонировавшее с ее алыми ногтями, она больше не напоминала добрую фею, а скорее походила на Круэллу Де Виль.

— Ты вчера хорошо повеселилась? — Моника едва взглянула на сестру, что еще больше разозлило Анну Когда она не ответила, Моника весело продолжила: — Я уверена, что ты была царицей бала. Рик Раше глаз с тебя не сводил.

— Неудивительно. Я была как бельмо на глазу, — холодно сказала Анна.

— Забавно. Я всегда считала, что он гей. — Моника положила газету, невинно улыбаясь.

Анна внимательно посмотрела на сестру.

— Это бессмысленно, Моника. Я обо всем догадалась.

— Ага, кто у нас сегодня утром встал не с той ноги? — шутливо проворчала она, задорно рассмеявшись и с музыкальным звоном ставя свою маленькую чашку на блюдце. — Не срывайся на мне из-за того, что вчера слишком много выпила.

— Ты прекрасно знаешь, почему я так расстроена.

— Разве? Ну, попробую угадать. Должно быть, потому, что я подарила тебе сногсшибательное платье и пригласила на вечеринку, где мужчины, о которых большинство женщин могут только мечтать, липли к тебе, как мухи к меду, — голос Моники был полон сладкого сарказма. — Мне жаль, что я обидела тебя. В следующий раз, когда во мне проснется желание сделать что-нибудь хорошее, я подарю что-нибудь Армии спасения.

— Перестань притворяться; я на это не куплюсь. — Если Моника думала, что снова сможет запугать или обмануть Анну, то это происходило потому, что она видела только внешние изменения, происшедшие с сестрой. — Ты специально меня подставила. Ты хотела, чтобы я выглядела как смешная маленькая провинциалка. Даже если бы я была голая, я не чувствовала бы себя более жалкой.

— Не будь такой мнительной, — насмешливо произнесла Моника, — никто ничего плохого не подумал. Между прочим, насколько я помню, многие гости восхищались тобой.

— Это месть, не так ли? Тебя бесит, что мне наконец-то стали уделять внимание, что ты не единственная цель для каждого мужчины в радиусе мили. Раньше никто не смотрел в мою сторону, и тебя это устраивало. Кроме того, благодаря мне ты сияла еще ярче. — Анна дрожала. Ярость, которую она подавляла в течение двадцати лет, вырвалась наружу. — Но знаешь что? Я увольняюсь, на этот раз окончательно. Найди себе другую девочку на побегушках, хотя я думаю, что такие, какой была я, исчезли еще в те времена, когда люди нанимались на службу по договору о поступлении в ученичество.

— Ты увольняешься? Из-за этого дурацкого недоразумения? — Моника рассмеялась, но Анна заметила страх в ее глазах. В этот раз Моника зашла слишком далеко, и она это знала.

— Единственное недоразумение, — сказала Анна, едва сдерживая крик, — это то, что я думала, будто в глубине души ты хороший человек, — она наклонилась и уловила дыхание Моники. Она пила не эспрессо.

— Ты не можешь уйти. Что я буду делать? — глаза Моники наполнились слезами. Она выглядела маленькой и потерянной. Но Анна уже много раз все это видела; она знала достаточно, чтобы не попасться на этот крючок.

— Полистай газету объявлений, — резким тоном сказала Анна.

— У меня от тебя голова болит. — Моника поднесла руку ко лбу таким театральным жестом, что Анна едва не рассмеялась. Когда Монике не удалось вызвать необходимую ей жалость, она решила изменить тактику. — Ты никуда не уйдешь! Ты не посмеешь!

— Да ты что? И как же ты собираешься меня удержать? — Если Моника посмеет угрожать ей тем, что прекратит оплачивать счета «Саншайн Хоум», Анна в ответ пригрозит рассказать обо всем прессе. Моника не захочет, чтобы весь мир знал, что их мать вышвырнули на улицу, так как ее старшая дочь оказалась слишком жадной, чтобы платить за дом для престарелых.

Анна не пошевелилась даже тогда, когда Моника зашипела:

— Я превращу твою жизнь в ад.

Теперь Анна искренне рассмеялась.

— Ты уже это сделала.

На щеках Моники выступили алые пятна.

— Ты думаешь, я не знаю, к чему ты ведешь? — Она наклонилась ближе к Анне, схватившись за подлокотник дивана. — Теперь, когда ты убрала со своей дороги маму, ты хочешь избавиться и от меня тоже. У тебя это не выйдет. Я нужна тебе так же, как и ты нужна мне!

— Возможно, когда-то так и было, но сейчас все изменилось. — Злость покинула Анну, и сейчас она смотрела на сестру с жалостью. Она знала Монику лучше, чем та знала себя: как приятно быть жертвой — никто тебя ни в чем не обвинит, и жалость к самой себе согревала, как теплое одеяло в холодную ночь.

— Не надейся, что я и дальше стану оплачивать счета матери.

Анна пожала плечами.

— Делай что хочешь.

Ее безразличие только усилило ярость Моники.

— Я ей ни цента не должна! Что хорошего она мне сделала? Назови хоть что-нибудь, черт возьми!

Анна была шокирована враждебностью Моники. Она всегда предполагала, что ее презрение было связано с желанием держаться подальше от бедной родни. Анна тихо сказала:

— Мама боготворит землю, по которой ты ходишь, знаешь ли ты об этом? — Хотя в данный момент Бетти вряд ли даже узнала бы свою старшую дочь.

— О да, конечно, сейчас боготворит. Но почему же она не защитила меня, когда я была ребенком? Она так же виновата, как и он! Ты не знаешь. Ты не знаешь, что я… — Моника замолчала, издав приглушенный звук. С искаженным лицом она схватила свою чашку и швырнула ее о стенку. Чашка разбилась на мельчайшие осколки. — Господи, ты такая слепая! Ты и Лиз — глупые маленькие ничтожества, страусы, засунувшие голову в песок!

Анна смотрела на Монику и знала, что должна чувствовать сострадание, но она слишком устала и не могла вызвать в себе ничего, кроме отвращения. Ее сестра была права в одном: Анна действительно все это время прятала голову в песок. Все это время она считала, что Моника использовала их мать для того, чтобы манипулировать Анной, но сейчас стало ясно, что дело было не только в этом. Но на самом деле ей уже все равно. Какие бы демоны ни донимали ее сестру, пускай теперь сражается с ними одна.

Приступ гнева Моники прошел. Теперь она сидела и задумчиво смотрела перед собой. Недавняя ярость растаяла, как лопнувший мыльный пузырь. Когда Моника наконец подняла глаза, она, казалось, была почти удивлена, увидев, что Анна все еще здесь.

— Ты не поможешь мне пересесть в мою коляску? — спросила она нарочито высокомерным тоном, показывая дрожащей рукой в направлении инвалидной коляски.

Должно быть, какая-то крупица сострадания все еще оставалась в Анне несмотря ни на что, потому что она вдруг поняла, что направляется к сестре. Не то чтобы ее решимость ослабла, но Моника не смогла отобрать у нее одну вещь: простое человеческое сочувствие.

Она подняла сестру, чтобы пересадить в коляску, и неожиданно потеряла равновесие. Моника закричала, схватившись за сестру. Анна хотела выпрямиться, но они обе упали на ковер. Спустя мгновение Анна смогла выбраться из-под Моники и отползти в сторону. Чувствуя жгучую боль, она посмотрела на свою руку и увидела кровавые царапины, тянувшиеся от локтя до запястья. Испуганная Моника лежала рядом с ней и плакала.

— Ты в порядке? — тяжело дыша спросила Анна.

Казалось, Моника не пострадала. Но она была довольно пьяна, несмотря на то что было всего восемь тридцать утра.

— Прости. Пожалуйста, не злись на меня. — Ее щеки были мокрыми, но на этот раз это не были крокодиловы слезы. — Мне жаль, что я столько всего натворила!

Анна с трудом поднялась на ноги, стараясь не порезаться об осколки чашки, валявшиеся рядом. Затем она посмотрела на сестру.

— Я не злюсь на тебя, — сказала Анна. Когда-то она действительно злилась, но сейчас чувствовала только…

Что она чувствовала? Ничего.

— Я знаю, что отвратительно вела себя по отношению к тебе. Я знаю. — Моника села, ее рот изогнулся в улыбке, на которую было страшно смотреть. С запутанными волосами, свисавшими на плечи, и макияжем, жалко стекающим по щекам, она казалась пародией на женщину, обожаемую миллионами поклонников. Скорее это был портрет Дориана Грея, чем портрет совершенства. — Пожалуйста, не оставляй меня. Умоляю тебя. Я сделаю все, как ты захочешь. Клянусь.

Анна почувствовала, как у нее по спине побежали мурашки. Моника говорила те же слова, что и их отец после очередной попойки, когда он просил Бетти простить его.

— Слишком поздно, — сказала Анна, качая головой.

— Ну, хотя бы до тех пор, пока я кого-нибудь подыщу, — Моника жалобно смотрела на нее.

Инстинкт самосохранения кричал Анне о том, чтобы она убегала, но вместо этого она произнесла:

— Я даю тебе время до конца дня.

Что значили эти несколько часов по сравнению с тем, что она уже перенесла?

С помощью Арселы Анне удалось поднять Монику с пола и посадить в коляску, но сделать это оказалось так же тяжело, как поднять мешок с зерном. То, что Моника едва держалась на ногах, уже не являлось проблемой Анны. У нее были более серьезные заботы, например как найти средства к существованию до тех пор, пока она не найдет новую работу.

Остаток дня Анна провела, убирая в своем столе и пакуя свои вещи. Вещей за те четыре года, что она здесь проработала, накопилось немного: несколько семейных фотографий, кружка — подарок Моники из ее последней поездки в Канн, плюшевый медвежонок — Анне было жалко бросить его в ящик, который она каждый месяц отдавала на благотворительные цели — выражение любви фанов. Завтра Анна столкнется с суровой действительностью, оставшись без работы. Но сейчас ей было достаточно того, что она, к счастью, наконец-то свободна.

Затем пришло время уезжать. Анна спустилась по лестнице и обнаружила, что Арсела в кухне уже застегивала свое пальто, — сегодня ночью она не работала. «Бедная Арсела! Теперь ей придется принимать основной удар на себя». Но Арсела только прошептала:

— Я рада за вас.

Анна сделала шаг назад и увидела, что темные глаза домработницы полны слез, как у маленького коричневого зверька, недостаточно сильного для того, чтобы убежать.

Анна почувствовала угрызения совести, но ничто не могло затмить головокружительное чувство свободы. Ей очень хотелось поделиться хорошей новостью с Марком, он порадовался бы вместе с ней. Но это только вызвало бы воспоминания, о которых Анна старалась не думать.

— Мы еще увидимся, — сказала она Арселе, вдыхая еле слышный аромат корицы и лимона, — и ты всегда можешь мне позвонить, если я тебе понадоблюсь.

Теперь оставалось только попрощаться с Моникой. Анна сделала глубокий вдох перед тем, как направиться в дальний конец коридора. Она постучала в дверь кабинета сестры, и удивительно спокойным голосом Моника крикнула:

— Входи!

Анна думала, что сестра будет в подавленном состоянии, и удивилась, увидев, что Моника печатала что-то на компьютере. Анна окинула взглядом комнату, отделанную сосной в стиле французской провинции, но все стояло на своих местах, и единственный запах, который Анна почувствовала, — запах еды на мелкой тарелке, стоявшей на античном табурете. По поведению Моники тоже нельзя было предположить, что сегодня утром имел место такой ужасный скандал.

Она откашлялась и сказала:

— Я уже ухожу. Хотела попрощаться.

Моника глянула на нее с ироничной усмешкой.

— Не будь такой церемонной. Ты ведешь себя так, словно мы больше никогда не увидимся. — Она выехала из-за стола, и Анна увидела в ее глазах какое-то тяжелое и суровое выражение. — Мы ведь все еще семья, не так ли? — Моника говорила очень тихо, но Анна уловила странный подтекст в ее словах, от которого у нее мороз побежал по коже.

Анна пожала плечами. Она не собиралась дважды наступать на одни и те же грабли.

— Это тебе. — Анна вручила сестре папку со всеми бумагами, которые понадобятся ее новой помощнице. — Я включила туда список агентств по трудоустройству. Уверена, что ты без проблем кого-нибудь себе подберешь.

Моника швырнула папку на стол, даже не взглянув на нее.

— Ты мне не оставляешь выбора, не так ли?

Анна слегка улыбнулась.

— Кто теперь ведет себя церемонно? — Она чувствовала, что атмосфера в комнате накалилась: теперь в любую минуту могла разразиться буря. — Перестань, Моника, мы обе знаем, что так будет лучше.

— Для тебя возможно.

— Послушай, мне хотелось бы, чтобы мы расстались по-хорошему. Поэтому почему бы мне не уйти, пока мы окончательно не поссорились?

Анна была уже на полпути к двери, когда Моника догнала ее и перегородила дорогу.

— Ты считаешь, что ты лучше меня? — закричала она, брызгая слюной. — Мисс Паинька, у которой дерьмо не воняет! Неудивительно, что вы с Лиз были любимицами матери — вы обе — пара бесхребетных соплячек. По крайней мере у меня есть сила воли, чтобы вырваться. — Она посмотрела на Анну. — Знаешь что? Я рада, что ты уходишь.

— В этом наши чувства совпадают. — Анна обошла ее, словно Моника была не более чем яма на пути к свободе. Облегчение, которое испытывала Анна, было таким сильным, что она, казалось, вылетела из комнаты и помчалась по коридору.

Но ее свобода была недолгой.

На следующее утро Анну разбудил телефонный звонок. Спросонья она сразу подумала о матери, но когда сняла трубку, там раздался голос Арселы. Из взволнованного лепета экономки Анна смогла понять лишь то, что произошел какой-то несчастный случай и полиция уже выехала…

Теперь, несколько недель спустя, когда Анна сидела в зале суда, где разыгрывалась новая драма, она едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться во весь голос над своей наивностью. Как она могла поверить в то, что может быть свободной? Даже мертвая, Моника держала ее в своих сетях крепче, чем при жизни.

Когда пришла очередь Ронды, она вызвала собственного судебного эксперта, очень толстого мужчину, который был полной противоположностью своего предшественника. Он выглядел как типичный профессор, в очках в роговой оправе и твидовом пиджаке с заплатками на локтях.

— Доктор Деннисон, — начала адвокат, — можно ли утверждать, что в клетках кожного покрова очень мало или даже совсем нет молекул ДНК?

Деннисон весь вспотел в теплом пиджаке, но выглядел невозмутимо. Он наклонился к микрофону.

— Технически это так, — сказал он, — ядра клеток обычно переносятся к поверхности кожи с помощью пота.

— Можно ли утверждать, что при определенных условиях — скажем, если тело провело некоторое время в воде, — эти выделения могут смыться?

— В определенной степени да.

— Поэтому вполне вероятно, что молекулы ДНК, найденные под ногтями жертвы, предположительно могут принадлежать кому-то другому, а не мисс Винченси.

— Технически да.

— Спасибо, доктор. Вы можете идти.

Анна поняла, куда клонит Ронда: она ставила прокурору палки в колеса, доказывая, что результаты анализа, связывающие Анну с преступлением, могут быть фальшивыми, что это была ДНК кого-то другого, не Анны, а настоящего убийцы. Но купится ли на это судья? По его бесстрастному лицу понять это было невозможно. А разве это имело хоть какое-то значение во время этого слушания? Обвинению нужно было лишь привести резонное основание для того, чтобы назначить судебный процесс, который сам по себе будет приговором, влекущим за собой несколько месяцев подготовки, в то время как Анна и так была на пределе.

Анна прижала руку к сердцу. Это было все, что она могла сделать, чтобы сдержать панику.

В перерыве Анна с друзьями собрались в кафе «Три-Хаус», где Дэвид Рубак держал репортеров у двери, объясняя им, что все столики заказаны.

— Где Финч? — Анна оглянулась, подумав, что та решила не прогуливать школу.

Лаура взглянула на Гектора, затем на Мод.

— Она, гм… ей нужно кое-что сделать.

Анна почувствовала, что от нее что-то скрывают.

— Вы что-то недоговариваете?

— Можешь ей сказать, — произнесла Сэм, обращаясь к Лауре, — она все равно скоро узнает.

— Финч хотела, чтобы это был сюрприз, — Лаура перешла на шепот, чтобы Элси Вормли, сидевшая за соседним столиком с подругами, не смогла ее расслышать.

— Она организовала сбор средств. Она не сказала тебе, потому что боялась, что ты попытаешься ее отговорить.

— О Господи! — Анна была потрясена. Ее имя и без этого было у всех на устах. Только «Си-ти-эн» не вынес ее фотографию на первую полосу, и то благодаря Вэсу.

— Ну, я думаю, это хороший способ оказать поддержку, — заметила Мод.

— Я благодарна вам за поддержку, но… — Анна бросила нервный взгляд на Ронду, спокойно мазавшую маслом кусок хлеба.

Но Ронда удивила ее своими словами:

— Вообще-то это может сыграть тебе на руку. По крайней мере, у нас для разнообразия появятся положительные отклики в прессе.

— Вспомни Оу Джея, — сказала Лиз и тут же залилась краской. — Ой, извини, это был плохой пример.

— Тебе следует отдать должное Финч. Девочка несомненно очень предприимчива, — весело произнес Марк.

Лаура бросила беспокойный взгляд на Гектора.

— Я только надеюсь, что она не перегнет палку. — Анна, вероятно, вспомнила о том, как Финч участвовала в митингах в пользу спасения дуба на площади Лос-Рейс, который должны были спилить. Там было больше сотни участников, и только Финч и еще несколько человек арестовали за нарушение общественного порядка, что привело к появлению ее фотографии на первой полосе утреннего выпуска газеты «Кларион».

Мелоди Викофф приняла их заказ. Обычно такая разговорчивая, последнюю неделю она вела себя очень сдержанно, поскольку ее муж был копом. Слухов, ходивших о Мелоди, было достаточно, — говорили, что у нее интрижка с одним из друзей ее мужа, — чтобы она старалась не навлечь на себя дополнительные неприятности. Но сейчас она наклонилась и шепотом произнесла:

— Мы все за тебя переживаем, дорогая. Держись!

Растроганная такой поддержкой, Анна кивнула в ответ. Она ничего не смогла сказать, потому что у нее ком стоял в горле.

— Кажется, ты завоевала несколько очков у судьи, — сказал Марк Ронде, когда Мелоди отошла.

— Возможно, — произнесла адвокат, нахмуриваясь, — но дело идет к тому, что будет процесс, и нам потребуется вся наша изворотливость, чтобы убедить присяжных в том, что Анна невиновна.

— Могу поспорить, что это Кристэл, — угрюмо сказала Лиз. То, что полиция не искала эту женщину, злило ее еще больше, чем Анну.

— Не забывай о Гэри Кэри, — напомнил Марк.

— Гэри Кэри? — удивленно переспросила Мод.

— Один из друзей Моники по переписке, — объяснил Марк. — Мы думаем, что он как-то связан с этим, хотя он не очень-то подходит на эту роль.

— Он священник, — вставила Анна.

— Джим Бэйкер тоже был священником, — сухо заметила Сэм.

— Я наконец-то до него дозвонился, — продолжал Марк. — Он утверждает, что в тот день его не было в городе, что он находился на какой-то конференции баптистов, но мне он показался слишком взволнованным. Я не могу точно сказать, то ли это оттого, что он не хочет, чтобы его жена узнала, что он посылал те странные письма, то ли по другой причине.

— В каком смысле странные? — спросил Гектор.

— Он хотел узнать, какой у Моники размер ноги, какими духами она пользуется, и все такое, — объяснила Анна. — Однажды он прислал ей подарок — ночную сорочку.

— Моника оставила ее? — спросила Лиз. Анна неодобрительно посмотрела на сестру, не утруждая себя ответом.

— Я проверила, нет ли у него судимостей, — сказала Ронда. — Не очень давно был какой-то инцидент — обвинение в непристойном поведении. Я не смогла узнать подробности. Он получил срок условно, а затем, вероятно, пришел к Богу. С тех пор он чист.

— То есть ты отклонила эту версию? — спросила Лаура.

— Ни в коем случае. — Лицо Ронды было полно решимости. — Барни летит туда на следующей неделе.

— Каждый день в газетах пишут о маньяках, которые преследуют звезд, — сказала Лиз. — Вспомните, что случилось с Джоном Ленноном. А тот парень, которому суд запретил приближаться к Монике?

— Мне казалось, это был один из ее бывших мужей, — сказала Анна.

— Неважно. — Лиз, очевидно, начинал нравиться этот разговор. Анна вспомнила, что в детстве была не единственной в их семье, кто запоем читал книги о Нэнси Дрю. — И еще, кто-нибудь думал о том, что это мог быть кто-то из персонала? Садовник или даже Арсела.

— Арсела? Ты ведь это не серьезно? — Анна закатила глаза. Она знала, что у Лиз были добрые намерения; она даже уговаривала самых богатых клиентов лечебницы делать взносы. Но здесь она явно перегнула палку. Казалось, мысли Лиз были где-то далеко. Анна заметила, как сестра следила взглядом за Дэвидом, который сопровождал к столику группу из четырех человек. Лиз была на грани нервного срыва.

Она перевела взгляд на Анну.

— Я знаю, что Арсела не похожа на убийцу, но, возможно, она уже была сыта всем этим по горло и просто сорвалась.

— Ты говоришь о человеке, выжившем во времена режима Маркоса, — напомнила ей Анна.

— Кстати, ты видела все те туфли у Моники в шкафу? Там, должно быть, сотни пар, — слабая попытка Лиз отшутиться вызвала лишь несколько натянутых улыбок.

Анна покачала головой.

— Ручаюсь жизнью, что это не Арсела.

— Возможно, Лиз права, — сказала Ронда.

Анна удивленно посмотрела на нее.

— Что ты имеешь в виду?

— Она единственный человек, кроме тебя, который видел, что происходило в «ЛореиЛинде».

Ронда собиралась вызвать домработницу на перекрестный допрос после перерыва, но Анна не видела ни одной причины, по которой Ронде следовало бы волноваться.

— Арсела не станет выставлять меня в плохом свете.

Ронда смотрела на нее через стол — крупная женщина, которую не смущали ее габариты, казалось, добавлявшие ей силы.

— Она может сделать это не специально. — Ронде не нужно было объяснять, Анна прекрасно знала, что окружной прокурор может исказить слова Арселы.

