Влад Савин

Алеет восток

* * *

Из сообщения ТАСС. 25 июня 1950 г.

В Китае продолжаются упорные бои за город Чжэнджоу — важный опорный пункт на рубеже Особого Коммунистического района. Многочисленные попытки воинства Чан Кай Ши прорвать оборону Народно-освободительной Армии Китая успеха не имели. Бойцы НОАК показывают в сражении высокое мужество и героизм, на поле боя остались груды трупов белокитайских бандитов и десятки сожжённых танков «шерман» — не помогло гоминьдановцам и американское оружие, которыми США щедро снабжают своих марионеток.

Валентин Кунцевич, он же «Скунс».

На перроне Ярославского вокзала навстречу попался офицерский патруль. Остановил, проверил документы. И надоевший уже вопрос:

— Товарищ подполковник, отчего вы не по форме одеты?

Валентин не спеша (время до отхода поезда еще есть) расстегнул кожаную куртку без знаков различия. Старший патруля, капитан, был опытен — увидев петлицы, подобрался, готовясь отдать честь. Но порядок есть порядок — вот, «жетон» смотри! Вообще-то, металлические пластины с выгравированным номером были у немцев — у нас же, удостоверение с фотографией, как положено, но вот название прилепилось.

Капитан тихо спросил, не последует ли каких распоряжений? Да нет, просто еду по делам службы. Тогда — счастливого пути!

В купе уже сидели двое. Целый генерал-майор, танкист, с Золотой Звездой — и что любопытно, в его «иконостасе» среди прочих была черно-желтая ленточка «Нахимова» второй степени, это как сухопутчик флотскую награду умудрился получить? И подполковник-летчик, тоже со Звездой, и судя по погонам, свой брат, из морской авиации. С попутчиками повезло — было бы хуже, если оказался вполне заслуженный профессор, страдающий недержанием речи, или офицер с молодой женой, везущий свою законную половинку к месту службы, и время от времени просящий, мужики, ну вы бы покурили пока в коридоре? Или просто штафирка, перед которым язык не развязать, как перед своими, просто не поймет. Потерпеть конечно можно, мы привычные, уж на чем только не ездили, чего не видели в войну — но медицина утверждает, что нервные клетки не восстанавливаются, так зачем излишне жечь «моторесурс» своего организма? И долго нам ехать вместе, в скором поезде Москва-Владивосток, уж такая наша страна большая — есть конечно вероятность, что попутчики сойдут раньше, а взамен подсадят других, но невелика. С учетом того, что творилось на Дальнем Востоке, пока, слава богу, по ту сторону границы — люди в погонах сейчас в подавляющем большинстве случаев едут до прифронтовой зоны, а не до тыловых округов. А уж моряку, пусть и летающему, тем более нечего делать ближе конечного пункта.

Странно, что попутчики повели себя нарочито официально. Фронтовики же — у которых однозначно, в подобной ситуации, без чинов! Или они меня за кого-то приняли… черт, так танкист же на перроне был, когда я с патрулем разбирался, вспомнил его! Эх, капитан, а ведь прав ты оказался — ну что стоило обычный мундир надеть, с общевойсковыми погонами, нет, пофорсить решил, как на полевой форме все еще петлицы положены, с «пилой», кубарями, шпалами (ромбов и звезд нет — генералы в атаку не ходят), ну просто не видно погон под разгрузкой или саперным бронником — так у фронтовиков шиком считается и на повседневную форму петлицы вместо погон, в гарнизонах на это сквозь пальцы смотрят, а в Москве, извините! Но написано в документе, который я вторым показывал, «имеет право предъявить удостоверение на любое имя, носить любую форму одежды, владеть любым личным оружием» — то есть, я мог бы сюда хоть с пулеметом MG-42 заявиться, и это было бы законно, патруль так же под козырек брал — или пулемет уже бы личным оружием не считался? Осназ же всегда был как «фронтовики среди фронтовиков», вот и нацепил гимнастерку со «шпалами», сверху летчицкий кожан, все равно не видно — но танкист видать, уже сталкивался с нашей Конторой, и о наших правах знает, и хватило ума сложить два и два, раз патруль, увидев такое нарушение порядка, передо мной едва не тянулся.

— Товарищ подполковник, разрешите вопрос — произнес танкист — я думал, вашему ведомству воздушным путем положено, так оно быстрее?

Валентин полностью расстегнул «молнию» кожанки, показав свой иконостас, и две Золотые Звезды поверх. Летчик уважительно присвиснул. Танкист промолчал.

— Вношу ясность — сказал Валентин — все это, получено за дело. Ни одной «парадной» нет. Работал исключительно по врагу внешнему. Начинал в «песцах», продолжил в «бойцовых котах», а в сорок пятом и позже был «бобром иркутским». Если вам, товарищи офицеры, охота до Владика разыгрывать сцену царских времен «армейцы в компании голубого мундира», ради бога. Только вот ты, подполковник, подумай — кто тебя с той стороны вытаскивать будет, если не дай бог, собьют?

— Я тебя точно где-то видел — ответил летчик — а, вспомнил! Петропавловск, май сорок пятого, перед самым началом. Два «Дугласа», в одном комфлота летел, а в другом ваша гоп-компания, ты старший. Разгружались, сами все оружием увешаны, и еще какие-то тюки. А наша эскадрилья вас сопровождала. Было?

— Было — сказал Валентин — это мы, «бобры», тогда на Камчатку и прибыли. Осназ Тихоокеанского флота, были приданы куниковской бригаде, Второй Гвардейской, вместе с ней ходили на Курилы.

— Две ленточки у вас интересные — заметил летчик — Италия? Я ж черноморец, Шестой гвардейский истребительный, мы над Специей дрались второго апреля сорок четвертого. Ну а после — вся Средиземноморская эскадра наслышана была, кого в Риме награждали и за что. «Песцы» — осназ Северного флота. Это что ж, выходит — вы бесноватого тогда живым притащили? Которого целый полк эсэс охранял.

— Мы — кивнул Валентин — только там еще и итальянские товарищи были, и даже немецкие поучаствовали, ну просто интернационал.

— И сам Смоленцев, командиром? — спросил летчик — тогда уважаю! Да и на Дальнем Востоке, выходит, мы рядом были — в сорок пятом с Сахалина летали, но над Итурупом, Урупом и Кунаширом работали плотно. Жарко там было — успел Гитлер самураям «фоки» поставить, в воздухе гораздо сильнее чем «зеро» и прочие японцы.

— И я со Смоленцевым встречался — сказал танкист — перед Берлином, на командирских сборах, он нам основы противодиверсионной обороны читал. Ждали, что в фашистской столице, из каждой подворотни и из каждого канализационного люка «вервольфы» полезут, про наших партизан и подполье мы были наслышаны — думали, что и у немцев так же будет, тем более что Геббельс грозил. А вот не помню такого!

— Так немцы же — ответил Валентин — ну когда в истории у них партизаны были? У них орднунг — чтоб все было дозволено и приказано. Вот в каком государстве видано, чтобы одновременно имелось — считайте! — полиция обычная, как наши участковые или постовые. Сельская полиция, именуемая жандармерией. Военная полиция — фельджандармы. Дорожная полиция — исключительно по части охраны их автобанов, для регулировки дорожного движения и отлова нарушителей есть еще одна полиция, отдельная! Еще водная полиция, железнодорожная полиция, почтовая полиция, воздушная полиция, фабричная полиция, портовая полиция, лесная полиция (проверка соблюдения правил охоты, а также порядка сбора хвороста, дикорастущих плодов, грибов и ягод), радио-полиция (пресечение незаконного слушания населением иностранных радиопередач). Это я перечислил, что у них до Гитлера было, без гестапо и СД. Ну и какая психология будет у народа, когда давно и накрепко усвоено, шаг в сторону без дозволения, и тебя тут же полицай за шкирятник? Кстати, японцы в этом отношении на них похожи.

— А китайцы? — спросил летчик.

— А у них наоборот — усмехнулся Валентин — хотя буча у них идет с 1911 года, воевать не умеют совершенно! Довелось мне однажды видеть в Уйгурии (не будем уточнять, как я туда попал) один такой гарнизон — где солдаты, наследственные в четырех поколениях! Деды лет в семьдесят — сержанты и ефрейторы, или как это у китайцев называется. Их дети и внуки — рядовой состав. Ну а правнуки, на побегушках и в услужении у господ офицеров. Когда казенное довольствие получали, не помнят уже, живут огородами, разведенными под боком. Вооружение, пушки времен нашей Шипки и Плевны, и ружья того же возраста, вроде берданок. Такое вот сонное царство было — пока мы с фрицами дрались, а самураи Китай кровью заливали. Гоминьдановское воинство от этой картины мало отличается, в плане организации и дисциплины. У Красной Армии Мао хоть боевой дух повыше — в общем, ситуация как у нас в Гражданскую, за трудовой народ сражаться, или неизвестно за что? А вот банд там, как блох на дворняге, и это тоже у них наследственное, в смуту, какие в Китае бывали часто, жить грабежом с большой дороги — а если таковая смута вызвана иноземным вторжением, то вовсе не разбирать своих и чужих. В Маньчжурии мы эту заразу повывели за пять лет — а в прочем Китае всяких там «зеленых» наверное, побольше, чем «красных» и «белых» вместе взятых будет.

Прогудел паровоз. Валентин озабоченно взглянул на часы. За окном перрон медленно поплыл назад — и дверь купе открылась, впуская молодого старлея с солдатским «сидором».

— Ты когда армейскому порядку научишься, чудо в перьях? — сказал Валентин — где болтался, туды твою в качель? Понимаю, что вы люди творческие, товар особый — но до дембеля потерпи, порядок нарушать? Сколько можно тебя из комендатуры вытаскивать? Ладно, располагайся — товарищи, прошу любить и жаловать, переводчик с английского, японского, а теперь и китайского, и будущая звезда нашей литературы, старший лейтенант Аркадий Стругацкий. Несмотря на молодость, каковой недостаток относится к разряду быстропроходящих, успел зарекомендовать себя с лучшей стороны, удостоившись чести быть переводчиком нашей делегации при подписании капитуляции Японии. И вообще, я без него как без рук — по-немецки могу, по-английски, даже по-испански еще что-то помню, но вот китайская грамота для меня, абсолютно темный лес. Как будет «хэнде хох» выучил, и по-японски и по-кантонски и по-мандарински, а вот что посложнее — не осилил. Про письменность и не говорю — иероглифы! Японцы для простоты придумали азбуку, даже две. Но они — те же иероглифы…. Сам Смоленцев, впрочем, тоже, европейских четыре языка знает, но ни по-китайски, ни по-японски не умеет — и вот, своего личного переводчика мне временно уступил, по службе.

И как я танкиста не узнал, подумал Валентин. Слышал ведь эту историю, от самого Адмирала — бой у Маоки, самоходно-артиллерийский полк против японского крейсера, за что командир, тогда еще подполковник Цветаев Максим Петрович, единственный в Советской Армии получил флотский орден, чего сухопутчики даже за десанты не удостаивались — так ведь по чести, за участие в морском бою! И с летчиком мог пересекаться, фамилия приметная, Гриб, имя Михаил, как у нашего Адмирала, а по отчеству кажется, Иванович — слышал я ее, когда мы весной сорок четвертого в Специи стояли. Неужели память уже подводит — или просто, столько лет прошло?

Целая пятилетка минула с Победы. Успешно восстанавливаем народное хозяйство, карточки отменили в сорок седьмом, цены на товары для народа снижают ежегодно, 1 апреля. И сидит в Кремле Сталин Иосиф Виссарионович, живее всех живых, и дай бог ему многие лета, подольше чем до марта пятьдесят третьего. По крайней мере, не было у него инсульта как там в сорок девятом, курить бросил, за здоровьем следит. А еще, хорошо знает, к чему приведут СССР его наследники. История перевела стрелку… или все еще нет?

Там, в иной версии истории, в этот день началась Корейская война. Ну а здесь — вспомнилась фраза из фильма, который смотрел, кажется уже бесконечно давно, «батюшка-царь, так Казань мы уже взяли!». Фильм, кстати, на экраны здесь так и не вышел — сочли, что после «Ивана Грозного» неудобно, пусть пару лет пройдет. Хотя по мне, лучше бы «Ивана Васильевича» сняли, чем эйзенштейновский шедевр — вот прицепилось же к нашей службе прозвище «опричники», хотя формально мы к госбезопасности отношения не имеем (но их «корочками» для прикрытия пользуемся). Нет здесь двух Корей, мы ее всю освобождали, не деля ни с кем по 38й параллели. И строит сейчас в ней социализм некий товарищ с русскими корнями — а вот в Китае воюют до сих пор, и конца не видно. Хорошо, в этой истории из Маньчжурии мы так и не ушли, процесс замотав. К великому неудовольствию товарища Мао — и ведь к американцам тоже хотел переметнуться, сволочь, переговоры вел, знаем точно! Но не сложилось — слишком много США вложили в Чан Кай Ши. А вдвоем этим фигурам в отдельно взятом Китае не ужиться никак! Да и без масштабной советской помощи, и маньчжурской промышленной базы, Мао стал гораздо слабее, чем в той ветви истории. И возник соблазн у гоминьдановцев, зачем договариваться, если можно уничтожить? Чем и занимаются четыре года — война до последнего китайца.

За беседой, не забывали и о насущном, расстелили на столике газету, стали доставать свои запасы. Рисунок на газетном листе — как в Гражданскую были «Окна РОСТА», так в эту войну и сейчас, «Окна ТАСС». Это кто ж китайских товарищей в буденовках изобразил — с плакатно-мужественными лицами, отбиваются от лезущих со всех сторон мелких и раскосых тварей самого гнусного вида. Художник, еще реликт той эпохи, или хотел преемственность показать? Интересное сейчас время — когда живы еще романтики мировой революции, которые мечтали:

Нам снились папуасы на тачанках

В буденовках зулусы и в кожанках

А с другой стороны, вот будущая звезда советской литературы напротив сидит — кто напишет «Трудно быть богом», «Обитаемый остров», и еще много из того, чем зачитываться будут наши люди и в конце века. Под конец правда, братцы сильно сдали и ударились в диссидентщину — последние их вещи с таким иносказанием и подтекстом, что можно голову свернуть, прежде чем поймешь. Так в той истории Аркадий Стругацкий о своей военной службе вспоминал, как о «потерянных годах», у черта на куличках, сначала Канск, затем вообще Камчатка — здесь же ему, как попавшему в Особый Список, жизнь устроили гораздо более насыщенную и интересную, одно лишь наше общество, людей из двадцать первого века (о чем Стругацкий, ясное дело, не догадывается) чего стоит! Так что очень надеюсь, станет его мировоззрение несколько иным, со всеми вытекающими отсюда последствиями для будущих книг!

— А простите това… Валентин, если не секрет, ваша первая звездочка за что? — спрашивает Цветаев — не с Ленфронта, случайно, Невский пятачок, Восьмая ГРЭС? У меня знакомый один, в сорок пятом был в «бронегрызах», 10я ШИСБр, а в сорок втором со Смоленцевым начинал — рассказывал, как Мгу брали.

Ну да, было, плыли мы тогда через Неву. Подводный спецназ, боевые пловцы, до нас уже были — но работать могли лишь у уреза воды, а мы умели, на берег вышли, и как полноценная диверс-группа. В тот раз мы дорогу расчищали десанту, как и позже на Днепре. Но Звезда — не за это. А за что — ты уж извини, я подписку давал.

И не расскажу я о том, никому и никогда — подумал Валентин — про ночной абордаж в Атлантике, как девятеро нас, пришельцев из двадцать первого века, и двадцать осназовцев из этих времен, брали уран для «Манхеттена», попавший в итоге к Курчатову на «Второй Арсенал». Операция «Полынь-3», с грифом «хранить тайну вечно». Тогда все свалили на немцев, и штатовцы поверили — сейчас вроде начинают что-то подозревать, но подозрения к делу не пришьешь, а точно знать они не будут никогда. За то дело, дали Героя, всем участникам. И нашему отцу-командиру, который сейчас в Наркомате ВМФ сидит, высоко взлетел!

— Понятненько — усмехнулся танкист — усе понимаем. Армейский телеграф, как с ним ни борись, все знает. Что у нас с союзничками уже тогда не все гладко было — мир, водка, ленд-лиз. Не против же фрицев — какие тут секреты, сейчас?

А если понимаешь, так молчи! Тут даже не обязательно вражьи уши рядом — выйдет как у Пушкина, «не сказала никому, кроме как попадье — и через неделю все уже все знали». Удивляюсь я, как такими манером про нашу главную тайну не выплыло еще — про то, что случилось восемь лет назад по здешнему времени, 3 июля 1942 года. Когда неведомый науке закон природы, или «зеленые человечки», или наши потомки из далеких времен, или хоть сам господь бог, если он есть, решили стрелку истории перевести на другой путь.

Девятеро нас было, группа подводного спецназа СФ из 2012года. Семеро остались — Андрюха Каменцев под Берлином погиб, а второй Андрей, Кулыгин, в Маньчурии в сорок пятом. В этой истории война с Гитлером завершилась в сорок четвертом — и Германия наша вся, встреча с союзниками не на Эльбе а на Рейне была. И еще, народная Италия тоже в числе соцстран, и Австрия, и Греция. Рассказывать о том, как изменилась история, можно долго (прим. — о том см. книги предыдущего цикла, «Морской Волк» — В.С.), меня же лично больше занимает вопрос — а Главную Стрелку в истории, мы перевели? Или все так по-старому и пойдет?

Читал я еще в той, прошлой жизни «альтернативную фантастику», Анисимов, «Вариант Бис». Мир вымышленный, а похож на тот, что здесь получился — тоже, конец войны в сорок четвертом, и Германия вся под нами; морские сражения показаны очень эпично, что было бы, сумей СССР построить Большой Флот? Вот только в конце то же самое — развал Союза, и те же проклятые девяностые, и разгул демократии с капитализмом, и «рюски оккупант» — так за что боролись, черт возьми? Плевать мне по большому счету что там в Китае или еще где — важно, для моей страны и народа, чтобы лучше было в этот раз, чем в той попытке! Войну мы выиграли, с лучшим итогом — так надо его конвертировать в лучший мир, чтобы я, если до девяносто первого тут доживу (а отчего бы нет — на здоровье пока не жалуюсь, если только не убьют), увидел СССР живой и процветающий.

А за окном убегает назад мирный среднерусский пейзаж под стук колес. Скорость привычна уже — а поначалу, как в это время попали, медленной казалась. В двадцать первом веке, поезд от Москвы до Владивостока шесть с чем-то суток шел — здесь же, пятнадцать дней. Правда, нам с Аркадием раньше сойти надо, в Харбине. Да и Максиму Петровичу тоже, ну а Михаил Иванович до Владика едет. У летчика в столице по службе были дела, а Цветаев из отпуска возвращается, через Москву (лишь отсюда идут поезда до Владивостока), причем успел и у себя дома, на Тамбовщине побывать, и в Питере, где у него то ли дальняя родня жила, то ли хорошие знакомые… ну мы все понимаем, сам не женат пока! А ведь пора бы, тридцатник разменял уже. Но война не отпускает, не каждый день, но каждый год здесь живу как последний — в смысле, совершенно не планируя, что будет через больший срок.

Что было тут уже после Победы? Год сорок шестой — Иранский конфликт. Началось с мятежа Насыр-хана, когда кашкайские племена (родственные туркам) атаковали советские гарнизоны (при том, что наш контингент в Иране был уже сильно сокращен). Одновременно часть курдских племен с турецкой территории напали на «наших» курдов Вождя Барзани, при активной помощи регулярной турецкой армии — причем и в рядах кашкайцев тоже обнаружились турецкие советники и «добровольцы». А после турки влезли в войну открыто и внаглую — президент Иненю, он же Исмет-паша, дураком не был, но видать, сильно прижали его собственные экстремисты «вернем Проливы и Армению», в этой реальности отторгнутые у Турции по итогам войны. И поверил Иненю в то, во что хотел поверить, в гарантии от США и Англии оказания немедленной помощи в случае «советского вторжения» — но джентльмен всегда хозяин своего слова, и после «немедленная помощь» трансформировалась в «немедленное решительное осуждение действий СССР». Ну осуждайте, коль охота — а Турцию от расправы спасла лишь ее быстрая капитуляция, всего семь дней длилась та война, в основном сведшаяся к избиению турецкого экспедиционного корпуса в Иране — ну и Советский Союз тоже не был заинтересован влезать в «афган» с занятием территории, лови потом моджахедов по горам, а ресурсов существенно меньше, чем в восьмидесятых. Причем англичане (с участием и американцев) умудрились и тут отметиться в «наведении порядка» в своей зоне, то есть в геноциде злосчастных кашкайцев… а ведь если бы мы не справились так быстро, то вполне могли бывшие союзнички и вторгнуться на север! И в Китае полыхнуло сразу после того — ждали что мы в Иране и Турции увязнем?

Мы ждали, что это будет как Корея там — подумал Валентин — или как у нас Гражданская: «красные», которые наши, «белые», враги и американские марионетки, линия фронта, героизм бойцов на передовой и тружеников в тылу, советская интернациональная помощь, противостоящая мировому империализму. Но Корея все же была единым государством, когда там все началось — и относительно небольшим. А у нас даже в восемнадцатом народ еще не успел окончательно озвереть, и экономика развалиться, да и общий культурно-образовательный уровень был повыше. В Китае же — вы можете представить страну с полумиллиардом населения, где война — и с внешним врагом, и гражданская, и грызня правителей провинций, и банальный бандитизм, разросшийся до размеров полномасштабной войны — идет, то угасая, то разгораясь вновь, уже сорок лет!

А наши люди, читая газеты, верят, что там как у нас в «боевой восемнадцатый год», ведь те, кто помнят его вживую, еще не совсем стары, а кто-то и в строю, как Буденный с Ворошиловым. И кажется нам, что Мао, это как товарищ Ленин или Сталин, только узкоглазый и черноволосый, китайская Красная Армия, это Красная Армия и есть, ну а Чан Кай Ши, это китайский Колчак или Деникин, за которым американские интервенты. А раз мы победили тогда, то конечно, «наши» победят и сейчас, ведь мы же поможем — как же можно не помочь своим братьям, тем более что трехмиллионное воинство Чан Кай Ши до зубов вооружено американским оружием и техникой, одних лишь танков ему подарили несколько тысяч (цифра называлась, от двух до десяти). И против этой бронированной орды, наши товарищи китайские коммунисты, с одними винтовками, и то, не у всех!

Положим, уже у всех — что бы в газетах ни писали. Это сорок пятом, в самом начале было, идет батальон НОАК, и у половины бамбуковые палки, в ожидании, что когда убьют товарища, взять его винтовку и патроны. Теперь мы им и своего подкинули (мосинских трехлинеек не жалко), и немецких трофеев, и даже «японок», не только взятых в Маньчжурии в сорок пятом, но и завезенных еще при царе в прошлую войну (прим. — последние «арисаки», из числа 820 тыс. закупленных царским правительством, лежали в мобилизационном запасе на складах сначала Советской Армии, затем самостийной Украины, до 1993 года — В.С.). Но вот давать что-то более сложное тем, кто за свою жизнь не видел механизма сложнее мотыги — это напрасно переводить материал. Как и на той стороне — десять тысяч танков «шерман» в гоминьдановской армии, ну-ну, если бы американцы были такими дураками! Это полсотни танковых дивизий — сформировать их за пару лет с ноля, даже немцам было бы непосильной задачей! Но для пропаганды — в самый раз!

А Стругацкий уже освоился! С жаром объясняет что-то старшим по званию. Впрочем, несмотря на погоны и шесть лет службы, интеллегентом он был, и остался. Ну и не надо ему другое — вот закончится эта война, уйдет на дембель, а все ж интересно какие романы он здесь напишет, если послужить ему пришлось не канцеляристом в тыловом отделе, а сначала при нашем Адмирале, а затем обслуживать «иркутских бобров».

Отчего бобры иркутские? А поинтересуйтесь историей герба этого славного города, средоточия сибирской культуры (без кавычек). Бабр, это тигр по-тюркски. Вот только царские чиновники этого не знали и утвердили в геральдическом указе «бобра, держащего в зубах червленого соболя». Представляю, как материли столичных иркутские — но поскольку государев указ надо было исполнять, то на гербе возник диковинный зверь, телом и мордой как тигр, но угольно-черный, с бобровым хвостом и перепончатыми лапами. Как заметил Адмирал, идеальная амфибийная боевая единица, подплывающая ночью и нападающая из воды — сказал в шутку, а метко; так и появилось у тихоокеанского подводного спецназа неофициальное имя (как «песцы» у североморцев и «бойцовые коты» у черноморцев) и собственный тотем. Организовали в сорок пятом, перед самым началом японской войны, и уже успели натворить немало славных дел и во время оной, и после, но это история отдельная. Так о чем там Стругацкий вещует?

— Чем китайцы от нас отличаются — да и вообще, от других наций? Ну вот у нас, при всем уважении к труженикам тыла, военные в большем почете, тем более во время войны.