Все, что Анна могла сделать, — это заняться едой, которую принесли. Когда они уже встали и собирались уходить, она заметила старичка, в одиночестве обедавшего за столиком в дальнем конце зала. Ну, не совсем в одиночестве — рядом с его тарелкой стояла еще одна с нетронутым бутербродом. Вспомнив о щедрости старого Клема, когда он пожертвовал в ее пользу свой выигрыш в лотерею, Анна позвала Мелоди.

— Отнеси два кусочка вишневого пирога за мой счет. — Она вручила официантке десятидолларовую банкноту и указала на Клема, согнувшегося над бутербродом, совершенно забытого всеми, кроме своего невидимого спутника.

В зале суда Ронда вызвала своего очередного свидетеля. Арсела подошла к трибуне для дачи показаний. Она была одета в свое лучшее выходное платье, в руках у нее Анна увидела четки из бусинок. Их взгляды встретились, и Арсела потупилась. Сердце Анны бешено заколотилось.

Арсела назвала свое имя и профессию. Ее голос, хоть и усиленный микрофоном, все равно был еле слышен.

— Миссис Агинальдо, — сказала Ронда и улыбнулась, стараясь внушить Арселе хоть немного уверенности, — не могли бы вы сказать суду, как долго вы работали на миссис Винсент до момента ее смерти?

— Четыре года, — произнесла Арсела.

— Вы жили в ее доме?

Домработница, как птица, кивнула головой.

— Да.

— То есть у вас была возможность наблюдать за тем, что происходило в доме?

Анна и раньше замечала, что английский Арселы, довольно сносный в привычных ситуациях, сильно ухудшался, когда домработница находилась в стрессовом состоянии. Сейчас она смотрела на Ронду широко открытыми, ничего не понимающими глазами, до тех пор, пока та не повторила вопрос, после чего Арсела ответила:

— Да.

— Как бы вы описали отношения между мисс Винченси и миссис Винсент?

Арсела бросила взгляд на Анну и нервно пошевелила лежавшими на коленях руками.

— Мисс Анна, она очень много трудилась.

— А кроме этого? Как они ладили между собой? — осторожно подталкивала ее Ронда.

— Мисс Моника, она часто злая.

— Почему она бывала злая?

После секундного раздумья Арсела ответила:

— Она злая, потому что не может ходить.

— То есть это не потому, что мисс Винченси что-то не так сделала или сказала?

Арсела покачала головой.

— Мисс Анна стараться. Но мисс Моника… — выражение ее лица стало угрюмым. — Она плохой.

— Почему вы так думаете?

— Она все время кричать и орать.

— Миссис Агинальдо, — Ронда обернулась, чтобы окинуть взглядом балкон, — вы когда-нибудь видели миссис Винсент пьяной?

Шувальтер вскочил на ноги.

— Протестую, ваша честь! Это не имеет отношения к делу.

— Протест отклоняется, — нетерпеливо отмахнулся Кортрайт.

Ронда повторила вопрос, и на этот раз Арсела ответила не колеблясь:

— Много раз, да.

— Вы помните случай, когда она была так пьяна, что упала со своей коляски и потеряла сознание?

Арсела кивнула и еще крепче сжала свои четки.

— Она ехать в больницу. Долго не возвращаться.

— Вы знали, что миссис Винсент была в реабилитационной клинике?

Арсела выглядела сбитой с толку, поэтому Ронде пришлось объяснить, что такое реабилитационная клиника, после чего домработница ответила:

— Мисс Анна сказать, что это хорошо, что она поправится. — Арсела выпрямилась, ее губы сжались в тонкую линию. — Но она не поправится. Она такой же подлый.

Ронда кивнула, по-видимому не замечая шепота на балконе.

— То есть она продолжала пить и после того, как выписалась из клиники?

Страх понемногу исчезал из глаз Арселы.

— Она сказать мне, чтобы я не говорить мисс Анна. Но я думать, мисс Анна знать. Я думать, поэтому она уходить.

— Миссис Винсент была пьяна в день смерти?

— Да. — Арсела снова быстро взглянула на Анну. Разве они не вместе пытались оторвать Монику от пола?

— Вы не работали той ночью, так ведь?

— Да.

— Возможно ли, что миссис Винсент продолжала пить после того, как вы ушли в тот вечер?

Шувальтер вскочил на ноги.

— Протестую, ваша честь! Это только догадка.

Судья посмотрел на Ронду.

— Если вы имеете в виду что-то конкретное, мисс Толтри, я бы хотел, чтобы вы продолжили.

— Ваша честь, всем известно, что с миссис Винсент часто происходили несчастные случаи, — спокойно ответила Ронда. — У меня есть больничные записи за последние двенадцать лет, в том числе за апрель этого года, подтверждающие это. Я предполагаю, вполне вероятно, что ее смерть стала результатом несчастного случая. Откуда мы можем знать, что она не сама упала в бассейн?

По залу прокатилась волна шума. Анна знала, что это была неправда, но она надеялась, что Ронде удалось посеять семена сомнения. Она смотрела, как Ронда снова повернулась лицом к Арселе и сказала с мягкой улыбкой:

— Спасибо, миссис Агинальдо. Это все.

Шувальтер подошел к скамье, и сердце Анны учащенно забилось.

— Миссис Агинальдо, как вы опишете работу, которую обвиняемая выполняла для миссис Винсент? — он осторожно подбирал дистанцию, словно боялся показаться слишком настойчивым.

— Она делать все.

Анна улыбнулась. Это было ближе к правде, чем кто-либо мог себе представить.

— Миссис Винсент получала много писем от поклонников?

— О да! — Арсела просияла. — Все знать мисс Моника.

— А эти поклонники… миссис Винсент отвечала им когда-нибудь?

— Да.

— Лично?

Арсела нахмурилась, стараясь понять смысл вопроса.

— Миссис Винсент отвечала на эти письма сама… или это была работа мисс Винченси? — перефразировал вопрос Шувальтер.

— Мисс Анна, она писать.

— От своего имени или от имени миссис Винсент?

Арсела не поняла. Он попробовал еще раз.

— Люди, которые получали эти письма, знали, что их писала мисс Винченси?

Спустя мгновение Арсела ответила:

— Я не думать… нет.

Анна научила домработницу основам работы на компьютере, чтобы та могла по электронной почте общаться с родней в Маниле. Компьютер был для Арселы словно новая игрушка для ребенка. Анна, приходя на работу, часто заставала ее у себя за столом. Должно быть, она видела часть корреспонденции.

Ронда вскочила.

— Протестую! Все, что делала моя клиентка, было сделано с согласия и по приказу ее работодателя.

— Отклоняется, — сказал Кортрайт.

Окружной прокурор продолжал наступать.

— Миссис Агинальдо, вы сказали, что миссис Винсент и мисс Винченси не всегда ладили. Вы можете вспомнить какой-нибудь отдельный скандал?

Что-то мелькнуло в глазах у Арселы, и ее застенчивость моментально исчезла.

— Она подарить мисс Анне платье для вечеринки. Но это неправильный платье. Мисс Анна, она очень, очень злиться.

У Шувальтера был вид акулы, почуявшей кровь.

— Вы говорите о вечеринке, состоявшейся в ночь на шестнадцатое апреля, за день до убийства миссис Винсент?

— Да.

Анне хотелось крикнуть Арселе, чтобы та замолчала. Она только усложняла ситуацию.

Но для Шувальтера это была только разминка. Он поднял голову и улыбнулся.

— Вы сказали полиции, что слышали, как они ссорились. Это правда?

— Да, — сказала Арсела с легким покорным вздохом, словно слишком поздно поняла, что ее спровоцировали.

— Вы можете сказать нам, о чем шла речь?

— Мисс Анна, она сказать, что уходить.

— Как бы вы могли описать реакцию на это миссис Винсент?

— Она кричать. Сказать, что мисс Анна пожалеть об этом.

— Что значит «пожалеет»?

Арсела бросила взгляд на Анну — удивленный взгляд.

— Мать, она больная. Мисс Моника сказать, что больше не платить доктор.

У Анны закололо в груди еще сильнее, когда Шувальтер обернулся к судье.

— Ваша честь, позвольте напомнить вам, что миссис Винченси страдает болезнью Альцгеймера и нуждается в усиленном уходе. — Он снова обернулся к Арселе. — Как вы считаете, таким образом, если бы миссис Винсент исполнила свою угрозу, вся тяжесть ухода за матерью легла бы на плечи обвиняемой?

Арсела еще сильнее сжала в руках свои четки.

— Я… — она покачала головой. Но было слишком поздно; слова уже были произнесены.

Шувальтер повернулся лицом к залу, соединив руки за спиной, и на цыпочках прошел вперед. Все взгляды были прикованы к нему, а он готовил решающий удар.

— Миссис Агинальдо, где вы были ночью семнадцатого апреля?

— Со своей подругой Розой, — Арсела, казалось, испытывала облегчение. — Мы смотреть фильм. Джеки Чан, — она недовольно сморщила нос. — Розе нравится Джеки Чан.

В зале раздался одобрительный смех, и даже Шувальтер улыбнулся.

— Когда вы вернулись домой?

— Я оставаться у Розы, вернуться рано утром.

— То есть вы не возвращались в ту ночь в дом Моники Винсент?

— Нет.

— Другими словами, если обвиняемая вернулась в дом сестры, скажем, чтобы забрать какие-то вещи, которые она забыла, вы бы об этом не знали?

Арсела снова взглянула на Анну.

— Я… нет.

Теперь была очередь Шувальтера торжествовать.

— Спасибо, миссис Агинальдо. Это все.

Ронда представила суду записи полиции за последние несколько лет, в которых речь шла о полудюжине случаев угроз со стороны маньяков, один из которых был, в конечном счете, арестован. Она утверждала, что так же, как нельзя отрицать вероятность того, будто смерть Моники стала следствием несчастного случая, нельзя отбрасывать версию о том, что это дело рук душевнобольного поклонника. На что Шувальтер холодно ответил, что не было ни одной улики в поддержку этой теории: ни отпечатков пальцев, ни волос, ни ниток, ни биологических жидкостей, ни признаков насильственного взлома. Судья, что бы он там ни думал, свои мысли держал при себе.

На улице было тепло, и воздух в зале еще сильнее нагревался из-за неисправного кондиционера, который перегонял теплый воздух, и уже к обеду блузка Анны прилипла к ней как вторая кожа. Но она по-прежнему редко пользовалась своим платком, словно боялась пошевелиться, и только время от времени промокала лоб. Ей не хотелось выглядеть взволнованной.

Анна чувствовала пристальные взгляды на своей спине, которые вонзались в нее, как ножи. Время от времени она оглядывалась через плечо. Толпа в основном состояла из репортеров; местные журналисты разделились на два лагеря: на тех, кто открыто выражал поддержку Анне, и тех, кто не скрывал своих подозрений в ее виновности.

Внимание Анны привлекла женщина в заднем ряду, крашеная блондинка в джинсовой рубашке. Анне показалось, что женщина смотрела на нее с необычной напряженностью… но, скорее всего, это было игрой воображения. В последнее время оно часто подшучивало над Анной. Позавчера, идя по улице, Анна услышала обрывок разговора, звучавший так: «Ее нужно повесить». Она вздрогнула. Но оказалось, что это Мирна Макбрайд давала указания рабочему по поводу вывески.

Когда судья ударил молотком, объявляя десятиминутный перерыв, этот звук прозвучал для Анны как удар грома, разогнавший длительную засуху. Зрители все одновременно вскочили на ноги и стали проталкиваться к двустворчатой двери, находившейся в глубине зала.

Если бы не Марк, который провел Анну через молнии вспышек из стробоскопов[19] и фотокамер, ее, скорее всего, затоптали бы. Краем глаза Анна видела, как Гектор грубо оттолкнул в сторону кричавшего что-то в микрофон репортера, а Мод пнула в голень тощего темноволосого мужчину, преграждавшего Анне дорогу.

— Сюда… — Лаура схватила ее за плечо, протаскивая через толпу. Прямо перед ними была дамская комната. — Скорее. Я посторожу у двери, — прошептала она, продвигая Анну вперед легким толчком. Дверь с грохотом закрылась, и Анна оказалась перед рядом блаженно пустых кабинок.

Она скользнула в ближайшую из них и закрыла дверцу на защелку. Болтовня в коридоре сменилась приглушенным рокотом. Анна слышала, как Лаура вдалеке кричала:

— Вот незадача! Держись!

Анна со вздохом села на унитаз. У нее не было сил ни плакать, ни молиться. Что хорошего принесли ей все те часы, которые она провела на коленях? Если Бог и заботился о ней, то у Него это паршиво получалось.

Рокот неожиданно стал громче, и Анна услышала, как хлопнула дверь. Кто-то проскочил мимо Лауры. Анна напряглась, когда пара мускулистых икр, кончавшихся грязными кроссовками, очень маленькими, почти детскими, появилась под металлической перегородкой, отделявшей кабинку Анны от следующей.

Женский голос прошептал:

— Анна?

Репортер? От этих сволочей чего угодно можно было ожидать. Но даже для них это было бы слишком низко.

— Что вы хотите? — зашипела Анна в ответ.

— Успокойтесь, я на вашей стороне.

«У меня есть Бруклинский мост, который, возможно, вам захочется купить».

— Тогда почему вы прячетесь?

— Это не важно.

Анна замерла от волнения.

— Кто вы?

— Друг.

— Докажите.

— Послушайте, — голос стал более настойчивым, — они все неправильно понимают. — Анна встала так тихо, как только могла. Она уже поставила одну ногу на сиденье унитаза и готовилась заглянуть через край кабинки, когда женщина резко закричала:

— Стойте! Я клянусь, что убегу отсюда так быстро, что вы и глазом не успеете моргнуть!

Анна поставила ногу на пол.

— О’кей, я слушаю.

Это было словно во время исповеди — только тонкая перегородка между ней и спасением. Анна смотрела на квадрат туалетной бумаги, прилипший к грязной плитке у ее ног, и слышала, как бешено колотится ее сердце. Разве может ее судьба зависеть от невидимой незнакомки, скрывавшейся в кабинке уборной? Или, возможно, это была чья-то жестокая шутка?

— Я была там. Я видела, что произошло.

Смысл этих слов пронзил Анну, словно электрический ток.

— Кристэл? Это ты?

Последовала долгая пауза, затем женщина недовольно сказала:

— Ага, это я. Но я здесь только для того, чтобы поделиться с вами информацией. Это все, что я могу для вас сделать в данной ситуации.

— А мы не могли бы поговорить об этом лицом к лицу?

— Нет, лучше так.

— Хорошо, — Анна нервно вздохнула.

— Послушайте, мне не стоило даже приходить сюда. Это может обернуться для меня большими неприятностями.

— Какими неприятностями? — Чем дольше Кристэл говорила, тем больше у Анны было шансов убедить ее рассказать все, что она знала.

Кристэл вздохнула.

— Вы же знаете, как это бывает. Каждый раз, когда ты делаешь шаг вперед, тебя тянут назад. Думаю, именно поэтому я здесь. Вы помогли мне почувствовать себя человеком, заставили поверить, что у меня есть шанс. Да, когда я узнала, что это не Моника давала мне все эти советы, это взбесило меня. Но я не вернула бы себе детей, если бы не вы, черт побери. Вот если бы я смогла все бросить, тогда все было бы в порядке. — Кристэл рассмеялась хриплым смехом курильщицы. — Но нет, мне все это было до задницы. Я хотела сама убедиться, что она настоящая. Я хотела только посмотреть, клянусь. Я не одна из тех чертовых психопаток, которых показывают по телевизору.

— Почему ты просто не попросила о встрече со мной, — вернее, с ней?

Раздался еще один хриплый смешок.

— Это было бы слишком просто. Мы, наркоманы, не ищем легких путей. Теперь я понимаю, как было бы хорошо, если бы я тогда осталась в стороне. Тогда бы я не видела… — она запнулась.

— Чего? — Анне показалось, что ее сердце скоро пробьет дыру в ее груди.

— Вашу сестру не убили, — произнесла Кристэл. Анна замерла. — И это был не несчастный случай.

— Ты хочешь сказать?.. — Анна замотала головой, неспособная воспринимать то, что ей говорила Кристэл.

— Я видела Монику у бассейна. Она плакала. И говорила сама с собой. — В пустой уборной голос Кристэл отдавался эхом, как в пещере. — Затем я услышала всплеск, и она исчезла. Клянусь, я пошевелиться не могла. Это было как в Библии, когда женщина превратилась в соляной столп.

— Жена Лота, — без всякого выражения сказала Анна.

— К тому времени, когда я подбежала к ней, было уже поздно. Она… она плавала лицом вниз. И я убежала. Возможно, я могла бы ее спасти, я не знаю. Но вы ведь понимаете, почему я не пошла в полицию? Они бы повесили это на меня.

Анна была слишком потрясена, чтобы говорить. Если Кристэл все это выдумала, то она была чертовски хорошей лгуньей. Но если то, что она говорила, правда и Моника действительно покончила жизнь самоубийством, то почему она не оставила предсмертной записки? И как насчет всех тех улик, которые указывали на Анну? Было ли это чистой случайностью? Или…

«Моника снова тебя подставила — в последний раз, — звучал тихий голос в голове Анны среди водоворота мыслей. — Она хотела, чтобы это выглядело так, как будто это сделала ты, — последняя расплата».

Надписи, нацарапанные на серых металлических стенах кабинки, казалось, выпрыгивали на нее: «МАРСИ СОСЕТ ЧЛЕН. СТЕЛЛА ЛЮБИТ РИКО». И большими кривыми буквами, от которых у Анны мороз пошел по коже: «ТЕБЕ НЕ СПРАВИТЬСЯ!» Анна поднесла кулак ко рту, чтобы заглушить поднимавшийся в ней крик: чем она заслужила такую ненависть? Единственным объяснением было то, которое подсказала Бетти: по странным, необъяснимым причинам Моника винила их с Лиз, а более всего Бетти, в том, что она пережила по вине отца. Медленно тлевшее чувство обиды разгорелось в душе Моники в полную силу, когда Анна сбросила вес, нарушив таким образом статус-кво.

Анну вдруг пронзила мысль: эта информация будет бессмысленной, если Кристэл откажется дать показания в суде.

— Ты должна сказать им, — взмолилась Анна, — когда ты все объяснишь…

— Нет, не выйдет! — От удара кулака о стенку кабинки ручка для туалетной бумаги загрохотала, заставив Анну подпрыгнуть. — Я могу потерять своих детей, на этот раз навсегда.

— Мой адвокат тебе поможет. Она…

Кристэл не дала ей закончить.

— Я же сказала, — нет, черт побери! Я знаю эту игру, и я всегда в ней проигрываю. Как я уже сказала, я вообще не должна была приходить.

— Так почему же пришла?

— Я не знаю. Это было глупо, наверное. Видите, вы ошиблись насчет меня. Некоторые люди родились неудачниками, и я одна из них. В любом случае, удачи вам, если мое пожелание для вас что-то значит. Надеюсь, вы выберетесь из этой передряги. — За перегородкой раздался шум, и Анна услышала, как щелкнул засов кабинки. Если она не будет действовать быстро, Кристэл убежит.

— Я знаю, почему ты пришла, — быстро сказала Анна, — потому что иначе ты не смогла бы жить с этим. Потому что я не заслуживаю тюремного заключения за то, чего не совершала. Ты знаешь, что такое тюрьма, Кристэл. И ты действительно сможешь так поступить со мной, зная, что я невиновна?

— Простите. — Раздался скрип открывающейся двери. — Мне правда жаль. — Казалось, Кристэл готова была расплакаться.

— Постой! — Анна вскочила на ноги, пытаясь открыть засов. Ее потные пальцы соскальзывали с крючка, находили его и снова соскальзывали. Анна стала стучать в дверь ладонью, наконец она открылась, и Анна уставилась в пустоту.

— Кристэл! — заорала она, но в уборной кроме нее было только ее бледное осунувшееся отражение в зеркале над раковиной, у которой Анна стояла. Краем глаза она заметила какое-то движение и обернулась как раз в тот момент, когда кто-то исчез в дверном проеме.

Анна, спотыкаясь, выскочила в коридор и сразу же увидела худую блондинку в очень короткой юбке и джинсовой рубашке, проталкивающуюся сквозь толпу. Анна бросилась за ней, Лаура последовала за Анной. Но они не прошли и несколько ярдов, когда на них накинулись репортеры. Анне в лицо ткнули микрофон и моментально ослепили чередой вспышек фотоаппаратов. Женский голос, резкий и пронзительный, прорвался сквозь окружавший их шум:

— Анна, прокомментируйте ход судебного процесса.

Анна оттолкнула ее с криком:

— Прочь с дороги!

Голоса гремели у нее в ушах. Ее сдавливали чьи-то тела. Камеры и микрофоны были направлены на нее, словно ракеты, наведенные на цель.

— Анна, почему вы отказались признать свою вину?

— Как вы считаете, дойдет ли дело до суда?

— Сюда, Анна! Сюда!

В море голов и камер Анна заметила Кристэл, проталкивающуюся к выходу.

— Остановите ее! — изо всех сил закричала Анна.

Анна бросилась в погоню, Лаура следовала за ней по пятам. Они уже почти добрались до выхода, когда к ним присоединились Гектор и Марк, похожие на пару бандитов с Дикого Запада. Они протискивались сквозь толпу, расталкивая репортеров и операторов. Кто-то закричал. Мини-камера упала на пол, после чего последовала тирада из отборной ругани. Темноволосый мужчина с наушниками на голове преградил им путь, но Марк отмахнулся от него, как от москита.

Затем толпа, словно воды Красного моря, расступилась, и перед Анной и ее друзьями образовался узкий проход, через который они и бросились вперед. Марк сдерживал репортеров у двери, в то время как Гектор помогал женщинам пробраться через дверь на наружные ступени. Анна неистово оглядывалась вокруг, но Кристэл нигде не было. «Господи, пожалуйста, — молилась она, — не дай ей уйти!»

Она всматривалась в толпу, растянувшуюся по ступенькам до самой лужайки: это были не репортеры, а демонстранты, которые кричали и размахивали плакатами. Анна увидела Финч с рупором в руке, вопившую: «Невиновные не должны сидеть за решеткой! Чем быстрее вы отпустите Анну Винченси, тем скорее найдете настоящего убийцу!» Полиция организовала символический кордон, но толпа, казалось, была настроена мирно. Анне хотелось плакать. Разве она сможет найти Кристэл в такой давке?

И вот Господь наконец сжалился над Анной, и она заметила беглянку. Анна кинулась вниз по ступенькам и выхватила рупор из рук ошарашенной Финч.

— Остановите эту женщину! — закричала она, указывая на Кристэл, бежавшую к парковочной площадке.

Голос Анны, усиленный рупором, произвел эффект разорвавшейся бомбы. На мгновенье все замерли, даже Кристэл. Затем она снова бросилась бежать, но теперь за ней гналась уже целая толпа людей.

Финч пришлось сделать бесчисленное количество телефонных звонков и раздать целую кипу листовок, и с помощью друзей ей удалось собрать достаточно людей для митинга. Там были ее одноклассники, Клэр и Мэтт, несколько постоянных клиентов «Ти-энд-Симпаси», Герри и Обри, Сэм и Иан, прихожане из церкви святого Хавьера и первой пресвитерианской церкви, а также те, кто просто считал, что Анна ни в чем не виновата. Пришла даже сестра Агнес: маленькая круглая фигурка в черной рясе и вуали размахивала плакатом с надписью «“Правда сделает вас свободными”. Евангелие от Иоанна 8:32». Иан нарисовал огромный плакат, который с двух сторон держали Элис и Вэс. А Бад Макуити, армейский офицер в отставке и президент местного отделения организации ветеранов войн за океаном, принес рупор. (Финч пришлось вежливо отказаться от его предложения принести противогазы.)

Как только демонстранты собрались у здания суда, репортер с седьмого канала с засаленной косой, похожая на куклу Барби, в костюме карамельного цвета и ярко-розовой блузке, оторвалась от остальных журналистов и ринулась вниз по ступенькам в сопровождении своей бригады.

— Итак, вы верите в невиновность Анны? — Она сунула микрофон Финч.

Финч зажмурилась от яркого света, направленного оператором ей в лицо, и сразу же потеряла дар речи.

Энди, незаметно подталкивая ее локтем в спину, прошептала:

— Скажи что-нибудь.

Финч испуганно обернулась и увидела Люсьена, ободряюще улыбавшегося ей. Она сразу собралась с духом и с негодованием заявила:

— Преступлением является то, что Анну арестовали за поступок, который она не совершала!

Губы куклы Барби изогнулись в слабой улыбке:

— Почему вы так уверены, что она этого не совершала?

— Потому что она… она… — Финч запнулась, после чего выпалила: — Она и мухи не обидит.

— Да Анна такая же убийца, как и я! — вмешалась в разговор Энди. Ее щеки налились темно-красной краской, словно она поняла, как это прозвучит для тех, кто увидит ее по телевидению.

— Окружной прокурор ищет козла отпущения; это единственная причина, по которой арестовали Анну Винченси, — Саймон сделал шаг вперед. Он выглядел намного старше своих лет в темносером блейзере и рубашке апаш. — Вы знаете, что этой осенью будут новые выборы? Обвинительный приговор в таком громком деле, конечно же, сделает… — Саймона уже ничто не могло остановить.

Несколько репортеров спустились вниз, к растущему кругу протестующих на лужайке, где поставили и накрыли стол, а Клэр разливала по чашкам лимонад и раздавала свежие пирожные.

Неподалеку Оливия Миллер размахивала плакатом с изображением колокола Свободы и надписью: «ПОЗВОЛЬТЕ ЗВЕНЕТЬ СВОБОДЕ!» Она и ее сестра-близнец Роуз, одетые в одинаковые голубые классические блузки, выглядели такими старыми, что можно было подумать, будто они видели рождение нации собственными глазами. Мужчина в парике сунул микрофон им в лицо.

— Что такие милые дамы делают в таком месте? — спросил он, подмигнув.

— Мы собирались ограбить банк… — решительно начала Роуз.

— …но решили, что это веселее, — закончила за нее Оливия.

Мужчина от удивления открыл рот, и ему понадобилось время, чтобы прийти в себя.

Немного в стороне, размахивая транспарантами и крича во все горло, стояли светловолосые внучки Роуз, Даун и Ив. Они пришли вместе со своими родителями, походившими на стареющих радикалов с банданами на седеющих головах, которые они не надевали со времен маршей протеста против войны во Вьетнаме.

— Долой систему! — орал бородатый отец близняшек.

— Убери свои руки, свинья! — завизжала его жена на ошеломленного копа, случайно наткнувшегося на нее.

Тучный, покрытый татуировками с головы до ног Герман Тизер закрыл свой магазин до обеда. Всем, кто захочет взять в «Берлоге Чина» видеокассету напрокат, придется подождать до завтра. Рядом с Германом стояла его жена Консуэла, одетая в черное старинное платье, с большим золотым распятьем на шее. Она была больше похожа на бывшую послушницу, чем мама Энди, которая выглядела весьма экстравагантно в облегающих слаксах и стрейчевом красном топе, открывавшем ложбинку между ее грудей. Герри привлекла внимание одного из операторов: в вечерних новостях по второму каналу наверняка покажут ее колышущуюся грудь. Но сейчас Герри была полностью поглощена митингом. Она кричала и размахивала транспарантом с надписью «МЫ ЛЮБИМ ТЕБЯ, АННА!». Рядом с ней Обри потрясал собственным плакатом так яростно, словно дирижировал оркестром, исполнявшим Девятую симфонию Бетховена.

Шествие замыкали Сэм и Иан. Иан походил на хиппи благодаря длинным волосам и сережке в одном ухе; Сэм же словно сошла со страниц каталога «Лэндс Энд». Они оставили Джека с Мавис, которой приступ артрита не позволил прийти на митинг.

Неподалеку Том Кемп и его невеста во всю глотку выкрикивали лозунги. Финч никогда не видела мисс Хикс такой возбужденной: ее щеки пылали, а глаза блестели. Вивьен Хикс никогда не была красавицей, но теперь, по крайней мере, она не выглядела так, словно слишком долго пролежала на библиотечной полке.

Финч обрадовалась, увидев, что Эдна Симмонс тоже пришла на митинг. Она не видела Эдну с тех пор, как Бетти уехала в «Саншайн Хоум». Теперь, глядя, как ее огромные ноги, обутые в рабочие ботинки, проходят мимо нее, а коса из конского волоса болтается за широкой спиной, Финч подумала, что, возможно, для Анны все окончится благополучно, как и для ее матери.

Она заметила Фрэн О’Брайен, владелицу блинной «Франсуаза», «Зайчик Энерджайзер» с пылающими рыжими волосами, Фрэн стояла рядом со своими здоровенными сыновьями, которых Финч знала по школе. Она подумала о том, знала ли Фрэн, что Томми, старший из ее двоих сыновей и звезда школьной команды по борьбе, был «голубым». Однажды он признался в этом Финч после уроков, возможно, потому, что у нее тоже были свои секреты.

Чуть дальше Дэвид Рубак разливал лимонад, стоя за буфетным столиком. Они с Клэр были просто друзьями, но, судя по тому, как вел себя муж Клэр, всегда находивший работу по дому, когда Дэвид заглядывал в гости, можно было подумать, что у Мэтта имелись причины для переживаний. Финч сомневалась в том, что между Клэр и Дэвидом что-то было, хотя она не могла сказать, что между Дэвидом и его женой царит взаимопонимание. Судя по их поведению в церкви и общественных местах, их брак был на грани развода.

Но сейчас Финч могла думать только об Анне. Сначала девочка представляла себе, как берет штурмом тюрьму, словно в старых вестернах, но затем она поняла, что если Анну и не осудят, то это случится только благодаря яростному сопротивлению. Понемногу к ним присоединялись другие люди, например бывший PR-менеджер, работавший на Монику, который рассказал в недавнем интервью каналу «Си-ти-эн», какой Моника была на самом деле. И репортер, у которого хватило смелости заявить, что «Кровавую сестру», как окрестили Анну в одном из таблоидов, поддерживало слишком много людей.

Финч уже готова была поднести рупор к губам, когда ее внимание привлекла какая-то суета на ступеньках, ведущих к зданию суда. Она увидела, как Анна со всех ног несется вниз по лестнице, Финч не успела даже спросить, что происходит, как Анна вырвала рупор у нее из рук.

— Остановите эту женщину! — заорала она в рупор, и ее голос эхом прогремел над морем торчащих голов и плакатов.

Финч резко обернулась и увидела блондинку с вьющимися волосами, бежавшую через лужайку. Едва осознавая, что она делает и почему, Финч бросилась в погоню, и ее друзья последовали за ней. Томми О’Брайен присоединился к погоне, также как и седеющий доктор Генри, бежавший вприпрыжку, словно старая кляча, у которой в подкове застрял камень. Краем глаза Финч заметила, что отец Риардон в светской одежде на полной скорости мчался рядом с маленькой церковной органисткой Лили Энн Бисли, которая ухватилась за его руку, как утопающий за соломинку.

Блондинка уже приближалась к месту парковки, когда Финч из последних сил вырвалась вперед. Она уже была достаточно близко, чтобы увидеть темные пятна пота у женщины под мышками и плечи, трясущиеся под мятой джинсовой рубашкой. Она догнала ее и схватила за локоть. Последовало недовольное рычание, после чего они обе свалились на траву.

— Какого черта? Отвали от меня! — заорала женщина, пытаясь освободиться. Финч уселась на нее, придавив к земле приемом, которому ее научил Томми О’Брайен. Осмотревшись по сторонам, девочка увидела несколько раскрытых от удивления ртов, ошеломленных глаз и мини-камер, направленных на нее, словно ружья расстрельной команды. Она заметила куклу Барби и ее спутника Кена. Затем Анна, разгоряченная бегом и задыхающаяся, пробилась сквозь толпу. Кристэл перестала сопротивляться и сдалась на милость победителей.

Копы подняли Кристэл и Финч на ноги, и пока мини-камеры жужжали, записывая каждый фрагмент, которые в ближайшие дни будут звучать в эфире так же часто, как Клинтон, отрицающий какую-либо связь с Моникой Левински, блондинка подняла перекошенное лицо, к которому прилипли травинки, и завопила:

— Я этого не делала! Клянусь, это не я!

Глава шестнадцатая

Вскоре после того как Кристэл допросили, история прояснилась. Она рассказала о том, как взобралась под покровом ночи по стене в «ЛореиЛинда», и о шоке, который испытала, когда увидела, как Моника упала в бассейн. Она не пошла в полицию, объясняла Кристэл, потому что копы нашли бы способ повесить все это на нее или, по меньшей мере, арестовали бы ее за то, что она нарушила правила во время условного освобождения. И что тогда было бы с ее детьми?

Ронда нашла ей адвоката, своего старого друга, бывшего окружного прокурора из офиса в Вентуре, который начал строить свою защиту на чистосердечном раскаянии. На время следствия Кристэл была отпущена под залог.

Когда повторно собралось предварительное слушание, Ронда предложила закрыть дело. И выслушав свидетельские показания Кристэл, которые не вызывали сомнения из-за ее нежелания выступать, судья Кортрайт установил, что сомневается в том, «было ли вообще осуществлено преступление».

Прокурор не согласился отказаться от обвинений и на пресс-конференции, состоявшейся на ступенях суда, торжественно пообещал сделать все возможное, чтобы Анна предстала перед судом. Ронда проигнорировала угрозу, сказав, что прокурор не рискнет снова поставить себя в глупое положение накануне перевыборов.

Анна понимала, что она должна радоваться, но она была слишком потрясена, чтобы что-нибудь чувствовать. Несколько дней она ходила сама не своя, едва замечая репортеров, которые бегали за ней по пятам, умоляя прокомментировать ситуацию. Потом, так же быстро, как и налетела, стая саранчи помчалась дальше: пятнадцать минут славы Анны закончились. Казалось, что единственные, кто жалел об этом, — это владельцы магазинов, чьи кассы несколько недель беспрерывно звенели. Мирна Макбрайд предоставила отчет о самых высоких за все время продажах, и ее конкурент, книжный магазин ее бывшего мужа, находившийся на другой стороне улицы, получил такой же доход. В кафе «Блу Мун» на углу ДеЛаРосы на заработанные деньги снаружи установили новый тент и оцинкованные решетки, а Хайер Граунд покинул больше не существующий галантерейный магазин по соседству — к великой радости любителей кофе, которым было тесно в маленьком кафе, в то время как «Ингерсолл» был засыпан почтовыми заказами от тех, кто пристрастился к их фирменным блюдам — приготовленным по старинным рецептам жареным пирожкам и слоеным рулетам.

Анна согласилась на одно интервью с Эмили Фрей на «Си-ти-эн»; это было самое меньшее из того, что она могла сделать, чтобы отблагодарить Вэса за все, что он для нее сделал. Она прилетела на студию на личном вертолете Вэса. Марк сидел рядом с ней. Когда Анна была ребенком, она до смерти боялась высоты, но глядя на проплывавшие внизу здания, на автострады, похожие на длинные ожерелья с нанизанными на них машинами, Анна думала о том, что она пережила нечто худшее, чем падение с высоты. И разве не лежала в основе страха неуверенность, незнание того, сможешь ли ты справиться с катастрофой? Суровое испытание, пережитое Анной, показало ей, на что она способна, и по крайней мере в этом был положительный момент.

В тот вечер Анна вернулась домой очень уставшая. Марк тоже был обессилен, когда они ехали назад к ее дому. Они пообедали в китайском ресторанчике почти не разговаривая. Никто из них не осмелился затронуть тему, которую они оба избегали. И лишь когда они собрались ложиться спать, Анна заставила себя посмотреть правде в глаза: она обрела свободу, но Марк по-прежнему был не с ней.

И вдруг в ее голове раздался голос, который прошептал: «Может, есть шанс все изменить?» За последние несколько недель они стали так близки друг другу, что Анна не могла себе представить, как она будет жить без Марка. Она уже не принадлежала к тем женщинам, которые так мало ждут от жизни, с благодарностью довольствуясь жалкими крохами счастья. Теперь Анна знала то, чего не знала в тот день на озере: если ты чего-то очень хочешь, нужно пойти и взять это или умереть, пытаясь это сделать.

Сидя на кровати в своей ночной сорочке — не в сексуальном неглиже, которое Моника подарила ей на прошлое Рождество и которое Анна спрятала в комод в ожидании медового месяца, которого у нее, вероятно, никогда не будет, а в старой хлопковой ночной рубашке, абсолютно обветшалой — от большого количества стирок рисунок в ромашку практически исчез, — Анна ждала, когда Марк выйдет из душа.

Ее волосы были сколоты заколкой в виде бабочки, выбившиеся пряди свисали ей на шею, а лицо шелушилось после макияжа, который ей сделали для интервью. Если бы Анна посмотрела в зеркало, она бы на секунду растерялась, увидев отражение девочки-подростка, полной надежд и мечтаний, осуществление которых еще не было отложено на неопределенное время.

На что ушли все те годы? Анне казалось, что ее жизнь должна была только начаться в тот далекий день, когда она отправилась на похороны отца. Она перебралась из своей детской в просторную комнату для прислуги, находившуюся возле комнаты матери. Теперь не было неуклюжего набора «Гранд Рэпидс» и отслаивающихся обоев с цветочным рисунком. В их доме были чистые белые стены и простая кровать, накрытая старым стеганым одеялом, найденным на чердаке. Все, что напоминало Анне о прошлом, — это семейные фотографии и сделанный пером рисунок старого здания школы, который нарисовала ее бабушка.

Анна смотрела на чистый холст свежевыкрашенных стен и гадала, какой будет оставшаяся часть ее жизни. Будет ли ее новая работа приносить ей удовлетворение, в то время как ее предыдущая иногда вызывала приступы удушья? Ждут ли Анну в будущем замужество и материнство?

Наконец появился Марк, с полотенцем, обмотанным вокруг бедер. Его влажные волосы торчали дыбом. Он выглядел так неотразимо, что у Анны появилось желание отложить все разговоры о будущем на потом. Но завтра Марк возвращается домой, и Анна не могла позволить ему снова уйти, не выяснив до конца, кто они друг другу.

Марк заметил, что она смотрит на него, и улыбнулся, мокрые следы его ног блестели на недавно отполированном полу. Неправильно истолковав озабоченный вид Анны, он сказал:

— Не переживай, ты была великолепна. Ты убедишься в этом, когда передача выйдет в эфир.

Интервью было последним, о чем Анна сейчас думала, но в ответ она произнесла:

— Я лишь надеюсь, что не наговорила ерунды. Я не могу вспомнить и половину из того, что рассказала.

— Все, что ты сказала, было уместно.

Анна прижала колени к груди и обхватила их руками.

— Думаю, в конечном счете это не имеет значения. Пускай думают что хотят.

— Пускай думают, что это отчаяние заставило Монику пить и в конечном счете покончить с собой. Эту историю людям легче всего принять: фильм длиною в жизнь, доигранный до конца.

— И через неделю никому до этого уже не будет никакого дела.

Марк сел рядом с Анной, нежно ее обняв.

— Важно то, что будет с тобой.

— Со мной все будет в порядке, — сказала Анна и улыбнулась. — Думаю, шок до сих пор не прошел.

— На это нужно время. — Марк прижал ее к себе так крепко, что ее голова оказалась зажата под его подбородком. От него пахло зубной пастой и его собственным запахом, который он увезет с собой.

— Не могу не думать о том, что было бы, если бы я поступила иначе…

— Ты не могла этого предвидеть.

— Почему Моника так сильно меня ненавидела? Ведь я ее родная сестра!

— Дело было не в тебе. — Голова Анны покоилась у Марка на груди, и его голос действовал на нее успокаивающе. — Ты держала зеркало, и все, а ей не нравилось то, что она там видела.

— Она не всегда была такой. — Анна вспомнила, как однажды ночью они лежали в постели и шептали друг другу секреты. Моника тогда заступалась за Анну перед детьми в школе, которые дразнили ее из-за того, что она была толстой… и перед их отцом тоже. Все изменилось лишь тогда, когда Моника повзрослела. Она стала замкнутой и заносчивой, предоставив Анне гадать, была ли в этом ее вина, — совершала проступки, которые влекли за собой страдание, обрастала комплексами, которые принесла во взрослую жизнь.

— Я это замечал, — произнес Марк, хотя Анна подозревала, что он сказал это просто из сострадания.

— Однажды Моника стала знаменитой… и ее понесло, словно машину без тормозов, — произнесла Анна.

Он кивнул в знак понимания.

— Это то же самое, как если бы пьяница выиграл в лотерею.

— И это тоже было. Ее пьянство.

— Пей, и дьявол доведет тебя до конца.

— Ты говоришь по собственному опыту?

Отклонившись назад, Марк улыбнулся и увидел морщины вокруг ее глаз, которых раньше не было.

— Я пил, чтобы не сойти с ума — или, по крайней мере, это то, что я говорил себе.

— Из-за Фейс?

— Тогда я думал именно так, но оказалось, что это лишь предлог. У меня были свои демоны.

Собрав всю свою волю в кулак, Анна мягко спросила:

— Марк, что будет с нами?

Очень долгое время он не отвечал, и Анна почувствовала, как у нее похолодело на душе. Она хотела забрать свои слова обратно. Неужели она не могла подождать до утра? Зачем портить тот небольшой отрезок времени, который у них остался?

— Мне жаль, но я не могу сказать тебе то, что ты хочешь услышать. — Марк ослабил свои объятия и отстранился. Руки Анны тяжело опустились. — Все это не так просто. — Конечно же, он имел в виду Фейс.

— Я знаю. — Анна вспомнила все, через что ей довелось пройти за последние месяцы; она смогла пережить все эти испытания, переживет и это. — Я просто подумала вслух.

— Анна…

— Тебе нужно что-нибудь набросить. Ты можешь простудиться, — сказала она странным ледяным голосом, который показался Марку чужим.

Марк выдержал ее взгляд, не двигаясь. Анна наблюдала за каплей, стекавшей по его шее. Через некоторое время он ушел, чтобы взять свой халат. По непонятной причине Анна именно сейчас поняла: его синий махровый халат отразился в зеркале, висящем на двери в ванной, когда она распахнулась. Это выглядело так… по-семейному: его халат висел на крючке рядом с ее халатом. Анна поняла, что она уже стала зависеть от вещей, которые подтверждали существование Марка в ее жизни, — его зубная щетка и бритва на ее полочке, его потрепанный чемодан на полу в коридоре. Но это был лишь самообман.

Когда Марк вернулся, Анна медленно поднялась с кровати, чувствуя себя более уверенно, чем за все прошедшие годы, даже несмотря на то, что ее сердце замирало от страха.

— Я знаю, что тебе нужно идти, — решительно сказала Анна. — Но я хочу, чтобы мы с тобой продолжали видеться.

— Ты уверена? — по страдальческому виду Марка она поняла, что его все это также тяготило.

Анна знала, что это означает: выходные то здесь, то там, романтичные бегства время от времени, громадные телефонные счета — это все, чего она добьется. А если узнает его жена? Анна могла лишь надеяться, что Фейс захочет, чтобы у Марка было счастье, которого она ему дать не может. «Почему я должна быть единственной, кто всем жертвует?» — эгоистично подумала Анна.

— Я не хочу тебя терять, — сказала она. — Я знаю, что не буду видеть тебя каждый день или даже каждую неделю, но это я смогу пережить.

Марк медленно покачал головой.

— Не уверен, что смогу я.

— Значит, это все? Все кончено?

— Может, будет лучше, если мы расстанемся на некоторое время?

Внезапно Анна вспыхнула от гнева.

— Я ожидала от тебя большего, чем эта банальная фраза.

— Я бы все отдал, чтобы мне не приходилось ее произносить.

Анна отвернулась, чтобы его жалкий вид не растрогал ее, и холодно сказала:

— Теперь я понимаю. Твое хобби — это спасение людей. Сейчас, когда мои беды позади, ты можешь перейти к новой страдалице, оказавшейся в бедственном положении. — Анна знала, что это было полуправдой, но она не собиралась отступать. — Думаю, в этом И заключается преимущество твоей жены передо мной. Она всегда будет нуждаться в тебе больше, чем я.

— Анна, пожалуйста!..

Но она продолжала:

— Это правда, не так ли? Я наказана, потому что я сильнее.

— Перестань, — голос Марка дрожал.

«Не делай этого. Не разрушай того, что имеешь. Не говори о том, что ты чувствуешь!» Правила, которых Анна придерживалась всю свою жизнь. Но они больше не срабатывали. Она действительно изменилась, и в некоторых вопросах не в лучшую сторону. Ее новая сторона придавала ей отдаленное сходство с Моникой. Но если ее сестра была слишком поглощена собой, то Анна понимала, что не страдает самолюбованием. Возможно, наступило время, когда она перестала зависеть от поддержки других и научилась твердо стоять на собственных ногах.