— А как иначе? — удивился летчик — защитники Отечества в любой нормальной стране должны быть уважаемы! Иначе — это кажется, Наполеон сказал, не хочешь добровольно кормить свою армию, будешь против воли кормить чужую?

Эх, Герой Советского Союза, подполковник Гриб Михаил Иванович, не жил ты в иное, поганое время! В котором, я помню, какая-то морда в телеящике, Касьянов, Каспаров, Немцов, или еще какой-то «демократ» с придыханием призывал «сократить армию и военные расходы до минимально необходимых — чем кормить ораву вооруженных дармоедов, гораздо эффективнее будет включиться в международную договорную систему обеспечения безопасности, как весь цивилизованный мир». То есть, если перевести на русский, пусть за безопасность нашей страны отвечает чужая вооруженная сила по какому-то договору — поскольку без силового подкрепления, никакой договор и бумажки не стоит, на которой написан. Слава богу, в 2012 начали что-то исправлять — а как там дальше пошло?

— А в Китае не так! — отвечает Стругацкий — там было принято, что чиновник выше военного. Слышали наверное, их правило, «из хорошего железа не делают гвоздей, из достойных людей, солдат». Для внутрикитайских войнушек хватало, а единственным серьезным внешним врагом Китая были степные кочевники — хунны, тюрки, манджуры, монголы. И чтобы с ними воевать, китайцы не придумали ничего лучше, чем в своих традициях, брать на службу степняков же, целыми племенами и народностями, пограничной конной армией, ну как у нас казаки были. А чтобы этих чужаков в свою, китайскую власть не пустить, придумали такой порядок. В Китае ведь формально, никакого дворянства не было — чиновником мог стать кто угодно, если экзамен сдаст. Трех степеней — первый, можешь занимать место в уезде, второй, в губернии, ну а третий, в столице при дворе. Вот только для этого надо было как минимум, грамотным быть — так что простонародье сразу отсеивалось. Конечно, в Китае и крестьянин вполне мог уметь читать и писать — но тут требовалось очень хорошо знать литературу. И одних иероглифов выучить, наверное, несколько тысяч.

— А литература тут при чем? — спросил танкист — или они в управленцы одних писателей брали? Чтобы доклады во двор стихами писать, как это, трехстишиями, у японцев?

— Нет, вы что! Просто в Китае «литературой» называлось не то что у нас — не только художественная, а вообще все, что записано, включая науку и юриспруденцию. А экзамен сводился к тому, что бралась цитата из Конфуция или еще какого-то авторитета и надо было ее развить, применительно к чему-то. Причем в строго утвержденном числе иероглифов, ни одним больше и ни одним меньше. Это при том, что у китайцев каждый иероглиф — слово. Сосчитали, что в языке Пушкина или Шекспира порядка двадцати — тридцати тысяч слов, обычно же человек в повседневной жизни пользуется тремя-четырьмя тысячами. Вот и прикиньте, сколько надо было знатоку китайской грамоты заучить — и писать иероглифами много труднее, чем буквами. То, что у нас помарка — линия чуть длиннее или крючок не так изогнут — у них радикально меняет смысл слова и всего предложения. Лев Толстой все европейские языки знал — но когда он в 1905 пытался выучить японский, то тоже иероглифы не осилил.

— А ты как? — уважительно спросил танкист — я сам на гражданке, учителем в школе был. И японский, и китайский — долго учил?

— Так иероглифы в основном, одинаковы у всех — ответил Стругацкий — японцы и корейцы ведь у китайцев письмо переняли! Есть конечно дополнения, введенные в Японии уже после заимствования, но их мало. Произношение разнится сильно — а написание общее, ну у японцев еще хиракана с катаканой, слоговые азбуки, используются как самостоятельно, так и с иероглифами вместе, поскольку у китайцев в языке нет склонений, спряжений, падежей, даже времен и родов, а у японцев все это есть, тогда к корню-иероглифу приписывают азбукой суффикс или приставку. А в целом, как привыкнуть, то ничего сложного — вот вы, как артиллерист, в баллистике разбираетесь, а для меня это мучение было, уравнения решать.

— Уравнения, это у гаубичников — ответил Цветаев — а у нас таблицы и линейная интерполяция, по-простому — устный счёт. Стрелять надо быстро и точно, это да. Боекомплект ограничен, пристрелка — роскошь, промедление, когда «тигр» на тебя башню поворачивает, это верная смерть. Другое дело, опытный наводчик считает, как ходит — не задумываясь…

Помолчали немного, налили водки, нарезали сало. Слышно было как в соседнем купе, или дальше, кто-то терзает гитару, «я ехал в вагоне по самой прекрасной земле». Песня из будущего, прозвучавшая тут по радио в сорок пятом и ставшая очень популярной.

— Так вот, про китайцев — продолжил Стругацкий — у нас, также как у европейцев, и у самураев, считалось, раз ты «благородие», то мечом или шпагой владеть обязан. И первым в бой идти, где могут убить. Это сильно в тонусе держало. А у китайцев их правило выродилось, что высокопоставленный вообще ничего не делает сам — у него власти достаточно, чтобы кого-то послать, кому-то приказать. Даже сам их внешний вид — тучные, физически неразвитые, с длинными ногтями, одет в какую-то рясу, совершенно неподходящую для быстрых и ловких движений! И так несколько веков — ну и кто наверху оказался, после такого отбора? Если считалось, что наверх пролезешь, и как в раю, ничего не делаешь, ни за что не отвечаешь, на все подчиненные есть?

Мда, а я вот вспоминаю старый анекдот Советской Армии будущих времен — «лейтенант должен делать дело, майор знать где и что делается, полковник — сам найти, где расписаться в бумагах, ну а генерал, лишь расписаться где ему укажут». Но здесь до такого маразма еще не дошло — и уважают нашего отца-Адмирала Лазарева Михаила Петровича за то, что он, даже в глазах армейцев, не только руководил, но лично участвовал, на своей легендарной уже подлодке К-25, в истреблении немецкого флота — уважают даже больше, чем самого наркома Кузнецова. И хоть не принято у нас чтоб генералы в атаку бегали, не сорок первый давно — но тех, кто лишь щеки надувать умеет, не то чтобы нет совсем, но карьерные перспективы для них закрыты напрочь, и при демобилизации после Победы от таких избавлялись без сожаления, и на «учениях, приближенных к боевым» дурость таких легко бывает видна, а подобных учений в армии и на флоте в последнее время проводится много, особенно в приграничных округах — в Европе, на Кавказе, на Дальнем Востоке. Войной в воздухе пахнет, как в сорок первом — и очень надеюсь, что обойдется. Бомбу наши в сорок седьмом взорвали, вот только с носителями проблема, есть какое-то число «нелицензионных копий» В-29 (названного здесь как и в иной истории, Ту-4), и равноценных им «немцев» Не-277, состоящих на вооружении и советских ВВС. И тактическая авиация хороша — истребительные полки на Миг-15 перевооружены, есть и реактивные бомберы Ил-28, а вот у американцев с этим похуже!

— Это вторая отличительная черта китайцев, ну а первая и главная, что они себя мнят центром мира, ну а всех прочих, варварами — продолжает Стругацкий — и оба обстоятельства Китаю боком и вышли, из-за них он и скатился до положения полуколонии, а ведь был когда-то, первой державой Азии, а возможно, и мира.

— Мира, это вряд ли — усомнился Гриб — хотя, это ведь они порох изобрели?

— Они, и еще компас, и бумагу, и фарфор — подтвердил Стругацкий — еще в начале девятнадцатого века они были, пожалуй, наравне с Британией! Тогда англичане прислали в Китай посольство, естественно, с подарками, хотели заключить торговый договор. А ответ получили, благодарим за присланную дань, как знак вашей покорности, мы же в ваших вещах не нуждаемся, так как имеем абсолютно все. В Китае тогда было четыреста миллионов населения — больше, чем во всей Европе. И довольно развитое хозяйство — завязанное в основном на воду. Водяные колеса — и от них фабрики бумажные, ткацкие, пороховые, железоплавильные. Сложная система орошения для рисовых полей. Судоходные каналы, образующие транспортную систему. Технологии от Европы уже отставали — но страна была, моща! Вот только, если почти в то же время Наполеон на нас бросил шестьсот пятьдесят тысяч солдат и обломался, еле ноги унес — то чтоб Китай опрокинуть, англичанам армии в десять тысяч хватило!

— Это как? — спросил Цветаев — не иначе, без измены не обошлось?

— Да вроде и нет — заметил Стругацкий — прямого предательства кого-то из высших, в истории не зафиксировано. Началось все с того, что тогда чай выращивали только в Китае. В Европе его распробовали, оценили и готовы были платить большие деньги, но у китайцев была не то что монополия внешней торговли — но особый порядок, что внутри Китая деньги бумажные, а вовне, только за серебро и золото. И торговать с иноземцами имели право не кто попало, а гильдия, куда включали самых доверенных, указом Императора — в реалии же, конечно, место там просто покупалось. Ну а англичане нашли это для себя невыгодным.

Ага, обычная логика англосаксонских джентльменов — отнять дешевле, чем купить! Китайский чай в Европе тогда пользовался бешеным спросом и шел по очень хорошей цене — и казалось бы, должен в Китай хлынуть поток «чаедолларов», как в какой-нибудь Кувейт столетием позже? Но англичане додумались в уплату ввозить дешевый индийский опиум — контрабандой, в обход «монополии» продавая непосредственно потребителям, причем только за серебро. Это как бы году в двухтысячном США и Европа стали бы расплачиваться за российскую нефть колумбийской наркотой по рыночной цене, да еще прямо конечным потребителям, через сеть «Макдональдс» и не за рубли а за валюту. Причем оборот был такой, что колумбийские наркобароны удавились бы от зависти: английские клипера брали в трюмы до тысячи тонн, а приходило их по несколько десятков в год, туда — опиум, обратно — чай. И вместо обогащения, в Китае началось национальное бедствие — население массово травилось, так еще и серебра («конвертируемой валюты») из страны уходило много больше, чем возвращалось в уплату за чай — что вызвало инфляцию, упадок торговли, недобор налогов, и кучу сопутствующих проблем в экономике! Основной закон капитализма — что честность обеспечивается исключительно возможностью партнера дать по мордам при обмане. А если этого нет — то слабых или дураков обмануть сам протестантский Господь велел!

Китайцы тогда пытались было сопротивляться. Арестовали в Кантоне британского резидента (так в слаборазвитых странах тогда посол назывался) и торговцев, изъяли и сожгли запасы опиума. Тем самым посягнув на святая святых Англии — ее карман. И встала на рейде английская эскадра, и высадились на берег английские войска. Было их немного — с десяток пехотных полков, причем в большинстве даже не из метрополии, а номерные «индийские туземные», то есть солдаты — индусы, британцы лишь комсостав. Боевой состав английского пехотного полка тех лет, от пятисот до восьмисот штыков, равен нашему батальону. И год был 1840й, а капсюльный штуцер Энфильда, доставивший нам столько неприятностей под Севастополем, был принят на вооружение перед самой Крымской войной, так что в ту экспедицию, в руках у солдат (повторяю, далеко не элитных британских полков) были те же кремневые мушкеты, что в битве при Ватерлоо.

— А что у китайцев? — спросил Цветаев — если у них четыреста миллионов народа, то армия могла быть, миллиона два — три в мирное время, и десять миллионов, по мобилизации, запросто!

— Точных данных нет — ответил Стругацкий — считается, что от шестисот тысяч до трех миллионов. С маньчжурского завоевания повелось, что именно маньчжуры составляли основу армии — гвардию, кавалерию и комсостав всего прочего, китайцы служили лишь в пехоте рядовыми, и на флоте. Шестьсот тысяч — это именно маньчжурские регуляры, элита. Были еще «внутренние войска», подчиненные губернаторам провинций, скорее жандармерия, чем против врага внешнего — пехота из местных, даже мундиров не имели, вооружались чем попало — и губернаторы, получая из столицы деньги на их содержание, очень даже были заинтересованы в списки «мертвые души» включать, так что сколько было этих вояк, в ту войну также выводимых в поле против англичан, история умалчивает.

— Ой, пули льешь! — с сомнением произнес Цветаев — при соотношении один к шестидесяти, если не к ста? И не с пулеметом, а с кремневкой, которую с дула заряжать? А на тебя бегут полсотни с холодняком, как самураи в банзай-атаку, да китаезы бы англичан на ленточки порезали, при своих приемлемых потерях!

— Историей зафиксировано так — сказал Стругацкий — чрезвычайно низкий боевой дух китайской армии, ну совершенно не самураи! Разбегались при первых же выстрелах — причем отборная императорская гвардия удирала со скоростью ополченцев. Панически боялись штыковой атаки — хотя казалось бы, тут у них, вооруженных преимущественно холодняком, должен быть перевес. Реальный случай — китайцы ожидают идущих по реке англичан на заранее подготовленной позиции, две линии фортов с батареями на каждом берегу, рядом в боевой готовности полевое войско числом больше английского в несколько раз, заграждения из вбитых в дно бревен поперек фарватера, за ним эскадра из боевых джонок с пушками и целой флотилии лодок-брандеров с порохом и хворостом — и все лишь затем, чтобы после пары бортовых залпов и первой же атаки десанта, бежать, оставив форты, батареи, несколько тысяч своих сосчитанных убитых, втрое больше пленных и неизвестное число утонувших; потери же англичан составляют аж пятьдесят человек — вместе с ранеными! Вот что такое — «из достойных людей не делают солдат». Вдобавок, англичане, двигаясь по рекам и каналам, не занимали территорию и не оставляли гарнизонов — но целенаправленно разрушали все хозяйство: фабрики, мельницы, шлюзы. И китайский император капитулировал, заплатил контрибуцию, отдал Гонконг и разрешил свободную торговлю в портах. Опиум хлынул потоком. О последствиях я уже говорил. Но англичанам этого было мало и в 1856 году они решили додавить Китай. На этот раз к ним присоединились французы, да и Российская Империя не упустила случая. По итогам той войны нашими стали левый берег Амура на всём протяжении и Приморский край.

— Наши разве тогда в Китае воевали? — спросил Цветаев — что-то не припомню такого в истории.

— Не воевали, только угрожали, но китайцы уступили — ответил Стругацкий — царизм конечно проклятый, и отсталые народы угнетал — но в том конкретном случае, я считаю, было все правильно: иначе бы Владивосток китайским был!

А мне в той истории запомнилось другое — со злостью подумал Валентин — что в Китае не было народной войны, когда каждый мешок зерна надо брать с боем, а отставший от своих солдат рискует головой. Простые китайцы охотно продавали англичанам провизию, служили носильщиками, проводниками. Никак не отождествляя себя и свой интерес ни с разрушаемой захватчиками государственной собственностью, ни с истребляемой армией, «этих мерзавцев не жалко». И ведь это могло быть у нас, в девяностые — если бы пришли не звероподобные фашисты, а улыбающиеся американские «миротворцы», раздающие гуманитарные печеньки и заявляющие что всего лишь хотят взыскать законный долг с господ Березовских, стал бы наш народ защищать имущество олигархов, увидел бы в непрошенных гостях, врага?

— Вояки, блин! — сказал до сих пор молчавший Гриб, наливая водку в стакан — воюют, воюют, и еще сто лет будут! Хотя погодите, у наших-то, «красных», с боевым духом должно быть получше?

— А ты думаешь, там все коммунистически сознательные? — ответил Валентин — есть и такие, на комиссарских должностях. А так, еще хуже, чем у нас в Гражданскую — поскольку пролетариата куда меньше. Кто-то за свою личную хату воюет, кто-то за свою обиду, кто-то просто случайно прибился. Ну и всеобщее озверение — за тридцать четыре года бесконечной войны. До последнего китайца — так что, теоретически имеет все шансы стать Второй Столетней.

Выпили, закусили, помолчали.

— Опалила нас война — сказал Цветаев — и закалила, крепче сделала, но… С мужиками это и правильно — а женщины воевать не должны, ну разве лишь когда совсем конец. Я, когда в Ленинграде был, одну знакомую встретил — на набережной, у китайских львов, которые она мне показывала еще до войны. Была тогда веселой и светлой, как солнечный зайчик. А теперь, успела повоевать, немцев убивала, сильной стала, и ожесточилась. И другим человеком стала — с обожженной душой. Злая, как волчица.

У китайских львов… — подумал Валентин — вот интересно, уж не та ли, хорошо известная нам особа? Которой в Москве не оказалось, когда я в дом на Ленинградском шоссе в гости заглянул. До чего же мир тесен — или люди нашей судьбы и характера друг к другу притягиваются, как магнитом?

Документ 1. История китайской революции. Изд. Института Востоковедения Академии Наук СССР, под ред. В.И.Толстого. 1950 (альт-ист).

В 1600 году была организована Британская Ост-Индская компания, для монопольной английской торговли с востоком — тогда говорили, «нет мира за этой чертой», то есть, когда встречались в море корабли под разными флагами, то не имело значения, воюют между собой эти страны в Европе или нет — если слабейший не успевал убежать, то залп всем бортом, и вперед на абордаж! Пайщиками компании были, кроме джентльменов из Сити, и пиратские капитаны, и сама их покровительница, королева Елизавета. По законам волчьей стаи — удачливых пиратов чествовали и награждали, гоня прочь испанских послов, требующих возмещения грабежа, а неудачников, не окупивших расходы почтенных джентльменов на снаряжение экспедиции, вешали, вот цинизм, «за пиратство и разбой». В начале XVIII века Компания — именно так называли ее сами англичане, с большой буквы, имея на то все основания — добирается до Китая.

Здесь британцев ждал неприятный сюрприз — Китай слишком силен, чтобы его можно было завоевать военным путем. И он объединен в централизованное государство под властью династии Цин — так что реализация блестяще использованной в Индии стратегии «Разделяй и властвуй» невозможна, нет толпы грызущихся меж собой князьков-раджей. Внешняя торговля велась исключительно за серебро, Китай продает чай и шелк, покупая незначительное количество предметов роскоши, в основном русские меха и итальянское стекло — причем мехами с Китаем успешно торговала Россия напрямую. Но при этом, Китай невероятно богат, не уступая Индии, из которой Компания ежегодно выкачивает ценностей на сотни миллионов фунтов стерлингов (прим — Ост-Индская Компания всего за 15 лет после захвата Бенгалии, только из нее вывезла ценностей на 1 миллиард фунтов стерлингов — В.С.), еще тех фунтов XVIII века, имевших совсем иную покупательную способность. За два тысячелетия своего существования в режиме экономики замкнутого типа, дополненной очень выгодной внешней торговлей, бережливые китайцы накопили колоссальные сокровища — достаточно сказать, что денежный оборот Китая базируется не на монетах, а слитках весового серебра (прим. — денежная единица Китая, лян, был слитком серебра — В.С.).

Добраться до этих сокровищ поначалу не представляется возможным — вся торговля с Китаем сводится к покупкам крупным оптом китайских товаров в Кантоне у представителей двенадцати купеческих династий, уполномоченных вести торговлю с иностранцами императорским правительством (т. н. «Кантонская система» Империи Цин). Нет доступа на внутрикитайский рынок, как впрочем нет товара, пользующегося спросом, и возможности всерьез заинтересовать сверхприбылями китайских торговых партнеров. В итоге, английская торговля с Китаем имеет резко отрицательный баланс — причем китайцы, продавая возобновляемые чай и шелк, в уплату берут не возобновляемое серебро! И это при том, что в Англии началась промышленная революция, жизненно необходимы богатые рынки сбыта, способные поглотить ее продукцию, и огромные деньги на строительство новых заводов и фабрик; если первые имелись в Европе, пусть и в недостаточном количестве, то, со вторыми все было хуже — единственным источником ограбления (простите, финансирования) нужного уровня являлась пока одна лишь Индия!

Законного решения этой проблемы у британцев не существовало — но криминальное (вполне подходящее для нации бывших воров и пиратов) нашлось. Компания начала ввоз в Китай бенгальского опиума — спрос и прибыли при этом были таковы, что и китайские партнеры англичан, и контролировавшие их чиновники мгновенно забыли о действующем законодательстве империи Цин. Быстро сложилась цепочка наркоторговли — британцы отвечали за производство и доставку опиума в Китай, крупные китайские торговцы вели крупную и среднюю оптовую торговлю в самом Китае, цинские чиновники прикрывали этот богатейший бизнес от глаз правительства, преступные сообщества, более известные как триады, обеспечивали бесперебойную работу системы на низовом уровне. Ставка на поощрение самых мерзких пороков блестяще себя оправдала — Китай начал убивать себя сам, отдавая накопленные веками и тысячелетиями богатства за мгновения, проведенные в наркотических грезах. Причем это касалось не только наркоманов — китайские торговцы и чиновники перестали работать на свою страну, став коллективным агентом влияния Великобритании, в обмен за долю, получаемую ими за помощь в разграблении и уничтожении своей страны. Эта методика систематически применялась британцами и в дальнейшем — другое дело, что наркотик мог быть не вполне материальным.

Главным куратором наркоторговли в Китае был сам Чарльз Элиот, британский «резидент» (посланник) в этой стране. Его брат, адмирал Дж. Элиот, будет командовать английскими войсками и флотом, посланными усмирять Китай в первую «опиумную войну». До 1833 года Компания извлекала сверхприбыли в гордом одиночестве, в этом же году ее монополия была отменена английским парламентом — прочие капиталисты Британской Империи также желали приобщиться к столу. Но когда цинское правительство наконец осознало, что реальная власть над страной ускользает из рук — и пятидесяти лет не прошло с начала масштабной торговли опиумом, как до маньчжурских сановников дошли масштабы угрозы! — то вразумлять китайцев прибыла эскадра Королевского Флота с десантом.

Интересен ход первой Опиумной войны — при том, что англичане еще не имели подавляющего военно-технического превосходства над китайцами и маньчжурами, при многократном численном перевесе последних. Однако цинские войска обращались в бегство при первых же британских залпах; у англичан не было ни малейших проблем с местным населением — им спокойно продавали продукты, нанимались носильщиками и проводниками; никаких попыток хотя бы пассивного сопротивления, не говоря уже об организации партизанской войны, не отмечено! С другой стороны, и британская армия, «самая звероподобная в мире, укомплектованная последними подонками из лондонских трущоб, в которой мародерство фактически узаконено» (Ф.Энгельс), то есть по моральным качествам почти что гитлеровский вермахт, вела себя на удивление благопристойно, честно за все расплачиваясь, почти не бесчинствуя (в документах есть лишь смутные упоминания о нескольких сожженных деревнях «за отказ предоставить требуемое»). Любопытно, а как англичане могли объясняться с населением, если в каждой провинции был свой диалект, отличающийся от того, на котором говорили в Шанхае? Но эти странности получают логичное объяснение, с учетом факта, что доходы от наркоторговли делились между англичанами и китайской стороной — «мэйбанями» (как в Китае называли торгашей, имевших дало с Европой), чиновниками (включая военных), и бандитами (обеспечивающими лояльность населения). Картина более чем реальная, если вспомнить, что вся «низовая» сеть, распространение отравы на местах, была в руках не англичан, а китайцев!

Сколько ценностей выкачали из Китая? Лишь в одном конвое Компании, вышедшем в Англию в 1804 году, было груза на общую сумму в 8 млн. тогдашних фунтов стерлингов. В одном тогдашнем шиллинге было 5,23 г серебра, соответственно, в фунте стерлингов было 104,6 г серебра, а 8 миллионов фунтов были эквивалентны 836,8 т чистого серебра. И это был один конвой — каких, за сотню с лишним лет интенсивной торговли опиумом, была не одна сотня — так что счет шел на десятки тысяч тонн серебра, если не на сто тысяч! Не меньшие ценности скопились у господ мэйбаней — если считать по традиционному соотношению цены золота и серебра, пятнадцать к одному, то выходило в пересчете несколько тысяч тонн золота, что сопоставимо с золотым запасом США.

Как было сказано, изначально дозволение цинского правительства заниматься внешней торговлей имели лишь двенадцать купеческих династий Китая — богатейшие и до того, а теперь еще и ставшие неофициальной корпорацией, объединенной общностью интересов. Еще больше их сплотила совместная торговля опиумом, принесшая невероятные прибыли. Теперь эти колоссальные капиталы следовало пускать в оборот, чтобы они приносили новый навар — а в разоренном Китае не было для того возможностей.

И, вот в Гонконге и Шанхае появляется банк 'The Hongkong and Shanghai Banking Corporation', который создан главой судоходной компании 'Peninsular and Oriental Steam Navigation Company' Томасом Сазерлендом в 1865 году, с одобрения глав других компаний Гонконга и согласия губернатора колонии. Глава судоходной компании, ранее не занимавшийся банковским делом, вдруг становится экспертом в непростых финансовых делах — настолько, что ему доверяют свои деньги прожженные капиталисты, прекрасно знающие таланты коллеги? Но мистер Сазерленд был не больше чем «зицпредседателем», реально же упомянутый банк (сокращенно называемый HSBC) являлся азиатским филиалом Ротшильдов, которые и пустили в мировой оборот капиталы мэйбаней. Это было время, когда США, становясь индустриальной державой, крайне нуждались в свободных капиталах. И когда для европейцев наконец была «открыта» Япония, вставшая на путь модернизации, но испытывающая острую нехватку оборотных средств. И конечно, мэйбани не собирались уходить с привычного китайского рынка.