— Я ждала тебя всю жизнь, — произнесла она, и ее глаза наполнились слезами. — И не хочу, чтобы это закончилось вот так.

— Я тоже. — Несколько шагов, которые их разделяли, казались Анне безбрежным океаном.

— Я не обещаю, что буду ждать, когда ты станешь свободным.

Марк попытался улыбнуться, но его глаза оставались серьезными.

— Не существует хорошего способа для того, чтобы расстаться, не так ли? Я могу сказать, что люблю тебя, но ты уже об этом знаешь. Я могу сказать, что мне жаль, но это тоже тебе известно.

— Думаю, осталось одно слово — «прощай». — Анна посмотрела на чемодан Марка, стоявший в коридоре, и спросила удивительно ровным голосом, в котором слышался слабый намек на иронию: — Тебе помочь собраться?

Марк покачал головой с удрученным видом, на который он не имел права, ведь в конце концов это именно он уходил.

— Я могу подождать. Если только ты не хочешь, чтобы я ушел прямо сейчас.

Анна устало вздохнула, залезая под одеяло. У нее больше не осталось сил.

— Делай что хочешь. Я ложусь спать, — сказала она, погружаясь в простыни, которые хранили запах их тел. Анна устала быть благородной. И смелой быть тоже устала. Единственное, чего она сейчас хотела, — это уснуть глубоким сном без сновидений.

— Анна! — Она почувствовала, как прогнулся матрас и рука Марка погладила ее затылок.

Тихим сдавленным голосом она спросила:

— Все с самого начала шло к этому, правда, Марк? Ты хоть когда-нибудь думал, что все может закончиться иначе?

— Я не позволял себе заглядывать далеко вперед, — мягко сказал он.

Анна перевернулась на спину и посмотрела на него.

— Я не собираюсь облегчать твои страдания, — свирепо проговорила она. — Я слишком сильно тебя люблю.

Он стиснул зубы, и Анна увидела борьбу, которая происходила в его душе.

— Меньше всего мне хочется собирать эти чертовы вещи! — Марк бросил на свой чемодан возмущенный взгляд, как будто тот был его врагом и причиной всех его бедствий.

«Тогда не собирай!» — хотела крикнуть Анна. Но она лишь перевернулась на живот и уткнулась лицом в подушку, чтобы Марк не видел ее слез. Это лишь разбудит в нем желание снова ее спасти, а она этого не хотела. Все, чего хотела Анна, — это уверенно стоять на собственных ногах рядом с мужчиной, которого она любит.

Она уже почти уснула, когда почувствовала, как Марк забрался под одеяло. Она лежала, боясь пошевелиться, чтобы он не догадался, что она не спит; только когда Марк начал гладить ее по волосам, Анна почувствовала, что ее тело сдается, не в силах противостоять. Рука Марка спустилась ниже, его большой палец очерчивал контур ее плеча через тонкий хлопок ночной рубашки. Когда он поцеловал Анну в шею, остатки ее сопротивления растаяли. Она повернулась к нему лицом, подставляя свой рот для поцелуя, и почувствовала, как он возбужден. Анна снова изумилась тому, какое желание она может вызывать, тому, что она, казалось, никогда ему не надоедала.

Она привстала и сняла ночную рубашку. Глаза Марка, мерцающие в темноте, словно спрашивали: «Ты уверена, или так будет только хуже?» Вместо ответа обнаженная Анна вытянулась перед ним. Ее тело уже не вызывало у нее смущения, а было драгоценностью, которую она предлагала. Марка не нужно было приглашать дважды.

В том, как он гладил и целовал ее, обнаруживая податливую влажность у нее между ног, была сладкая, почти элегическая неторопливость. Когда Марк наконец вошел в нее, он сделал это с трогательной нежностью. Они очень долго занимались любовью, наслаждаясь друг другом, как будто не было никаких причин, по которым их близость не могла продолжаться вечно, ночь за ночью, на протяжении долгих лет.

Неумолимая реальность подкралась лишь тогда, когда они, удовлетворенные, отодвинулись друг от друга. Анна лежала с закрытыми глазами в объятиях Марка, понимая, что он не может защитить ее от того, что больше всего ее страшило, и придумать, как ей жить без него.

Начался дождь — первый настоящий ливень за последние недели, и Анна слушала, как он барабанит по крыше и журчит в водосточной трубе. Завтра, когда взойдет солнце, поля будут покрыты мягким зеленым пухом, и маки, которые повесили свои увядшие головки, будут похожи на золотое облако, но пока что весь мир сосредоточился в тиканье часов на ночном столике, отсчитывающих последние драгоценные минуты в объятиях Марка.

В последующие дни Анна исступленно искала себе работу, и эти поиски удержали ее от того, чтобы упиваться своими страданиями, и в то же время ежечасно напоминали ей о цене дурной репутации. Оказалось, никто не хочет нанимать ее. В большинстве мест, в которые обращалась Анна, ей отказывали еще до того, как она входила в дверь, — как аптекарь Фил Скроггинс, который сказал Анне, что место уже занято, в то время как объявление в «Кларионе» появилось лишь утром.

Лиз сказала ей, что не стоит переживать: когда завещание будет официально утверждено судом, они обе станут богатыми. Но это могло растянуться на месяцы, а Анна знала, что все это время ей нужно оплачивать счета, ее машина нуждалась в новой коробке передач, у нее был кот, странные выделения из раны которого требовали неоднократных посещений ветеринара. Анна подумала, что ее жизнь не стояла на месте все это время, как ей казалось. Пока Анна боролась, чтобы доказать свою невиновность, события шли своим чередом, что было видно из груды непрочитанной почты на столе в холле и толстому слою пыли повсюду, куда бы Анна ни посмотрела.

Утешали только друзья, которые ради Анны были готовы на все. Как, например, Мирна Макбрайд, которая предложила ей работу в «Последнем слове», и Лаура, утверждавшая, что у нее будет полно забот, когда появится малыш, и поэтому ей понадобится еще один клерк в магазине. Анна отвергла оба предложения. Она твердо решила для себя, что не позволит, чтобы ее взяли на работу из жалости, и не будет работать на друзей или, упаси Бог, на родственников.

Именно парень Энди посоветовал Анне попробовать устроиться в газету. Они искали нового человека, и Саймон шутил, что никто не был более известным работником, чем Анна, имя которой мелькало во всех заголовках «Клариона» за последние несколько недель. Главный редактор Боб Хайдигер — крепкий деловой ветеран газеты «Лос-Анджелес таймс», должно быть, тоже видел в этом иронию судьбы, потому что он согласился взять Анну на испытательный срок.

К концу первого рабочего дня Анны груда документов исчезла с ее стола, файлы были систематизированы, а содержимое ящиков приведено в порядок. Следующую неделю, казалось, все сотрудники подбрасывали Анне свои «маленькие дела», на которые у них не было времени, начиная от очистки электронной мусорной корзины и отслеживания спама до редактирования статьи о зеленых дятлах для редактора, который работал дома, потому что болел гриппом. Боб был впечатлен трудолюбием Анны, и в пятницу официально взял ее на работу, приветливо сказав при этом:

— Надеюсь, что ты не передумала работать у нас.

Он не знал, что Анна с удовольствием бралась за самую черную работу. Чем больше она была занята, тем меньше времени у нее оставалось на грустные мысли. Одиночество настигало ее только по ночам. Но, как и еда, которой Анна когда-то врачевала свои раны, слезы, пролитые в подушку, приносили лишь временное облегчение.

Лаура убеждала ее пойти к врачу, и Анна согласилась на это только потому, что иначе подруга не оставила бы ее в покое. Она договорилась о встрече с психиатром Джоан Винекур — семидесятилетней старушкой с длинными седеющими волосами, разделенными посередине пробором, в кабинете которой были мягкие подушки, растения и кристаллы Новой Эры. Джоан Винекур слушала Анну, наморщив лоб и время от времени бормоча что-то в ответ, и после двух сеансов сообщила Анне, что у нее ПТСР — посттравматическое стрессовое расстройство. Анна поблагодарила ее, скомкала рецепт на лекарство, которое Джоан ей прописала, и по дороге выбросила его в мусорную корзину. Если Анна была подавлена, так это потому, что у нее для этого имелась масса причин. Вряд ли можно добиться облегчения, подавляя в себе боль.

Но общая картина была не такой уж безрадостной. Анна научилась получать удовольствие от маленьких радостей — времени, проведенного с друзьями, и близкой дружбой с Лиз. После первой рабочей недели, когда сестра предложила Анне встретиться вечером на своем курорте, Анна без колебаний согласилась. В субботу, день, который Анна, как правило, посвящала рутинной работе, она ехала по Аква-Калиенте-роуд, с нетерпением предвкушая то, что ее ожидало.

На курорте царила тихая и умиротворяющая атмосфера, которую оживляли нежные звуки флейты Карлоса Накана, доносившиеся из вмонтированных в стены колонок. Рисунок на коже, изображающий индейца, висел над полированным дубовым столом, за которым сидела улыбчивая молодая женщина в штанах со шнурками и в белом прозрачном топе. Она поприветствовала Анну, когда та вошла.

Затем появилась Лиз и провела сестру в раздевалку, где Анне вручили пару резиновых шлепанцев и вафельный халат, который, как сказала Лиз, был сделан из хлопка, выращенного без применения химических удобрений. Вокруг бродили полуголые женщины, а некоторые были абсолютно обнаженными. Кое-кто из них сушил феном волосы и красился перед зеркалами, которые были освещены так слабо, что даже невеста Франкенштейна выглядела бы здесь хорошо. На столе возле стены стояли кувшины с холодным травяным чаем и охлажденной родниковой водой, в которой плавали кусочки лимона.

— Я записала тебя к Эдуардо. Он лучший, — сообщила Лиз сестре. Анна отказалась от горячего перуанского массажа, заявив, что ей достаточно и обычного.

Вскоре она лежала лицом вниз на массажном столе в комнате, слабо освещенной ароматическими свечами.

— Расслабьтесь, — убеждал ее голос с сильным акцентом, в то время как уверенные, сильные пальцы впивались в напряженные мышцы ее плеч. — Расслабьтесь. — Но каждый раз, когда Анна начинала расслабляться, у нее появлялось такое чувство, будто она падает, и она снова напрягалась.

Через час, когда ее мышцы были разогреты и приведены в полное повиновение, Анна нетвердой походкой вышла на улицу. Ряд каменных ступеней спускался к покрытому буйной растительностью склону, который поражал почти первозданной красотой. Анна прошла по крытой аллее из виноградных лоз, затем по деревянному мосту, соединяющему два берега ручья. Она знала, что этот источник открыли золотоискатели, а со временем было доказано, что он ценнее золота: гейзеры, бьющие из-под земли и нагретые термальными источниками до постоянной температуры в сорок пять градусов.

Теперь вода по трубам поставлялась в так умело спроектированные человеком бассейны, что Анна почти поверила в то, что они были естественного происхождения. Она погрузилась в один из них, в котором, к счастью, она оказалась одна. Анна едва слышала голоса, доносившиеся из-за высокого бамбука одновременно с приглушенной мелодией индейской флейты.

Анна была в полусонном состоянии, когда из тумана неожиданно появилась Лиз. Она переоделась из рабочей одежды в халат, который она сбросила и скользнула к Анне, удовлетворенно вздохнув.

— Зарплата скудная, но привилегии…

— Мне нужно было принять твое предложение, — с мечтательной улыбкой сказала Анна, имея в виду работу, которую ей предлагала Лиз.

— Еще не поздно это сделать.

Анна покачала головой.

— Ни в коем случае. Я усвоила один урок: нельзя смешивать семью и работу.

— Я искренне надеюсь, что ты не сравниваешь меня с Моникой, — ответила Лиз слегка обиженным тоном.

— Не начинай. — Анна игриво толкнула Лиз пальцами ног так, как, будучи детьми, они когда-то делали в ванной. — Кроме того, через несколько месяцев мы обе сможем уйти на пенсию, если захотим.

— Честно говоря, я себе этого не представляю. — Лиз выглядела напряженной, даже когда растянулась рядом с Анной. — Пойми меня правильно. Я живу для Дилана, но дело в том, что я просто не создана для того, чтобы исполнять роль матери с утра до вечера.

Анна почувствовала укол зависти.

— По крайней мере, здорово, что у тебя есть выбор.

— Когда-нибудь у тебя тоже будут дети.

— Я не уверена в этом.

Лиз с пониманием посмотрела на Анну. Сестры понимали друг друга с полуслова, и им не обязательно нужно было произносить фразу до конца.

— Ты скучаешь по нему, да?

Анна кивнула. Не было смысла это отрицать.

— Думаю, мы обе знали, во что ввязывались, — вздохнула Лиз. — И посмотри, чем это все закончилось.

— И у тебя тоже? — Анна бросила на сестру удивленный взгляд.

Лицо Лиз исказила болезненная гримаса, но затем оно разгладилось, словно при помощи огромной силы воли.

— Последняя ночь оказалась последней каплей, — бесцветным голосом произнесла Лиз. — Он спросил, можно ли ему зайти, сказал, что нам нужно поговорить и это не телефонный разговор. — Она горько усмехнулась. — Я думала, он скажет, что разводится со своей женой. Между ними уже много лет все кончено. С тех пор, как я надоела Дэвиду… — Лиз запнулась, бросив на Анну застенчивый и в то же время вызывающий взгляд. — Хорошо, теперь ты знаешь. Но избавь меня от нотаций. Слишком поздно для этого.

Дэвид Рубак? Анна ни за что не догадалась бы. Она, конечно, слышала, что у четы Рубаков были проблемы, но объясняла это напряжением из-за болезни их сына.

— Карол знает?

— Разве большинство жен не знают где-то в глубине души?

— Не мне об этом судить, — холодно сказала Анна.

Лиз была не из тех, кто пропустит возможность поговорить на эту тему. Она с горечью произнесла:

— Поверь мне, ты не так уж много теряешь. На мой взгляд, брак сильно переоценивают.

Лиз легко говорить — у нее был личный опыт. Анна подумала, что их с Лиз нельзя сравнивать: Анна никогда не переступила бы эту черту, если бы у Марка с женой было что-то близкое к реальному браку. С другой стороны, кто она такая, чтобы судить? Если когда-то она не одобряла супружеские измены, то сейчас чувствовала лишь сострадание ко всем замешанным в этой истории. Среди них не было негодяев, только хорошие люди, которые просто сбились с пути.

— Если с Пэрри ничего не вышло… — начала было Анна.

Но Лиз не хотела слушать о своем бывшем муже, она была слишком поглощена мыслями о Дэвиде.

— Ты шокирована? — спросила она, бросив на сестру взгляд, который одновременно подзадоривал Анну сказать что-нибудь и молил ее о понимании.

Анна вспомнила, как видела Дэвида и Карол в церкви; они выглядели скорее как люди, потерпевшие фиаско, чем не ладящие между собой, но их сын, маленький и бледный, удерживал их вместе.

— После того, через что мне довелось пройти, меня ничто не может шокировать. Кроме того, — добавила Анна, — все мы не без греха.

— У тебя с Марком все было по-другому.

— Я тоже так думала. — Анна почувствовала, что напряжение, которое почти исчезло, снова возвращалось к ней.

Лиз сочувственно покачала головой.

— Вы идеально смотритесь вместе. Я действительно думала… — она запнулась, и ее лицо снова исказила болезненная гримаса.

Анна обняла сестру. В теплой воде Лиз вся дрожала, будто замерзла.

— Не плачь, все образуется. Твоя жизнь обязательно наладится. — Музыка стихла, и сквозь густой ряд бамбуков донеслись обрывки смеха и шлепанье сандалий, спускавшихся по лестнице.

Лиз всхлипывала.

— Прости. Ты последний человек, которого я хотела бы загружать своими проблемами.

— Все в порядке, — сказала Анна. Она к этому привыкла.

Лиз отклонилась назад и посмотрела на сестру со смешанным чувством благоговения и негодования.

— Хотела бы я знать твой секрет! Как тебе, черт возьми, это удается?

Анна улыбнулась.

— Думаю, это то же самое, что взбираться на гору, — смотреть нужно только вперед.

Лиз издала невеселый смешок.

— Да ну его. Просто брось мне эту чертову веревку.

Когда они наконец-то вылезли наружу, горячие и румяные, Анна ненароком сказала:

— Я думала по дороге домой заглянуть к маме. Не хочешь составить мне компанию?

Она ожидала, что Лиз ответит, будто не может отпроситься с работы либо ей нужно заехать за Диланом или встретиться с другом. Но она лишь пожала плечами и сказала:

— Конечно. Почему бы и нет?

Они обе знали, что визиты к матери — это гораздо больше, чем ритуал, который нужно было соблюдать. Последнее время Бетти целыми днями сидела, уставившись в пустоту, словно заблудилась в мире, существовавшем лишь в ее воображении, наполненном людьми и событиями, которых давно нет. Но Анна продолжала навещать ее, и Лиз время от времени ходила вместе с ней. Как же она станет смотреть в будущее, если не сможет смириться с прошлым?

— Отлично. Затем мы сможем где-нибудь перекусить, — сказала Анна.

— Только не в «Три-Хаус», — Лиз слегка улыбнулась.

— Я имела в виду «Бургер-Кинг». Я сейчас немного на мели.

— Я тебе одолжу деньги, но… — Лиз не нужно было объяснять. Анна понимала, что быть матерью-одиночкой означало постоянно жить на грани финансового кризиса. Они были на полпути к «Саншайн Хоум», когда Лиз осторожно спросила:

— Ты думала о том, на что ты его потратишь? — Они старались избегать разговоров о наследстве. Сама мысль об извлечении выгоды из трагедии шекспировского размаха казалась кощунственной.

— На то, чтобы оплатить счета моего адвоката, — без колебаний выпалила Анна.

— А у меня на примете абсолютно новенький «БМВ» с откидным верхом.

— А мне хватит и новой коробки передач.

Лиз улыбнулась, будто не верила в то, что Анна когда-нибудь перестанет быть такой экономной.

— Тебе нужно мыслить масштабнее. Как насчет нового дома или путешествия в Европу? Ты ведь всегда хотела увидеть Париж и твердила об этом с самого детства.

Анна задумалась на минутку, а затем покачала головой. Единственное, чего она хотела больше всего на свете, нельзя было купить ни за какие деньги.

— Спасибо, — сказала она, — но у меня было столько впечатлений, что мне их хватит на ближайшие сто лет.

Глава семнадцатая

Теперь, когда не нужно было беспокоиться об Анне, Финч занялась домашними делами: менее чем через неделю Лаура и Гектор должны были отправиться в Мексику, чтобы завершить последние формальности удочерения. Тем временем в доме был жуткий беспорядок, и Лаура, человек-американские горки, горланившая во все горло в душе «La Vida Loca», через минуту уже мучилась вопросом, сорвется ли все в последний момент или нет.

Гектор занимался обычными делами: следил за лошадьми, ремонтировал вещи на ранчо, по вечерам ходил на занятия, — но Финч видела, что он тоже был поглощен своими мыслями. Он читал книгу, и минута шла за минутой, а он все не переворачивал страницу; или он настолько погружался в раздумья, когда чистил лошадь, что, когда он заканчивал, можно было увидеть на шкуре животного свое отражение. В то время как Лаура стала такой же забывчивой, как Мод, и переворачивала раз за разом весь дом вверх дном в поисках потерявшихся ключей или очков для чтения, Гектор, обычно очень сдержанный, стал невероятно разговорчивым и потчевал домашних за обедом историями о том, как он вырос в семье, состоящей из семнадцати человек. Не нужно и говорить о том, что он был профессионалом по смене подгузников.

Вечеринка была идеей Мод. Она хотела организовать праздник для Анны, но та вежливо отказалась, сказав, что сейчас ей больше всего хочется тишины и спокойствия. Чтобы рвение не пропало даром, Мод все свои силы направила на то, чтобы встретить Эсперанцу как полагается. Приглашены были все, включая сестру Агнес. Сэм отвечала за покупку цветов, а Элис — за подарки (она держала в секрете, что это было). Клэр вызвалась приготовить десерт, а Иан рисовал транспаранты: один на английском, второй на испанском. Мод даже в шутку предложила, чтобы члены ее кружка кройки и шитья станцевали стриптиз, что вызвало испуганные возгласы со всех сторон.

Единственной неприятностью, омрачавшей радость Финч, было то, что Люсьен сразу после окончания школы собирался назад в Нью-Йорк. Его мать, недавно выписавшаяся из центра реабилитации, подыскала для него работу на лето в фирме его дяди. Финч даже не знала, вернется ли он осенью. Когда об этом заходила речь, Люсьен уходил от прямого ответа.

Мысли о Люсьене изводили ее, так что когда Лаура однажды ни с того ни с сего заявила, что пришло время нанести визит матери Марты Элистон, Финч обрадовалась возможности отвлечься. Повод подвернулся сам собой: Лаура узнала, что старушка слегла с опоясывающим лишаем.

— Разве это не наш христианский долг — заглянуть к ней? — спросила Лаура, подмигивая.

На следующий день они мчались по Олд-Сорренто-роуд в «Эксплорере» Лауры. Буханка бананового хлеба, завернутая в фольгу и все еще теплая, так как недавно была вынута из духовки, лежала у Финч на коленях. Марта с матерью жили неподалеку от Мавис, как оказалось, в дощатом доме, выкрашенном в канареечный цвет с голубой окантовкой, что приятно удивило Лауру и Финч, поскольку сама Марта была очень невзрачной. Они позвонили. Когда никто не ответил, Лаура толкнула дверь и увидела, что та не заперта. Она просунула внутрь голову и закричала:

— Здравствуйте! Есть кто-нибудь дома?

Немощный голос откуда-то из глубины дома недовольно поинтересовался:

— Кто там?

— Лаура и Финч Кайли из церкви! — Лаура вошла внутрь, не ожидая приглашения.

Они обнаружили старушку в ее спальне в конце коридора, — маленький холмик под шерстяным одеялом. Рядом с ее локтем на ночном столике стоял поднос с нетронутым завтраком, а также различные пузырьки с лекарствами. Маленькое кукольное лицо цвета спелого яблока удивленно смотрело на них из груды подушек.

— Мы узнали, что вы заболели, — живо сказала Лаура, — и решили вас проведать.

Финч ожидала, что старушка будет приятно удивлена — в конце концов, они едва знали друг друга, — но у миссис Элистон был вид человека, для которого все приятное осталось в далеком прошлом.

— В последнее время из меня не очень приятный собеседник, — сказала она, приподымаясь и поправляя седые волосы, — но раз уж вы приехали, то можете присесть.

Лаура устроилась в мягком кресле у кровати, а Финч осталась стоять. В воздухе витал слабый неприятный запах болезни и отчаяния, словно старушка спасовала не только перед кроссвордом, упавшим или брошенным на пол.

— У моей тети когда-то был лишай, — Лаура нарушила наступившую гробовую тишину, — она говорила, что это почти так же мучительно, как и роды. У нее была сыпь в области ключицы и шеи, но сейчас с ней все в порядке.

— У меня всегда что-то болит, — мрачно пробормотала старушка, — в моем возрасте уже ничего не работает. Каждая косточка в моем теле ноет, и я уже много лет даже в туалет нормально не могу сходить.

Финч сделала все возможное, чтобы не сморщить нос. Фу! Неудивительно, что Марта всегда кажется такой подавленной. А кто на ее месте не загрустил бы, слушая это целыми днями?

— А вы пробовали есть кислую капусту? — не сдержалась Лаура. — Мод говорит, что она творит чудеса.

— Мне ничего не помогает. — Казалось, что старушка гордится своими недугами. — Я могу галлонами пить сливовый сок и есть отруби до тех пор, пока они у меня из ушей не полезут, но мне это ни капли не помогает.

— Ну, в таком случае… — Лаура посмотрела на Финч, и в ее глазах промелькнуло отчаяние.

Финч шагнула вперед.

— Мы привезли вам банановый хлеб. — Она протянула завернутую в фольгу буханку, на которую старушка посмотрела с подозрением.

— А в нем есть орехи? — спросила она. — У меня аллергия на орехи. Один кусочек — и меня раздует, как воздушный шар.

— Может, тогда ваша дочь его съест? — спросила Лаура в последней отчаянной попытке.

— Ее нет дома.

— Ну, когда вернется.

— Я не знаю, когда это будет.

Финч удивленно смотрела на миссис Элистон. Она говорила так, словно не была уверена, что Марта находилась в школе, как и всегда в это время. Мысль о том, что они тащились домой к человеку, который не оценил их заботу, казалась Финч невыносимой. Мать Анны тоже болела и ничего не могла с этим поделать, но эта старая калоша явно наслаждалась тем, что была занозой в заднице.

— Наверное, это хорошо, что ваша дочь — медсестра, — сказала Финч, — ведь вам все время так плохо.

Старуха бросила на нее сердитый взгляд, словно подозревая, что Финч вложила в свои слова изрядную долю сарказма.

— Мы рождены для того, чтобы страдать, — произнесла она с мученическим вздохом, — так сказано в Библии.

— Я с этим абсолютно не согласна, — спокойно сказала Лаура. Финч видела, что старуха ее уже достала. — Если бы Господь хотел, чтобы мы были несчастны, то зачем бы Он создавал столько радостей?! Разве в Библии не сказано, что мы должны обратить сердца к Господу и возрадоваться?

— «Вечная слава в Иисусе после того как настрадаешься», первое послание Петра, глава пятая, стих десятый, — торжественно процитировала миссис Элистон. Она неожиданно воспряла духом и, казалось, уже наслаждалась жизнью. — На плите стоит кофе: угощайтесь, если хотите. Я не могу его пить, у меня от него изжога, — сказала она.

— Нам уже пора идти, — Лаура бросила на Финч еще один взгляд, полный отчаяния.

— Мы только заскочили узнать, как у вас дела, — быстро добавила Финч.

— Это вас Марта уговорила? — Старушка с подозрением посмотрела на них.

— Марта даже не знает, что мы здесь, — сказала Лаура. По крайней мере, это было правдой.

Но миссис Элистон по-прежнему глядела на них с недоверием.

— На прошлой неделе приходила женщина из агентства — а зачем мне нужно, чтобы незнакомцы бродили целый день по дому? Им нельзя доверять. Они все воры. У моей подруги Перл украли все фамильное серебро до последней ложечки. Я не допущу, чтобы такое случилось со мной. Я так Марте и сказала. Но она боится, что со мной что-то случится, и не хочет оставлять меня одну. — Финч не сомневалась, что миссис Элистон не упустит возможность пожаловаться на одиночество, и с отвращением подумала: «Она, наверное, и Марту переживет». Разве Мод не говорила, что дольше всех живут те, кто больше всех жалуется на здоровье.

— Она хорошая медсестра, — выпалила Финч. — Я хочу сказать, что вы можете ею гордиться.

Старуха подняла голову и уставилась на нее, как хитрый старый попугай.

— А кто сказал, что я не горжусь ею?

— Я имела в виду…

Лаура встала.

— Нам действительно пора идти. — На этот раз она произнесла это более настойчиво. — Думаю, вам нужно отдохнуть.

— Я оставлю это в кухне, — Финч указала на банановый хлеб.

— Не забудьте закрыть за собой дверь, — крикнула старуха им вслед.

«Не дай Бог, еще одна добрая душа зайдет пожелать ей здоровья!» — подумала Финч.

Лаура и Финч осмелились посмотреть друг на друга только тогда, когда были уже на улице. Лаура облегченно вздохнула.

— Вау! Я думала, что мы уже не выберемся оттуда живыми. — Она закатила глаза. — В следующий раз, когда у меня появится такая блестящая идея, напомни мне, чтобы вместо этого я выпила сливового сока. — Финч захихикала, и вскоре они обе согнулись, зажав рты руками, чтобы сдержать смех, и зашагали по дорожке.

— Почему ты ни словом не обмолвилась о Хэнке? — спросила Финч, когда они уже были в машине.

— Ты смеешься? Я боялась, что она выскочит из постели. — Лаура повернула ключ зажигания. Должно быть, случайно она слишком сильно нажала на газ, и машина с ревом резко вылетела из подъездной аллеи.

— Если она будет продолжать в том же духе, отцу Риардону придется совершить акт экзорцизма.

Это замечание вызвало новый приступ смеха.

— Я рада, что мы ей ничего не сказали, — произнесла Финч, переводя дыхание. — Я уже не уверена, что это хорошая идея.

Она поняла, что дело не в Марте и не в миссис Элистон. Финч подумала о том, что ей стало бы легче, если бы ее поиски увенчались полным провалом. Только что она убедилась, что иногда, даже когда все вокруг кажется мрачным и ужасным, не стоит отчаиваться — от добра добра не ищут. А что, если ее настоящая мать такая же, как у Марты?

— Интересно, что он в ней нашел — я имею в виду Хэнка, — сказала Лаура. — Сложно представить Грейс Элистон соблазнительной.

— Лорейн сказала, что когда-то Грейс была красавицей, — заметила Финч, но она тоже с трудом это себе представляла.

— Я думаю, что Грейс обвиняет Марту в том, что та испортила ей жизнь, — Лаура покачала головой, — интересно, она когда-нибудь хоть на секунду задумалась над тем, какое это счастье — иметь ребенка?

— Никогда не думала, что буду жалеть кого-то, кого не отдали на удочерение, — со смехом сказала Финч.

— В те времена все было по-другому. Для Грейс, наверное, это оказалось тяжелым испытанием.

— Не таким тяжелым, как для Марты. Ух, ты не слишком быстро едешь? — Финч глянула на спидометр, который показывал, что они ехали со скоростью пятьдесят миль в час в зоне, где максимально допустимая скорость была тридцать пять миль в час.

Лаура робко взглянула на Финч и убрала ногу с педали газа.

— Думаю, мне не терпится попасть домой.

— Мне тоже.

Они условились, что Лаура высадит ее у школы, но теперь Финч решила, что в школу сегодня не пойдет.

Вскоре они уже мчались по Олд-Сорренто-роуд.

— Ну, думаю, если тебе можно прогуливать, я тоже могу позволить себе немного отдохнуть, — сказала Лаура. — Может, оседлаем лошадей и поедем покатаемся? Стыдно сидеть дома в такую погоду.

Финч усмехнулась.

— Именно этого мне больше всего и хочется.

Вечером, накануне отъезда Лауры и Гектора, Финч сидела на их кровати, скрестив ноги, и смотрела, как Лаура упаковывает вещи. Обычно она швыряла вещи в чемодан кое-как, но сейчас Лаура не спеша разложила с полдюжины кофточек на кровати и мучительно решала, которые из них взять. Она хотела произвести хорошее впечатление, говорила Лаура, а не выглядеть высокомерной гринго.

— Никто никогда не скажет о тебе, что ты высокомерна, — заверила ее Финч.

— Надеюсь, ты права. — Лаура кусала губы, глядя на две почти одинаковые кофточки, лежавшие рядом.

— Даже если бы у тебя на голове была корона из драгоценностей, — добавила Финч.

— Не уверена, что это комплимент, но все равно спасибо, — рассмеявшись, сказала Лаура.

— Ты точно взяла все необходимое для ребенка? — поддразнила ее Финч, глядя на разбухшую шерстяную сумку, набитую подгузниками, банками с молочной смесью, одноразовыми пеленками, маленькими ползунками и пижамами, а также детскими чепчиками, предназначенными для того, чтобы уберечь малышку от мексиканского солнца.

— Ты права. Мне, наверное, все это не понадобится. — Лаура села на кровать рядом с Финч. Было непонятно, то ли она хотела сказать, что набрала вещей на целую тройню, то ли сомневалась в том, что удочерение могло состояться, несмотря на то что все бумаги уже были оформлены.

— Все будет хорошо, — Финч погладила ее по руке.

— Я знаю. Просто нервничаю, вот и все. Я до сих пор не могу поверить в то, что у нас будет ребенок. — Лаура провела рукой по волосам, сделав из них нимб. — Просто иногда я думаю, что останусь одна, когда ты в следующем году уедешь в колледж.

— Как будто ты бываешь в этом доме одна!

— И все-таки… — У Лауры снова был такой вид, словно она готова расплакаться в любую минуту. — Я буду по тебе скучать.

Колледж, который до этого казался Финч таким далеким, в одно мгновение стал реальностью, и у нее запершило в горле.

— Я пока что никуда не уезжаю.

— Тебе к тому времени так надоест менять подгузники, что ты пулей отсюда вылетишь. — Уголок рта Лауры поднялся кверху в однобокой улыбке.

Финч легла на спину и уставилась на пятно на потолке, похожее на петушиный гребешок.

— Интересно, как это — иметь сестру?

— Я помню, как мои родители привезли Элис из роддома домой. Я думала о том, что она моя, — голос Лауры стал таким мягким. — Я одевала ее в одежки моих кукол, пока Элис не выросла. А как она смотрела на меня своими огромными голубыми глазами! Словно я была для нее солнцем, луной и звездами одновременно. Я никогда не чувствовала себя такой нужной. — Лаура улыбнулась Финч. — Иметь сестру — это замечательно. Вот увидишь.

Финч вдруг захотелось, чтобы время замерло. Она пододвинулась и положила голову Лауре на колени. Когда Финч была поменьше, она с завистью смотрела, как матери обнимают своих детей, но быстро поняла, что лучше не мечтать о том, чего не можешь получить. Теперь теплая рука Лауры, погладившая ее по щеке, снова напомнила Финч о той заботе, которой она была лишена и которую ее маленькая сестра будет воспринимать как должное.

— О черт! — выругалась Лаура. Финч подняла голову и увидела, что ее приемная мать держала у носа помятый платок и выглядела при этом очень глупо. — Я обещала себе, что не буду плакать. Если я не перестану рыдать, то к тому времени, как мы приземлимся в Мексике, окончательно раскисну.

Финч обняла ее.

— Все будет хорошо, успокойся. Давай я помогу тебе собраться.

Они перебрали содержимое чемодана, убедившись, что в нем было все необходимое, и выбросили то, чего Лаура надевать не будет. В какой-то момент Гектор просунул голову в дверь, но тут же исчез, закатив глаза. Мод на всякий случай принесла несессер. Пришли даже собаки, неторопливо вышагивая друг за другом, и, увидев чемодан, Перл поджал хвост.

После того как вещи были собраны, Финч отправилась в гостиную смотреть телевизор и полчаса клевала носом под звуки спецрепортажа тележурнала «Нэшнл Джеогрефик» о дикой природе на Аляске. Немного позже она проснулась от какого-то бормотанья и увидела, что в комнате Лауры и Гектора горит свет. Она знала, что они не будут этой ночью много спать.

Она завидовала им. Что бы ни случилось, они поддерживали друг друга. Тогда как ей от Люсьена останутся только воспоминания и адрес электронной почты. Увидит ли она его снова? Внезапно Финч почувствовала, что ее пугает неизвестность. Когда же она перешла от мыслей о том, что они будут делать с Люсьеном, к мыслям, что же ей делать без него?

— О чем ты думаешь? — спросила Финч, когда они, взявшись за руки, прогуливались на школьном дворе, ничем не отличаясь от других парочек, над которыми она когда-то посмеивалась.

Люсьен пожал плечами.

— Я вот думаю, можно ли получить хорошую оценку за контрольную, которую ты написал во сне.

Выпускные экзамены были уже не за горами, и, судя по напряженным взглядам школьников, Люсьен не единственный, кого беспокоили оценки. Финч знала, что ей тоже нужно подумать об этом, но, учитывая все, что на нее свалилось, она не могла сосредоточиться на учебе, и ей было абсолютно безразлично, получит она четверку или тройку по какой-то дурацкой контрольной.

— Если ты имеешь в виду предмет мисс Гудби, — сказала Финч, — то можешь сдать ксерокопию учебника, и она поставит тебе «пять».

— Значит, теперь я учительский любимчик?

— Заметь, это сказал ты, а не я.

— Должно быть, все дело в моем обаянии. — Люсьен потупился, пытаясь напустить на себя загадочный вид.

— Женщине, не занимавшейся сексом с тех пор, как затонул «Титаник», может понравиться кто угодно.

Он рассмеялся и сказал:

— Это ты о настоящем «Титанике» говоришь или о фильме? В любом случае, откуда ты об этом знаешь?

— Ты заметил, какая у нее походка? Как будто у нее задница два на четыре.

— Ты сегодня в ударе.

— Я не выспалась. — Финч не обратила ни малейшего внимания на Кортни Руссо, стоявшую со своей компанией у кафетерия и смотревшую на нее и Люсьена так, словно знала что-то такое, чего не знали они.

— Аналогично.

Финч внезапно почувствовала раздражение. Он что, мог думать только о том, как сдать экзамены?

— Я не училась ночью, — сказала она резко, — просто не могла уснуть, вот и все.

Люсьен внимательно посмотрел на нее.

— Что случилось?

— Ничего особенного. Просто мои родители в любой момент могут привезти домой ребенка.

— Когда они возвращаются?

— Через неделю.

— Тогда ты уже будешь знать об этом наверняка.

— Знать что? — Неужели он имел в виду, что удочерение может сорваться?

— Как это, когда в доме маленький ребенок, — Люсьен нахмурился. — Что тебя на самом деле тревожит?

— Ничего. — Финч пожала плечами, отпуская его руку.

Но Люсьен очень хорошо ее изучил. За последние несколько недель они стали очень близки и понимали друг друга с полуслова. И даже сейчас, взглянув вниз, Финч с ужасом заметила, что они шли в ногу. Она тут же притормозила, пропуская Люсьена вперед, но он неожиданно схватил ее за руку и потащил в пустой кабинет.

— Я не отстану от тебя, пока ты мне не скажешь, что не так, — произнес он.

— Мы опоздаем на урок.

— К черту урок!

— Да, конечно. Кому нужны уроки? В следующем году тебя здесь все равно не будет. — Слова сами слетели с ее губ.

— Так вот оно что! — Люсьен медленно кивнул, после чего со вздохом опустился на ближайшую парту.

— Значит, это правда, — тихо сказала Финч, — ты не вернешься.

Он уставился в пол.

— Похоже на то.

— Это твоя идея или твоей матери? — Финч было важно об этом знать.

Люсьен посмотрел на нее и подумал, что она просто олицетворенное страдание.

— Мама не заставляет меня. Просто… ей сейчас тяжело, но она старается, понимаешь? Я не хочу, чтобы ей стало еще тяжелее, — в его глазах были слезы.

— Мы будем встречаться? — Финч судорожно сглотнула.

— Я вернусь на рождественских каникулах. Отец берет меня с собой кататься на лыжах. — Он мог бы и не говорить о том, что не собирался проводить каникулы с ней.

— Это не важно, я все равно не уверена, что буду здесь на каникулах, — холодно сказала Финч. — У моих тети и дяди дом в Кабо. — Ей нравилось, как звучало это слово — Кабо. Словно она принадлежала к числу тех людей, которые привыкли в мгновенье ока принимать решение о том, чтобы слетать в такое место, как Кабо-Сан-Лукас. И это не было ложью — у Элис и Вэса действительно был домик в Кабо, в котором они всегда предлагали пожить Гектору и Лауре, несмотря на то что те скорее полетели бы на Луну. «Что нам делать в Кабо, да еще с маленьким ребенком на руках?» — говорила Лаура.

Люсьен был словно в воду опущенный.

— Да? Потому что я надеялся… — он пожал плечами, — забудь. Это не имеет значения.

— Что?

— Я собирался спросить у отца, можно ли взять тебя с собой.

— Правда? — Сердце Финч сжалось от радости, но затем так же быстро упало. Она не могла просить Лауру и Гектора о том, чтобы они оплатили эту поездку, — все их сбережения до цента ушли на ребенка. — Я бы с удовольствием, — сказала она как можно спокойнее, — но мои родители надеются, что я проведу Рождество с ними. Мне не хочется их разочаровывать.

— Мы едем на следующий день после Рождества.

— Послушай, к твоему сведению, я даже на лыжах не умею кататься, — сказала Финч почти со злостью.

— Я тебя научу.

— А как насчет лыж?

— Ты можешь взять их напрокат.

— Не каждый может себе это позволить. Тебе об этом известно? — Она посмотрела на Люсьена так, словно он был виноват в том, что у нее нет денег.

Люсьен поднял голову и одарил ее своей медленно появляющейся улыбкой, которая ее покорила.

— Послушай, я бы не предлагал тебе поехать, если бы рассчитывал на то, что ты будешь за все платить. За все заплатит мой отец. Ему эта идея понравится, уверяю тебя, как и все, что помогает ему избавиться от меня.

У Финч стало легче на душе. Но, не подавая вида, она сказала:

— Откуда мне знать, что к тому моменту у тебя не будет новой девушки?

— У тебя точно так же может появиться новый парень, — ударил Люсьен в ответ.

— Например?

— Только не говори мне, что не замечала, как Аллан Дорфмейер на тебя смотрит.

— Ты выдумываешь.

Люсьен усмехнулся. Уже когда они шли на урок, он спросил:

— Так как насчет каникул, ты поедешь или нет?

Финч вздохнула.

— Мне нужно спросить у родителей, но я почти уверена, что они согласятся.

Люсьен притянул ее к себе и крепко поцеловал на глазах у школьников, прогуливавшихся по коридору.

— Пролог к будущим развлечениям, — прошептал он ей на ухо.

— Я думаю, что у Аллана нет никаких шансов.

— Если он до тебя хоть пальцем дотронется, я из него дух вышибу.

Прозвенел звонок, захлопали дверцы шкафчиков. В коридоре раздавались осипшие голоса, окликавшие друг друга. Заместитель директора объявил по системе местного радиовещания о том, что после обеда состоится специальное собрание.

— Нам лучше поспешить, — сказала Финч.

— Миссис Джи сможет провести урок и без нас. — Люсьен не шевельнулся и только крепче обнял ее.

— Я в этом не уверена, — ответила Финч. Она с ужасом поняла, что вот-вот расплачется.

Рождество казалось таким далеким. Финч подумала о том, что если сможет пережить разлуку с Люсьеном, то научиться кататься на лыжах будет для нее парой пустяков. Даже если она поранится. Разве можно сравнивать перелом руки с тоской по любимому?

За два дня до возвращения Лауры и Гектора Финч и Энди решили вычистить дом сверху донизу. Они перебрали весь хлам, скопившийся на заднем дворе, — сапоги с засохшей грязью, мячи, пожеванные собаками, полупустые сумки с землей для цветов — и наполнили несколько больших пакетов для мусора. Они выкупали собак и нацепили ошейник на кудрявую шею Рокки, через пять минут уже бегавшего во дворе. Девочки даже покрасили забор вдоль подъездной аллеи. Когда они все вычистили и вымыли, Финч оглянулась на блестевшие окна и двери, поцарапанный котом диван, накрытый свежевыстиранным покрывалом, и букет ивовых прутиков в банке из-под молока, стоявший на каминной полке, и ощутила невероятное удовлетворение. Этот дом не выглядел так хорошо со дня свадьбы Лауры и Гектора.

В последнюю минуту Анна зашла узнать, не нужна ли помощь. Она выглядела подавленной, и Финч догадалась, что она скучала по Марку. В то же время Анна была решительно настроена начать новую жизнь. И если раньше она всегда казалась подавленной, то сегодня в ней чувствовалась скрытая сила.

Они болтали на крыльце, когда на подъездную аллею въехал «Эксплорер», окутанный облаком пыли. Финч с замиранием сердца смотрела, как вылезали из машины Лаура и Гектор. А где же ребенок? Неужели что-то случилось? Она слышала ужасные истории о парах, которые отправлялись за ребенком с большими надеждами, а возвращались с пустыми руками — из-за беспорядков в странах третьего мира.

Затем Лаура открыла заднюю дверь и, наклонившись, достала что-то с сиденья. Финч увидела только большой сверток, затем из него появилась пара пухленьких коричневых ручонок, которыми малышка размахивала не хуже, чем дирижер оркестра. Лаура заметила это и улыбнулась, после чего направилась по дорожке к дому, ступая так осторожно, словно несла новорожденного младенца, а не шестимесячную круглощекую малышку. Финч вздохнула с облегчением.

Эсперанца оказалась еще более симпатичной, чем на фотографии: круглолицая, с ямочками на щечках и густыми черными волосами, торчавшими, как у панк-рокера. Когда Финч протянула ей руку, малышка на удивление крепко схватила ее указательный палец, воркуя и дрыгая от удовольствия ногами. У Финч затрепетало сердце.

— Хочешь подержать? — Лаура протянула ей ребенка безо всякого беспокойства.

— Она весит целую тонну, — пошутила Финч, чувствуя, что в любую минуту может заплакать.

— Половину из этого весит подгузник. Я не меняла его с самого аэропорта. — Лаура сказала это таким тоном, словно даже сменить подгузник Эсперанце было привилегией.