Новый поворот случился в конце XIX века, когда наибольшую прибыль банку HSBC стал приносить даже не опиум, а манипуляции с государственным долгом Китая — с учетом связей мэйбаней и продажности цинских сановников, ничего удивительного в этом не было. Но по странному совпадению, именно тогда в Китае резко активизировались революционеры. Казалось бы, все просто — империя Цин прогнила сверху донизу, до состояния трухлявого пня, да и ненависть китайцев к маньчжурским завоевателям никуда не пропала. Но при ближайшем рассмотрении можно было видеть любопытные моменты.

Сунь Ятсен, ключевая фигура китайской революции — в самом начале, просто талантливый и горячий юноша, патриот с обостренным чувством справедливости. Но будучи родом из бедной крестьянской семьи, на какие деньги он учился в медицинском институте Гонконга? А после, за чей счет ездил по США и Европе, вербуя сторонников среди хуацяо и собирая деньги? Когда же в Лондоне он был схвачен агентами цинского правительства, то британские газеты подняли шум, а сам министр иностранных дел Великобритании, лорд Солсбери, категорически потребовал от китайского посланника немедленно освободить арестанта — это когда англичан беспокоило нарушение прав и свобод иностранцев, если оно не касалось их интересов?

Денег на революцию собрать не удалось, и наш герой обосновывается в Японии. Где также пользуется вниманием власть имущих, с ним ведут беседы такие политики первой величины, как Окума и Инукаи (а также некие чины из командования японской армии и разведки). Хотели поставить во главе Китая своего человека — так Сунь Ятсен в то время еще почти никто, глава крохотного и мало кому известного неизвестного «Союза возрождения Китая»! Однако именно в Японии он становится по-настоящему серьезной политической фигурой, в 1899 году начинает издавать (и печатать на японской же территории) первую китайскую революционную газету, в 1905 году он уже объединитель китайских оппозиционных организаций и создатель «Тутмэнхой», первой «общекитайской» революционно-буржуазной партии. И все прочие революционеры, и эмигранты, и бывшие в Китае, дружно признают его своим главой — при полной поддержке и понимании со стороны японских властей!

А когда Сунь Ятсен наконец вернулся в Китай — откуда у него взялись деньги и связи, чтоб на равных (пусть и с переменным успехом) бороться за власть с генералами цинской армии? Которые, после падения Империи Цинь в 1911 году, вели себя как европейские герцоги, владыки собственных квазигосударств, с многомиллионными доходами и многочисленными личными армиями. Самый могущественный из них, Юань Шикай, став президентом Китайской республики, открыто претендовал на роль основателя новой императорской династии — вступив в должность, приказал совершить обряды в храмах по императорскому образцу, на что по исконно китайской традиции имел право либо законный император, либо претендент на престол! Однако он, имея к тому все возможности, даже не пытался оборвать жизненный путь нашего героя, путающегося под ногами у бывшего командующего императорской армией, искушенного в интригах и располагающего вооруженной силой. А ограничился всего лишь смещением Сунь Ятсена с президентского поста.

Ответ простой: в конце 1911 года должность личного секретаря Сунь Ятсена занимает юная Сун Айлин; в 1913 году ее сменяет сестра, Сун Цинлин, которая в 1915 году выходит замуж за нашего героя. Жених старше невесты на 27 лет, свадьба состоялась в Японии. Юные дамы являются дочками методистского проповедника и богатейшего бизнесмена Чарли Суна, получили образование в аристократических женских колледжах США — при том, что тогда в Штатах к китайцам относились чуть лучше, чем к бездомным собакам. И никакие деньги сами по себе не могли бы открыть для китаянок эти двери, если бы Чарли Сун не был бы «своим» для власть предержащих Америки!

Смысл игры был в том, что обнищавший и предельно ослабленный к концу XIX века Китай уже не давал прежних доходов, ни мэйбаням, ни их западным партнерам. И властная верхушка империи Цин стала лишним звеном — однако избавиться от этих нахлебников можно было лишь обрушив империю в целом! И все были довольны — мэйбаням проще было торговать опиумом не в едином государстве, а в совокупности воюющих между собой княжеств, накладные расходы меньше, ну а англичанам, американцам, японцам становилось намного легче растаскивать по кускам не единое государство, а отдельные княжества. И осуществить этот проект следовало чужими руками — прекраснодушных идеалистов, мечтающих о свободе и благосостоянии китайского народа!

Сунь Ятсен искренне ненавидел цинский режим за все его мерзости, которых было в избытке. Вот только, имея желание облагодетельствовать свой народ, он не имел возможности сделать это доступными ему средствами. Нашлись добрые люди, готовые помочь ему в осуществлении мечты, он охотно согласился на их условия. Но «коготок увяз — всей птичке пропасть», чем дальше заходило дело, тем на большие уступки приходилось идти — и династический брак с Сун Цинлин стал финалом всего. Нашего героя взяли под предельно плотный контроль — мало того, согласно китайским традициям, вдова становилась наследницей его идей! И он понял под конец, в какую ловушку попал — возможно, что его подчеркнуто хорошее отношение к Советской России, попытки получить военную и финансовую помощь от Коминтерна были поиском выхода запутавшегося человека, увидевшего, насколько он превратился в марионетку в чужих руках и попытавшегося оборвать хотя бы часть нитей кукловодов, намертво спеленавших его. Но уже было поздно — ничего исправить было нельзя.

Было поздно, потому что у мэйбаней уже была готова фигура на подмену. Такими же странностями отмечен и жизненный путь Чан Кайши — сначала молодой человек из небогатой семьи поступает в школу европейского образца, что в Китае того времени было очень недешево! Затем, неизвестно на какие деньги и по чьим рекомендациям, едет в Японию к Сунь Ятсену. Пытается поступить в японское военное училище — что в те годы было весьма непросто даже для японца из хорошей семьи, это в 1930е, готовясь к большой войне, Япония резко увеличила число военно-учебных заведений и снизила требования к кандидатам в будущие офицеры, ну а в начале ХХ века иностранцу поступить туда было не легче, чем в Вест-Пойнт или Сен-Сир! И Чан Кай Ши туда попадает (правда, с второй попытки)! Отучившись там полный курс, он получает направление в артиллерийский полк! Пехотинца, китайца, и в высокопрестижную артиллерию — молодых офицеров-японцев на завидную должность не нашлось?!

Показательно, что после начала Синьхайской революции Чан без проблем возвращается на родину, и у командования японской армии, где он пребывал на действительной службе, не было никаких претензий. В Китае он неплохо проявляет себя в ходе боевых действий — все ж кадровый офицер не самой плохой армии, и это вопрос, кто более компетентен в военном деле, лейтенант японской выучки или купивший генеральское звание цинский чиновник. Молодой лейтенант занимает по сути, генеральские должности, по меркам регулярной армии, организует восстания против Юань Шикая в районе Шанхая и Нанкина (окончились провалом). Имея в жизненном багаже, образование и опыт строевой службы младшим офицером в мирное время, несомненное личное мужество — но нет ни малейших навыков планирования операций, штабной работы, а также подполья. Однако уже в 1923 году 36-летний Чан Кайши становится начальником Генерального Штаба войск Гоминдана — и окружение Сунь Ятсена никак не препятствует такому карьерному взлету!

Сунь Ятсен был нужен для разрушения Цинской империи и пресечения попыток перехвата власти старой цинской элитой — а также, как формальный идеолог и знамя данных процессов — и потому, когда крах империи настал, и игра пошла менее предсказуемо, не только прежний Вождь был взят под предельно жесткий контроль, но одновременно на игровое поле выпустили лидера следующего этапа, когда Гоминдан станет политическим и военным прикрытием интересов мэйбаней и их иностранных партнеров. И этот Вождь, продвигаемый к вершинам власти, как пешка в ферзи, должен быть соратником и преемником вождя прежнего, что очень важно для Китая. После чего Сунь Ятсен сделался лишним, и должен был быть с почестями похоронен — с формальным диагнозом «рак печени», при том что искусство отравления в Китае было развито не меньше, чем в средневековой Италии. К этому времени Гоминдан контролировал заметную часть прибрежных провинций Китая, ключевых для мэйбаней и англосаксов, а процесс вытеснения старой цинской элиты подходил к концу.

Действия Чан Кай Ши после смерти Сунь Ятсена четко укладывались в выполнение обязательств перед покровителями — сначала, командование Восточным походом, в итоге которого были захвачены провинции Гуандун и Гуанси, весьма ценные для мэйбаней и их партнеров, а Чан-победитель становится самой сильной фигурой. Затем на съезде Гоминдана Чан пробивает идею Северного похода — вытеснения цинских генералов из провинций, бывших основным местом приложения британских, американских и связанных с ними китайских капиталов. И высокие покровители не забывают своего протеже — сначала уезжает во Францию внезапно заболевший гражданский лидер Гоминдана Ван Цзинвей, потом подает в отставку по болезни председатель Постоянного комитета ЦИК Гоминдана Чжан Цзинцзян. С лета 1926 года Чан Кайши сосредотачивает в своих руках всю полноту власти — от партии до государства, от армии до гражданского управления.

В то же время Чан Кайши поддерживает начатые Сунь Ятсеном отношения с СССР — в 1925 году он отправляет своего пятнадцатилетнего первенца Цзян Цзинго на учебу в Советский Союз. Не вполне понятно, в какой мере это решение было продиктовано желанием самого Чана и его китайских покровителей сохранить доступ к советской военной помощи, игравшей немалую роль в поддержании хоть какой-то боеготовности войск Гоминдана, а в какой — желанием самого Чана иметь хотя бы потенциальный противовес, по крайней мере, в качестве предмета торга, с мэйбанями.

Во всяком случае, с декабря 1926 по декабрь 1927 года в Гоминдане наличествует раскол, имевший весьма острые формы — дело дошло до отставки Чана в августе 1927 года. В промежутке происходят весьма примечательные события — сначала, в апреле 1927 года Чан, совместно с триадами, действуя в интересах владельцев иностранных концессий, организует резню коммунистов в Шанхае; в декабре 1927 года, после развода с первой женой, Мао Фумэй, он женится на третьей дочери Чарли Суна — Сун Мэйлин (надо отметить, что Цзян Цзинго люто ненавидел мачеху всю жизнь — ненавидел настолько, что сразу после смерти Чана Сун Мэйлин уехала с Тайваня в США, надо полагать, имея для этого веские основания).

Создается впечатление, что в это время кто-то хотел пересмотреть заключенное соглашение — то ли Чан пожелал большего, чем ему полагалось, то ли мэйбани сочли, что их пешка держит в руках чересчур большую власть, и попытались создать противовес за счет раскола Гоминдана, то ли все сразу. Резней коммунистов Чан доказал свою верность и полезность — после такого переметнуться на сторону СССР ему было бы затруднительно. Тем не менее, покровители явно настаивали на своем — тогда Чан подает в отставку и уезжает в Японию, демонстрируя ориентирующимся на англосаксов мэйбаням, что он может найти себе почти столь же могущественных покровителей. На дворе 1927 год — именно тогда экспансионистские устремления армейской элиты Империи Восходящего Солнца получают законченное оформление в виде 'Меморандума Танака'. Мэйбани и их англосаксонские партнеры не могут не понимать, что если японцы получат в свое распоряжение влиятельную китайскую силу, способную эффективно действовать за пределами их сферы интересов, находящейся в Маньчжурии, то 'пирогом' Центрального и Южного Китая, доселе безраздельно находящемся в распоряжении Англии и США, за исключением относительно небольшого французского 'ломтя' в Южном Китае, придется делиться с японцами, причем в существенных размерах. Соглашение мэйбаней с Чан Кайши перезаключается — и закрепляется династическим браком Чана с Сун Мэйлин, заключенным в декабре 1927 года. Уже в январе 1928 года Чан возвращается к власти.

Он обеспечивает интересы своих работодателей, ожесточенно воюя с претендующими на власть коммунистами. И категорически отказывает в помощи северному «правителю» Чжан Сюэляну, когда японцы вторгаются в Маньчжурию. Если вспомнить как к самурайской агрессии отнеслись его хозяева — американцы, устами госсекретарея Стимсона, заявили о «юридическом непризнании японских захватов, но без введения экономических санкций и, тем более, без применения военной силы против Японии», ну а англичане посылают комиссию лорда Литтоном, не постеснявшегося заявить, что его задача «не заставить Японию уйти из Маньчжурии, а создать условия, позволяющие ей там остаться». Державы договорились, разделили сферы влияния — судя по реакции Чан Кайши, интересы мэйбаней тоже были учтены — ну а при китайский народ никто не задумывался.

В итоге, Гоминьдан, когда-то созданный Сунь Ятсеном как партия национального возрождения Китая, окончательно стал антикитайской коллаборционной кликой. Даже когда в 1936 году после т. н. «Сианьского инцидента», когда генералитет северных провинций, безжалостно выбиваемый японцами из своих вотчин, сначала заключает с КПК негласное соглашение о перемирии, а, затем, арестовывает прилетевшего на север для организации решительного наступления на коммунистов Чан Кайши, вынудив его подписать соглашение о создании единого с КПК антияпонского фронта — на практике все свелось к перемирию Гоминдана с КПК. Совместные операции против японцев были большой редкостью, да и велись, как правило, в северных провинциях, где интересы коммунистов и местных генералов-милитаристов, фактически, феодальных владык, временно совпадали…

Документ 2. Мао Цзе-дун — краткая биографическая справка. Лично для И.В.Сталина — с грифами ОГВ, «Рассвет».

Родился в семье зажиточного землевладельца 26.12.1893 г. Получил начальное образование китайского образца (учение Конфуция и древнекитайская литература) в местной школе. Бросил школу в 13 лет. По возвращении домой конфликтовал с отцом из-за нежелания заниматься физическим трудом. Очень много читал.

В 17 лет поступил в начальную школу высшей ступени, хорошо учился. Находился под влиянием идей конституционного монархизма в китайском варианте, предложенные реформаторами Циньской монархии Лян Цичао и Кан Ювэем.

Во время Синьхайской революции находится в городе Чанша провинции Хунань, где на полгода вступает в «армию» губернатора провинции. Покинул ее при невыясненных обстоятельствах (дезертирство?).

Далее период самообразования и учебы — средняя школа в Чанша, библиотека провинции Хунань, педагогическое училище Чанша (изучает философию, историю и географию Запада). Все это время Мао живет на деньги, присланные отцом — зарабатывать на жизнь самостоятельно он отказывается.

В 1918 году перебирается в Пекин, где работает в библиотеке Пекинского университета ассистентом Ли Дачжао, одного из основателей КПК. Занимается изучением марксизма и анархизма (известно о его восхищении идеями Кропоткина). Отказывается от возможности поехать на учебу во Францию из-за нежелания изучать иностранные языки (и диалекты китайского тоже — всю жизнь он говорил на родном диалекте), как и зарабатывать на жизнь физическим трудом. После принимает окончательное решение остаться в Китае.

В 1919-20 гг. путешествует по Китаю, активно занимаясь политической деятельностью. По его утверждению, в 1920 году окончательно встает на марксистско-ленинские позиции. В 1921 году участвует в учредительном съезде КПК и назначается секретарем хунаньского комитета КПК. Вскоре был отстранен от должности за развал работы. Затем выступил за союз Гоминдана и КПК — и был переназначен секретарем уже провинциального комитета Гоминдана; также сорвал создание провинциальной организации и подал в отставку.

В апреле 1927 организует восстание в Хунани — разгромлено, Мао с остатками отряда бежит в горы на границе Хунани и Цзянси. В 1928 году организует советскую республику на западе Цзянси — деятельность Мао сводится к проведению аграрной реформы и формальному уравниванию прав мужчин и женщин; каких-то попыток разгромить эту республику не отмечено.

На фоне общего кризиса КПК позиции Мао, делающего ставку на крестьянство, усиливаются — но не совсем понятно, можно ли уже тогда считать его марксистом. Со своими противниками в партийной организации Цзянси он расправляется посредством ложных обвинений в работе на врага — эти люди брошены в тюрьмы или убиты. Это была первая 'чистка' в истории КПК.

Расправившись с конкурентами, Мао в 1931 году провозглашает Китайскую Советскую Республику, во главе которой и становится. Реальных мер по укреплению КСР за три спокойных года Мао не предпринял, так как был занят борьбой за власть в КПК с группой '28 большевиков', возглавляемой товарищем Ван Мином, твердо следующей линии Коминтерна. К 1934 году Чан Кайши решает ликвидировать КСР — гоминдановские войска сосредотачиваются для наступления. Принимается решение об уходе на север — считается, что т. н. 'Великим походом' руководил Мао, но, на практике, прорывом руководил Чжоу Эньлай, а самим походом — Линь Бяо. Военные результаты катастрофичны — из 80 тыс. человек, вышедших из Цзянси, до намеченной цели, Яньаньского района доходит менее 8 тыс. человек. Но, в ходе похода, на конференции КПК в Цзуньи, Мао возвращает себе власть, ощутимо потеснив группу Ван Мина.

В 1937 году Мао идет навстречу пожеланиям Коминтерна и соглашается на создание единого антияпонского фронта с Гоминданом. На практике единственным крупным сражением с участием китайских коммунистов становится т. н. 'Битва ста полков', показавшая полную неспособность китайской Красной Армии (НОАК) хоть как-то противостоять даже второсортным японским войскам. Уровень боеспособности НОАК намного ниже даже немецкого фольксштурма 1944 года — сравнение же с РККА, вермахтом, или Императорской Армией просто бессмысленно.

После этого активные действия частей НОАК, за исключением редких вылазок мелких партизанских отрядов, прекращаются, как и боевая подготовка — по приказу Мао части 8-й и Новой 4-й НРА переходят на самообеспечение, т. е. занимаются сельскохозяйственными работами и мелким кустарным производством — с очевидным результатом снижения боеспособности с очень низкого уровня до абсолютного нуля.

В 1941–1945 году проходит кампания 'чжэнфэн', представляющая собой усовершенствованный вариант чистки в партийной организации Цзянси 1930–1931 гг. — только теперь в масштабах всей КПК. Технические различия заключаются в том, что если в 1930-31 гг. противников Мао уничтожали под предлогом их членства в вымышленной организации 'АБ-туаней', то, в этот раз их или методично ломают психологически, используя в качестве начального предлога мнимое 'несовершенство литературного стиля', либо убивают без суда и следствия. Результатом кампании 'чжэнфэн' становится не просто разгром политических противников Мао, но полное подавление даже намека на свободомыслие в КПК — теперь партия представляет собой человеческий муравейник, беспрекословно и бездумно подчиняющийся воле 'матки'-Мао. Побочным следствием этой кампании становится уничтожение самой возможности создать на базе имеющихся членов КПК сколько-нибудь эффективный аппарат управления, поскольку в принципе отрицается необходимость не только обучения чему выходящему за пределы работ Мао, но и сама возможность самостоятельного мышления.

В это же время Мао впервые наглядно демонстрирует свои 'таланты' экономиста — будучи не в состоянии обеспечить потребности населения Особого района и 'войск' КПК даже на самом низком уровне за счет реализации политики 'самообеспечения', он отдает приказ о крупномасштабном выращивании опийного мака. Де-факто, Особый район становится огромной плантацией опийного мака, а КПК превращается в одну из крупнейших в мире организаций, торгующих наркотиками.

В начальный период Гражданской войны 1946–1950 гг. (мир «Рассвета») с Гоминданом Мао, получив от Советского Союза большую часть вооружения и техники капитулировавшей Квантунской армии и единственный на территории Китая промышленный район, бывшую Маньчжоу-го, действует самостоятельно. Результат не заставляет себя ждать — войска НОАК оказываются на грани полного разгрома. Это объяснимо — как бы ни была низка боеспособность войск Чан Кай-ши, как ни разложен его тыл, все же войска Гоминдана имеют хоть какой-то боевой опыт и значительная их часть прошла пусть и явно недостаточную, но все же боевую подготовку у американских инструкторов. У Мао нет ни государственного аппарата, пусть предельно неэффективного и разложенного, ни армии, пусть и самого последнего разбора — есть только фанатики, способные бездумно цитировать его статьи, но не управлять государством, ни воевать.

В настоящей же исторической реальности, когда у Мао нет ни Маньчжурского тыла, ни активной помощи СССР в плане поставок вооружения и обучения НОАК советскими инструкторами, следует признать, что самостоятельная победа Мао в Гражданской войне абсолютно исключена.

Значение Особого района Китая для СССР состоит лишь в том, что само существование этой территории делает невозможной победу Чан Кай Ши, а стало быть и установление в Китае мира «по-американски».

В то же время военная и политическая слабость Мао обесценивают и его значение как союзника США, при возможном переходе на их сторону. Такие попытки были предприняты со стороны Мао еще в 1944 году. Однако США соглашались, по максимуму, лишь на сохранение режима Мао наряду с режимом Чан Кай Ши, что было абсолютно неприемлемо для них обоих. Мао требует себе монопольной власти над Китаем — что недопустимо для интересов США. И непонятно, даже при формальном американском согласии, как он собирается эту власть установить фактически — если не рассматривать фантастический вариант, что армия США оккупирует территорию Гоминьдана, подавляя всякое сопротивление, а затем передает власть Мао.

Документ 3. Из доклада советского военного агента (атташе) в Особом районе Китая (территория, контролируемая Мао-Цзд-Дуном).

Особый район включает в себя пять административных районов, в которых 30 уездов, 1 город, 210 районов и 1293 селения. Численность населения — 1 миллион 360 тысяч человек.

Экономика полунатурального характера с преобладанием сельского хозяйства. В Яньани и десяти уездах, а также в пяти районах Гуаньчжуна земля передана крестьянам, в остальных районах сохраняется помещичья система землепользования. Основные сельскохозяйственные культуры: чумиза, просо, пшеница. Кроме того, высеиваются кукуруза, гаолян, соевые бобы, гречиха, рис, конопля, картофель. Весьма распространены овощеводство и хлопководство. В целом, ОР обеспечивается продовольствием.

Уголь разрабатывается ради текущих нужд в мизерных количествах. Есть добыча нефти, в районе Яньчана, но из-за недостатка оборудования (особенно нефтехранилищ) — в ограниченных объемах, едва покрывающих потребности. Промышленность — кустарные мастерские и примитивные заводики: ткацкое производство, изготовление бумаги, одежды, обуви, мыла, керосина, фарфора. Металл низкого качества, выплавляется в самодельных печах.

Пролетариат крайне малочисленен — на весь ОР несколько сотен квалифицированных рабочих, а остальной персонал фабрик, наскоро обученные крестьяне. Несмотря на войну, есть активная торговля с гоминьдановскими провинциями: вывоз — опиум, соль, шерсть, скот; ввоз — спички, мануфактура, канцелярские принадлежности, промышленные товары (в т. ч и американские, ввезенные через Шанхай). Контрабандой — оружие, боеприпасы, амуниция (причем с обеих сторон — есть сведения, что советское вооружение, поставляемое Мао, пользуется популярностью у Гоминьдана).

Опиокурение повальное, особенно среди шахтеров и работников мастерских. В последние годы опиум стал широко распространен и среди крестьян — курят целые деревни, включая подростков и кормящих матерей. Курильщики опиума редко доживают до сорока лет. Власть не только не пытается с этим бороться, но даже поощряет, например, выдавая работникам зарплату не деньгами, а опиумом. Возможно не по умыслу, а по причине отсутствия денежных средств: местная валюта стоит очень дешево, оттого развит натуральный обмен, приводимый к единицам наиболее ходового товара. Из иностранной валюты наиболее ценятся американские доллары — имеющие хождение исключительно в кругах, близких в верхушке.

Здравоохранение практически отсутствует. На весь ОР имеется 25 дипломированных врачей! И единственный относительно оборудованный госпиталь, при резиденции Мао.

Номинальная численность 8-й Армии НОАК, дислоцированной в ОР, более 400 тысяч бойцов. Однако сюда включены и те, кто фактически занят в сельском хозяйстве и промышленности, не занимаясь боевой подготовкой, а иногда и не имея оружия. Реально же в строю постоянно находятся не более чем 50 тысяч человек. Однако обычной является практика, когда при начале активных действий на фронте, спешно проводится «мобилизация», а в период затишья «лишние» воинские части снова становятся «трудармиями», за исключением уже упомянутого постоянного контингента, несущего пограничную и полицейскую службу.