— Посмотрите на это личико! — Анна пощекотала толстую коричневую ножку девочки, глядя в глаза с невероятно длинными ресницами, которые заворачивались назад и слегка касались бровей. — У Джека появилась соперница.

В этот момент на крыльцо вышла Мод и, увидев, из-за чего была вся суматоха, схватилась за сердце.

— Господи милосердный! — Она взяла девочку из рук Финч и принялась рассматривать ее с головы до ног. Казалось, Эсперанца настолько же очарована Мод, как и та ею.

— Мы отлично поладим, да, душка?

— Она уже ползает? — спросила Анна.

— Она еще не разобралась, как это делать, но уже пытается, — сказала Лаура.

Голубые глаза Мод просияли. Уже много лет она не заботилась о детях — ее сын был в возрасте и имел свою семью, — но она точно знала, что делать, когда Эсперанца начала хныкать. Мод стала ходить туда-сюда и гладить малышку по спине, после чего ребенок немедленно успокоился.

Когда Эсперанца начала клевать носом, Лаура забрала ее у Мод, толкнула дверь, и девочка в изнеможении упала ей на плечо.

— Я вижу, все прошло хорошо, — сказала Анна Гектору.

— Были небольшие проблемы в посольстве, но после все прошло гладко. Со вчерашнего дня у Дяди Сэма есть новая гражданка, — он усмехнулся, обнажая поломанные передние зубы.

— Слава Богу! Я так волновалась. — Анна, очевидно, ожидала наихудшего. Неужели она всю свою жизнь проведет в страхе, думая, что за каждым углом ее поджидают неприятности?

— Как новая работа? — спросил Гектор.

Анна просияла.

— Сложнее, чем я думала, но я каждый день учусь чему-нибудь новому.

Анна как всегда была скромна.

— Ее босс сказал, что ей стоит написать книгу, — произнесла Финч, — и если Анна это сделает, то он ее напечатает.

— Ключевое слово — «если». В любом случае, это лучше… — улыбка Анны внезапно исчезла, — чем сидеть дома, — тихо закончила она.

Финч с удивлением подумала о том, как Анне удается быть такой терпеливой. Если бы Моника была сестрой Финч, она бы забросала камнями ее могилу.

— Приятно слышать. — Гектор посмотрел на Анну с нежностью, и Финч поняла, что он был рад, что с их соседкой все в порядке. — Как там Марк?

— Звонил позавчера. — Анна опустила голову, но недостаточно быстро, чтобы спрятать огорченный взгляд.

Гектор ровным тоном сказал:

— В следующий раз, когда будешь говорить с ним, передай ему, что мы по нему здесь скучаем.

— Передам. — Анна слегка улыбнулась, после чего извинилась и сказала, что ей нужно зайти в дом.

Когда она ушла, Гектор обнял Финч за плечи.

— Хорошая работа, — сказал он, кивая в сторону свежевыкрашенного забора.

— Я подумала, что вам будет не до этого, — ответила она.

— Это точно, — Гектор бросил взгляд в направлении дома. — У меня такое чувство, что с сегодняшнего дня наша жизнь кардинально изменится.

— Ты уверен, что не хочешь вернуть себе свою старую комнату? — поддразнила Финч.

Гектор усмехнулся. Глубокие морщинки в уголках его глаз тянулись до самых висков, и Финч впервые заметила, что у Гектора появились седые волосы.

— Живи на здоровье, — сказал он.

— Она много плачет?

— Не больше, чем все остальные дети.

— А тебя не смущает то, что она не… — Финч осеклась.

— Не моя? — закончил Гектор за нее. — Конечно же, я всегда думал, что у меня будут свои дети, но случилось то, что случилось. — Он взглянул на Финч, и в его темных глазах была любовь и ирония. — Ты знаешь, это ты во всем виновата. Если бы не ты, мы бы не знали, как здорово иметь ребенка.

— Сделай одолжение, не усыновляй еще двенадцать детей, — сказала Финч с застенчивой улыбкой. Но в глубине души она была рада, что узнала о его чувствах. Этот случайный отец оказался лучше, чем она могла себе представить.

После нескольких секунд тишины Гектор кивнул в сторону машины.

— Поможешь мне с чемоданами?

Он стал спускаться по лестнице, и Финч последовала за ним. Она слышала, как в доме сонно плакала малышка, а Лаура фальшивым голосом напевала колыбельную. Финч подняла голову и увидела ястреба, парившего высоко в небе. Небо было таким голубым, что казалось, оно сейчас треснет, и на мгновение Финч представила себя парящей рядом с ястребом. На землю ее вернул запах лазаньи и вид Гектора, державшего в руках сомбреро, такое же широкое, как и его улыбка.

Глава восемнадцатая

Каждый рабочий день приносил Анне новые задачи. Первые две статьи, написанные Анной, были отклонены без колебаний. Боб Хайдигер уныло постановил, что они годились лишь для студентки-второкурсницы. Но затем его заинтересовала одна статья о местном женском приюте. Он вызвал Анну в свой кабинет и закрыл дверь — обычно это был не очень хороший знак, хотя в этот раз новости оказались не такими уж плохими.

Боб сразу перешел к делу:

— Тебе все еще далеко до репортера, но у тебя есть способность добираться до сути вещей. Думаю, ты слышала, что Сьюзетт уходит в конце месяца… — Речь шла о шестидесятивосьмилетней обозревательнице Сьюзетт Пигот, которая много лет в «Кларионе» вела колонку советов «Говорит Сьюзи». — Я думал взять кого-нибудь из агентства печати, но почему бы тебе не попробовать?

Анна, запинаясь, дала согласие и отправилась на свое рабочее место. Через час она просматривала гору писем, доставшихся ей от Сьюзетт. Первым ее внимание привлекло письмо от женщины по имени Таня, которой не давала покоя мысль о том, отправить своего пожилого отца в дом для престарелых или нет. В ответ Анна написала, что чувство вины в этом случае было естественным, но оно могло лишь сбить с толку и привести к тому, что Таня примет неправильное решение. Анна посоветовала Тане встретиться с консультантом и перечислила несколько организаций, с которыми она сталкивалась, когда сама оказалась в такой ситуации.

Она обнаружила, что ее новая работа не слишком сильно отличалась от того, что она делала, когда отвечала на вопросы поклонников Моники. Боб настоял на том, чтобы Анна отвечала под псевдонимом, и она поступила именно так, потому что ее скандальная репутация могла оттолкнуть читателей. Некоторые письма необходимо было тщательно изучить и обдумать; другие не отличались здравым смыслом, как, например, письмо от женщины, жаловавшейся на соседку, у которой была привычка являться без приглашения и часто при этом оставаться на час или больше. Дебютом колонки «О чем задумались?» стал совет Анны для Сытой по Горло.

Дорогая Сытая по Горло!

Когда ваша соседка в следующий раз зайдет без приглашения, поприветствуйте ее словами: «Как нельзя кстати! Я как раз собиралась сделать пятиминутный перерыв на кофе». Таким образом она будет знать, что вы отводите ей определенный лимит времени. А если она не поймет намека, просто выгоните ее. Раз она такая толстокожая, то вряд ли почувствует обиду.

Пэнни.

Но как бы Анна ни любила свою работу, по вечерам ей все так же приходилось возвращаться в пустой дом. Разница была лишь в том, что она больше не позволяла себе погружаться в депрессию. Анна нашла другого психоаналитика, который ей понравился, — деловую пожилую женщину по имени Корин, напоминавшую Анне Ронду. Именно Корин направила Анну в ВДА — объединение взрослых детей алкоголиков. Анна посещала эти встречи раз в неделю и пришла к глубокому пониманию того, что побудило Монику вести себя подобным образом. Она также все четче и четче видела роль, которую сама осознанно во всем этом сыграла. Надеясь, что и Лиз это принесет пользу, Анна убеждала сестру присоединиться к ней, но Лиз отказалась, заявив, что она больше не испытывает желания ездить туда-сюда после той незабываемой поездки в ад.

Анна ее не осуждала. Граница между исследованием прошлого и погружением в него была очень хрупкой и подтверждением тому являлись мысли о Марке, которые преследовали ее до сих пор. Единственное лекарство, которое помогало Анне облегчить страдания, это не давать мыслям о Марке застать себя врасплох. По приглашению Сэм она стала членом комиссии музыкального фестиваля и согласилась проводить экскурсии по историческим местам во время рождественской недели открытых дверей. На прошлых выходных она побывала на ежегодной выставке орхидей клуба садоводов, а на позапрошлой неделе ездила с Лиз в «Биг Сюр», где они пообедали раками и хорошенько выпили перед тем, как отправиться спать, хихикая до икоты.

Самым большим удовольствием для Анны было нянчиться с Эсперанцей (которую называли Эсси) в тех редких случаях, когда все в доме были заняты другими делами. Эсси смеялась чаще, чем плакала, и так крепко спала, что разбудить ее могло только землетрясение. Анна не сомневалась, что на предстоящей вечеринке, назначенной на следующую неделю после того как закончатся занятия в школе, Эсперанца будет царицей бала. Единственной проблемой было то, что девочка пробуждала в Анне материнский инстинкт. Глядя на Эсперанцу, Анна думала о детях, которые могли быть у них с Марком. Она знала, что должна благодарить Бога за то, что у нее есть, но это не избавляло ее от ощущения, будто ее чего-то лишили. Но не было ли это следствием установки, внушенной ей с младых ногтей о том, что ни одна женщина не может чувствовать себя полноценной без мужа и детей? (Хотя, видит Бог, родители Анны уж точно не были образцом счастливой семьи.) Почему ей недостаточно того, что она наконец-то узнала, чего хочет от жизни? Проблема заключалась в том, что у одиночества Анны было лицо — лицо Марка. Ночью, едва закрыв глаза, она видела его. Легкий ветерок, развевающий ей волосы, напоминал о его ласке. Даже любимая кофейная чашка Марка вызывала боль в сердце Анны каждый раз, когда она открывала кухонный шкаф и видела ее.

Марк время от времени звонил, но их разговоры были неестественными и всегда приводили Анну в еще большее уныние. Ей становилось все труднее и труднее довольствоваться малым, когда ее душа требовала так много. Самое смешное то, что на улицах на Анну постоянно заглядывались мужчины, и не только потому, что она была местной Леди Икс. Некоторые даже приглашали ее на свидания, как, например, Говард Ньюман из «Клариона», привлекательный мужчина, который был разведен и имел троих детей. За ланчем в «Три-Хаус» они говорили каждый о своей работе, о детях Говарда и о своих увлечениях — Говард оказался заядлым путешественником, — но хотя Анна приятно провела время в его компании, никакого продолжения не последовало. Единственный мужчина, которого она хотела, был далеко.

Однажды утром во вторник в середине июня, когда обильное весеннее цветение, охватившее долину, сменилось насыщенной зеленью лета, раздался звонок, которого Анна больше всего боялась.

— Я звоню по поводу твоей матери, — сказала Фелиция Кэмпбел. — Ей становится хуже…

Первоначальной реакцией Анны была улыбка в ответ на такое необычное выражение, как будто Бетти неправильно повернула на незнакомой дороге и заблудилась. Затем до нее дошло: ее мать больна, возможно, при смерти. Анна знала, что это могло случиться в любой момент — преклонный возраст и годы жестокого обращения сыграли свою роль — но все равно это известие вызвало шок. Едва положив трубку, Анна позвонила Лиз и договорилась встретиться с ней в больнице.

К тому времени как они приехали, было уже слишком поздно. Учтивый эмигрант-пакистанец отвел их в сторону и осторожно сообщил, что сердце Бетти остановилось. Анна молча стояла, в то время как Лиз требовала ответов. Сделали ли они все возможное, чтобы спасти их мать? Почему нет? Что это, черт подери, за больница такая?

На долю Анны выпало сообщить Лиз о том, что их мать, которая больше всего боялась долго умирать подключенной к машинам, оставила «завещание о жизни».

— Это то, чего хотела мама. И так действительно лучше.

Лиз изумленно посмотрела на сестру, а через мгновение опустила голову и заплакала. Анна знала, что все так и будет: сердце Лиз, зачерствевшее по отношению к матери, смягчится. Она плакала не только о Бетти, но и обо всех проблемах, которые навсегда останутся неразрешенными. То, что этот поезд давно ушел и их мать уже находилась вне досягаемости, казалось, не имело значения. Ее больше не было; и это все, что знала Лиз.

— Все приготовления сделаны, — спокойно проговорила Анна.

— Почему ты мне не рассказала обо всем этом раньше? — Лиз подняла голову, и в ее покрасневших глазах был упрек.

— Ты никогда об этом не спрашивала.

— Когда она?..

— Когда умер папа.

— Думаю, она хотела бы быть похороненной рядом с ним, — в голос Лиз вкралась горечь.

— Нет. Она сказала об этом совершенно определенно. — Бетти рыдала на похоронах их отца — слезами вроде тех, которые сейчас проливала Лиз, — но то, где она хочет быть похоронена, когда умрет, она знала наверняка. — Она будет лежать рядом с бабушкой — на другом конце кладбища, как можно дальше от Джо Винченси.

— И то слава Богу.

— Я должна позвонить насчет гражданской панихиды.

— Что мне нужно сделать? — спросила Лиз, но на данный момент она выглядела совершенно неспособной на что-либо, кроме как вытирать свой нос.

— Это может подождать до завтра, — мягко сказала Анна, составляя в уме список друзей и родственников, которым нужно будет позвонить. — Хочешь, чтоб я кого-нибудь попросила отвезти тебя домой?

— Почему бы нам не попросить об этом Дэвида? Он, вероятно, наверху со своим сыном. И святой Карол, конечно. Она бы наверняка настояла на том, чтоб он подвез меня, — голос Лиз дрожал; она облокотилась о стену и закрыла глаза. Смерть Бетти и разрыв с Дэвидом каким-то образом смешались в ее голове.

— Я тебя отвезу, — предложила Анна. — А утром мы вернемся за твоей машиной.

У Лиз был такой вид, словно она собиралась протестовать, но вместо этого со вздохом сдалась:

— Наверное, ты права. С моей удачей это будут двойные похороны. Я чувствую себя сейчас ужасно.

— Жизнь продолжается, — оживленно сказала Анна. Она знала, что Лиз хотела сострадания, но Анна больше не занималась обеспечением круглосуточной заботы и поддержки.

На губах Лиз появилась слабая улыбка.

— Ах да, конечно, жизнь продолжается. Выше голову, разве не это всегда говорила нам мама?

— У тебя все еще есть Дилан.

— Поверь мне, он единственный, кто держит меня на этом свете.

— Еще у тебя есть я.

— Я не знаю, почему ты так добра ко мне. — Лиз прислонилась к стене, сложив руки на животе, она походила на одного из пациентов. — От меня ведь не было особой помощи, правда? Как с мамой, так и с Моникой.

«Нет, не было».

— Я тебя прощаю, — сказала Анна.

Лиз удивленно посмотрела на нее. Конечно, она не ожидала, что Анна так сразу признает ее вину. Но вскоре выражение ее лица стало робким.

— Мне очень жаль. Правда. И я постараюсь загладить перед тобой свою вину. «Не поздновато ли для этого?» — проговорил насмешливый голос у Анны в голове. Но что толку было вспоминать прошлое?

— Я составлю список людей, которым мы должны позвонить. Каждая возьмет половину.

— Только убедись, что Дэвид и Карол в твоем списке, — горько сказала Лиз. Они шли к выходу, когда она спросила:

— А что насчет Марка — ты собираешься ему сообщить?

Анна на секунду задумалась, а затем покачала головой. Он будет настаивать на том, чтобы приехать, а она не сможет выдержать еще и это после всего остального. С другой стороны, если она скажет ему не приходить, станет еще очевиднее, что это не настоящая дружба, а какой-то гибрид. Друзья заботятся друг о друге в такие моменты, они держат тебя за руку и вместе с тобой в молитве преклоняют колени. Если Марк не мог быть с ней рядом в трудную минуту, то зачем притворяться?

Марк сидел в окружении пациентов и членов их семей в комнате Си-4, которая выходила окнами на лужайку, где в данный момент один из его коллег, Дэнис Ходстеттер, успокаивал потерявшую рассудок молодую женщину, которая, положив ногу на ногу, сидела на траве. Марк подумал об Анне. Он где-то прочитал, что в эскимосском языке существует пятьдесят слов, чтобы описать снег. Разве не должно быть по меньшей мере столько же слов, чтобы полностью описать тоску о близком человеке?

Пока что это было очень напряженное собрание: один из пациентов, молодой бородатый артист по имени Гордон, во всеуслышание заявил, что в детстве он подвергался сексуальным домогательствам — и именно со стороны того мужчины, который сидел сейчас напротив него, — своего старшего брата. Гордон и его брат орали друг на друга, а их родители с болью в глазах наблюдали за ними.

Собравшиеся стали это обсуждать. Многие люди выказывали свой гнев и отвращение. Мохаммед Б. — выздоравливающий наркоман, чьи родители, истинные мусульмане, сидели молча, потеряв от потрясения дар речи, — хвалил обоих, Гордона и его брата, за то, что у них хватило смелости посмотреть правде в глаза. Мелани С., пережившая инцест, разрыдалась. Джим Т. тихим голосом сказал, что он не позволит себе что-либо комментировать: он может сказать что-то такое, о чем потом будет сожалеть.

Марк напомнил пациентам о том, что вся информация конфиденциальна, и пригласил Гордона и его брата поставить свои стулья в центр комнаты. Гордон был первым. Он говорил приглушенным голосом, почти шепотом, о той моральной травме, которую нанес ему брат, и о тех страданиях, которые он переживал в течение долгих лет. Его брат Том, очень аккуратно подстриженный в отличие от своего лохматого брата, слушал его со слезами, стекающими по лицу, и время от времени кивал, словно хотел подтвердить, что действительно доставил своему брату столько боли.

Это была самая тяжелая часть работы Марка: оставлять свои суждения за дверью; даже если его душили злость и отвращение, он должен был найти в себе силы остаться беспристрастным. Нельзя излечить, упрекая, он знал это; помочь может только открытое, честное обсуждение, позволявшее высказаться каждому человеку. Прощение не всегда оказывалось конечным результатом; некоторые обиды оказывались слишком глубокими и болезненными, чтобы их можно было простить. Но в данном случае Гордон мог простить если не своего брата, то хотя бы себя, и суметь жить дальше.

Мысли Марка снова вернулись к Анне. Он знал, что ему будет тяжело, но не думал, что боль не уменьшится со временем. Он постоянно думал об Анне, писал ей письма, которые затем комкал и выбрасывал в мусорную корзину, набирал сообщения по электронной почте, которые удалял, не отправляя, и каждый раз, когда он звонил, по меньшей мере дюжину раз вешал трубку, прежде чем набрать ее номер.

И какова во всем этом была роль Фейс? Не стала ли она для него потерянной надеждой, мертвой любовью? Марк начал полагать, что, думая о том, будто его жена когда-нибудь выздоровеет, он принимал желаемое за действительное. Но как врач Марк знал, что появился некоторый прогресс, если не ежедневный, то происходивший со скоростью, которая считалась космической в области психиатрии, не так давно полагавшейся на электрошок и инсулиновую терапию, с лоботомией в качестве последнего средства спасения. Марк видел такие чудеса. Например, та женщина из группы, которая буквально на прошлой неделе сама говорила о себе как о выздоравливающем шизофренике. Она откровенно и разумно рассказывала о борьбе со своей болезнью. И она даже не была здесь пациенткой; она приехала ради сына. Так что действительно существовала вероятность того, что в не слишком далеком будущем Марк посмотрит на противоположную сторону обеденного стола и увидит, что женщина, на которой он женился, улыбается ему в ответ. Если бы он в это не верил, ничто не могло бы сдержать его — он отправился бы прямо к Анне.

Приглушенным голосом, запинаясь, Гордон прочитал вслух свой список противоречий.

— В тот день, когда ты обвинил меня во лжи, после того как я рассказал папе о том, что ты сделал, я почувствовал злость, стыд и боль. В тот день на озере, когда ты заставил меня поклясться жизнью, что если я когда-нибудь…

Когда у Тома наконец появилась возможность ответить, выяснилось, что в этой истории не было виновника — оказалось, что Том в детские годы тоже подвергался сексуальным домогательствам. Это происшествие повлекло за собой последствия, которые экспоненциально увеличились со временем.

Марк разобрался со всем этим как раз к ланчу. Послышался всеобщий вздох облегчения, когда члены группы собрали свои вещи и направились к двери. Когда вышел последний пациент, Марк осмотрел пустую комнату, и ковер, на котором валялись смятые салфетки, напомнил ему поле боя. Если на данный момент кто-то и был проигравшим, так это он. Работа, которая поддерживала его во время заболевания Фейс, начинала разочаровывать; в его броне появились крошечные трещинки, и сквозь них проникали мысли и чувства, которые Марку удавалось подавлять, используя инструменты своего ремесла.

Вечером Марк ехал домой в ужасную грозу. Дождь еще не начался, но серые дождевые тучи нависали низко над головой, молния сверкала причудливым зигзагом и освещала крупные дождевые капли, упавшие на лобовое стекло его машины. Марк планировал остановиться, чтобы перекусить, но затем засомневался, стоит ли это делать. Ему повезет, если он сумеет добраться от машины до входной двери, не утонув. Эта мысль вызвала у Марка еще большую депрессию, чем занятия с дневной группой. Марк так и не привык есть в одиночестве. Но каждый раз, когда он садился перед телевизором с тарелкой подогретого чили или кусочком недоеденной пиццы в руках, перед ним представал образ его матери, неодобрительно качающей головой. Одним из самых твердых убеждений Элли было то, что такая еда «для тех, кто не пробовал ничего лучше».

Совершенно неожиданно Марк решил проведать Фейс. Нельзя сказать, что это могло поднять ему настроение, потому что он никогда не знал, чего ожидать от жены. Иногда она была в абсолютно здравом рассудке и даже оптимистично настроена, в другой раз тряслась в депрессии. К своему бесконечному стыду Марк часто молился о последнем, как, собственно, и сейчас. Потому что при отсутствии надежды он сможет идти дальше.

Когда он приехал, Ширли в дежурной комнате не было; она сегодня не работала. Непреклонная седовласая медсестра, которую Марк не сразу узнал, сообщила ему, что приемные часы закончились. Возможно, если бы он позвонил заранее, они могли бы договориться, сказала она, указывая взглядом на висевший на стене плакат с правилами.