Имеющийся мобилизационный ресурс обеспечивает возмещение понесенных потерь — но есть большие трудности с комплектованием технических родов войск. Подавляющая часть армии, это пехота, обеспеченность артиллерией, транспортом, связью — чрезвычайно низкое, вне зависимости от советских поставок. В Яньани я сам видел на хранении более ста 76-мм пушек и 22 танка Т-34-85. Ни разу за пять лет мне не приходилось видеть учений хотя бы ротного уровня (и даже слышать о таковых). Во время посещения мной танковой роты, из 14 танков (2 Т-34, 2 «шермана», 7 «Чи-Ха», 3 «Ха-го») на ходу оказалось лишь пять машин. Причем на одном из этих пяти танков («Чи-Ха»), у орудия отсутствовал прицел; также, ни на одном из них (осмотренных мной лично) не было раций. По моим сведениям, в 8ю Армию входят один танковый «полк», трехротного состава (на бумаге, реально же роты дислоцированы в разных пунктах) и семь отдельных рот, всего до 150 машин, при очень плохом ремонтно-техническом обеспечении.

Авиация практически отсутствует. Летают несколько У-2, на аэродроме вблизи Яньани я видел до 15 ед. истребителей Ки-43 «Хаябуса», в нелетном состоянии. ПВО насчитывает отдельные батареи, преимущественно советские 37мм МЗА. Поскольку в НОАК практически нет персонала, способного работать с ПУАЗО среднего калибра, а тем более, с радиолокационной техникой.

Подчеркиваю особо: никаких интенсивных и длительных боев между НОАК и армией Китайской республики, в течении последних трех лет не было! Были «бои местного значения» (в которых иногда задействовались значительные силы), но гоминьдановцы, по моему убеждению, гораздо больше были озабочены создать видимость сражения, списав какое-то количество ресурсов (к коим относилась и живая сила — иного объяснения безграмотным атакам «людскими волнами» на пулеметы нет). После чего снова восстанавливалось затишье «странной войны», а Мао слал нам требования о помощи, «пока его не разбили». Характерен эпизод, когда я попросил показать место пресловутой «могилы шерманов» под Чжэрджоу — и мне было показано поле, где стояли девять танков, причем по крайней мере некоторые имели вид спешно притащенных откуда-то, и как минимум на двух я видел наспех закрашенные опознавательные знаки НОАК!

Авианалеты гоминьдановцев нечасты и как правило, значительного ущерба не наносят. Обычно в них участвует не более 4–6 самолетов, неприцельно бросающих бомбы на населенные пункты.

Общий вывод: текущее положение дел («странная война», «два Китая») может сохраняться неопределенно долгое время. Если не последует внешнее вмешательство, нарушившее равновесие.

Северо-восточный Китай. 10 июля 1950.

На привокзальной площади китайский оркестр наяривал «Катюшу».

— Любят нас тут — заметил Стругацкий. И добавил, прислушавшись — хотя фальшивят безбожно!

Валентин лишь усмехнулся нехорошо. И сказал:

— Вон тот дом видишь? Который на крепость похож. Иероглифы на вывеске прочесть можешь?

Стругацкий всмотрелся.

— Первый — учреждение, в смысле — группа людей, которых власть на что-то уполномочила. Примерно как у нас наркомат, департамент, управление. Второй — дружелюбие, лояльность, соблюдение законов, покой в государстве, «восторг подданых волей Императора». — То есть можно назвать, «Министерство любви» — с усмешкой заметил Валентин — хорошее имя для кэмпэтай. Не шучу — там половина сотрудников ещё при японцах работали, где здесь и сейчас другие обученные кадры найти? Так же как в Штази, если поискать, куча бывших гестаповцев. А в этом городе я в прошлом году был, пока ты китайскую грамматику штудировал — в доме том подвалы глубокие, стены толстые, но вопли допрашиваемых даже отсюда были слышны. Тут допрос без пытки, это и не допрос вовсе — тоже элемент китайской культуры, тысячелетней древности, или тебя этому не учили? А поезда надолго останавливаются, наши, кто в Порт-Артур едут, выходят ноги размять, кто-то и с семьями — нехорошо получалось. Так китайцы теперь присылают оркестр, чтобы пока поезд стоит, музыка играла…

Интеллегент остается интеллегентом — как с лица сбледнул! А ведь не домашний мальчик, уж сколько за войну повидал, одна Блокада чего стоит. Но все ж сам не убивал, на передовой не был — а это принципиально меняет отношение к человеческой жизни, и к своей, и к чужой. Когда видишь в ней ресурс для достижения цели, пусть с дорогой ценой — но все же не «неразменную монету». А уж в Китае с этим совсем по-иному — в СССР, даже в тридцать седьмом, ни Ягода ни Ежов не посмели официально отменить презумпцию невиновности, не говорили открыто, «лучше казнить десять невиноватых, чем отпустить одного врага народа». Здесь же это запросто — пытать могут и свидетелей, верно ли показали, и даже истца, не клевещет ли? Бьют обычно не кулаками и ногами, а бамбуковыми палками, что бы там ни рассказывали про боевые искусства, ну а для более изощренных процедур придумано такое, что европейская инквизиция и даже гестапо нервно курят в сторонке — школа, веками отточенная, высокое мастерство.

А просветить щегла надо — если не хотим, чтоб он сорвался в самый неподходящий момент. Китай он пока лишь теоретически изучал, сам не был южнее Харбина — который сейчас больше на Иркутск или Владивосток похож. Там штаб Маньчжурской группы войск, со всеми сопутствующими службами, и прочие центральные учреждения «Желтороссии», как уже этот край в разговоре называют не стесняясь, на центральных улицах русскую речь слышишь чаще китайской, причем иные и с семьями едут, кому надолго служить, и девушки тоже приезжают, вторая волна хетагуровок (кто довоенный фильм «Девушка с характером» смотрел, тот помнит), все ж в войну мужиков повыбило, а тут такая концентрация офицеров, и работа для жен и невест находится, в советских учреждениях, и по вечерам по проспекту Сталина цокают каблучками такие вот «ани лазаревы», даже одеты в похожем стиле. И прежние русские из «бывших» тоже поняли, что в дом хозяин вернулся, всерьез и надолго — над магазинами или кафе нередко старорежимные вывески увидеть можно, с «ятями» и твердым знаком — впрочем, и в китайском заведении по-русски поймут отлично. Поскольку советские считаются самой ценной, платежеспособной клиентурой — туда уже не одни служивые по делам из Союза ездят, но и всякие «кооператоры», товар оптом купить, свое продать; ну а рубли в бывшей Маньчжоу-го, это самая надежная валюта, как баксы в России девяностых. Может где-то в глубинке по-иному, но все крупные города северной Маньчжурии на КВЖД стоят, где забыть не успели, кто все построил там, где еще полвека назад дикая степь была, по которой лишь пастушьи племена кочевали!

Флаг Российский. Коновязи.

Говор казаков.

Нет с былым и робкой связи, -

Русский рок таков.

Инженер. Расстёгнут ворот.

Фляга. Карабин.

— Здесь построим русский город,

Назовём — Харбин.

Без тропы и без дороги

Шёл, работе рад.

Ковылял за ним трёхногий

Нивелир-снаряд.

Перед днём Российской встряски,

Через двести лет,

Не Петровской ли закваски

Запоздалый след?

Не державное ли слово

Сквозь века: п р и к а з.

Новый город зачат снова,

Но в последний раз. (А.Несмелов. Стихи о Харбине).

Так что пусть Мао пасть заткнет — не его это земля, не для него освобождали! Китайцы уже на готовое набежали — к диким кочевым варварам ехать, дураков нет, а в цивилизацию, где все удобства, и городовые за порядком следят, это пожалуйста! Уже сейчас в Маньчжурии китайцев больше, чем самих маньчжур, и язык маньчжурский, совсем не родственный китайскому, но близкий к языкам монголов и народностей нашего Дальнего Востока, почти забыт, вытеснен северокитайским диалектом. Что и дает Мао право едва ли не в каждом послании в Москву интересоваться, когда советские вернут ему исконно китайскую территорию. И если эта сволочь так ведет себя сейчас, от нас во всем завися, от провизии до патронов, то что же будет после, когда и если он силу наберет?

— Если подумать, то в Китае так же как в Японии, переизбыток населения — продолжил Валентин — вся разница, что территория побольше, а значит и емкость ее. Но также ограничена — с востока океан, на юге джунгли, с запада Тибет и Гималаи, затем пустыни Гоби и Такла-Макан, на севере степь с варварами, да и холодно, чтоб привычное китайское хозяйство вести. А народ плодится и размножается — и рано или поздно, его оказывается больше, чем территория может прокормить.

— В раннесредневековой Европе было похоже — заметил Стругацкий — но там все ж в природе большее разнообразие, а значит и уклад хозяйства, и национальный характер. Оттого, сложилось много различных этносов, которые объединиться, в отличие от Китая, никак не могли. Как сказал товарищ Сталин в статье «Природные условия и нации», демографическое давление снимали частично междоусобными войнами, частично внешней экспансией — крестовыми походами, «Дранг нах остен» в наши славянские земли, а после очень кстати случились Великие Географические открытия, и европейская экспансия выплеснулась на весь мир.

Ограбили бедного Льва Гумилева! — подумал Валентин — о всей его «пассионарной теории» пока речь не идет, но само понятие «этнос», и прямая связь национального характера с природными условиями и способом хозяйствования, показались Вождю очень своевременными. В иной истории он лишь чем-то там о языкознании разродился, о чем после благополучно забыли — а тут он уже с десяток теоретических трудов под своим именем выпустил, начиная с «О государстве», еще летом сорок четвертого, и завершая вот этим. Чем заслужил уважение кое-кого из ученых. Ну а мы, естественно, молчим. Хотя там не чистый перепев, но и творческая переработка — да и можно ли сказать «плагиат» по отношению к тому, что в этой истории еще не написано? Но продолжим учить щегла.

— И наступили китайцы на грабли. Верно сказано — чтобы в Китае выжить, надо стать китайцем, но и оборотная сторона, китайцы на чужбине живут плохо. Торговцы где-нибудь в Малайе, это статья отдельная. Потому, жизнь тут ценится куда ниже, лишний народ кормить не принято. Каторги в нашем понимании не было — для работы, вольных рук всегда хватало. Зато существовал ее некий аналог — в солдаты: тут защитники Отечества, это не герои, а отбросы, которых не жалко. А тюремных сидельцев тут издревле полагалось кормить их собственной родне — и тюрем в нашем понимании нет, ну разве для высокопоставленных пленников, а простонародье сидит в вырытых ямах у крепостной стены, стражники ходят, родня узникам еду кидает, ну а если не принесет, значит с голоду помрешь. Обычно же здесь тюрьме всегда предпочитали наказания чисто телесные — за малую провинность просто бьют, за более серьезную что-то отрежут, ну а выше, разные степени смертной казни, от быстрой и безболезненной, до такой, что чертям в аду впору квалификацию повышать! Традиции седой древности, две тысячи лет так жили, и сейчас никуда это не делось. Но так как у них политика от уголовки не разделялась, то возможно, что там во дворе сейчас всего лишь лупят палками пойманного вора, или иного мелкого нарушителя порядка. Раньше таких на городской площади наказывали — но теперь таскают туда, чтобы опять же, наших проезжающих не смущать. Пока же прими как данность, к людям тут отношение другое. Ты здешние «круги ада» не видел, в том самом доме с красивыми иероглифами? Один из тех кругов наши острословы «рабским рынком» прозвали. Ну, мы с тобой это еще вблизи увидим, и не раз.

Стругацкий сбледнул еще больше. Вот что значит, не работал пока «в поле», не участвовал в боевых выходах, вся его карьера после Победы, это советская военная миссия в Японии (зато хорошо в языке натаскался), затем разведотдел штаба ТОФ во Владике, где он заодно преподавал нам, «иркутским бобрам», японский язык (и каждый приезд на нашу базу воспринимал, как на передовую под огонь — ну еще бы, такие люди, самого Гитлера притащили!), после в рамках «повышения квалификации» китайский язык изучал, даже умудрился заочником в московский универ поступить на Восточный факультет, откуда сейчас и возвращается, экзамены сдав. Слушал лекции по китайской истории, культуре, языку — пусть теперь посмотрит, как это в натуре, без прикрас!

— Нас-то это не касаемо — продолжил Валентин — советские, что военные, что гражданские, местным законам не подвластны. И не только на территории КВЖД, где мы сейчас находимся, и которая есть неотъемлемая часть территории СССР, видишь, ребята в зеленых фуражках стоят — но и на китайской тоже. Местные, даже если накосячишь, имеют право лишь просить нашу прокуратуру или комендатуру. Тут было в начале, что хунгузы в форму переодевались, нападая на наших — и был приказ, пресекать огнем на поражение. А в результате полицаи с тех пор убеждены, что спросить документы у советского военнослужащего будет сочтено за смертельное оскорбление — как совсем недавно, любой японец в мундире любого китайца безнаказанно убить мог, если считал что тот его чем-то оскорбил. Так что не удивляйся, когда китайская полиция тебя на улице за десять шагов станет обходить и кланяться, чего угодно приказать господину — ну прямо как в колониальные времена!

— Это и нас унижает! — ответил Стругацкий — не только их. И развращает — а если кто домой вернется, привыкнув?

Все ж мы непрошибаемые циники — подумал Валентин — в этом щегле, двадцати пяти лет от роду, идеализм еще сидит, что все люди братья, если конечно к классу эксплуататоров не принадлежат. А мы пережили уже крах этих идей — и сейчас, когда вторая попытка, боимся поверить до конца, чтобы снова больно не было. И уж совершенно нет в нас желания облагодетельствовать все человечество — только своих, к коим мы причисляем все ж не одну свою нацию, а всех, кто встанет с нами в один строй. А прочие же — для нас безразличны!

— А ты с этого кайф не лови — пользуйся по делу. Как вот русские из Харбина, сюда приезжая, внаглую присвоили эту нашу привилегию, и чуть что, зовут советский патруль. Китайские полицаи тогда сразу в сторону — вот только наши законы в чем-то даже строже. Например за «дурь» у нас, вплоть до вышака — а у китайцев всего лишь штраф, или палками побьют, и гуляй! Белогвардейцев бывших, кстати, и наши немного недолюбливают — даже не за политику, а чисто на бытовом уровне, положиться на них нельзя. Ну да с этой публикой ты в Харбине общался много, знаешь.

— Они не наши остались — заметил Стругацкий — да, за СССР, за Сталина, а вот свое «я» у них все же на первом месте. С нами сейчас, оттого что выгодно им. Даже Харбинское восстание в сорок пятом — потому что поняли, что им лучше будет успеть на нашу сторону переметнуться.

— Потому Маньчжурия и не в СССР — подвел итог Валентин — хотя Гао Ган еще в прошлом году просился. Но товарищ Сталин сказал — преждевременно! Потому что вместе с территорией, попадут в СССР не одиночки, за которыми присмотр можно обеспечить, а несколько миллионов носителей белогвардейской, даже не идеи а психологии. И что тогда — чистку устраивать, как в Прибалтике в сороковом, массово хватать и сажать, кто по духу «не наши», так время другое, смотреться будет нехорошо. Ну что, докурил — пошли, ждут уже нас!

Погранцам удостоверения показать, вот и все таможенные формальности. С китайской стороны какой контроль — если наши «добро» дали, ну а ты еще и советский, при мундире и исполнении? Если тебе интересно — вон их пост, о, желтомордые какого-то желтомордого шмонают, не повезло. Беспаспортным окажется — на «рабский рынок» попадет. А мы тут как белые люди, у нас дела важнее. О, вон наши машины стоят, у «газона» знакомую физиономию вижу — Мазур, здорово! Уже с капитанскими погонами, поздравляю! Товарища Стругацкого тебе представлять не надо. Багаж весь с собой, только личные вещи — стреляющее-взрывающееся к вам тащить через весь Союз, это все равно что в Тулу со своим самоваром. Ну что, погнали — в дороге расскажешь, что нового в батальоне?

Батальон — история особая. Сформирован еще в сорок седьмом, сначала числился как вспомогательный отряд охраны КВЖД, затем как 2й территориальный батальон провинции Ляонин Маньчжурской Народной Армии, теперь же — как учебный батальон 10й Новой армии НОАК (не маньчжурские, а китайские вооруженные силы Пекинской области, формируемые Советским Союзом, и подчиненные Мао лишь номинально). А реальное подчинение оставалось одним и тем же — разведотдел ГСВК (Группы Советских войск в Китае и Маньчжурии). По замыслу, это должен был аналог нашей ОМСБОН, школы партизан-диверсантов, обученных тактике боевых действий малыми группами, прыжкам с парашютом, захвату объектов в тылу противника. Инструкторы были наши — одни из лучших в Советской Армии. А личный состав отбирали из местных, причем старались искать наиболее сообразительных и грамотных. Трудностей было, выше крыши — начиная с того, что новобранцев надо было хотя бы откормить до приемлемых физических кондиций — при том, что обычный, положенный по уставу суточный рацион советского солдата, по китайской мерке, был достаточен для целой семьи дня на три. И здесь, что у Мао, что у гоминьдановцев, рекрутов как правило, обучали самому мизеру — как заряжать винтовку, чистить ее и стрелять «куда-то в направлении врага», и еще какие-то основы строевой подготовки — а дальше в бой, если не убьют, то как-нибудь сам еще чему-то научишься, а убьют, так нового на твое место возьмем, людей хватает. Мы же гоняли кандидатов в здешний «осназ» по нашей стандартной программе, не давая спуску — хорошо что китайцы, это очень дисциплинированный народ. И все равно — кто придумал анекдот про обезьяну с гранатой, тот китайского новобранца не видел, при первом метании боевыми подорвались трое — при том, что до того был весь положенный курс с гранатами учебными. Нашим инструкторам особым приказом было категорически запрещено геройствовать, «рискуя собой, спасать растяпу-рядового» — звучит цинично, но заменить китайских рекрутов куда легче, чем советских офицеров-фронтовиков.

Мало-помалу стало налаживаться — за три года можно выдрессировать даже обезьяну. Но не научить ее думать — принимать самостоятельные решения исходя из обстановки, стало проблемой, которую мы так и не смогли обойти. Трусами китайцы не были — когда отрабатывали десантирование, с борта «Юнкерса-52», кто-то дрожал, закрывал глаза, но по команде все без промедления шагали в пустоту, даже мне в свой первый прыжок было страшнее! В итоге же, мы имели восемьсот рядовых, вполне прилично выглядевших бы даже в РККА, но на места даже ванек-взводных, удовлетворяющих нашим требованиям, кадров так и не нашлось — любой наш сержант, поставленный на взвод (как на фронте нередко бывало), по тактической подготовке давал фору любому из китайцев. При том, что взводный и даже сержант в диверс-группе, это командир пусть и нельбольшого, но автономного отряда, принимающий самостоятельные решения, и способный при пополнении местным населением успешно командовать и сотней, и двумя сотнями бойцов! На моей памяти так было, в сорок четвертом, в Италии, Красные Гарибальдийские бригады — ну а с этими гавриками что делать, и не распустишь же, «мы в ответе за тех, кого приручили». А как их во вражеский тыл, если после учебного десантирования собирать парашютистов на местности пришлось нашим патрулям? Что было, когда мы устроили обкатку максимально приближенную к реальной — роль охотников-контрдиверсов играл не осназ, а «звери» из полка НКВД, до того успешно бандеровцев гонявшие в Предкарпатье, местность там похожая, такие же невысокие горы, поросшие лесом — об итогах деликатно умолчу!

Армейские товарищи предложили, не мудрствуя, переформировать эту толпу в штурмовую часть сухопутных войск, наподобие наших ШИСБр. Но тут уперлась уже наша «инквизиция», курировавшая политическую сторону дела. Окончательно было решено, считать батальон чем-то вроде элитной (для китайской Народной Армии) учебки — из которой мы будем привлекать массовку-подтанцовку, когда в ней возникнет нужда. Восемь учебных рот, и еще расширяемся, скоро придется повышать статус до полка! Однако же, когда начнется — то хорошо обученного расходного материала потребуется много!

Что, эти «студеры» рядом тоже ваши? И пустые пока. Ну вот, старший лейтенант Стругацкий, прямо с поезда включаемся в работу. Я тебе «рабский рынок» обещал показать — прямо сейчас увидишь, что это такое.

Документ 4. Текущее положение в КПК и личность Мао-Цзе-Дуна. Из доклада на имя И.В.Сталина — под грифом ОГВ, «Рассвет». С пометками, сделанными Вождем самолично.

Коммунистическая партия Китая формировалась в предельно разложившейся стране, что с самого начала обусловило ее сложности в плане идеологии и социального состава ее членов. Ввиду неразвитости промышленного производства, доля рабочих от всего населения в Китае была в несколько раз ниже, чем даже в Турции и Румынии — соответственно, основу кадров КПК составили представители неграмотного китайского крестьянства и очень своеобразной китайской интеллигенции.

(Пометка на полях — других кадров в Китае не было!)

Следует отметить, что китайская интеллигенция качественно отличается от интеллигенции европейских стран, США и царской России. Если для интеллигенции 'европейского образца' нормой является рациональное познание, то китайское образование существующее в рамках конфуцианской традиции, создало интеллигенцию, занимающуюся изучением трудов классических средневековых философов, писателей и историков Китая, причем в строго очерченных рамках.

Полных аналогов этого в европейской традиции не существует — примерный аналог, средневековые европейские теологи, активно использовавшие в своих работах логические или псевдологические доказательства в рамках схоластики, но даже такое сравнение не отражает коренного различия между европейскими и китайскими интеллигентами. Если для европейцев норма, самостоятельное мышление, пусть и ошибочное, то у китайцев оно категорически запрещено, а все дискуссии сводятся к максимально точному соответствию канону, созданному Конфуцием и несколькими другими патриархами китайской гуманитарной традиции. Именно традиции — наукой, в европейском и русском понимании, это считаться не может, поскольку наука предполагает непрерывное, последовательное познание.

(Пометка на полях — а вот серьезность этого момента своевременно усмотреть не смогли, искренне считая китайскую интеллигенцию и студенчество подобием русской и европейской, просто с некоторой национальной спецификой)

Как следствие, это предопределило крайний, доведенный до абсолютного предела, догматизм образованного слоя китайского общества. Следует также отметить полное отсутствие в системе традиционного китайского образования изучения точных наук, не говоря уже о техническом образовании. Это именно догматическое заучивание, с точностью до последнего иероглифа, гуманитарного канона, созданного много веков назад — ни о каком изменении этого канона, диктуемом изменившейся обстановкой, согласно китайской традиции, речи быть не может.

(Пометка на полях — а вот это очень важно! Значит, самостоятельно провести модернизацию страны китайцы физически не смогут — им надо будет сначала обучить десятки тысяч специалистов за границей, а, потом наладить доброкачественное начальное, среднее и высшее образование европейского образца у себя в стране! Если никто не сделает им этого бесплатно, то сами они огромные деньги на обучение не найдут!)

Еще одним фактором, обусловившим несоответствие идеологии, существующей в КПК, идеологии мирового коммунистического движения, стал крайний национализм, присущий национальному менталитету китайского народа. Многовековое восприятие своей страны как 'Срединной Империи', окруженной варварами разной степени дикости (еще 300–400 лет назад для таких воззрений были некоторые основания — тогда Китай действительно был экономическим и культурным центром Азии; соседи заметно уступали ему в развитии), к которому добавилась склонность к консервации существующего положения дел, привели не просто к отставанию страны, но к принципиальному отторжению любых новшеств, дополненному не просто категорическим отказом учиться у иностранцев, но и отнесением их к низшим существам, по сравнению с ханьцами.

(Пометка на полях — а вот этот фактор мы катастрофически недооценили! Надо будет распорядиться о переводе работ этого англичанина Тойнби на русский язык и о включении их в учебные программы наших вузов… И вообще, надо всерьез заняться изучением национальной психологии разных народов — не нравится мне английское слово 'менталитет')

В этом плане довольно показательна политика 'Чжэнфэн', проводимая в КПК с 1941 года по настоящее время. Формально в рамках этой кампании ведется политическая учеба коммунистов. На практике, эта 'учеба' сводится к заучиванию наизусть работ исключительно Мао Цзе-дуна — не изучаются работы Маркса, Энгельса, Ленина. Исключительно ради соблюдения внешних приличий ученики знакомятся с несколькими статьями товарища Сталина.

Фактически же политика 'Чжэнфэн' имеет совершенно иное содержание. Под предлогом несовершенства литературного стиля (!), китайских коммунистов, снизу и доверху, приводят к абсолютному, не рассуждающему повиновению Мао. На первый взгляд, это выглядит полнейшей дикостью, абсолютным иррационализмом — о каком совершенстве литературной формы может вообще идти речь, когда освобожденные районы находятся в блокаде войск Гоминьдана? Не говоря уже о том, что результаты 'Битвы ста полков' показали неспособность Народно-революционной армии воевать с регулярной японской армией — но вместо военного обучения, жизненно необходимого для частей 8-й и Новой 4-й НРА, эти войска переводятся на самообеспечение, занимаясь сельскохозяйственными работами и кустарным ремесленничеством, боевая подготовка при этом полностью свернута.

Особо следует отметить деятельность т. н. 'Шэхуэйбу', не имеющую аналогов в мировом коммунистическом движении. Возглавляющий ее Кан Шэн, в свое время тесно сотрудничавший с предателем Ежовым, создал структуру, совмещающую функции политической и военной разведки и контрразведки, Генерального Штаба, Комиссии партийного контроля и ведомства, специализирующегося на внесудебном уничтожении неугодных Мао Цзе-дуну лиц. На практике 'Шэхуэйбу' преуспела в выполнении только последнего дела — неугодных уничтожают целыми партийными организациями, десятками и сотнями человек за одну ночь, без суда и следствия. Арестов и следствия, в нормальном понимании этих терминов, 'Шэхуэйбу' не практикует — членов партии и беспартийных похищают и пытают. Именно эта организация является главной движущей силой в проведении политики 'Чжэнфэн'.

'Центром тяжести' усилий 'Шэхуэйбу' в рамках политики 'Чжэнфэн' является дискредитация китайских товарищей, твердо стоящих на позициях интернационализма, марксизма-ленинизма. Их травля велась постепенно — сначала товарищей принуждали признать погрешности своего литературного стиля, потом 'подводили под это политику', ставя знак равенства между литературным стилем и политическими ошибками, затем подвергали унизительной процедуре раскаяния. Эти репрессии велись снизу вверх — от рядовых коммунистов до членов ЦК КПК. Именно так была раздавлена группа китайских коммунистов-интернационалистов, возглавляемая товарищем Ван Мином (по терминологии маоистов — 'промосковская группа').

С позиции марксизма-ленинизма это полнейший бред — важны дела, способные укрепить революционное движение. Но, вот с точки зрения классической конфуцианской традиции, действия Мао Цзе-дуна и его клики полностью логичны и оправданы. Под предлогом борьбы за чистоту 'канона' дискредитируются 'еретики', посмевшие привнести в 'канон' чуждое китайской традиции иностранное содержание — вся разница с конфуцианской традицией состоит в том, что в нынешней КПК место Конфуция занимает Мао Цзе-дун. Вместо же живого творчества масс, являющегося сутью практики марксизма-ленинизма, идет подмена его средневековой традицией Китая, суть которой состоит в бездумном копировании 'трудов' 'патриарха', в сочетании со столь же бездумным повиновении ему.

(Пометка на полях — другой опоры в Китае у нас просто не имелось, а противовес японцам, американцам и англичанам, пусть и такой ненадежный, был жизненно необходим..)

Личность же самого председателя КПК формировалась в среде традиционного китайского общества, в это время уже сгнившего полностью. Его отец был довольно обеспеченным мелким землевладельцем, убежденным конфуцианцем и очень авторитарным по складу характера человеком. Мать же, верующая буддистка, отличалась мягким характером. Сын же с детства был вынужден маневрировать между традицией сыновней почтительности и тихим несогласием между родителями, что обусловило одну из важнейших черт его характера — лицемерное следование установленному порядку, выражавшемуся в неукоснительном соблюдении формальных требований, при неверии в идеалы, как отца, так и матери.

Сам же он всегда следовал своим интересам, добиваясь поставленных целей не прямым отстаиванием своей точки зрения, а разнообразными интригами, манипулированием близкими людей, игрой на их конфликтах. Судя по его поведению в дальнейшем, Мао на подсознательном уровне принял для себя модель поведения, свойственную его отцу — установление безусловной личной диктатуры во всех социальных структурах, в которых он оказывался, причем, достигалось это за счет изощренного интриганства. В тех случаях, когда это оказывалось невозможно, Мао откалывался от этой структуры, уводя с собой сторонников. Психологически этот человек не воспринимает отношений равенства или своей подчиненности кому-либо — он может быть безусловным диктатором, отрицающим право подчиненных на свое мнение, и, только.

(Пометка на полях — подробное досье на Мао, вместе с его психологическим портретом, я видел!).

(прим — все вышенаписанное соотв. реальности — В.С.).

Аркадий Стругацкий.

Лес рубят — щепки летят? Но ведь люди, это не поленья в топку?!

Мы верили, что «идем воевать — чтоб землю в Китае крестьянам отдать». А оказалось — что если колонизаторы угнетали и грабили отсталые народы ради блага Англии, Франции, кого там еще — то мы, ради блага СССР?

Мы стали другие, после этой войны. В сорок первом верили в пролетарский интернационализм, и кричали немцам, эй геноссе, я арбайтен! Поняв, что германским камрадам плевать на классовую солидарность, мы стали сражаться за социалистическое Отечество — и не заметили, как война за существование СССР перетекла в войну за интересы СССР. Как было при царе — «ради расширения пределов Российской Империи». Что нужно нам тут, в Китае, на чужой земле?

Здесь — как у нас в тридцать седьмом. Сначала хватали «бывших» и «белых» — шпионов Гоминьдана и прочего американского империализма. Гао Ган и Мао были товарищами-однопартийцами, как у нас Сталин и Троцкий — теперь же вдруг оказалось, что первый, это истинный марксист-ленинец, а второй троцкист и правый оппортунист, а что у нас сейчас за троцкизм полагается, от четвертного до высшей? — и была в Партии великая чистка, массово разоблачали и арестовывали «агентов Мао» за троцкизм и подстрекательство к мятежу, причем самым частым приговором был расстрел, а не «в Сибирь, в Магадан, на Колыму». А мы, советские, наблюдаем за всем со стороны — ради того, чтобы воспользовавшись случаем, присоединить Маньчжурию — как девяносто лет назад во время второй «опиумной» войны присоединили Приморье? Может, это и правильно, с государственной точки зрения. Но тогда — хотя бы не кричите о коммунизме, так будет честнее!

Старшие товарищи — Смоленцев, Кунцевич, да и сам адмирал Лазарев — неужели они думают так же? Старшие и по годам, и по опыту, и по заслугам — но иногда просто поражающие цинизмом при взгляде на то, что должно быть святым! В разговоре между собой, в узком доверенном кругу, они не стесняясь называли СССР «Красной Империей», а самого товарища Сталина, «государь» — и, по некоторым намекам, это не было секретом ни от «инквизиции», ни от ГБ — неужели и сам Вождь тоже, ведь ввел же он погоны и обращение «офицер» вместо «красный командир»? Размышлять о том дальше становилось страшно. И жалко коммунистическую Идею.

— Тут иерархия, как в дантовском аду. Советские выше всех, как небожители — вот мы сейчас пришли, ворота пинком распахнули, свои вопросы решили, так же уйдем. Здешние русские, как и китайцы, работающие на КВЖД и других советских учреждениях, ступенью ниже, но им надо очень постараться, чтобы сюда попасть — поскольку наша прокуратура и Особые отделы всегда разбираются, не имеет ли место попытка дезорганизации работы упомянутых учреждений, и если окажется, что следаки неправы, то палками они точно не отделаются, были прецеденты! Также и местным, кто тут давно осел и корни пустил, тоже обычно дел не «шьют», за них община вступиться может, жалобу написать — тоже, если оговор установят, то не будет виновным ничего хорошего! А вот «беспачпортные», это самый бесправный народ — с ними тут, как в Дахау.

Наверное, это была старая китайская крепость, стены толстые, редкие окна как бойницы. Над воротами был вывешен, как знамя, большой кусок шелка с иероглифами — вот ведь буржуи недобитые, тут бы сколько нашим девушкам на платья хватило, нет чтобы просто на стене написать? Но важная Контора должна быть с роскошно оформленной вывеской, чтобы не потерять лицо. И не ждать ответной любви контингента — при необходимости, в здании можно продержаться, когда у противника нет танков или артиллерии на прямой наводке, и штурмуют не «бронегрызы», обученные взламывать даже немецкие УРы. На стук выползает сонный толстый стражник (язык не поворачивается назвать его солдатом) — увидев сразу шестерых Больших Советских Людей, в мундирах и при оружии, тут же меняет выражение морды лица со злющего «как посмели разбудить, ироды», на подобострастное, «что угодно господам».

— Вот и проверим счас твой язык, старший лейтенант Стругацкий. Скажи этому чучелу, нехай начальника позовет, и живо!

Появляется еще один, более важного вида. Похожий на красного комиссара Гражданской, из-за кожаной куртки (в такую жару!), и маузера в деревянной кобуре, на правом боку. Этот пистолет в Китае был столь же популярен, как был у нас в Гражданскую среди революционных матросов и красных латышских стрелков. В прошлом году в Харбине Стругацкий даже хотел достать себе такой. На что сам Смоленцев ответил:

— А нафиг тебе это чудо? Во-первых, тут подлинное германское изделие завода в Обердорфе найти, дай бог если один из тысячи — а прочие, это местный контрафакт (слово Стругацкому было незнакомо, но смысл понятен). И хорошо еще, если качество приемлемое, с казенного арсенала — а попадется кое-как склепанное из паршивого железа, из него стрельнешь, и будешь без пальцев, а то и без глаза! Во-вторых, даже оригинальный С-96, образца 1896 года, это по современной мерке, полный отстой, в сравнении даже с ТТ — баланс отвратительный, центр тяжести сильно вверх и вперед, после каждого выстрела здорово прицел сбивает, и быстро не поправить, поскольку ручка как от бачка унитаза, хват неудобный. То есть часто и метко стрелять нельзя, особенно в автоматическом варианте, если «Астра», М-712 — весь магазин за секунду вылетит, а с десяти шагов в слона не попадешь. И в-третьих, ты прикинь насколько быстрее в ТТ магазин сменить, чем в этой хрени заряжать из обоймы по-винтовочному! И все это еще в начале века было ясно — отчего, ты думаешь, маузер официально ни в одной армии мира на вооружении не состоял, ну разве что у немецких конных егерей? Да потому, что магазин в рукоятке изобрели лишь на «браунинге» модели 1900 года! В Россию же и китайцам спихивали по принципу «что нам негоже» — хотя для китаез он и впрямь был хорош, с пристегнутой кобурой-прикладом, как мини-карабин. Так и в этом качестве, наш АПС или немецкий «парабеллум артиллерийский» ему сто очков вперед дадут! В-четвертых, носить его очень неудобно, если по уставу справа и позади — то руку до подмышки тянуть придется, когда достаешь, длинный ведь ствол. Правильно надо — слева, рукояткой вперед, как саблю на перевязи, или на немецкий манер — «случай, когда жизнь дороже Устава».

Кроме маузера, господин караульный начальник был вооружен саблей (японским син-гунто), а вот бамбуковой палки, что держал в руках первый страж, у него не было — палка полагалась лишь рядовым, а сержанту самому бить не положено, для того у него уже подчиненные есть. Угодливо улыбаясь, кланяясь, и придерживая саблю, путающуюся в ногах, он засеменил впереди, приглашая гостей следовать за собой в чрево этого недоброго дома.

Атмосфера гнетущая, хотя криков пока не было слышно. В коридоре на втором этаже трое китайцев в форме били палкой четвертого — судя по мундиру, своего, за нерадивость. Увидев нас, бросили свое дело и застыли столбами — а наказуемый тут же сполз с лавки и, натягивая штаны, нырнул за угол. Трое палачей лишь взглянули ему вслед, но не преследовали — это было бы сочтено за непочтение к господам советским офицерам. Дежурный кто? Ага, вот этот, один из тройки. Переведи — советским господам угодно забрать тех, кто во «втором кругу» накопились — да, прямо сейчас!

Дежурный промяукал что-то в ответ — Стругацкий перевел, «почтение и повиновение» — и один из китайцев поспешил по коридору, приглашая следовать за собой, второй же бросился туда, куда сбежал битый палками — наверное, получив приказ найти, притащить обратно, продолжить экзекуцию. Это что, был гоминьдановский шпион? О, нет, большие московские господа, этот недостойный забыл сдать как положено изъятые у арестованных ценности. За что и был приговорен всего лишь к тридцати палкам — начальник, господин Мо, был в хорошем расположении духа

Во дворе стоял тяжелый дух отбросов, нечистот и немытого тела — как бывает, при скоплении нескольких сотен нищих бродяг. В дальнем конце обширного двора, или плаца, за хозпостройками торчала труба котельной, из нее шел дым, несмотря на жаркое лето.

— Опять трупы жгут — сказал Мазур — слава богу, не эпидемия. Лишь те, кто здоровьем слаб оказался. Тут места на кладбище нет, а уголь дешевый. Эй, ты (обращаясь к сопровождающему китайцу) — наш товар, кормили?

— Как положено, советский господина — промяукал тот — первый и второй разряды, по норме. Ну а третий, согласно инструкции!

— Ты смотри! — благодушно произнес Мазур — будете этих голодом морить, сами отправитесь туда.

Они смотрели на людей за проволокой как на скот. Стругацкому захотелось закричать — опомнитесь, ребята, это ведь такие же люди, как мы! И сейчас мы ведем себя как эсэсовцы в Майданеке, отбирая кому жить, а кому в газенваген! Даже не ради них, ради нас самих — чем мы тогда будем отличаться от нацистов? Для которых тоже ведь, свои были «камрады», а все прочие, унтерменши!

Территория, отгороженная проволокой, была разделена на три неравные части. Люди были набиты там, как в загон, под открытым небом — хотя с краю были и навесы от дождя. Первая часть, где посвободнее, и узники там выглядели посытее — беглецы с юга, кто заявили, что образованы, или какой-то профессией владеют — не кули! А также, члены их семей — женщины, тоже тут наличествующие, в таких же бесформенных и одноцветных штанах и блузах, как мужики, только по физиономии и различишь (Кунцевич снова произнес непонятное — вот когда стиль «унисекс» изобрели). Этих людей должны были передать в местную администрацию, в Департамент по трудоустройству — очень скоро их ждет своя койка в бараке, да не в общем, а «система коридорная» (в каких еще и в СССР в городах приличное число населения живет!), и положенный паек по карточкам, и главное, работа, дающая право остаться в маньчжурском раю — ну а через пять лет, по закону, в случае безупречной лояльности и поведения, и гражданство вместо вида на жительство. Во второй части были, кто лишь ожидал решения своей судьбы — ну а в третьей те, кого однозначно ждала депортация: правонарушители, за это лишенные паспортов, или по иным причинам признанные нежелательными элементами, или же те из беглецов с юга, кто солгали о наличии профессии, или же кто был признан «злостным», за оказание сопротивления полиции или попытку скрыться.

И никто из этих людей не имел за собой конкретной вины — «враги и шпионы» содержались не здесь, а в подвалах. Эти лагеря для перемещаемых лиц, получившие у советских товарищей прозвище «дахау», обычно находились где-то за городом, на отшибе, чтоб не мозолить глаза. И бросали туда людей, виноватых лишь в том, что они бежали от голодной смерти — если в Японии, даже в самые последние перед капитуляцией дни, был голод, но порядок, «великолепно организованный голод», как писал Ленин когда-то про совсем другую страну, то в Китае уже сорок лет творился ад анархии и террора, когда жизнь человека стоит дешевле, чем патрон, там приговоренных мотыгами забивают, чтобы боеприпасы не тратить. На севере, в Харбине, все ж хватали лишь врагов, а безработных без профессии пытались организовать в некое подобие «трудармий», это конечно несвобода — но койка, пайка, а главное, жизнь. Здесь же беспаспортных беглецов — которые все без документов, а молодые из глубинки могут даже и не знать, что такое документы! — хватают как преступников, бросают в самый настоящий концлагерь, без всякого суда. Кому-то повезет попасть в первую категорию «общественно полезных», кого-то отберут на сезонные работы, или рекрутами в армию — а прочих же, кто не умрет, вышвырнут обратно. И для гоминьдановской власти они, пытавшиеся бежать к коммунистам, будут считаться мятежниками, и всем отрубят головы, или закопают в землю живыми, или заколют штыками.

На плацу стояло подобие трибуны, рядом был подвешен медный гонг, старший из полицейских ударил в него железной палкой, по всему двору разнесся звон, «слушайте все» — сразу воцарилась тишина.

— Переведи им. Вы пришли сюда, чтобы спастись от войны. Но здесь нет на всех ни еды, ни работы — Маньчжурия мала, Китай большой. Потому, мы возьмем лишь тех, кто нам полезен. Мне нужны те, кто может стать солдатом. Кто хочет, тот пусть выйдет сюда. Тот, кого мы выберем, получит право остаться в Свободной Маньчжурии, как и члены его семьи.

Толпа заволновалась, как море. Вдоль проволоки выстроились стражники с палками, готовые пресечь возможные беспорядки. Открыли калитки в ограде, и на плац потек ручеек желающих. Китайцы даже предпочтительнее манджуров — ведь севернее Стены с тридцать первого года не было ни коммунистов, ни партизан, а был японский порядок, а вот у людей с той стороны вполне могут быть личные счеты с Гоминьданом, и желание вернуться, отомстить. Ну и конечно, при всей закоснелости китайского общества, и в нем есть люди, не склонные считаться с авторитетами, не вписывающиеся в привычный круг — этих берем в первую очередь, при условии их вольнолюбия в меру, совсем неуправляемые нам тоже не нужны.

— Проверим их физические кондиции, силу воли и умение подчиняться. Переведи им — всем лечь! Теперь встать! Снова лечь! Встать! Лечь! Встать!

К замешкавшимся подскакивают полицейские с палками, а кого-то, кто так и остался стоять, вытаскивают и швыряют в «третий круг». Люди падали в пыль, вставали, снова ложились. Им еще повезло, что не было луж.

— Никто не даст нам избавленья, ни бог ни царь и не герой — произнес Мазур — они это еще строем маршируя, будут петь! Эй, куда потащили? Этого, этого и этого — к нам! Видно же, что старались — а что сил не хватило, откормим!

И добавил, обращаясь к Кунцевичу:

— Мы, по настоянию медиков облегчили процедуру. Раньше требовали наше стандартное, десять раз «упал отжался подпрыгнул присел» — и в первой партии у двадцати процентов на медкомиссии нашли шумы в сердце. Начмед нас долго материл и объяснил, что нельзя истощённым людям сразу нагрузку давать, можно «мотор запороть», это ведь не наши кандидаты в осназ, которых из числа как минимум год отслуживших отбирают. Поэтому сейчас проверяем только волю и желание, а физуху будем ставить, когда немного откормим — они ведь многие в жизни досыта не ели. Видите, выдохлись как — а ведь для «бобров» это даже не разминка была бы, а так, тьфу!

Скунс кивнул. Сказал Стругацкому:

— Теперь переведи — выдержавшим, строиться здесь. Членам семей, если такие есть — подойти. Сейчас погрузим и отправим! Переводи — в колонну по четыре, становись! Видишь, старлей, даже этого они не знают. Ничего, откормим, выучим, сделаем из них людей… Ну вот, построились — теперь скажи им, шагом марш!

А когда строй рекрутов уже выползал с плаца в ворота, заметил:

— Что смотришь, товарищ старший лейтенант, словно тебя счас стошнит? С души воротит — так ты водочки хлебни, держи фляжку. Не звери мы — просто, иначе нельзя. Ты вот образованный — арифметике обучен? Тогда считай.

Тут в Маньчжурии, по японской еще переписи, 25 миллионов собственно маньчжур — хотя многие из них успели окитаиться так, что даже язык забыли. Миллиона три японцев, корейцев и русских. И 17 миллионов китайцев — из которых примерно половина, это «гастарбайтеры», даже без семей. С первыми двумя категориями понятно — наш народ, с которым будем работать. А вот с китайцами, сложнее. Кто тут осел капитально, и профессию имеет — с теми тоже все ясно. А неквалифицированных и безработных куда — их ведь мало того, что не прокормить, так еще и горючий материал? Это ведь не выдумка, что «агенты Мао», есть у него такая поганая контора, «шэхуэйбу», ну это как СБ у бандер — пытались тут беспорядки устроить, давить пришлось жестоко, а что делать? Ты ведь политику партии должен знать: социализм нельзя принести на штыках. И мы тут не империю расширяем, а, как сказал товарищ Сталин, помогаем товарищам, выбравшим социалистический путь развития. Но по этому пути они должны пройти сами — как в гимне поётся «Добьёмся мы освобожденья своею собственной рукой», они еще это в строю будут петь, маршируя!

Несправедливо, говоришь, так произвольно определять, кому жить, а кому наоборот? Мне это тоже не нравится, а что делать? Сложить лапки и надеяться, что само образуется? Так ведь не образуется — империалистические хищники не дремлют и нашей слабостью обязательно воспользуются. А в интересах дела вытаскивать тех, кто нам полезен. Знаешь, как на подводной лодке, если в отсеке пожар и есть пострадавшие, помогают тем, кто может встать и бороться за живучесть. Потому что не справимся с огнём — все погибнем, а справимся — сможем помочь и лежачим. Так и здесь — тех, кого мы сейчас вытащили, не просто кормить будем, а учить. Чтобы они, став сильными и умелыми, сами вытянули остальных. С отбором — кто годится в коммунары, «иди к нам, ты нам подходишь», тот в новую жизнь с нами и пойдет.

Спрашиваешь, можно ли палкой к счастью гнать? Блин, а как еще по-иному — уговорами, объяснениями? Если ты точно знаешь, как надо. Какая к чертям демократия может быть на войне? Или когда пожар надо тушить? И враги кругом? Или не враги — тут ведь раньше китайцы маньчжур окитаивали, кто не станет как мы, веру и язык предков забыв, тому жизни не будет — ну а как здесь Гао Ган сел, и своих наверх тянет, тут такие разборки начнутся, если мы отсюда уйдем! И неизвестно еще кто кого, и с каким счетом!

Время сейчас такое — мы, СССР, единственная надежда мирового коммунизма. И помогать должны в первую очередь тем, кто уже с нами в строй встать готов, ну а прочим, как получится! И уж тут ничего не поделать — кому жить, кому умирать. Зато правое дело Ленина-Сталина останется. Когда нас с тобой уже не будет.

Есть еще вопросы, старший лейтенант Стругацкий?

Ли Юншен, рядовой Особого батальона.

Я, Ли Юншен, из уезда Синьсян провинции Хэнань, третий сын почтенного Ли Вэйдуна. Наша семья была крестьянами, но отец сам пытался сдать уездный экзамен, и готовил к этому нас. Чтобы в нашей деревне с почтением говорили, вот идет достойный Ли Вэйдун, у которого трое грамотных сыновей. А если бы кому-то из нас удалось занять место уездного чиновника, наша семья стала бы самой уважаемой в деревне!

Учитель в школе говорил — самое страшное проклятие, чтоб ты жил в эпоху перемен! Которые начались еще до моего рождения — а вот отец, и даже старший брат Ли Чжиган еще помнят времена, когда в государстве был покой. Но не стало законной власти, и каждый главарь разбойников возомнил себя равным императору! И страшная смута охватила весь Китай!

Моя мать, достойная Ли Яньлинь, умерла от черного мора. Затем пришли проклятые японские дьяволы, сожгли дом, бывший жильем нашей семьи уже много поколений. А также еще половину домов в нашей деревне, ради устрашения. Мою сестру Ли Чанчунь японцы изнасиловали толпой, а затем вспороли ей живот. Отец, как один из самых почтенных жителей деревни, обратился к японскому офицеру с увещеванием — с подобающей вежливостью спросил, за что карать безвинных и безоружных? В ответ проклятый самурай отрубил голову моему несчастному отцу.

Мой старший брат, Ли Чжиган, погиб через год, сражаясь в войске правителя провинции Хэнань. Он хотел воевать с японцами, но ему сказали, что сначала надо разобраться с шакалами из соседней провинции. Было жестокое и славное сражение, хотя я не знаю, кто в нем победил. Но брата после не оказалось среди живых.

Средний брат Ли Хэпин был угнан в обоз носильщиком. С тех пор прошло десять лет, и я не знаю, что с ним стало и жив ли он сейчас.

А я был взят в солдаты. Отчего у нас в Китае, быть солдатом, это самое последнее дело? Так кто станет украшать бамбуковую палку, которую проще выбросить и вырезать новую взамен? Хозяин заботится о скотине, потому что она должна жиреть и плодиться, а солдата не жалко, напротив, солдатское сословие для того и предназначено, чтобы вбирать в себя человеческие отбросы и сжигать, как мусор в печи. Да, я хотел отомстить японским дьяволам — но не понимал, при чем тут армия, где я работал, как обычный поденщик, и еще прислуживал господам офицерам? Я дезертировал, и за несколько лет успел побывать под знамёнами ещё двух генералов и пяти командиров отрядов, которых иные называли бандами. Пытался осесть на землю, но год выдался засушливым и урожай маленьким — помещик был зол, всё отобрал, а меня прогнал, угрожая убить. Я нанимался на работу, какая бы ни была — и случалось, что мне после не платили обещанного, но хотя бы кормили и давали крышу над головой. А это тоже немало — хотя бы на время не думать, что ты будешь есть сегодня и где укроешься от ненастья. Эпоха перемен, время смуты проносилось над Китаем — и никто не мог знать, что с ним будет не то что через год, но даже через месяц или неделю. Я просто шел туда, где казалось, легче выжить. И мне везло, меня пока не убили. Хотя сколько раз я был бит плетьми и палками, не помню уже и сам!