Слишком уставший, чтобы спорить, Марк просто пошел по коридору. Он не стал бежать и даже шел не особенно быстро. Его плечи опустились, с мокрых от дождя волос на шею стекали ручейки. Когда медсестра с красным негодующим лицом поравнялась с ним, Марк проигнорировал ее, словно она была мухой, жужжащей вокруг его головы, и даже не ускорил шаг.

Пациентка, которая вышла в холл, — женщина с окрашенными хной волосами, в боа из перьев на шее, отскочила от Марка, будто он был потенциальным насильником, хватаясь за ворот своего розового атласного халата, а костлявый молодой человек, который был похож на человека, пережившего концентрационный лагерь, со впалыми щеками и бритой головой, лишь окинул его беглым взглядом, когда тот проходил мимо.

Марк застал Фейс лежащей на кровати в своей комнате; она слушала диск Шуберта, который он ей подарил. Она села, и Марку показалось, что он увидел в ее глазах вспышку тревоги, затем выражение ее лица смягчилось.

— Все в порядке, Адель, — ясным ровным голосом произнесла Фейс, обращаясь к медсестре. — Я говорила с доктором Файном. Он сказал, что все в порядке.

Старая мегера продолжала разглагольствовать еще некоторое время: «Правила есть правила… как могу я выполнять свою работу, если люди не… они платят мне недостаточно, чтобы…» Но наконец она удалилась в холл, бормоча что-то себе под нос.

— Уф! — Фейс вздохнула, затем улыбнулась своей шаловливой улыбкой. Когда она встала, чтобы выключить плеер, Марк заметил, что она набрала несколько фунтов, и это подбодрило его.

Он улыбнулся и подошел к Фейс.

— Я очарован, как сказала бы моя мама.

— Не обращай внимания на Адель.

— Что это с ней?

— Она боится, вот и все.

— Чего?

— Что в один прекрасный день мы, пациенты, будем бегать по приюту.

— Это внесло бы разнообразие в ее жизнь.

Марк почувствовал, что его мрачное настроение отступило. Это был один из хороших дней Фейс. За исключением теней под глазами, похожих на следы от синяков, она была почти такой же, как до болезни. Он опустился на кровать рядом с женой, сдерживая желание вытянуться и закрыть глаза.

— Ты выглядишь уставшим, — сказала Фейс, участливо изогнув бровь.

— Сегодня был тяжелый день.

— Ты высыпаешься?

— В такую жару? — Температура воздуха всю неделю не опускалась ниже сорока градусов.

Дождь с грохотом бил по стеклу. Буря разогнала жару, но Марк сомневался, что этой ночью он будет спать лучше.

Фейс рассматривала его с выражением, которое он слишком хорошо знал: полусердитое, полусмирившееся. Она знала, что его что-то терзает, но ждала, пока он сам будет готов сказать ей — или пока она не потеряет терпение. Фейс вела себя так же, когда умирала его мама: она долго терпела его молчание, ожидая, пока Элли будет похоронена, а потом с такой же непоколебимостью, с которой она только что говорила с медсестрой, сказала:

— Мне очень жаль твою маму — я тоже ее любила, — но боюсь, что закрываться от меня — это не выход. Это наша общая беда, независимо от того, нравится тебе это или нет.

— Я закончила те книги, — сказала она, кивнув на груду книг в бумажном переплете, которые Марк принес ей в прошлый раз.

— Какая тебе понравилась больше всего?

— Лэрри Макмертри — она навеяла мне воспоминания о Вайоминге. — Лицо Фейс внезапно стало тоскливым.

У Марка сжалось сердце. Они мечтали о том, чтобы когда-нибудь купить там дом. Первые двенадцать лет жизни Фейс, пока ее семья не переехала в Орегон, провела в Джексон-Хоул. Их с Марком медовый месяц прошел в бревенчатом домике на озере Дженни, тогда-то и его тоже пленил Вайоминг.

— Мы вернемся туда в скором времени, — стараясь казаться беспечным, сказал Марк.

— Нет, не вернемся. — Грустная уверенность, с которой говорила Фейс, холодным лезвием прошла сквозь его сердце.

— Ты не можешь этого знать.

Она покачала головой.

— Нет смысла обманывать друг друга, Марк.

Он положил руку ей на плечо и посмотрел в глаза.

— Я знаю, что сейчас это кажется нереальным, но совсем скоро ты вернешься домой. Ты должна в это верить. — Он надеялся, что для Фейс его слова звучали более убедительно, чем для него.

Ее рот искривился.

— В какой-то степени это пугает меня даже больше, чем перспектива провести остаток жизни здесь.

В памяти Марка всплыли воспоминания о их медовом месяце: они совершали длительную прогулку пешком и натолкнулись на мертвого кролика, попавшего в ловушку из колючей проволоки; он изорвал себя в клочья, пытаясь вырваться. Фейс чем-то напоминала того кролика.

— Ты не одинока, — напомнил Марк, — у тебя есть я.

— Не говори ерунды, Марк. — Она продолжала смотреть на него своими грустными, все понимающими глазами, заставляя его сомневаться в том, кто из них действительно сумасшедший. Ураган бился в окно, будто кто-то пытался ворваться внутрь — или вырваться наружу, — дождь лил как из ведра на непробиваемое стекло, бросая на лицо Фейс тонкую неровную тень.

— Кто она? — мягко спросила Фейс.

Эти слова прошли сквозь Марка подобно молнии, вспыхнувшей как раз в этот момент, оставшись каким-то жужжанием в его голове. Он хотел было все отрицать. Но Фейс так яростно боролась за каждый кусочек реальности, что заставить ее думать, будто она все выдумала, было бы очень жестоко. После долгой паузы он ответил:

— Никто, кого бы ты знала.

Фейс судорожно вздохнула, ее заплаканные глаза, казалось, стали больше и более блестящими.

— Ты ее любишь?

Вместо ответа Марк промолчал.

Фейс сидела, уставившись на него, и целая гамма чувств промелькнула у нее на лице.

Он со стоном притянул жену к себе, спрятав у нее на шее свое лицо. От нее приятно пахло, но это был тепличный запах человека, который редко выбирался на улицу. Фейс не отстранилась от него, но и не ответила на его объятия.

— Прости… — еле слышно прошептал Марк.

— Ты сказал бы мне, если б я не спросила? — хриплым шепотом спросила она.

— Я не знаю.

— Все в порядке, Марк. Я не осуждаю тебя.

— Я никогда не думал, что это случится. Я знаю, как это звучит, но…

Фейс отклонилась назад и приложила палец к его губам.

— Пора нам посмотреть правде в глаза. Мы должны были сделать это еще несколько лет тому назад.

— О чем ты говоришь?

— Я подала на развод.

Марк издал испуганный, недоверчивый смешок, вспоминая, как Фейс шутила, когда они были молодоженами, что если они когда-нибудь разведутся, то ему придется забрать ее как часть имущества.

— Ты так просто от меня не избавишься, — сказал Марк.

— Я не хочу от тебя избавляться.

— Тогда…

— Я хочу видеть тебя… но не сейчас. — Ее глаза умоляли его о понимании. — Дело не в тебе, Марк. Если мне когда-нибудь станет настолько хорошо, что я смогу отправиться домой, я переживу это одна. Я не могу стараться для нас двоих. Я устала. Это… это слишком.

— Фейс… — Марк потянулся к ней, но она мягко оттолкнула его назад.

— Пожалуйста. Просто… уходи. — Когда он даже не сдвинулся с места, она легла на бок, повернувшись к нему спиной и прижав колени к груди.

У Марка было такое ощущение, словно его буквально разорвали на две части. Часть его хотела этого, даже молилась об этом. Не только о том, чтобы покончить с этими сизифовыми усилиями, но чтобы это было чьим-то чужим решением. Почему же он не чувствует облегчения?

«Хороший часовой никогда не покидает свой пост», — подумал Марк.

Но если то, что сказала Фейс, правда, ему не выиграть эту битву.

Наконец Марк поднялся. Фейс лежала так неподвижно, что он подумал, не спит ли она. Тихо, так тихо, как только ветер может прокрадываться сквозь щели, он наклонился и поцеловал ее в лоб, а затем беззвучно выскользнул из комнаты.

Последующие дни были тяжелее, чем он мог себе представить. Каждый день Марк опустошенный шел на работу и возвращался домой, заполненный болью других людей. Болью, которая заслоняла его от своей собственной, заглушала жажду любви и печаль, которые набрасывались на него. Марк перестал бриться, и когда его щетина превратилась в бороду, он подстригал ее только для того, чтобы его не приняли за сумасшедшего. Его глаза были спокойными, но красными от бессонницы. Хотя желание пить было слабым, как звон далекого колокола, однажды поздно ночью он позвонил своему другу.

— Джим? Это я, Марк. Я тебя разбудил?

На другом конце провода воцарилось недолгое молчание, и Марк представил, как Джим, прищурив один глаз, смотрит на часы у кровати.

— Уже полночь! — зло проворчал Джим. — Конечно, ты меня разбудил, черт тебя подери! — он тихо рассмеялся. — Что там у тебя стряслось? Снова проблемы с двигателем?

Джим Пеннингтон, механик для знаменитостей — единственный, кому Стивен Спилберг и Том Круз и им подобные доверяли свои «Ягуары» и «Бентли» — провел восемь тяжелых лет в клинике для алкоголиков и, окончательно излечившись, открыл собственную мастерскую. Это было двадцать пять лет назад, и с тех пор Джим не сходил с намеченного пути.

— Машина в порядке, — сказал ему Марк. — А вот насчет себя я не уверен.

— О’кей, я слушаю. — Насмешливые нотки исчезли из его голоса. Джим, с которым у Марка было меньше общего, чем с любым другим из его знакомых, оказался единственным человеком, которому он мог довериться.

— Фейс подала на развод. — Марк рассказывал Джиму об Анне и сейчас поспешил добавить:

— Это не то, о чем ты думаешь. Она говорит, что я ее сдерживаю.

— Ты в это веришь?

— Я больше не знаю, во что верить.

— Хорошо, чего ты тогда хочешь?

— Я хочу вернуть ее обратно.

— Которую из них?

— Этого я тоже не знаю. — Марк опустил голову на спинку стула, на котором он сидел, поставив стакан с тоником без джина на колено. В комнате было темно, ее освещал лишь свет из кухни, который Марк забыл выключить. — Я думал, что теперь у меня появятся ответы на все вопросы.

— Не тешь себя напрасными надеждами, док. — Марк услышал добродушную насмешку в голосе Джима. — Никто из нас ни черта не знает.

— Мы сошлись на том, что знаем лишь чуть-чуть, — процитировал Марк из Большой книги анонимных алкоголиков.

— Ты знаешь, в чем твоя проблема, док? Ты слишком много думаешь. — Джим сравнивал программу, по которой работал Марк, с разнообразием ресторанного меню. — Перестань стараться все это понять и просто следуй своим инстинктам.

— Именно так я заварил эту кашу. — Если бы Марк не следовал своим инстинктам, он не помчался бы на помощь Анне. Но разве можно об этом сожалеть?

— Парень, а тебе никогда не приходило в голову, что эта «каша», возможно, самое лучшее, что с тобой когда-либо случалось?

Марк смотрел в свой стакан на кубики льда, которые отливали серебром в падающем из кухни свете.

— Может, тебе стоит подумать о том, чтобы сменить профессию? — с улыбкой спросил Марк. — Из тебя выйдет хороший психотерапевт.

— А из тебя — вшивый механик. Ты не можешь уговорить двигатель работать. Тебе нужно залезть под капот и испачкать руки.

Марк вздохнул.

— Я думал, что хочу этого развода. А сейчас все, чего мне хочется, — это спрятать голову в песок.

Джим так долго молчал, что Марк подумал, не заснул ли он. Затем своим хриплым голосом, который стал таким вследствие попоек и привычки выкуривать две пачки сигарет в день, с которой Джиму все еще предстояло расстаться, он сказал:

— Когда я мотал свой срок, единственной вещью, которая помогала мне не сойти с ума, была мысль о том, что я вернусь домой к своей жене. Но как только я вышел на волю, я увидел правду, — мы были лишь парой алкоголиков, цеплявшихся друг за друга, чтобы не упасть. — Марк услышал сонно бормочущий голос. Джим женился второй раз, на женщине, которую он встретил в группе анонимных алкоголиков. У них двое детей, один уже в колледже, и, насколько знал Марк, они счастливы. — То, что правильно в одном случае, не является незыблемым правилом. Случается много дерьма; все меняется. Ты должен признать это, парень. Ты не сидишь за рулем; ты просто тот, кого везут на пассажирском сиденье.

— Спасибо, Джим. Я всегда могу рассчитывать на то, что ты разложишь все по полочкам, — с иронией сказал Марк.

— За пять сотен баксов я могу поставить новый глушитель.

— Ловлю тебя на слове. Мне не нравится, как мой гудит последнее время.

— Хочешь бесплатный совет, док? Купи себе новый комплект колес.

— В этом заключена какая-то метафора?

— Нет, но у меня есть друг, который может продать тебе самые лучшие.

— Я подумаю об этом. — Марк усмехнулся. — А теперь иди спать, пока Ирен меня не убила.

— Звучит так, будто ты и сам со всем отлично справишься.

— Сладких снов.

— И тебе, док, и тебе.

Прошло несколько часов, а Марк все еще не спал. Он сидел, уставившись в телевизор, слишком углубившийся в свои мысли, чтобы хотя бы знать, что там показывают. После бури пришел холодный фронт, и сейчас Марк чувствовал ледяной ветер, который обдувал его босые ступни и лодыжки. Он поднес стакан ко рту, чтобы выпить остатки тоника, но тот оказался пуст, хотя Марк совершенно не помнил, когда он из него пил. Он знал, что ему нужно пойти спать, но не мог подняться с дивана. «Ты в трауре, док», — сказал голос в его голове, звучавший насмешливо, как у Джима. И если это была правда, тогда он был очень запоздалым.

Внезапно внимание Марка привлекло информационное сообщение: умерла мать Моники Винсент. Старое фото, на котором Бетти была запечатлена рядом с Моникой, появилось на экране, но Марк мог думать лишь об Анне. Господи! Справляться еще и с этим после всего остального! Он потянулся к телефону и вдруг задумался. Не из-за позднего часа, а потому что одна лишь перспектива услышать голос Анны вызывала у него всплеск адреналина. Допинг, подумал он, был последней вещью, необходимой им с Анной.

Он тяжело опустил руку на колени, где лежал перевернутый пустой стакан, похожий на обломок кораблекрушения. «Если бы только немного поспать!» Но глаза Марка были открыты, а в ушах слышалось тихое жужжание, как при алкогольном опьянении. Вот сейчас, подумал Марк, может помочь только алкоголь.

Мавис Фиджеральд ушла одной из последних. Закончив помогать с уборкой, она задержалась в кухне, неоднократно спрашивая, чем еще помочь. Из всех друзей Бетти Мавис, наверное, была самой близкой. Анна помнила, что она заглядывала к ее матери как минимум раз в неделю, хотя для этого ей требовалось пройти несколько миль. Анна полагала, что причиной этому являлось то, что Мавис нравилось общаться с Бетти, но со временем она поняла, что в этом было нечто большее: Мавис присматривала за Бетти. Она знала, каким был Джо и что Бетти не в силах противостоять ему. Однажды, пребывая в отвратительном настроении, он с грохотом залетел в кухню и потребовал, чтобы Бетти «подняла свою задницу» и сделала ему кофе. Она устало поднялась на ноги, но Мавис строго сказала: «Сиди, Бетти. Я сама сделаю кофе — вкусный и крепкий». Джо уставился на нее разгневанными, налитыми кровью глазами, уперев руки в бока, но Мавис ответила ему решительным взглядом. Вспоминая это сейчас, Анну заново поразило то, какой Мавис была храброй. Кроме того, она открыла Анне глаза, показав, что ее отец был не таким уж непобедимым, как казался.

Те же голубые глаза, потускневшие, но до сих пор бдительные, изучали ее сейчас с другого края стола, уставленного полупустыми тарелками.

— Ты уверена, что тебе не нужно помочь помыть посуду?

— Уверена, — твердо сказала Анна.

Больше всего ей хотелось побыть одной. Похороны оказались суровым испытанием. Не таким, как похороны Моники, потому что реакция на смерть ее матери была различной. «Это благословение», — бормотали некоторые. Оливия Миллер озвучила страх каждого человека преклонного возраста — обезуметь, сказав: «Твоя мама хотела бы, чтобы было именно так». Но Анна понимала, что Оливия не имела ни малейшего представления о том, чего Бетти хотела и что она чувствовала. Достаточно было вспомнить о том, что покойница пережила за все эти годы, чтобы подумать, что безумие может быть благословением.

— Ну, тогда ладно… — Мавис порывисто обняла Анну, слегка улыбнувшись. — Позвони мне, если тебе что-нибудь понадобится. Пообещай, что позвонишь!

— Позвоню. — Анна проводила Мавис до двери и помахала ей рукой, когда та залезла в синий «Понтиак» Оливер Миллер и он медленно поехал по подъездной дорожке. В спальне до сих пор убирали Лаура и Финч.

— Хватит. — Анна вырвала пыльную тряпку из рук Лауры. — Мы с Лиз доделаем все остальное.

— Мы уже почти закончили, — запротестовала Лаура, как будто Анна не знала, что все это означало: как и Мавис, Лаура не хотела, чтобы Анна оставалась одна.

Но Лаура не обязана обеспечивать круглосуточную моральную поддержку!

— Иди домой к своей малышке. — Гектор ушел почти час назад с Эсси на руках, которая уже спала.

Лаура проигнорировала эти слова, наклонившись, чтобы поднять с пола смятую салфетку.

— Гектор в состоянии сам о ней позаботиться, — сказала она.

— Это бесполезно, Анна. Мы не уйдем, — добавила Финч.

— Не нужно со мной нянчиться. Все будет в порядке, я обещаю. — Анна взяла на руки своего кота, теревшегося о ее ноги, чье громкое мурлыканье было куда более успокаивающим, чем соболезнования, которые она целый день выслушивала. Из ванной внизу донесся приглушенный звон бутылочек и пузырьков — Лиз убирала в аптечке их матери — эту работу Анна все время откладывала на потом.

Лаура и Финч переглянулись. Анна знала, о чем они подумали: что там были лекарства не только для Бетти. И они не ошибались. Мысли о Марке круглосуточно преследовали Анну своими цепкими щупальцами. Быть одной оказалось тяжело, но существовало что-то еще более сложное, Анна это знала. Это был страх одиночества, из-за которого ты можешь, как прилипала, подцепить кучу вредных привычек.

Нет, она как-нибудь с этим справится!

— Кофе еще остался? — Лаура пошла в кухню и через минуту вернулась с испускающей пар чашкой и шоколадным печеньем. Она опустилась на диван рядом с Финч, которая сидела, опершись на подлокотник.

Анне не оставалось ничего, кроме как придвинуть стул.

— Девчонки, — улыбнулась она. — Вы знаете, какую самую огромную услугу вы могли бы мне оказать? Забрать домой все оставшееся печенье.

— Ну, я не знаю, тебе придется меня поуговаривать, — сказала Лаура, кусая печенье.

— Это Клэр пекла? — Финч отломила кусочек от печенья, которое держала Лаура.

— Собственно говоря, я думаю, что это работа Дэвида. — Рубаки заезжали к ним ненадолго. Лиз, естественно, была занята в кухне, пока они не ушли.

Анна выглянула в окно и увидела желтый «Лаб», заехавший во двор. Должно быть, это ее сосед, Херб Данлоп, решил заглянуть, чтобы высказать свои соболезнования.

— Я помню, как умерла моя бабушка, — сказала Лаура. — Она долго болела, но я все равно не была готова к такому удару. — Она встревоженно посмотрела на Анну из-за своей чашки, той, которая больше всего нравилась Марку, — голубой керамической кружки с нарисованным директорским креслом и словами «РАССЛАБЬСЯ! БОГ ТЕБЯ НАПРАВИТ». — Ты уверена, что не хочешь, чтобы кто-нибудь из нас остался у тебя на ночь?

Анна заставила себя улыбнуться.

— Уверена.

— Мне жаль, что я не была знакома с твоей мамой до того, как она… — Финч запнулась, не желая произносить «она сошла с ума». — Какой она была?

— Милой. Смешной. — У Анны на губах появилась грустная улыбка. — Еще она любила читать. Если бы маме пришлось вынести одну вещь из горящего дома, это был бы ее библиотечный формуляр. Не могу не думать о том, какой стала бы ее жизнь, если бы… — Анна осеклась.

— За всю свою жизнь Бетти и мухи не обидела, — вставила Лаура.

— Это потому, что она сама всю жизнь страдала от побоев.

Все повернулись к Лиз, которая стояла у входа в холл с картонной коробкой в руках. Анна вздохнула.

— Пожалуйста, Лиз! — У нее не было сил спорить. — Ты не могла бы оставить все это в прошлом?

— Прости. — Лиз опустила коробку на пол. Она выглядела смирившейся — прогресс по сравнению с прежними временами, когда она тут же противоречила каким-нибудь замечанием.

Наступила неловкая пауза.

— А я думала, что это мне пришлось несладко, — сказала Финч.

— Нет идеальных семей, — ответила Анна. — В каждой избушке свои погремушки.

— Такого понятия вообще не существует, — сказала Лаура. — Идеальная семья — это оксиморон.

— Главное — это уметь создать свою собственную семью. — Финч бросила на Лауру заговорщицкий взгляд.

— У нас не было такой возможности. — Лиз подошла к тому месту, где сидела Анна, и присела на подлокотник ее кресла. — Но не все так плохо. У меня есть хорошая сестра, хотя, откровенно говоря, я не понимаю, почему она вообще соглашается со мной общаться.

— На безрыбье и рак рыба, — съязвила Анна. — У меня осталась только ты.

Разговор перешел в другое русло. Лаура рассказала, что Гектор учит Мод пользоваться компьютером. Анна высказала свое подозрение, что приплод котят, живущих в конце улицы у Фостеров, был произведен Бутсом. Лиз развлекала их сплетнями последних правонарушений, совершенных знаменитостями, приезжавшими к ним на курорт.

Когда гостям пора уже было уходить, Анна обняла Лауру и Финч у двери, а Лиз попятилась назад с задумчивым выражением на лице. Чуть раньше она рассказала, что ее единственная лучшая подруга, которая тоже была близка с Рубаками, охладела к ней, когда узнала об их тайной любовной связи. Анна была рада, что ее друзья не спешили со своими суждениями.