Мне сказали, что в Маньчжурии порядок и закон. Раз так, там есть и работа. На пограничной станции полицейские спросили паспорт, у меня его не было, тогда меня схватили и бросили в тюрьму. Там у меня спросили, откуда я, где бывал, и что умею делать, а потом чиновник сказал, что раз я был солдатом, то мне одна дорога — в Народно-Освободительную Армию Китая. Тогда я ещё не знал, что это такое, и не хотел туда идти, но чиновник сказал, что выбор у меня или служить, или отправиться назад на юг. И добавил — разве ты не хочешь отомстить за братьев, отца и сестру? Так я, сам того не ожидая, оказался новобранцем у русских.

В войске какого-нибудь генерала все было бы просто — меня внесли бы в списки (по которым, как считалось, мне должно идти жалование, которое я однако почти не видел), кинули бы какие-то тряпки, считающиеся за мундир, спросили, умею ли обращаться с оружием, и если нет, то показали бы, как заряжать и чистить винтовку, сказали бы, это ваш начальник, подчиняться ему — а дальше все зависело от этого начальника свирепости; лучше всего было, если оное важное лицо вспоминало о нас поменьше. Здесь же нас всех первым делом наголо обрили и заставили вымыться — назвав это «санобработка». Потом нас (совершенно бесплатно!) осмотрели русские врачи, отбирая тех, кто совершенно здоров. Но, к нашему удивлению, больных и увечных не выгнали — их лечили и записали в служители при гарнизоне («нестроевые»). Выдали вполне приличную, чистую и почти новую форму и такие же сапоги. Казарма тоже была гораздо лучше того, к чему я привык — нигде не текло и не дуло, было сухо и чисто, и у каждого из нас койка была своя!

Нас кормили так, как я не ел никогда в жизни, даже в давние благословенные времена в родительском доме. Но есть все равно хотелось, поскольку многие часы мы проводили в изнурительных упражнениях, укрепляющих тело и дух, прерываясь лишь на еду! В тех «армиях», где мне прежде пришлось побывать, вся служба сводилась к тому, что прикажет любой из господ офицеров — а если ты не попадался никому из них на глаза, о тебе могли не вспоминать вообще. У русских же несение службы начиналось с команды «подъем», по которой надо было одеться и собраться строем быстро, как при нападении врага, задержавшихся на койке сержанты стряхивали силой. Нас выгоняли на плац, где мы в любую погоду бегали кругами вокруг казарм, причём сержанты, вот удивление, не приказывали, сами стоя под крышей, а бежали вместе с нами! И это было для них как развлечение — они оказывались везде, то в голове строя, то сбоку, то в конце подгоняли пинками отстающих. Удивительно, но они не только наказывали нерадивых, но и поддерживали ослабевших, которых поначалу было много. И они учили: «Один за всех и все за одного» — это было, когда после состязались между собой разные подразделения, результат считали по последнему. А за проступок одного, отвечал весь десяток — когда-то учитель рассказывал, так было в войске Чингис-хана, покорившего почти весь мир! В нашем отряде были люди из разных провинций, плохо понимающие речь друг друга — но это не имело значения, так как мы обязаны были очень скоро выучить русские команды — смирно, равняйсь, упали-отжались, куда прешь урод, хальт, ферботен, гельб эффе! Наверное, Россия очень большая страна, раз там различные диалекты отличаются настолько сильно? Нашим взводным командиром был товарищ Старшина Ковальчук — когда он был в добром настроении, я его об этом спросил. Он рассмеялся, и ответил:

— Ну ты сказал, морда нерусская! То мы, а то фрицы — инструкторами, из вольнонаемных. Тебе еще повезло — а во второй роте есть такой обер-фельдфебель Вольф, так это зверь! Про него говорят, дай ему сотню мартышек, через месяц и они у него будут все строем ходить и по приказу дышать!

И добавил, чуть подумав:

— Хотя, если теперь вместе в бой пойдем… А ведь ты прав, что мы, что Фольксармее, один черт! Так что считай, как у вас есть «северные» и «южные», то у нас мы, Россия, и «сильно западные», это которые фрицы.

С нами проводили «политработу» — русские офицеры, даже не сержанты, рассказывали, что в СССР нет помещиков. Государство предоставляет землю деревенской общине (русские называют это «колхоз») и за это требует даже не отдать, а продать заранее установленное количество продуктов по твёрдой цене («план»), остальной же частью урожая крестьяне вправе распорядиться самостоятельно, ну кроме совсем небольшого налога. Если же государство строит дамбы или каналы, то не сгоняет на это крестьян, а нанимает за деньги. А ещё русские крестьяне могут купить или взять в аренду трактор. Это как танк, только он тащит плуги, сразу несколько — как десять быков, и быстро — человеку не угнаться. Когда надо вспахать большое поле, это очень выгодно. Теперь колхозы создают и тут, на территории Председателя Гао Гана, а вот на юге, что у Мао Цзедуна, что у Чан Кай Ши, земля остаётся у помещиков, которые берут за неё двойную плату — и для себя, и для правителя, и ещё любой воинский отряд может реквизировать что хочет для своих нужд. И кто будет с нами, тот после войны заживёт как русские, сыто и справедливо! Это было настолько хорошо, что даже не верилось. И как я сказал, будущее после войны казалось нам слишком далеким, чтобы строить планы.

Но главное, нас учили искусству войны. Нам доверили оружие, и даже не винтовки, а автоматы ППС — до того, как стрелять из них, нас досконально учили их собирать и разбирать, чистить и смазывать. И сержант давал нам тумаки за нарушение правил — никогда не смей направлять оружие на товарища, не держи палец на спуске, если не собираешься стрелять (и даже не касайся его при сборке-разборке), и всегда относись к оружию как к заряженному. Зато у нас не было и несчастных случаев, какими изобиловала служба в армии любого «генерала» — погиб по своей или чужой глупости, тело закопали и забыли, виновнику (если жив) палки. Затем мы стреляли, сначала в спокойной обстановке, как в тире, затем в перебежке, в переползании, по внезапно появляющимся, или движущимся мишеням. Стреляли настоящими патронами — я сбился со счета, сколько раз, но точно знаю, что больше чем за все свои прошлые службы. Еще, мы кидали настоящие гранаты — я подумал, что русские настолько богаты, что для них боеприпасы не имеют никакой цены, но сержант объяснил, к нам щедры потому, что хотят из нас сделать победителей. Нас учили закапываться в землю как кроты и ползать как ящерицы, причём надо было пролезть под колючей проволокой, натянутой низко-низко, а над головой стрелял пулемёт, так что мы слышали жужжание пуль. Нас учили быстро, всем отделением или взводом, преодолевать препятствия — рвы, стены, и конечно, ту же колючку, причем условно «под током». Нас учили противотанковой обороне — как сидеть в окопе, на который наезжал танк, ревущий как дракон и сотрясающий землю, пропустить его над собой, и бросить ему вслед деревянную гранату. Нас учили танковому десанту — удержаться на танке, когда он нёсся по полю, раскачиваясь как лодка на бурной реке, а по команде спрыгнуть. Причем сначала мы делали это налегке, а после в полной выкладке, надев поверх рубах «разгрузки» — специальные жилеты с карманами под магазины и гранаты. Командиры клали туда камни и железо, чтобы мы привыкали к тяжести.

— Запомни, салага, патронов много не бывает — говорил Старшина Ковальчук — их или просто мало, или «мало, но больше не поднять». Как в бой пойдешь, так сам туда железа наложишь и на себя прицепишь, кроме саперной лопатки и магазинов к АК. Самое лучшее, конечно, это пластины от «нумер пять», штурмового снаряжения, которое по уставу лишь «бронегрызам» положено — и то, его надевают непосредственно перед атакой, чтоб себя не изнурять. Зато держит не только осколок, но и пулю из пистолета или шмайсера с пяти метров, винтовочную где-то с полусотни. Более легкий, доспех «номер четыре», он же «пехотный», в нем, как привыкнешь, можно и подолгу, как в обороне сидеть, или от своей траншеи до вражеской, или тебя в БТР доставят до рубежа атаки. А вам дадут «номер три», он же «десантный» — жилет из одной бронеткани без пластин, наплечников и набедренников тоже нет — зато в таком виде не тяжко и в дальний рейд, пехом по лесу, по горам. Но люди опытные стараются детали от «четверки» или даже «пятерки» еще навесить — лучше уж вспотеешь, чем в санбат или похоронка!

СССР это очень богатая страна, раз не скупится даже на своих солдат? В войске какого-нибудь «генерала» мне бы выдали ржавую винтовку (или даже бамбуковую палку, если сочли бы «нестроевым»), и потрепанный мундир, нередко с характерными дырками и следами крови. Если повезет, могли добавить и ботинки. Причем за все это имущество — непременно удержали бы из жалования. А у советских мне, помимо обмундирования и обуви (новых, неношеных!), выдали еще стальную каску, уже упомянутый и очень удобный жилет, вещмешок, саперную лопатку, флягу, аптечку, туалетные принадлежности, железную кружку, и «неприкосновенный запас» продуктов: сухари и банка тушенки. Правда, съедать это без дозволения командира запрещалось. Ну и, помимо всего этого, за каждым из нас, кроме автомата ППС, числились противогаз, противоипритный резиновый плащ, и бронежилет «номер три», но до времени хранилось под замком.

— Кто на своей армии экономит, тот будет тратиться на армию чужую, когда его победят и захватят — сказал Старшина Ковальчук — и запомни, что ничего лишнего у тебя в мешке нет! Эх, салага китайская, не знаешь ты, что такое в окружении, а я с сорок второго на фронте, и это пережить успел! Ты учись и запоминай — если хочешь домой вернуться. И вообще, наш Суворов говорил — «тяжело в ученье, легко в бою»!

— Это как наш Сунь-Цзы, господин сержант?

— Бери выше! Суворов за всю жизнь сражался с турками, шведами, поляками, французами — и не проиграл ни единого сражения, при том что в большинстве из них враг превосходил его армию числом! Его «Науку побеждать» у нас офицеры изучают. А ваш Сунь-вынь скольких победил?

Достойный человек не может быть солдатом? Русские смеялись над этим, и говорили — кто так считает, пусть не жалуется, когда придут враги, сожгут твой дом, убьют твою семью — а ты не сможешь их защитить. А у советских другое правило — не тронь наших, или умрешь! И спрашивали, что нам нравится больше? Через три месяца, когда мы втянулись в службу — возвращаясь с полигона, после занятий на полосе препятствий, со стрельбой боевыми патронами, мы уже свысока смотрели на бегавших вокруг казарм новичков, которым пока не доверено оружие! Нас уже не под окнами гоняли, а могли внезапно поднять ночью и вывезти далеко, в горы и лес. Мы вели учебные бои, отряд на отряд, иногда даже со стрельбой друг в друга безвредными красящими пулями — или должны были пройти мимо постов и патрулей. И что-то изменилось в нас самих, мы больше не ощущали себя «кули войны», обреченными рано или поздно быть убитыми — нас учили убивать и побеждать, и мы были уверены в своих силах. Наверное, это же испытывали воины-монахи после Посвящения, пройдя «лабиринт смерти», и получив татуировку бойца.

Мой отец говорил мне когда-то — у кого учиться, гораздо более важно, чем чему учиться. Потому, когда мне и еще нескольким, кто считался лучшим в нашей «учебке» — так называли русские отряд, где мы служили, что было для меня еще одним потрясением, выходит это всего лишь школа для новичков, а не отряд воинов? — предложили выбор, под чьим начальством продолжить службу, я выбрал тех, кто как мне показалось, наиболее заботился о своих людях. Кто учил нас — «не смей погибнуть по дурости или неумению — и товарищей подведёшь и приказ не выполнишь. Тебя Отечество учит и кормит, для того чтобы ты побеждал».

Значит, такой начальник, заботясь о своей жизни, будет беречь и наши. Может быть, моя жизнь стоит дешево. Но для меня она очень дорога.

Где-то в США. 4 июля 1950.

День Независимости — самый великий американский праздник! Фейерверки, парады, карнавалы, шествия, концерты, ярмарки. Хотя в том далеком 1776 году, Джон Адамс написал, дословно — «Второй день июля 1776 года станет самым незабываемым в истории Америки». Ответ прост — 2 июля, джентльмены приняли решение, на закрытом для посторонних заседании Конгресса, а через два дня объявили о том во всеуслышание. Ведь судьбоносные решения никогда не принимаются на публике! Серьезные люди свои серьезные дела предпочитают творить в тишине.

«Первый толстяк владел всем хлебом в стране, второй — углем, третий скупил все железо». Юрий Олеша в своей детской книжке был в принципе прав — ну в чем различие, что Больших Людей в такой стране как США не трое а побольше? И им вовсе не обязательно каждому владеть монополией на один товар — зачем, если есть пакеты акций на фондовой бирже? И, в отличие от карикатурных капиталистов с плакатов «Окон РОСТа», у них не было подвалов, набитых мешками с золотом — капитал должен быть в обороте, приносить прибыль!

Прибыль была Богом, в которого верили они, искренне называющие себя добрыми христианами. Но лишь в средневековье воевали за распространение христианской веры. Сейчас же высшей целью было — получить наибольшую прибыль. И если для этого надо было разрушить целые страны, убить миллионы людей — вопрос был, насколько выгодно это будет нам?

— Китайский проект не продвигается — сказал Первый, на вид лощеный джентльмен, представляющий финансистов Новой Англии — но исправно поглощает деньги наших налогоплательщиков. Предполагалось, что данный рынок сбыта откроется для нас еще два года назад — если я не ошибаюсь, Чан Кай Ши начиная войну в 1946 году, обещал, что разобьет коммунистов за год-два, и где это? Мне надоело слушать каждый раз — «осталось совсем немного, победа уже близка». Дьявол меня возьми, мы поставили этой макаке военного снаряжения на сумму, сопоставимую с ленд-лизом в Англию в ту войну! И где результаты наших вложений?

— Коммунисты фанатики, это общеизвестно — заметил Второй, толстяк с сигарой, похожий на карикатурного буржуя, в изображении советских плакатов, промышленный барон Среднего Запада, военные заводы Детройта и Чикаго- а у нашей макаки плохо с боевым духом. И кроме наличия оружия, важно еще и умение его применять. Кроме того, особенности местности не позволяют использовать техническое превосходство. Боеспособной авиации у макак фактически нет — как еще назвать аварийность шестьдесят процентов, в небоевых условиях? Нет танковых частей — в лучшем случае, есть отдельные, обученные нами, экипажи. Артиллерия не умеет ни взаимодействовать со своей же пехотой, ни стрелять с закрытых позиций. Налицо лишь огромное количество пешего мяса, обученного на уровне, в лучшем случае, расходного материала прошлой Великой войны. Мои люди побывали на фронте — согласно их донесениям, там невероятная комбинация из «странной войны» тридцать девятого года, и верденских баталий за избушку лесника. Разница лишь в том, что во втором случае сторонам приходится пополнять истраченное пушечное мясо — которого в Китае пока еще много. Так воевать можно до конца века — пока не закончатся китайцы!

— О чем речь — согласился Первый — и сколько еще мы намерены это терпеть?

— Конкретные предложения? — вступил в беседу Третий, похожий на ковбоя, и в самом деле сколотивший состояние на техасской нефти и торговле скотом — наш Дуг бьет копытом и клянется, что если дать ему полную свободу, он выметет всех комми из Китая железной метлой! Мне кажется, он искренне обижен, что первым полководцем Америки считают «Айка» Эйзенхауэра, а не его. «Айк вымел гуннов из Франции, поскольку ему никто не мешал — как мне, так же вышвырнуть коммунистов и русских из Китая».

— С русскими, пока рано — сказал Второй — далеко не факт что мы останемся в прибыли после большой драки. Наше превосходство не столь велико, чтобы победа была не чересчур затратной. И это при условии, что у Советов нет туза в рукаве.

— А при чем тут это? — удивился Первый — джентльмены, а вам не кажется, что война между нами и Россией уже идет? Просто и мы и они воюем «по доверенности», если можно так сказать: от нас макака Чан, от них макака Мао. И в случае полной победы, наша макака Чан, усилившись до всего Китая, бьется уже с новой русской макакой, кто там в Маньчжурии сидит? А после и Корею можно так же, и Монголию, отчего нет? Мы ни при чем — мы лишь смотрим, запасшись попкорном.

— Было уже — сказал Третий — в тридцать девятом, желтомордые попробовали так с Монголией. И что вышло?

— А мы не япошки — ответил Первый — русские не посмеют! В конце концов, можно заключить договор — белые господа не вмешиваются в драку макак? И высокие принципы гуманизма привлечь, в обоснование. О нерасширении пространства конфликта и блокаде поставок оружия воюющим сторонам, как это в Испании было, хехе!

— Если я правильно понял, мы сейчас обсуждаем именно наше вмешательство — произнес до того молчавший Четвертый, с военной выправкой, но не кадровый военный, а представитель деловых кругов Западного побережья — и пока я не услышал, как вы это представляете? Китай огромен — японцам не хватило миллионной армии, чтобы его покорить. Вы собираетесь в Штатах объявлять мобилизацию? Чтоб воевать с китайскими красными — против которых мы уже пять лет слали помощь нашей макаке. Возникнут неудобные вопросы — куда все это делось и кто виноват?

— Поддерживаю — заметил Второй — и простите, вам французских шишек мало? Что ответили немцы на французское требование в ООН — вся Франция в истерике, однако колбасники абсолютно правы, цинично говоря. Увязнув во Вьетнаме, французы расписываются в собственной военной немощи, подрывают свои финансы и экономику как на полноценной европейской войне — и что существенно, уже не могут из этого болота вылезти, это будет уже собственным признанием своего позора и бессилия. Кстати, я так понимаю, мы туда влезать пока не намерены?

— Не намерены — подтвердил Третий — довольно пока с французов нашей материально-технической помощи, за которую они платят, пока. А как не смогут, тогда…

— Но я вспомнил про Вьетнам по другому поводу — сказал Второй — вам не кажется, что для нас существует такая же угроза, увязнуть в Китае? У макаки Мао, надо признать, очень хорошо выходило организовывать партизан, не хуже чем у русских. А у макаки Чана отчего-то не получалось с повстанцами бороться — могу предположить, что даже заняв всю «красную» территорию, он столкнется с еще большей проблемой. Тараканов давить легче, когда они открыто собрались в кучу — чем когда расползлись и попрятались по углам. Ну и как вы видите нормальный рынок и работающую экономику — в стране, где за каждым углом повстанцы?

— Значит, надо накрыть всю кучу разом — заявил Первый — одним большим тапком, джентльмены. Вы знаете, каким!

Повисло молчание.

— Если я правильно понял, речь идет о «столице» Мао, Сиани? — наконец спросил Второй — положим, китайцев не жалко, их в тридцать первом году в наводнение утонуло четыре миллиона, в тридцать восьмом еще миллион. Но там ведь есть и советская миссия, черт побери, сколько — сто, двести человек? Вы Третью Мировую войну хотите развязать?

— А сколько американских парней погибло на «Пэней» в тридцать седьмом? — рявкнул Первый — мы что, после объявили войну япошкам? Мы ведь тоже можем разозлиться — или Джо так хочется получить Бомбы еще и на Москву, на Ленинград? Дипломаты отпишутся, не впервой. Можно, в конце концов, что-то русским после и уступить за это.

— Если в игру не вступит «фактор Икс» — произнес Второй — и тогда, если он действительно существует, нам останется лишь молиться. Гитлер ведь тоже наверное считал, что у него все козыри на руках?

— Если он существует — задумчиво повторил Третий — за пять лет не удалось раскопать ничего определенного, ни одной прямой улики. А ведь такие люди работали, столько потратили… И улов — лишь что-то косвенное, только вероятность вроде бы логичной гипотезы — но остающейся лишь таковой. Может все же мы имеем дело с грандиозным блефом Джо?

— Насчет «Икс», есть интересное предложение — сказал Первый — джентльмены, я тут имел беседу с мистером Даллесом-старшим. Он предлагает провести эксперимент, для добычи информации, так сказать, разведку боем. Поскольку предполагается, что «Икс» то есть потомки, пришельцы, кто там еще, вступают в игру лишь при значительной и реальной угрозе для русских. Они же не вмешались 22 июня? Значит, не ударят немедленно и здесь. Но будет какая-то активность по подготовке их вмешательства, особенно со стороны тех, кто их клиент на этой стороне. А мы проследим — может, что-то и заметим, и вытянем!

— Дергать тигра за усы? — спросил Второй — как знаете, но я против. Уж очень плохо кончил предыдущий экспериментатор!

— А я «за» — сказал Третий — приведенные доводы, что «Икс» не вмешается, по крайней мере немедленно, мне кажутся очень весомы. В то же время неопределенность в таком вопросе сильно мешает разработке дальнейших стратегических планов. Думаю, что для Америки жизненно важно установить, что из себя представляет этот фактор… экспериментально, если уж не остается другого столь же надежного пути. Придется правда смириться с некоторыми потерями — в эпицентре вмешательства «Икс», если таковое произойдет. И внутриполитической реакцией на это — здесь, в Штатах. В Сенате, Конгрессе, в прессе и на бирже.

— Все будет подано как инициатива генерала Макартура, злоупотребившего властью и доверием — ответил Первый — в крайнем случае, придется пожертвовать мистером Джоном Ф. Что до Президента, то полагаю, возможно его убедить, чтобы он хотя бы не мешал? В конце концов, что мы теряем? Дуг явно заигрался и грезит о триумфальном прибытии в Штаты, подобно Цезарю. И если он вместо этого окажется по уши в дерьме — кто-то против, джентльмены? Не хотелось бы прибегать к крайним мерам — дурака не жалко, но зачем создавать опасный прецедент?

— Русские? — заметил Второй — вы уверены, что сохраните ситуацию под контролем?

— Джо не решится — заявил Первый — это единогласное мнение моих аналитиков. Не самоубийца же он — при всем уважении к его армии, мы можем достать его с баз в Англии, а он нас, нет! В воздухе он слабее нас в разы!

— Но начинать сразу с этого? Если уж задумали эскалацию, шаг за шагом, наращивая давление. Чтоб как вы сказали, определить, на каком уровне «Икс» вылезет на свет.

— Так задумано — сказал Третий — причем, кроме весьма вероятного снятия с доски мешающей нам фигуры, Мао, будет и другой, благоприятный для нас результат. Джентльмены, вы уверены, что макака Чан не начнет при случае свою игру? Мои аналитики составили картину — да, он подчиняется нам, но из этого вовсе не следует, что он нас любит. И согласитесь, что быть правителем независимого государства быть привлекательнее, чем полуколонии. То есть, одержав победу, он будет всячески стараться уменьшить в Китае наше влияние и увеличить свое. И будет весьма полезным продемонстрировать и ему, что мы можем сделать с непокорными. И не только ему — все-таки, применение Большой Дубинки на полигоне, даже в присутствии журналистов, и в реальных условиях, это несколько разные вещи? Первое демонстрирует лишь техническую возможность — зато второе, и политическую волю нашей страны! Так что я «за», в ограниченном количестве, разумеется. Как говорится, один раз еще не…

— Я тоже «за» — сказал Четвертый — есть еще и внутриполитический фактор. Нашей молодой и растущей атомной промышленности нужны заказы — которые пока мы можем лишь от государства получить, ну не корпорациям же изделия продать? Но для того, как уверяют наши друзья в больших погонах, нужна успешная демонстрация по реальной цели, а то наверху интересуются, насколько эффективно потрачены деньги налогоплательщиков, вложенные в «Манхеттен». Что мы теряем, черт побери? Как тут правильно замечено сколько этих желтомордых в наводнение утопло — и что, кто-то делал из того трагедию? И помнится мне, было такое джентльменское соглашение между Державами, включая сюда и русских — что против макак дозволено больше, чем против цивилизованного противника? Отчего макаронники могли травить каких-то абиссинцев, а нам, красных макак, нельзя? Ну а русские, кому не повезло — спишем на превратности войны, в конце концов и «дружеский огонь» бывает, оказались не в том месте и не в то время?

— Но я понял, в плане и наше наземное участие? — спросил Второй — и сколько американских парней запланировано в «приемлемые потери»?

— А мы не собираемся оккупировать весь Китай — ответил Первый — всего лишь один смертельный удар в сердце, по «шверпункту», после которого у врага рассыпается вся позиция. А дальше пусть разбираются «сипаи» макаки Чана. И нашему ударному танковому кулаку, который после будет тотчас же выведен из Китая, мы обеспечим авиаподдержку, на уровне как в Европе сорок четвертого! Так что наши бравые американские парни всего лишь по-быстрому скатаются в далекую экзотическую страну, там немного постреляют в плохих парней, и вернутся домой с победой. Меня больше беспокоит наш Бешеный Дуг — он ведь после обязательно полезет в большую политику, с лаврами великого полководца! Нам нужен в Белом Доме непредсказуемый и неуправляемый псих?

— Управимся — сказал Четвертый — прецеденты были. И Дуг о них знает. Но его амбиции, это проблема даже не завтра а послезавтра. Вы уверены, что удержите ситуацию под контролем — и Дуг не прикажет бомбить Харбин, или даже Владивосток?

— Бомбами распоряжаться он не будет — ответил Первый — и Дуг конечно бешеный, но думаю, даже ему не понравится отставка с позором без пенсии и погон?

— Дуг в одном абсолютно прав — заметил Третий — русских надо придержать. Припугнуть Бомбой — приставить пистолет к животу. Ну а что он не заряжен, знать никто не будет. Подобно тому, как сами русские в сорок пятом обманули и япошек, и нас с «моржихой» — есть версия, что там был лишь макет?

— Или все-таки, еще один Полярный Ужас ходил там в глубине — произнес Второй — устроил япошкам бойню, подобно тому как его собрат немцам, и исчез откуда пришел. И что упадет нам на головы, если Дуг зарвется?

— Этого не будет — сказал Первый — мы ведь хорошие парни, и пока не собираемся нападать на Советы? Так за что им начинать драку с нами?

— Осталось лишь найти предлог — вставил Третий — как мы объясним все электорату? Что мало того, что решили немножко побомбить каких-то макак, так еще и посылаем туда простых американских парней?

— А вам мало китайского опиума? — удивился Четвертый — этой отравой у нас, в Штатах, уже вовсю торгуют в чайнатаунах Фриско. И не только там!

— И кто этим занимается? — усмехнулся Второй — джентльмены, я не возражаю, но возникнут неудобные вопросы. Что, у нас на Западном побережье уже китайские коммунисты сидят? Или все же люди «нашего сукина сына» Чан Кай Ши?

— Если бы комми не производили опиум, нечего было бы продавать! — отрезал Первый — китайцы кажется решили поступить с нами, как обошлись с ними самими во времена опиумных войн? Мы покажем им, насколько они ошибаются!

Эрвин Роммель, командующий Фольксармее — газете «Берлинер Цайтунг», по поводу французского требования к ГДР наконец подписать Акт капитуляции перед Французской республикой, по итогам Второй Мировой Войны.

Что, и эти когда-то успели нас победить? Да, не подскажете, с кем они воюют после уже шестой год — тут в Европе меньшего времени хватило, чтобы всю посуду переколотить? С Вьетнамом — не знаю такой великой державы! Но наверное, это сильная держава, раз Франция, сама заявляющая о статусе таковой, уже получила оттуда гробов больше, чем за всю кампанию сорокового года, а конца все не видно! Интересно, если бы Вьетнам граничил с Францией, лягушатники уже сдали бы Париж?

Что, мы якобы обещали это, еще тогда? Так французы тоже многое обещали, например провести референдум в Лотарингии и эльзасском Бельфоре! Как мы честно провели, в Австрии, Силезии, Судетах, в остальной части Эльзаса — кому-то страшно, что и лотарингцы точно так же выберут нах фатерлянд? Однако же, пока что я вижу, что всех, кто заикнется, что «Бельфор, это не Франция», французская жандармерия хватает и бросает в тюрьму, без всякого суда.

В их Национальном Собрании опять говорят о «естественной границе по Рейну»? И что мы сами даем повод, поскольку формально между Францией и ГДР не подписан мирный договор, а лишь перемирие? Что ж, месье — Фольксармее к вашим услугам! Только пусть на этот раз Президент и прочие дождутся нас в Париже, а не спешат удрать в Англию. А то выйдет невежливо, мы-то придем, дорогу еще не забыли — а хозяев дома нет!

Где это видано, чтобы одна из великих европейских держав, в число которых без сомнения входит и ГДР, добровольно капитулировала перед государством уровня Вьетнама? Или даже еще более слабым, раз не может его победить?

Документ 5. «О положении на Дальнем Востоке». Доклад группы анализа и планирования — в личный секретариат тов. Сталина. Под грифом ОГВ, 'Рассвет'. Был составлен в мае 1945.

Позиции СССР на Дальнем Востоке объективно очень слабы. Это объясняется очень тяжелым климатом практически на всех территориях, принадлежащих СССР на Дальнем Востоке, отсутствием там в необходимых количествах и пригодном для немедленного использования виде почти всех ресурсов, кроме древесины и воды, крайне низкой транспортной связностью как внутри этого региона, так и с промышленно развитыми районами Урала и европейской части СССР (фактически, вся связность обеспечивается Транссибом), высокой стоимостью доставки всего необходимого по железной дороге и низкой плотностью населения.

При этом регион богат природными ресурсами и экономически весьма перспективен. Но поскольку на месте нет почти ничего из необходимого для его освоения, а поддержание жизни трудоспособного населения обходится очень дорого из-за тяжелых природных условий и сложности транспортировки, то возможным становится лишь разработка наиболее легкодоступных и высокорентабельных природных ресурсов. Развертывание производства на месте зачастую практически невозможно — так, наличие на большей части территории советского Дальнего Востока вечной мерзлоты затрудняет ведение там сельского хозяйства и предельно удорожает капитальное строительство. Дополнительным отрицательным фактором являются территориальные претензии ряда капиталистических государств, из-за чего значительную часть ограниченных материальных ресурсов и грузооборота транспорта приходится расходовать на обеспечение обороноспособности.

Таким образом, создать промышленный район на Дальнем Востоке СССР, сопоставимый с Западным побережьем США, только за счет внутренних резервов и территории, невозможно. Но задача может быть решена привлечением значительных источников дешевых ресурсов извне — с обязательным условием транспортной доступности и способности СССР обеспечить их надежную защиту от агрессии иностранных государств. Этим условиям отвечают Маньчжурия, Внутренняя Монголия, Корея, и северные провинции Китая.

Маньчжурия и Корея являются крупными производителями продовольствия (соевые бобы, рис, пшеница, мясо, рыба, морепродукты), даже при крайне примитивном сельском хозяйстве, с отсутствием средств механизации и химических удобрений. Поставки на советский Дальний Восток даже при сохранении объемов, вывозимых в Японию в 1944 году, позволят обеспечить питанием дополнительно не менее 3 млн. человек, помимо уже имеющегося там населения. Переоснащение сельского хозяйства современной техникой, широкое применение удобрений, научное ведение агрокультуры и селекционной работы, позволит резко увеличить производство продовольствия и высвободит значительное число рабочих рук. Не менее важно наличие в Маньчжурии и Корее развитой промышленности строительных материалов. Возможны крупные поставки цемента, кирпича, лесоматериалов, черепицы, строительной арматуры — с уже налаженных японцами производств.

Также, имеется избыточная рабочая сила в количестве до 5 млн. человек — в большинстве, неквалифицированная, но привлечение ее для строительства жилья и промышленных объектов, прокладки транспортных путей в течение теплого сезона (с мая по октябрь) резко ускорит освоение Дальнего Востока.

Также, развито металлургическое производство, созданное при техническом содействии японских и германских компаний. Маньчжурия (7 крупных заводов) производит 3,5–4 млн. т чугуна и 2–2,5 млн. т стали; Корея (7 заводов) — до 1,5 млн. т чугуна и до 0,75 млн. т стали. Для сравнения, в Китае, 12 по преимуществу малых заводов имеют проектную мощность в 1,5 млн. т чугуна и 0,25 млн. т стали.

Предвоенная оценка залежей железной руды в Маньчжурии составляла 1,2 млрд.т. — как известно сейчас, после дополнительной разведки месторождений Бэньсиху и Аньшаня, открытия новых месторождений, прежде всего Дунбяндао, только доказанные запасы которого составляют 1,2 млрд. т, обоснованной представляется оценка около 4 млрд.т. Основная масса этих запасов — богатые руды, с содержанием железа в 60–65 %. Точных данных о запасах коксующихся углей в уже разработанных японцами месторождениях Маньчжурии, Внутренней Монголии, Северного Китая и Кореи нет — но, исходя из размеров ежегодной добычи, составляющих, соответственно, 20–25 млн. т (здесь и далее — коксующихся и энергетических углей вместе) в Маньчжурии; столько же — в Северном Китае и Внутренней Монголии; 6–7 млн. т — в Корее — они исчисляются миллиардами тонн.

Также известно о наличии следующих полезных ископаемых — нефти, золота, серебра, нерудных ископаемых. Путем опроса экипажа К-25 удалось выяснить, что в конце 50-х — начале 60-х годов в Маньчжурии нашли гигантское месторождение нефти, с запасами в несколько миллиардов тонн в бассейне реки Сунгари в районе города Дацин (прим — в нашей истории, 1959 год — В.С.). По неуточненным данным, нефть залегает на небольшой глубине, судя по тому, что качалки стоят посреди города (прим. — от 1 до 4 км — В.С.).

Тем же путем удалось получить информацию о наличии значительных запасов нефти во Внутренней Монголии — точной информации о расположении месторождений и их запасах нет.

В Корее есть крупные запасы железных руд (значительная часть которых — бедные руды, с содержанием железа около 40 %; часть — имеет содержание железа от 60 % и выше), антрацита, значительное количество мелких месторождений хромовых, медных, свинцово-цинковых, никелевых, молибденовых, вольфрамовых руд, золота и серебра (прим. — в нашей истории найдены и крупные месторождения, но в гораздо более позднее время — В.С.). Найдены месторождения графита и нерудных строительных материалов.

Однако следует отметить, что названные территории Китай считает безусловно своими, или входящими в свою сферу влияния. И, став сильным, обязательно заявит на них территориальные претензии, не останавливаясь перед войной, в том числе и ядерной.

Как показывает практический опыт мира 'Рассвета', в силу менталитета китайского народа Китай принципиально не может быть младшим партнером или равным союзником любой страны, неважно, СССР ли это, или США. Сформировавшееся за тысячелетия восприятие своей страны как 'Срединной/Поднебесной Империи, властвующей над окружающими ее варварами' не может быть поколеблено никакой другой идеологией — ни коммунистической, ни капиталистической. Именно этим и объясняется успех Мао Цзе-дуна — он смог дать своему народу старое мировоззрение в новом оформлении; поэтому основная масса китайцев и пошла за КПК.

Китай может быть временно чьим-то младшим партнером, исключительно с одной целью — усилиться за счет выгод, получаемым в союзе, после чего приходит время для традиционного приема китайской дипломатии, в просторечии именуемого 'задушить в объятиях'. Практически это осуществляется путем реализации классической стратегии 'цаньши' ('Неспешно и незаметно, подобно тому, как шелковичный червь поедает лист тутового дерева') — осуществляется подготовка китайских специалистов в высших учебных заведениях страны-партнера, приглашаются в Китай иностранные специалисты, идет передача/покупка/похищение технологий и покупка оборудования или целых фирм, строительство заводов и фабрик, оснащенных новейшим импортным оборудованием, неуклонно идет завоевание рынков партнера китайскими товарами и инфильтрация китайских эмигрантов, в той или иной форме. При этом используются все возможные в конкретной обстановке формы и методы воздействия на страну-партнера — от легальной дипломатии и торговых договоров до шпионажа и деятельности китайской организованной преступности, т. н. 'триад' (по неуточненным данным, в мире 'Рассвета' с начала 50-х годов деятельность 'триад' за пределами КНР находилась под контролем ПГУ МГБ КНР (политической разведки)).

Исходя из вышесказанного, единый, прошедший модернизацию, Китай может быть лишь временным союзником СССР — но неизбежно станет либо противником, либо откровенным врагом Советского Союза, это лишь вопрос времени. Таким образом, в интересах СССР либо раздробленный на несколько враждующих между собой государств Китай, либо, что лучше всего, поддержание Китая в его нынешнем состоянии совокупности вконец одичавших и непрерывно воюющих друг с другом квазифеодальных, по сути дела, находящихся на уровне раннего средневековья, владений.

При поддержании Китая в его нынешнем состоянии его объединение и модернизация невозможны даже в случае победы Гоминьдана в гражданской войне — у Чан Кай-ши нет ни идеологии, способной сплотить нацию, ни армии, военные возможности которой позволяют военным путем объединить страну, ни специалистов, могущих стать кадрами эффективного по современным меркам государственного аппарата, не говоря уже о коренной модернизации Китая, ни денег, на то, чтобы все это оплатить. Теоретически, финансовую, техническую и организационную поддержку могут оказать Чан Кай-ши США — но, вложение ими в объединение и модернизацию Китая десятков миллиардов долларов (назвать точную величину суммы не представляется возможным, поэтому называется примерный порядок потребного для этого финансирования) на, практически, безвозвратной основе, представляется абсолютно невозможным.

Несколько иными возможностями располагает Мао Цзе-дун — в его распоряжении имеется доказавшая свою действенность в мире 'Рассвета' идеология, но его военные, экономические и кадровые возможности заметно уступают даже нынешним возможностям Чан Кай-ши. Называя вещи своими именами, в мире 'Рассвета' победа КПК в гражданской войне, равно как и превращение Китая в относительно современное государство были достигнуты исключительно благодаря колоссальной по размерам помощи СССР — руководимые Мао китайские коммунисты не имели никаких шансов не только на самостоятельную победу, но и на элементарное выживание под ударами войск Гоминдана.

Москва. Кремль. 5 июля 1950.

Иосиф Виссарионович Сталин озабоченно ходил по кабинету. Что показывало — Вождь обеспокоен, и еще не принял окончательного решения.

За длинным столом, крытым зеленым сукном, сидели:

Полноватый человек в пенсне и штатском костюме — Лаврентий Палыч Берия. Отвечающий здесь не только за госбезопасность, но и весь советский военно-промышленный комплекс.

Маршал Василевский — после Дальневосточной войны сорок пятого года, вернувшийся на пост начальника Генштаба.

Невысокий и лысоватый человек в штатском, в профиль имеющий сходство с Ильичем — Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко, отвечающий за идеологию и пропаганду. А также, о чем было известно узкому кругу лиц, за структуру партийной безопасности, стоящую даже выше НКГБ в иерархии советских спецслужб (разговорное название, «инквизиция» или «опричники», второе чаще применялось не к службе в целом, а к входящим в нее боевикам).

Моложавый и подтянутый вице-адмирал в парадном мундире с тремя Золотыми Звездами. Лазарев Михаил Петрович, гений советского флота, резко поднявшийся в годы Отечественной, а затем Дальневосточной войны. И самая засекреченная фигура, даже биография его была для посторонних под грифом ОГВ — «особой государственной важности», высшей чем «совершенно секретно». Восемь лет назад, по местному времени — командир атомной подводной лодки «Воронеж», она же «Полярный Ужас», как прозвали ее немецкие моряки, кому повезло остаться в живых. В настоящий момент пребывал в должности первого заместителя наркома ВМФ.

Рядом с адмиралом сидела женщина, молодая и красивая, в светлом шелковом платье — наряд, более подходящий для визита в театр, чем для такого собрания. Однако всему высокому начальству было известно, что Анна Петровна Лазарева, не только жена адмирала Лазарева, но и Инструктор ЦК КПСС, а также «правая рука» Пономаренко в «инквизиции», имеет привилегию являться в таком виде даже на доклад к Вождю — который относился с одобрением. На стене висела крупномасштабная карта Китая. А на столе был предмет, никак не сочетающийся с обстановкой 1950 года — раскрытый ноутбук. Но атмосфера в кабинете никак не напоминала театральную, была предельно серьезной.

— От какой судьбы история избавила нас — сказал Вождь, взглянув на лежащую на столе книгу — как если бы «Союз борьбы за освобождение рабочего класса» был основан Владимиром Ильичом в 1895 году, под патронажем и на деньги английской разведки. И вместо Наденьки Крупской, была бы какая-нибудь «леди Сидни Рейли», в девичестве Сара Розенблюм из Одессы. А все значимые посты в РСДРП занимали бы люди британского шпиона Парвуса. И когда Ленин умер, на его место тут же бы встал Лейба Троцкий. Бедой и ошибкой Сунь Ятсена было, что в Китае почти отсутствовал класс пролетариата, а буржуазия, это исключительно компрадоры — мэйбани. Между прочим, это особенность капитализма — подобно тому, как при поражении в войне даже такие зубры как Роммель и Рудински могут перейти на сторону сильнейшего, то в бизнесе и войны не надо, достаточно лишь «более благоприятного инвестиционного климата», так это называется? Капитал не может лежать без движения — и в нищем отсталом Китае сделать большие деньги можно было лишь играя с Западом. Этого все же не было у нас в семнадцатом — и Ленин реально мог опираться «не на заговор, не на партию, а на самый передовой класс» — Сунь Ятсену же оставалось лишь надеяться на общекитайское «болото», где тон задавали мэйбани. Но история не завершена — товарищ Лазарев, вам не кажется, что такие известные вам фигуры как Чубайс, Явлинский, Березовский, Ходорковский и им подобные, как раз под определение «мэйбань» подходят? И судьба Китая — это наглядный урок, что бывает со страной, когда мэйбани приходят к власти?

Так что эта книга, написанная однофамильцем классика, не только про Китай. Надеюсь, что когда и если придет время, это станет понятно не только здесь присутствующим!

Присутствующие молчали. Поскольку были хорошо знакомы с манерой Сталина начинать разговор, для создания соответствующей обстановки.

— В той истории мы ушли из Маньчжурии, и не проявили интереса к Корее — продолжил Вождь — понадеялись на братьев по соцлагерю. Здесь — нет. Значит, события пошли совсем по другому пути. Но даже русофоб Маркс признал, что без выхода к Балтике, российская экономика задыхалась, так что Петр объективно сделал жизненно важное дело. Так и по маньчжурскому вопросу — характерно, что и здесь есть некоторые товарищи, считающими нужным поступить так, как в той истории, из политических соображений. Но все сходятся дружно в одном — нормальное экономическое развитие нашего Дальнего Востока без самого тесного вовлечения Маньчжурии и Кореи в нашу орбиту, невозможно! Однако вступить в ряды советских республик эти народы еще не готовы, тут даже монгольских товарищей уговорили с большим трудом. Что ж, мы готовы оказать братским народам, выбравшим путь социализма… Отчего вы улыбаетесь, товарищ Лазарев?

— Простите, товарищ Сталин! — ответил адмирал — просто вспомнилось, что даже в Московском договоре (прим. — аналог Варшавского нашей истории — В.С.), Маньчжурия названа Империей.

— Сидит там Пу И, и что с того? — усмехнулся Сталин — это что-то меняет? Так же как в Румынии Михай, а в Болгарии Борис. Кто-то сомневается в социалистическом пути всех названных стран? Пока их народы еще не решили отказаться от монархии. Но проблема однако — даже тут, в Москве не все понимают, отчего мы вкладываемся в строительство промышленных объектов в Маньчжурии и Корее, а не на нашем Дальнем Востоке. Чем индустриализовать дружеский Китай, отплативший нам черной неблагодарностью. Что у нас там уже построено за пятилетку — нефть Дацина и Ляохэ, металлургические мощности выросли в полтора раза, а угледобыча на порядок. Харбин — автосборочный завод, завод азотных удобрений, речная судоверфь. За один прошлый год сельхозкооперативам поставлено две тысячи тракторов и девятьсот комбайнов. А как корейские крестьяне приняли мотоблоки, с мотоциклетного завода в Пхеньяне? Железные дороги переложены на нашу колею, с усилением полотна — и протяженность железнодорожной сети почти вдвое увеличилась, за пятилетку! И на всем этом, оживает и наш Дальний Восток — товарищ Лазарева, вы мне докладную записку подавали, об успехах второй волны хетагуровского движения? Все бы хорошо — вот только из-за реки войной веет. Нам до конца века в Маньчжурии фронтовую группировку развернутой держать, чтоб никто не посмел? Мы не хотим войны, мы очень мирный народ. Вот только не терпим, когда нам войной угрожают! Великие дела ждут нашу советскую страну, и нас всех. А всякие… мэйбани мешают, отвлекают от дел! Внутри страны сейчас наш главный фронт, а извне, лишь чтоб не мешали! Товарищ Лазарева, вы готовы поручиться за каждое слово вашего доклада, каждый факт и каждую цифру, там приведенные? Можете не вставать!

— Так точно, товарищ Сталин — ответила женщина — все цифры сверены по документам, оригиналы в папке. По каждому случаю есть свидетельские показания, взаимоподтверждающие. И я лично разговаривала с подследственными — в Ленинграде. По центральному аппарату работали другие.

Сталин взглянул на Пономаренко, тот кивнул.

— «Лениградское дело» — произнес Сталин — как записано в ваших файлах, когда кровавый тиран, не будем называть имен, решил сгноить молодые перспективные кадры, усмотрев в них угрозу своей власти. А товарищи Вознесенский, Кузнецов, Попков, и прочие (список прилагается), это невинные жертвы, герои обороны Ленинграда. А что мы имеем по факту — по указанию товарища Кузнецова, была совершенно незаконно организована Всесоюзная оптовая ярмарка, товары для которой, на общую сумму девять миллиардов рублей, в значительной части были взяты из государственных фондов, подлежащих распределению, чем были ущемлены интересы других краев и областей. При организации ярмарки были допущены грубые просчеты, в результате чего товары на четыре миллиарда списаны как испорченные… их действительно сгноили, или разворовали и списали задним числом?

— В основном, намеренно не были обеспечены должные условия хранения, под предлогом «отсутствия ресурсов» — ответила Лазарева — что служило предлогом для поспешной распродажи с нарушениями, «все равно сгниют». Хотя имела место и массовая порча, и прямое воровство — «по-дружески» покрытое ответственными товарищами. Точные цифры и имена в документах есть.

— Четыре миллиарда убытков — сказал Сталин — и это когда нашему народу не хватает всего, самого необходимого! И кроме собственно ярмарки, еще куча сопутствующих дел — «хлебное», «ткацкое», «винное», «музыкальное», «денежное». Когда ответственные товарищи воруют так, что какая-нибудь нью-йоркская мафия обзавидуется. Без всяких грабежей и стрельбы — а всего лишь, по предварительному сговору, тресту или главку выделяются излишки, за откат. Вплоть до того, что сам Председатель Госплана Вознесенский, как достоверно установлено, кому-то занижал плановые показатели, а кому-то завышал — руководствуясь вовсе не интересами дела! Причем дошло до того, что ответственные товарищи, как например в ленинградском «Росглавхлебе», вступили в прямой сговор с преступным миром, используя бандитов для грабежа складов и вагонов, а также расправы с неугодными и заметания следов. А злоупотребления при распределении жилплощади — заслуживающие отдельного разговора? И Первый Секретарь товарищ Попков вел себя как вотчинный боярин, закрывая глаза на то, что делают его приятели. Однако же, его личное участие установлено?

— Никак нет — ответила Лазарева — барство, чванство, неподобающий образ жизни, да.

— Это не столь важно — заметил Сталин — если его поставили на столь высокий пост, он обязан был прежде всего, защищать государственный интерес. Так же и Кузнецов — переведенный в Москву на должность начальника ЦК по кадрам, самочинно присвоил себе «курирование» всех вопросов связанных с Ленинградом, фактически замкнув на себя вся связь с ленинградской партийной организацией, не информируя ЦК о реальном положении дел, разведя самую худшую групповщину, «ты мне, я тебе». Ну и что со всем этим делать? И — в истории здесь, потомки лет через полсотни тоже будут орать о «невинных жертвах сталинского произвола»?

— Наказать, но без политики — упрямым тоном произнесла Лазарева — неправильно было, как там, вешать на эту компанию обвинение в «отделении РСФСР со столицей в Ленинграде». Товарищ Сталин, да, фигуранты вели такие разговоры между собой — но принимать их всерьез… И чем виноваты ленинградцы, которых там из-за всей этой поганой истории лишили Музея Обороны, да еще негласно запретили упоминать об их подвиге? Надо народу все объяснить — чтоб поняли. Чтоб не было ни слухов по углам, о «безвинно пострадавших», ни тем более, о «новом тридцать седьмом годе».

— Интересно, будет ли в той истории, еще через полсотни лет, сожаление о китайских коррупционерах, там расстреливаемых пачками? — усмехнулся Сталин — но вы, товарищ Лазарева, указали свое особое мнение, касаемо приговора некоторым фигурантам?

— Руководствуясь сугубо государственным интересом — ответила Лазарева — все ж товарищ Вознесенский, это крупный специалист по плановому хозяйству, автор научных трудов. Также и прочие, по списку — или могут все же быть полезны, или не принимали прямого участия в воровстве, а виновны лишь в бездеятельности. Мое мнение — можно дать им возможность искупить вину. Разжаловать, лишить наград, да хоть «шарашку» создать под таких специалистов — но не пускать в распыл.

— А если они зло затаят? Выйдут, будут мстить — всей Советской власти, Советской стране?

— Тогда по закону — сказала Лазарева — держать их под надзором, это вопрос технический. Хоть увидим, с кем они станут сговариваться, кому у нас не нравится Советская власть.

Сталин посмотрел на Берию и Пономаренко — нет возражений? Лаврентий Палыч пожал плечами — ну раз так, пусть поживут, до первого случая вредительства и саботажа. Пономаренко кивнул.