— Спасибо, что позаботилась об этом, — сказала Анна, когда они с сестрой остались наедине. Она кивнула в сторону картонной коробки, стоявшей на полу.

— Это самое малое, что я могла сделать. — Лиз пронесла коробку через кухню, и спустя мгновение Анна услышала грохот крышки, опускающейся на мусорный бак. Когда Лиз вернулась, у нее в руках были сумочка и пиджак. — Мне нужно ехать. Я сказала Дилану, что буду к обеду.

Лиз не привезла своего сына на похороны, говоря, что он слишком маленький и это лишь расстроит его, но на самом деле мальчик едва знал свою бабушку. Анне это вдруг показалось очень грустным.

Она провожала Лиз к машине, когда знакомый автомобиль заставил ее резко остановиться: серебристая «Ауди» Марка поворачивала на подъездную аллею. Должно быть, он услышал о смерти Бетти в новостях.

Анна замерла, глядя, как он выходит из машины и направляется к ней, высокий, худощавый и более красивый, чем мужчина имеет на то право. Марк остановился на полпути к дому, подняв руку так, будто спрашивал: «Можно? Ты в меня не выстрелишь?» Анна стояла, замерев на месте, не в состоянии двигаться или даже говорить. У нее в голове всплыла фраза из «Джерри Магуайера», когда Рене Зельвегер говорит Тому Крузу: «Я стала твоей, как только ты впервые сказал мне «Привет».

Когда Марк подошел поближе, Анна увидела, что он порезался во время бритья; капелька засохшей крови образовала пятнышко у него на подбородке.

— Примите мои соболезнования, — сказал Марк, кивнув Лиз, прежде чем остановить свой взгляд на Анне. Его глаза слегка покраснели, и Анна подумала, что он выглядит измученным. Она почувствовала, как слабеет. Неужели он приехал сюда, просто чтобы выразить свои соболезнования?

— Спасибо. — Анна не знала, что еще добавить.

— Мне нужно бежать. — Лиз многозначительно посмотрела на нее. — Рада была тебя увидеть, Марк. Жаль, что не могу остаться поболтать. — Она вскочила в свою «Миату» и так резко дала задний ход, что чуть не сбила почтовый ящик, который Финч погнула, когда училась водить.

Анна снова посмотрела на Марка.

— Ты немного опоздал, — сказала она. — Все уже разошлись.

Он заботливо и серьезно взглянул на нее.

— Вообще-то я надеялся, что мы сможем поговорить наедине.

Анна почувствовала, как ее сердце поднялось к горлу, но она быстро отогнала надежду, ожившую с его появлением. Неужели Марк думает, что может просто поманить ее пальцем? А как насчет ее желаний?

Они вошли в дом, и Марк сел на диван. Он походил скорее на горевестника, чем на утешителя.

— Хочешь, я принесу тебе что-нибудь поесть? — предложила Анна. — У меня осталось столько еды, что я могла бы открыть бесплатную столовую.

Марк покачал головой.

— Может, чуть позже.

Анна опустилась на стул напротив него.

— Почему тогда, когда кто-то умирает, люди приносят тебе больше еды, чем ты сможешь съесть за год?

— Думаю, это потому, что они не знают, что еще сделать. — Он посмотрел на пластиковые контейнеры, которые оставили Лаура и Финч. — Много было людей?

— Больше, чем я ожидала. — Большинство были друзьями Анны или Лиз. Зашли также Фелиция Кэмпбел с мужем, чтобы проводить Бетти в последний путь.

— Насколько я понимаю, смерть Бетти была внезапной.

Анна кивнула.

— По крайней мере, она не страдала.

Казалось, Марк понимал, что Анна лишь повторяет чужие слова.

— Я помню, что почувствовал, когда умерла моя мама. Люди продолжали повторять, каким благословением является то, что она ушла из жизни так быстро. Может быть, это правда, но мне хотелось бы, чтоб у меня была возможность попрощаться.

Анна заморгала, чтобы сдержать слезы.

— Это тяжелее, чем я думала. Я имею в виду то, что в конце жизни мама стала совсем другим человеком, но это не меняет моих чувств к ней.

— Мне жаль, — снова произнес Марк. Но на этот раз Анне показалось, что эти слова касались не только смерти ее матери.

— Тебе не стоило проделывать весь этот путь, чтобы сказать мне это, — Анна заставила себя встретиться с ним взглядом. — Ты мог просто позвонить.

— Я хотел тебя увидеть.

Злость появилась в ее душе так же неожиданно, как и слезы, которые полились из глаз Анны, когда она остановилась у могилы Моники. Имел ли Марк хоть малейшее представление о том, какое влияние оказывали на нее его слова? Чем он мог ей помочь, если одно лишь его присутствие было для Анны как соль на открытую рану? Анна твердо стояла на ногах, пока не появился Марк; теперь пройдут дни, возможно, недели, прежде чем она сможет вернуться к нормальной жизни. Дрожа словно в лихорадке, она поднялась и вышла из комнаты. Анна остановилась у раковины, уставившись в окно и не замечая, как льется вода. Марк подошел и закрыл кран.

— Фейс обо всем знает, — мягко сказал он. — Она спросила, люблю ли я тебя.

Анна повернулась и посмотрела ему в лицо.

— И что ты ей сказал? — У нее было такое ощущение, как будто ее сердце зажали в тиски.

— Правду.

Анна удивленно уставилась на него. Неужели это значило, что?..

Холодный рассудок тут же отогнал эту мысль: «Ничего не изменилось, кроме того, что его жена обо всем знает».

— И после этого все должно стать хорошо? — голос Анны дрожал.

— Анна…

— Дело в том, что некоторые вещи изменились. Изменилась я. Я не хочу чужого мужа. Я хочу своего. И детей, если еще не слишком поздно. Если ты не свободен…

Марк почти грубо схватил ее за плечи.

— Все кончено. Фейс подала на развод.

Анна увидела на его лице боль и поняла, что чувства в его душе смешались и в ней всегда будет жить любовь к Фейс, как корень остается в земле после того, как дерево уже срубили.

— Это не только из-за тебя. Она уже давно хотела мне об этом сказать, только не знала как.

— Думаю, это было очень благородно с ее стороны. — Анна сказала первое, что пришло ей в голову.

— Похоже еще на кое-кого, кого я знаю, — Марк поднес руку к ее щеке и слегка провел по ней большим пальцем. — Я пытаюсь сказать тебе о том, что я твой, если ты все еще хочешь быть со мной.

Анна почувствовала, как у нее замирает дыхание, и какое-то время следила за тем, прикасаются ли ее ступни к полу.

— Ты делаешь мне предложение? — Когда-то она даже и мечтать не могла о том, чтобы быть такой смелой, но Анна поняла: скромность не всегда украшает.

Марк с улыбкой вскинул голову.

— Да, — сказал он, — я прошу тебя стать моей женой.

— Я не хочу увольняться с работы. — Несмотря на радость, которая бушевала в ней и из-за которой Анна вся дрожала, будто только что зашла в дом с мороза, она цеплялась за убежище, которое нашла для себя.

— Я тоже этого не хочу.

— Я могу поговорить с Бобом. — Внезапно у нее в голове родилась идея. Ведь она могла бы работать дома и высылать статьи для колонки! — Есть только одна вещь… — Ее голос замер, когда она опустилась на стул у стола, почувствовав легкое головокружение.

— Что? — Марк с беспокойством смотрел на нее.

Анна уставилась на тарелки с едой, вспоминая то время, когда она была толстой — перед тем как поняла, что ей мешал не лишний вес, а излишняя нерешительность.

— Я вот думаю, сдать дом в аренду или продать, — сказала Анна.

Затем Марк крепко ее обнял, закрыв ей рот поцелуем. Даже в своих мечтах Анна не была счастливее. Последний элемент мозаики наконец стал на свое место. Марк, улыбаясь, отстранился.

— Ты меня немного напугала.

Анна улыбнулась ему в ответ, глядя сквозь блестевшие на ресницах слезы.

— Я стала твоей, как только ты впервые сказал мне «Привет».

Глава девятнадцатая

На следующий день после окончания учебного года Финч занялась подготовкой к празднику. Она помогала Иану с плакатами и Мод с канапе, которые та заранее замораживала. Когда Гектору понадобилась помощь, чтобы натянуть тент, Финч вызвалась добровольцем, не ожидая, пока ее попросят. Свободные часы она проводила в магазине, подменяя Лауру, работавшую неполный день. В другое время Финч сетовала бы на судьбу, но сейчас это было прекрасным поводом отвлечься от мыслей о моменте, которого она боялась уже несколько недель, — когда ей придется попрощаться с Люсьеном.

К полудню для вечеринки все было готово. Плакаты Иана висели на стенах, цветы Сэм заполняли каждую вазу и кувшин. Полный бар, подарок Вэса, размещался под тентом, а рядом с ним стояли официанты в белых пиджаках. Клэр хлопотала в кухне с Мод, добавляя последние штрихи к торту. Обри, которого назначили ответственным за развлечения, прислал джазовое трио, настраивавшее свои инструменты на лужайке. Элис сделала подарки для вечеринки — футболки с фотографией Лауры и Гектора на их свадьбе с Мод и Финч по бокам и надписью «ВМЕСТЕ С РЕБЕНКОМ ИХ УЖЕ ПЯТЕРО», — у которых, казалось, будет самый большой успех.

Лаура выглядела несколько растерянной. Она полночи возилась с Эсси, у которой прорезАлся первый зуб, и была очень уставшей, но немного ожила после плотного завтрака, на котором настояла Мод. Сейчас Лауру больше всего интересовало, прояснится ли небо, затянутое облаками.

Солнце прорвалось сквозь тучи с приходом Анны и Марка, когда до четырех оставалось несколько минут.

— Мы первые? — воскликнула Анна, выглядевшая гораздо счастливее, чем последние несколько месяцев.

— Я говорил Анне, что мы слишком рано, — слегка усмехнувшись, сказал Марк, обнимая свою спутницу за плечи, когда они шли по дорожке. — Но она не хотела пропустить ни одной минуты праздника.

Финч была рада, что Марк с Анной снова вместе. Это каким-то образом делало отъезд Люсьена не таким болезненным, но об этом она подумает позже.

— Ты выглядишь потрясающе в этом наряде, — сказала Финч Анне. Светло-голубое платье с тоненькими завязочками было ей к лицу.

— Ты так думаешь? Я не была уверена, что выйдет что-нибудь достойное внимания. Я так давно ничего не шила. — Анна вспыхнула от похвалы, теребя рукой бретельку.

— Это ты его сшила? — удивилась Финч.

— Мама научила меня шить, когда я была где-то в твоем возрасте.

— Ты меня научишь?

— С удовольствием. — Анна произнесла это с таким видом, будто ничто не могло доставить ей большее удовольствие.

— Но ты должна пообещать никому об этом не рассказывать. — Финч заботилась о своей репутации: она была единственной ученицей в истории средней школы Портола, которая подожгла кабинет микроэкономики.

Анна улыбнулась.

— Не переживай. Это будет нашим секретом.

Через несколько минут приехала Лиз со своим сыном. Как только она отпустила его руку, Дилан умчался, как камушек, выпущенный из рогатки. Лиз подошла, чтобы поздороваться с Анной и Марком. Она, казалось, была рада за них, хотя Финч постоянно замечала тоскующее выражение на ее лице — выражение, которое превратилось в застывшую маску, когда Рубаки вылезали из своего джипа. Наблюдая за тем, как их приветствует Лиз, Финч разгадала причину странных отношений между Дэвидом и Лиз, на которые она уже не раз обращала внимание. Самое смешное то, подумала Финч, какими предсказуемыми люди кажутся даже тогда, когда думают, что никто ничего не знает. Ей стало интересно, была ли жена Дэвида на самом деле такой же наивной, какой казалась.

Эта мысль исчезла из головы Финч при виде Герри и Обри, вылезавших из своей серебристой «Лагуны». Все глаза обратились на Герри, которая была в трикотажном топе с большим вырезом и подчеркивающих ее формы капри.

— Флотилия прибыла! — весело крикнула она, пока Энди и Джастин вылезали с заднего сиденья. Финч улыбнулась. Мама Энди очень отличалась от Лауры, которая вряд ли когда-нибудь беспокоилась по поводу макияжа и предпочитала комфорт стилю. Единственным общим качеством Герри и Лауры являлось то, что рядом с ними обеими приятно было находиться.

Следующей появилась Марта Элистон. Финч пригласила ее после того, как Марта отозвала ее в школе в сторонку, чтобы поблагодарить за банановый хлеб. Их визит очень ободрил ее маму, сказала она.

— Я рада, что вам удалось приехать, — произнесла Финч. Марта выглядела привлекательнее, чем обычно, в сарафане с цветочками и с розовой помадой на губах.

— Я с трудом вырвалась. Мама немного приболела.

— Да, это плохо, — кивнула Финч. Из вежливости она включила старую леди в свой пригласительный, но втайне надеялась, что та не придет. — Надеюсь, ничего серьезного?

— О нет. Просто ей пришло в голову съесть целую банку кислой капусты, и она всю ночь, вместо того чтобы спать, бегала в туалет, — сказала Марта с печальным взглядом, который не мог скрыть ее радость из-за того, что сегодня вечером она сама себе хозяйка. — А она ведь даже не любит кислую капусту.

— Интересно, с чего это вдруг ей в голову пришла такая идея? — Финч прикусила щеку, чтобы не улыбнуться. — Пойдем, — она взяла Марту за локоть, — я познакомлю вас с моими друзьями…

Затем начали подтягиваться остальные гости: Мэтт с детьми; семья Григс с дочерью Натали; Том Кемп и его невеста мисс Хикс; Оливия и Роуз Миллер в одинаковых лимонных брючных костюмах и топах в цветочек; Мирна Макбрайд с полной сумкой книг о детях; доктор Розарио, которая помогла появиться на свет Джеку, как и половине детей их города, в сопровождении мужа, красивого мужчины в возрасте, с густыми кудрявыми волосами, такими же седыми, как и у нее; и сестра Агнес, идущая рядом с отцом Риардоном.

Последними прибыли сестра Сэм Одри и ее муж, который тащил складную детскую коляску, обвязанную розовым бантом. Одри, которая совсем не походила на Сэм ни внешностью, ни характером, прокричала в ухо глухого дядюшки Пернелла, как здорово наконец обзавестись внучатой племянницей, которую можно побаловать. Это неосторожное замечание могло бы ранить Финч, если бы Сэм не подскочила к ней и не сказала так, чтобы услышали все: «Разве это не великолепно? Теперь у меня две внучки!»

Адвокат Анны опоздала на сорок минут. Она приехала с одной из своих подопечных — застенчивой восьмилетней девочкой по имени Сусанна, которую мама не забрала с урока езды. Ронда с благодарностью посмотрела на Финч, когда та взяла девочку за руку и сказала: «Ты любишь лошадей? Пойдем, я покажу тебе наших».

Сусанна вскоре забыла о своей застенчивости и побежала играть с другими детьми, а Финч пошла на конюшню, чтобы отнести лошадям морковку, браня их как детей, когда они становились слишком жадными и кусали друг друга через свои стойла. С самого первого дня именно здесь Финч чувствовала себя лучше всего. Здесь ей нравилось все: терпкий запах, седла и даже солнечные зайчики, попадавшие в конюшню, но никогда не пересекавшиеся.

Собственно говоря, до появления в Карсон-Спрингс Финч лишь однажды ездила верхом на лошади — каталась на пони на ярмарке. Тогда Финч было где-то пять или шесть лет. Все, что она помнила, это то, как весело сидеть так высоко — а потом ее приемная мать всем, кроме нее, дала сладкую вату, сказав, что Финч не поблагодарила ее за поездку. Но разве эта история не была частью ее жизни? Всякий раз, когда случалось что-нибудь хорошее, за ним сразу следовало плохое.

— Что ты здесь делаешь? Я думал, это вечеринка.

Финч обернулась и увидела в дверном проеме Люсьена, вялого и немного отчужденного, в джинсах и футболке с надписью «Тур де Франс».

— Наверное, у меня не совсем подходящее для вечеринки настроение, — сказала Финч.

Он подошел поближе.

— Я пришел попрощаться.

— Значит, это и все? — До этого момента Финч пыталась держать себя в руках, но сейчас у нее было такое чувство, будто она падает.

— По крайней мере на данный момент.

«Я не хочу, чтобы ты уезжал!» — хотела она крикнуть изо всех сил. Но вместо этого лишь сказала:

— Уверена, что ты будешь рад встретиться со своей мамой.

— Еще больше я буду рад не видеть своего папочку, — хрипло усмехнувшись, ответил Люсьен, хотя Финч знала, что он преувеличивал.

— Я только надеюсь, что он не передумает насчет Рождества. — Его отец разрешил ей отправиться в путешествие, и, после того как это стало известно, Лаура и Гектор тоже дали свое разрешение.

— Он не передумает. — Они оба знали, что им нужно переживать не из-за Гая: шесть месяцев — это долгий срок, и за это время многое может измениться. — Чуть не забыл… — Люсьен достал что-то из заднего кармана. — У меня есть кое-что для тебя.

Это был диск. Финч посмотрела на этикетку и рассмеялась.

— Рождественские гимны?

— Так ожидание не покажется тебе очень долгим. Эй, это не так уж и смешно. — Он, нахмурившись, подошел поближе. Слезы стекали по щекам Финч — но не от смеха. Люсьен прижал ее к себе, крепко обхватив руками. От него пахло чистотой, словно он только что вышел из душа.

— Мне жаль… — у Финч пересохло в горле.

— Мне тоже, — он сжал ее еще крепче. — Мы будем каждый день писать друг другу электронные письма. — Она кивнула, ее губы дрожали. — А если из-за меня придет огромный счет за телефонные переговоры, возможно, мама решит отправить меня обратно. Так что в любом случае мы встретимся.

— Ты пропустишь мой великий дебют. — Финч должна была ехать верхом на Чейен во время парада Четвертого июля.

— Саймон пообещал сделать кучу фотографий.

Люсьен нежно поцеловал Финч в губы. Когда он отстранился от нее, то увидел, как блестят ее темные глаза.

— Мне пора идти. Меня ждет отец.

— Тогда иди. Пока! — Снаружи оркестр играл что-то очень милое, и через двор доносился запах курицы, жарившейся на гриле. Люсьен уже почти вышел, когда Финч окликнула его с приглушенным смешком: — Эй, как ты узнал, что моя любимая песня «Каштаны жарятся на костре…»?

Он одарил ее улыбкой, которая, словно нож, вонзилась в ее сердце.

— Случайно угадал.

Люсьен ушел. На том месте, где он стоял, в солнечном свете лениво танцевали пылинки. Через мгновение Финч услышала звук отъезжающей машины.

Она прижалась щекой к шее Чейен. Это было несправедливо. Почему она всегда оставалась одна? Ее бросали все, начиная с матери, которая оставила ее в «Макдональдсе», когда Финч было пять лет. Неужели так будет всегда? Неужели ее всю жизнь будут преследовать неудачи?

Когда Финч вернулась к гостям, она увидела, что Энди и Саймон учили маленьких деток бросать через голову подковы в песочницу. Если они и заметили, что Финч плакала, то были достаточно тактичны, чтобы ничего не сказать, хотя Энди выглядела чрезмерно заботливой, а Саймон впервые не сыпал своими дурацкими шутками.

По дороге к дому Финч увидела Марка и Анну, раскачивающихся в объятиях друг друга на импровизированной танцплощадке, обитой фанерой. Глядя на них, Финч подумала, что еще никогда не чувствовала себя такой одинокой.

В кухне она застала Мод и Клэр, добродушно спорящих о том, сколько сахара класть в лимонад, а Сэм и Герри приносили из-под тента грязные тарелки.

Где-то в глубине дома плакала Эсси. Финч пошла в детскую и увидела, что Лаура сидит с девочкой в кресле-качалке и пытается ее успокоить.

— Это все из-за перевозбуждения — она не привыкла видеть столько людей. — Лаура повысила голос, чтобы перекричать завыванья Эсси.

— Давай я посижу с ней, а ты пойди поешь, — предложила Финч.

Лаура передала Эсси Финч, и та мгновенно перестала плакать, глядя на Финч широко открытыми глазами, а затем расплылась в улыбке. Давно забытый образ вдруг всплыл в памяти Финч: улыбающаяся женщина в голубом платье склоняется над ней. Внезапно у Финч появилась уверенность в том, что все как-нибудь образуется. Она взяла Эсси за толстенький коричневый пальчик и, покачивая им, запела: «Этот пальчик в лес пошел…»

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Люди разумные (исп.). (Прим. пер.)

2

Эйзенхауэр Дуайт Дейвид (1890–1969) — 34-й президент США с 1953 по 1961 гг. (Прим. ред.)

3

Патио (исп. patio) — открытый внутренний двор, часто окруженный галереями. (Прим. ред.)

4

Имеется в виду Моби Дик, белый кит из романа Германа Мелвилла «Моби Дик, или Белый кит». (Прим. пер.)

5

Около 44 кг. (Прим. ред.)

6

От англ. слова boots — ботинки. (Прим. ред.)

7

Баптистерий (греч. Baptisterion — купель) — помещение для крещения. (Прим. ред.)

8

Зеленый остров (исп.). (Прим. пер.)

9

Уильямс Теннесси (наст. имя Томас Ланир) — (р. в 1914 г.) — американский драматург, автор пьес «Трамвай “Желание”», «Ночь игуаны». Главная тема произведений — страдания одиноких, часто ущербных, но поэтических натур в черством, прагматичном и нетерпимом окружении. (Прим. ред.)

10

С англ. «Море и небо». (Прим. пер.)

11

Катальпа — род листопадных (реже вечнозеленых) деревьев с плодами в виде сильно удлиненной (до 45 см) цилиндрической коробочки с многочисленными сплюснутыми семенами. (Прим. ред.)

12

Около 55 см. (Прим. ред.)

13

Роковая женщина (франц.). (Прим. пер.)

14

Многоярусные этажерки (франц.). (Прим. пер.)

15

С отличием (лат.). (Прим. пер.)

16

Ну что ж, удачи! (иврит). (Прим. пер.)

17

Вальтер Скотт. Собрание сочинений: В 20 т. М.-Л., 1965. Т. 20. (Прим. пер.)

18

Отчет (франц.). (Прим. пер.)

19

Стробоскоп (от греч. ctróbos — кружение) — прибор, позволяющий видеть движущийся объект неподвижным. (Прим. ред.)

Content

Эйлин Гудж
Чужое счастье

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Примечания