— Хорошо, дадим шанс искупить… — сказал Вождь — однако же запомним, верить безоговорочно можно лишь информации по вопросам техническим. Ну еще, касаемо природных явлений, вроде Ашхабадского землетрясения — где в следующий раз тряхнет, в Ташкенте через шестнадцать лет? А все, относящееся к вопросам политическим — несет на себе уклон, зависящий от авторства написавшего и его политических воззрений. И относиться к этому надо с известной долей скептицизма.

Рука потянулась к трубке. Жаль, что бросил курить — так хочется иногда! Но нельзя — и слишком многое предстоит еще сделать. Четвертое марта пятьдесят третьего — хотя теперь была надежда, что история изменится, Сталин будет полностью спокоен, лишь когда эта дата пройдет. План, родившийся еще в сорок четвертом, после Киевского мятежа — реорганизовать Партию, дополнить иерархический принцип сетевым, «горизонтальные связи», вместо вышестоящих, впередиидущие — вот отчего столь важным было разобраться с «ленинградским делом», там он сам после него стал закручивать гайки, и Система в общем работала, пока он был жив! Если разобраться, то весь их орден «Рассвета», компания Посвященных, по сути то же что делали Кузнецов с Вознесенским, междусобойчик, перехватывающий управление у уполномоченных на то органов. Но ключевое — мы это делаем исключительно в интересах всего СССР. Они — лишь в интересах своей «вотчины», проблемы тех, кто был за ее пределами, их не волновали. Но как обеспечить это в будущей Партии?

— Вот наш главный фронт! — продолжил Сталин — валовая продукция промышленности прошлого, 1949 года, уже составила 125 процентов от уровня 1940 (прим. — в нашей истории, год 1948, 118 проц. от 1940 — В.С.). Мы успешно повышаем благосостояние советских людей, снижаем цены, увеличили продолжительность отпусков для работников вредных производств, а также женщин, ставших матерями. В этом году советские люди могут ездить в восстановленные здравницы в Крым, на Кавказское побережье, а также в дружественную Болгарию — к сожалению, в южной Италии, Югославии и Греции еще неспокойно политически. И что немаловажно, нам удалось здесь не сильно увеличивать налоговую нагрузку на деревню — за счет большей помощи от дружественных стран. Мы сумели значительно уменьшить последствия неурожая сорок шестого года — проблемы с продовольствием были, но без смертности от голода обошлось. Ашхабад тоже, обошелся с малыми жертвами и материальными потерями — если не считать того, что хрущевский новострой весь рухнул как карточные домики, даже сносить не понадобилось! Экономики социалистических стран в значительной мере интегрированы в народное хозяйство СССР и процесс продолжается. При том, что мы тратим на оборону не более того, что необходимо…

Присутствующие молча слушали — хотя сказанное было им хорошо известно. Как и манера Вождя, предварять подобным вступлением, «чтоб прониклись», свою главную мысль.

— Нам не нужна война — сказал Сталин — снова залечивать раны, нанесенные уже атомными ударами по нашим городам. Слабым утешением будет, что мы в ответ сожжем то, что останется от Европы, и дотянемся до какого-нибудь Нью-Йорка или Сан-Франциско. Четыре года назад американцы думали точно так же — а вот сейчас… По нашей информации, полученной здесь, в этом времени, им надоела бестолковая возня в Китае. В Шанхае и Гуаньчжоу высаживаются американские войска, уже не группы советников, а армейские дивизии. И крупные силы авиации, включая стратегические бомбардировщики, переброшены на базы Окинавы, Тайваня, Филиппин. «Бешеный Дуг» Макартур, командующий американскими войсками в Китае, очень хочет войти в историю с лаврами великого полководца, победителя. Все эти годы мы помогали «нашим», товарищу Мао, по самому минимуму — чтоб хватало сдержать натиск воинства Чан Кай Ши. Что будет, если завтра на китайском фронте вместо гоминьдановцев окажутся свежие дивизии Армии США? Через сколько времени американцы выйдут в своем наступлении к нашей границе где-нибудь возле Фрунзе или Алма-Аты? А после, Чан Кай Ши потребует вернуть незаконно оккупированный Пекинский край вместе с Внутренней Монголией? И нам, как минимум, снова придется тратить колоссальные средства на укрепление дальневосточных границ — как там, в шестидесятые, семидесятые, когда война СССР с маоистским Китаем казалась даже вероятнее, чем с американским империализмом?

Василевский покачал головой.

— Разрешите, товарищ Сталин? Непохоже, чтобы американцы всерьез готовились к большой войне с нами. Судя по тому, что в Европу ими не перебрасывается никаких дополнительных войск. Равно как и авиации. Не на французов же они надеются, что те нас остановят? Ил-28 даже с немецких баз до Британских островов достают хорошо, с «ягодками». Ну а датчане при таком раскладе — смертники, без вариантов. Да и не похоже, что янки так легко спишут своих союзников. Мнение мое, и товарищей из Разведупра — воевать в Европе американцы не собираются.

— А если им это не надо? — спросил Сталин — если пока они хотят лишь измотать нас, переведя соревнование с военного поля на экономику, где они сильнее? Принудить нас тратиться на оборону, пока не разоримся. Или все же напасть, когда мы уже не сможем поддерживать безопасный уровень своих вооруженных сил. Они ведь считают — им спешить некуда. И уверены, что навязывают нам эту игру! Поскольку обороняющийся должен быть силен всюду и всегда — а решившийся напасть, выбирает момент и место. Есть мнение, что надо показать кое-кому, что они не правы. По крайней мере, быть к этому готовым. Что у нас на Тихом океане, товарищ Лазарев?

— По авиации: в ближней морской зоне мы способны решать все поставленные задачи — ответил адмирал — истребительные полки в массе перешли и успешно освоили Миг-15, задачу ПВО берега и баз, и прикрытие сил флота в прибрежном районе обеспечат. Достаточно хорошо отработано взаимодействие с ВВС и ПВО армии. Развернута сеть РЛС и оперативных командных пунктов, для управления разнородными силами флота — прежде всего авиации, но также и кораблей. Чему уделялось особое внимание на учениях. Ударной авиацией освоено применение «комет» по морским целям. Однако мы пока еще слабы в дальней зоне. Дозаправка в воздухе, в массе, личным составом не освоена — система откровенно еще «сырая», я докладную писал. Остро не хватает ударной реактивной авиации, Ил-28 в основном сухопутчикам идут, нам по остаточному. И новая тактика еще в процессе разработки, реактивные не годятся в качестве пикировщиков, и для топмачтового бомбометания плохи. Раков на Балтике отрабатывает массированное применение реактивных торпед РАТ, но когда это широко до строевых частей дойдет, тем более на ТОФ… Носители «комет», Ту-4 и Не-277, при наличии у противника реактивных палубных, могут работать лишь под прикрытием «мигов», то есть возле нашего берега. Вот карта, тут показано — зоны, где мы обеспечим господство, где паритет, и где мы слабее.

— А радиус действия палубной авиации США, до пятисот миль — заметил Сталин, разглядывая карту — то есть, их авианосное соединение вполне может навязывать нам инициативу, нанося удар из «синей» зоны. И если свой берег мы еще можем прикрыть, то возле китайского побережья уже они могут делать, что хотят. Что по кораблям и прочему?

— По подводному флоту — продолжил Лазарев — в строю ТОФ, восемнадцать лодок «тип XXI», «XXI-бис», «XXI-бис-2», к двенадцати перешедших в сорок четвертом, добавились шесть постройки ГДР, но собранных во Владивостоке, еще две только подняли флаг и сдают курс боевой подготовки, одна в процессе приемки флотом, три предъявят к сдаче в течение месяца. Малых лодок, «тип XXIII», запланировано к отправке на ТОФ двадцать четыре единицы, первые пять уже прибыли в Порт-Артур, должны прибыть еще семь, и двенадцать, во Владивосток. Еще в строю четыре лодки К-ПЛО, восемь подводных заградителей «серия Л», и тринадцать «Щ» и «М», эти уже выведены из боевого состава и используются как учебные. По надводному флоту — в строю, крейсера «Молотов», «Калинин», пять новых эсминцев «проект 32», восемь старых эсминцев. Имеется достаточное количество тральщиков, малых противолодочных кораблей, и сто шесть торпедных катеров, как нашего «183-го проекта», так и «шнелльботов». Которые хорошо дополняют авиацию — для действий ночью, обученные массированным атакам, с применением самонаводящихся торпед и средств РЭБ.

— Итого боеготовых лодок, тридцать, и это на весь наш Дальний Восток — подсчитал Сталин — а поправьте меня, товарищ Лазарев, если я ошибусь, вы недавно докладывали об общем числе нашего подплава. Насчитав пятьдесят четыре «613х», из которых двадцать четыре на СФ, двадцать на Балтфлоте, десять на ЧФ. Также, восемьдесят девять «тип XXI», из которых двадцать одна единица, СФ, восемнадцать на ТОФ, тридцать восемь на Балтике и двенадцать на ЧФ. Плюс сорок девять лодок Фольксмарине этого же типа. Малых лодок «тип XXIII» имеется, двенадцать Балтфлот, тридцать пять ЧФ, и пятьдесят шесть в Фольксмарине — не учтены те, что в пути на Дальний Восток. Вы со шведами собрались воевать, товарищ Лазарев, или опасаетесь прорыва на Балтику американцев? А Тихий океан явно недооценен, это отчего — в свете последних политических событий?

— Никак нет! Во-первых, увеличить состав флотов мешает нехватка оборудованных гаваней, ремонтных мастерских и заводов, доков. Так исторически сложилось, что Балтика наиболее освоена, и нами, и немецкими товарищами. Во-вторых, налицо хорошая связность с Северным флотом — как через Норвежское море, в мирное время, так и по Беломорканалу, в любое — часть кораблей и лодок в ближайшее время будут переведены на Север, по мере освоения экипажами, практика показала, что этот процесс быстрее и безопаснее проводить в более «тепличной» обстановке. В третьих, в случае начала войны, Балтийский флот предполагается выдвинуть вслед за армией в захваченные французские базы на атлантическом побережье, как это сделали немцы в сороковом. Что до Тихого океана, то там положение с инфраструктурой хуже всего, а завод в Комсомольске лишь в сорок восьмом завершил реорганизацию, сейчас на его стапелях шесть лодок 613-го проекта, первые четыре успеют поднять флаг еще в этом году до ледостава, остальные, уже в кампанию следующего года, и на освободившихся местах тут же будет начата постройка следующей шестерки. Увеличению корабельного состава там очень мешает ограничение ремонтных мощностей, просто невозможно поддерживать корабли в исправном техническом состоянии — я еще в прошлом году докладную записку подавал.

— А воз и ныне там — буркнул Сталин — а судостроительные мощности Кореи подключить пробовали? Совместно с товарищами из НКИДа.

— Эти «мощности» как при японцах, так и сейчас, направлены в основном, на изготовление корпусов судов, по механической же части до недавнего времени все приходилось завозить извне. Потому, сегодня корейские верфи загружены гражданским судостроением, как более простым технологически — что также имеет положительный эффект разгрузки наших заводов. К сожалению, опыт перевода на Дальний Восток кораблей с западных флотов показывает, что результат выходит слишком дорогим, особенно с учетом дипломатии и международной обстановки. Тихому океану нужна своя судостроительная база, с научным и конструкторским обеспечением.

— Минутку, товарищ Лазарев — вставил слово Берия — насколько мне известно, во Владивостоке еще четыре года назад возобновил работы кораблестроительный институт?

— Который столь уступает и Ленинградскому и Северному кораблестроительным институтам, и по числу преподавательских и студенческих кадров, и по учебно-производственной базе, что в 1948 году принято решение объединить кораблестроительный и механический факультеты, из экономических соображений. Попросту — не хватало людей на полный штат, и набрать их в том регионе неоткуда.

— А если усилить кадрами за счет тех же ленинградцев?

— В таком случае, товарищ Сталин, придется пересмотреть весь существующий порядок распределения выпускников высших учебных заведений. Сейчас принято, и законом дозволяется, что значительная часть старшекурсников еще за год-два до выпуска завязывает самые тесные отношения с будущими «покупателями», привлекается к договорным работам, пишет диплом на конкретную тему — после чего автоматически распределяется именно на данное предприятие. И это очень полезно, так как позволяет заводу или КБ получить не просто молодого специалиста, а уже знакомого со спецификой работы, могущего сразу, без раскачки включиться в процесс. Но оборотной стороной выходит то, что предприятиям, удаленным от вузов, достаются кадры по остаточному принципу.

Анна Лазарева кивнула, подтверждая слова адмирала.

— Разрешите, товарищ Сталин? Я училась в Ленинграде и настроения студенчества хорошо понимаю. Ленинградские студенты в большинстве своём надеются, что будут работать возле дома. И это так и есть, потому что промышленность, наука и образование города примут весь выпуск и потребуют ещё. А применительно к кораблестроению, это особенно наглядно — крупнейшие Адмиралтейский, Балтийский, Ждановский заводы, ЦНИИ Крылова, и еще несколько десятков научных и конструкторских учреждений отрасли гарантированно забирают всех ленинградцев, и еще лучшую часть иногородних студентов. Большой Флот строится в значительной степени на ленинградских верфях, которым нужны кадры! Замечу также что перспектива остаться в Ленинграде играет роль положительной мотивации для лучшей учебы.

— Еще одно «ленинградское дело» — усмехнулся Сталин — одеяло на себя перетягивать, сначала в интересах дела, а потом… Товарищ Лазарев, что вы товарищу Пономаренко говорили про текучесть офицерских кадров на ТОФ?

Адмирал посмотрел на Пономаренко. Тот лишь руками слегка развел — а что хотите, надо же чтобы из разговора был результат?

— Замечено, что отдельные офицеры с Тихоокеанского флота всеми правдами и неправдами стремятся добиться перевода на запад — начал Лазарев — причем не шкурники, карьеристы, а вполне заслуженные и толковые товарищи. В неофициальных беседах называют причины — недостаточное развитие соцкультбыта, «скука зеленая, только водку пей», плохие жилищные условия, в сравнении с западными флотами, ну и семейные проблемы! ТОФ сорок пятого года был фронтом, на какое-то время собравшим в себе все лучшее со всех флотов. Но война кончилась — и людям надо было возвращаться. Нельзя ведь было и оголять западные рубежи!

— И останется ТОФ снова сонным углом, где служат одни неудачники и неумехи — зло усмехнулся Сталин — наподобие капитан-лейтенанта Прибытко, так кажется звали того, кто свою подлодку в мирное время трижды чуть не утопил, по собственной дури? При том, что там возле наших рубежей вот-вот начнется большая война! Товарищ Лазарев, и вы, товарищ Лазарева, продумайте меры по повышению популярности службы и вообще жизни на Дальнем Востоке, изучите опыт хетагуровского движения. Товарищ Лазарев, а в каком состоянии К-25?

— Капитальным ремонтом на Севмаше, полностью перебрали второй контур и механизмы, провели доковый осмотр и ремонт. Загрузки реактора хватит еще на пять лет эксплуатации — а там, надеемся, и наш Атоммаш подоспеет! Обновленный экипаж сдал задачи БП. Потому, мы имеем полностью боеспособный атомный подводный крейсер. С учетом нового торпедного оружия, по которому мы здесь опережаем американцев — мало им не покажется.

— На крайний, самый последний случай — сказал Сталин — пусть будет пока, нашим козырным тузом в рукаве. Нам бы год, два продержаться. Что с «акулами»?

— Работы по плану — ответил Лазарев — если только не вылезет чего-то непредусмотренного. «Ленин», если все пройдет гладко, войдет в строй в пятьдесят втором, на год раньше. Сумеем какой-то опыт накопить.

Курчатов не подвел — подумал адмирал — проект корабельного реактора был готов уже в сорок восьмом. А в следующем году в Ленинграде заложили ледокол. Не совсем тот «Ленин», и не нашлось у нас детального описания, и конструкция носила следы импровизации, удешевления. Главной задачей было, испытать энергетическую установку для будущих атомарин — а полноценным атомным ледоколом должен будет стать уже следующий корабль, проекта не существовало еще, и название не было официально утверждено, но в кулуарах уже говорили, как о решенном — «Иосиф Сталин». А на Севмаше уже формировались корпуса сразу четырех, первых в этом мире, атомных лодок.

— А пока, возможно, придется вам, товарищ Лазарев, снова отправиться на Тихий океан — сказал Сталин — впрочем, решение еще не принято. В зависимости от политической ситуации там. И думаю, что Анна Петровна в этот раз вполне может ехать вместе с вами — чтобы показать своим примером, как надо решать семейные проблемы? Ведь там найдется и дело для вашей службы, товарищ Пономаренко?

Анна Лазарева.

Ленинград, Ленинград. Родной мой город, где я не была с сорок первого года. Оставшийся для меня в таком же бесконечном удаленном времени, как для моего Адмирала, его двадцать первый век.

Всего лишь одна ночь на «Красной стреле». Парадоксально, но именно это было причиной, что я так и не была здесь после Победы. Думала, что успею всегда, лишь собраться. И откладывала на потом. А еще, хотя не признавалась себе сама, боялась встречи с частью себя — прошлой. Как сказал Юрка Смоленцев, мы были романтиками, слепо верящими что завтра будет лучше чем вчера — а сейчас стали прожженными циниками с романтической душой где-то глубоко внутри. Ну а они, пришельцы из будущего, изначально были такими — и знающими, что завтра должно быть лучше чем вчера, иначе не следует и жить.

«Ничто не может помешать победе коммунизма — если только сами коммунисты этому не помешают». Эти слова, которые произносит Ленин в спектакле, сочиненном в ином времени, и с огромным успехом идущем здесь (прим. — Синие кони на красной траве, М.Шатров — В.С.), стали лозунгом — а это чистая правда. Там, в мире «Рассвета» мы отчего-то решили, что достаточно построить материально-техническую базу, фундамент социализма — а остальное возникнет само. Здесь же есть понимание на самых верхах, что эту ошибку повторить нельзя — и что наши советские люди, их вера в светлое будущее и готовность на него работать и за него сражаться, это главная наша ценность и основной капитал!

И если для его сохранности приходится иногда изымать из стада отдельных паршивых овец (вот, набралась уже у Лючии религиозных выражений!), то это исключительно для общего блага. И как самая последняя мера, когда сохранить человека для общества уже никак не получается. Мы люди очень добрые и гуманные — просто добро наше… нет, не с кулаками, а скорее, со скальпелем хирурга.

Так что в Ленинграде, куда меня посылал Пономаренко, я была не следователем, а судьей. Для разработки конкретики есть прикомандированные специалисты, асы бухгалтерии, которым все эти дебеты, кредиты, сальдо и сторно понятны как охотнику, следы на снегу — где тут не сходится, сколько уворовали, или же по отчетности чисто все, а документы, списывающие все на какую-нибудь заготконтору «Рога и копыта», подложные? Считаю теперь, что люди из Финансовой службы уважения заслуживают не меньшего, чем ухорезы, которых Юрка Смоленцев натаскивает — а ведь герр Рудински это и раньше понимал, когда давал нам совет, учредить особую «финансовую полицию» как у него в Германии, так именно после его визита у нас и появилась эта Контора, главк в системе НКВД (не путать с ОБХС — в свете современной политики, больше свободы кооперации и всяким там артелям, гораздо меньше этого было раньше, в мои «севмашевские» времена). Ну а с прямой уголовщиной, бывшей на подхвате, приданные сыскари из МУРа вместе с ленинградцами отлично разобрались — так что собственно следственные мероприятия были закончены. Оставалось лишь политическую оценку дать — а там, как товарищ Сталин, и им назначенный суд, решат.

Самым серьезным здесь конечно, было — разговоры об «обособлении» РСФСР, имеющие место среди фигурантов (доказано достоверно). Не вышедшие за рамки кухонного трепа — но когда о том говорят член ЦК и Первый Секретарь обкома, к этому серьезно относиться или нет? А ведь сила России и СССР, по моему глубокому убеждению (и теория Гумилёва это утверждает), как раз в умении вовлекать в свою орбиту соседствующие народы! Начнем заборы ставить, определять, кто тут «истинно русский», а кто инородец — так сначала внешние слои отпадут, затем и дальше, до размеров Московского княжества сократимся?! Так что идея была предельно опасная — причем ясно было, что те, кто ней говорил, заботились прежде всего о своей иерархии, как сволочь Ельцин через сорок лет! А так как переубеждать подобную публику бесполезно — следовало внушить ей страх, чтоб на век запомнили: даже взгляд в эту сторону — смерть, без вариантов! И приходилось мне (снова, фраза религиозная) «отделять овец от козлищ», и протоколы допросов читать, и на самих допросах присутствовать, и вопросы фигурантам задавать — а итогом, отметки в списке: те, кто в эту идею всерьез поверил, жить не должны. Даже если прочая их вина не слишком велика. Решала судьбу нелюдей, идейные потомки которых там развалили великую страну — совершенно без колебаний совести. Тем более, что мое «особое мнение» не окончательное — как еще суд решит. Ну и не всем отягощение — кому-то приписала, целесообразно предоставить искупить. Ну и еще на мне было все, касаемо культурной политики — но о том дальше расскажу.

В Ленинграде я видела следы войны — пустыри на месте разбомбленных домов. Где-то уже шла стройка, где-то зеленел сквер — а где-то мальчишки играли в футбол, обозначив ворота кирпичами. А город выглядел ухоженным и чистым, за Московским райсоветом и заводом «Электросила» уже был разбит Парк Победы, и ударными темпами строилось метро (линии и станции примерно совпадали с существующими в иной истории, насколько я помню рассказы моего Адмирала, родившегося в Ленинграде в 1970 году). Он уже был здесь в сорок восьмом, когда на Балтийском заводе готовились «Ленин» закладывать — один ездил, без меня, я тогда Илюшу рожала. А Владику, первенцу моему, сейчас уже шестой годик, через год в школу — весь в отца, крепенький, волосы черные глаза синие, и характер упрямый! И еще хорошо, что ясли и детский сад находятся на первом этаже нашего же огромного дома на Ленинградском шоссе, и воспитательницы могут, если попросить, ребенка после смены домой доставить и сдать на руки домработнице тете Паше, или моей прежней «компаньонке» Марье Степановне, которая меня выручала, по просьбе Пономаренко, и сейчас еще приходит, и даже у нас остается, когда надо с детьми побыть. Когда мне приходится уезжать — на Севмаш, где «Воронеж» стоит, мы с Михаилом Петровичем дважды летали, и в хозяйство Курчатова. Которое теперь — не один Второй Арсенал на Севере, разросся советский Атоммаш, включает в себя теперь множество объектов, и производств, и НИИ, и полигонов — на Урале, в Поволжье, в казахских степях, и в Ленинграде, где будут изготавливать машины для ледоколов и атомарин. Адмирал мой в Москве окончательно лишь с лета сорок сорок седьмого, но в командировки летает и ездит… а я вот с ним лишь на Севмаш, так хотелось моих девчонок повидать, и научников с Северной Корабелки, и ребят с «Воронежа», ну еще в Горьком была, там на заводе Сормово тоже заказы для Атоммаша делают — город мне каким-то уютным показался, на Ленинград похож, а вот в Москве, странно, до сих пор чувствую себя «не совсем своей»!

— Ань, вот за себя скажу: когда моего кабальеро рядом нет, тоже, такая тоска иногда нападает — сказала Лючия — а когда мы вместе, то мне абсолютно все равно, где! Так и ты со своим, вместе летала — а тут, сколько его ждешь? Вот грусть и приходит.

А вот сейчас, я в Ленинграде, а Михаил Петрович в наркомате, в Москве! Хотя и звоню я ему каждый вечер, чтоб голос услышать. Зато Лючия со мной, в обычной роли «адъютанта» и секретарши.

— Петечка с Анечкой большие уже, Марь Степановна с тетей Пашей и тетей Дашей обещали за ними присмотреть! А ты мне обещала Ленинград показать, лучший город земли?

Вот только видели пока мало. Из «Астории», машина у подъезда ждет, и в дом на Литейном. Вечером так же — обратно. Ну еще, пару раз на предприятия выезжали, и по Невскому могли пройтись. А так — коридоры, кабинеты, бумаги.

Отчего «ленинградское дело» не перехватили, не предотвратили? Так во-первых, потомки не всеведущи: информация на их «компьютерах» прежде всего касалась истории военной и технической. А про «ленинградское дело» было лишь упоминание, как товарищ Сталин заметил, «тридцать седьмой год местного значения», про ярмарку же не было ничего. Во-вторых, как верно было сказано, Кузнецов и примкнувшие к нему, сидя уже в Москве, в ЦК, на себя информацию замкнули, и многие тревожные сигналы перехватывали. А в-третьих, по всему Союзу подобное творилось, в свете денежной реформы сорок седьмого года, когда очень многие нечестно нажившиеся разом теряли все — а среди них были не только спекулянты с рынков, но и ответственные товарищи, или друзья-приятели таковых. В-четвертых, вот с чего потомки взяли, что в СССР этого времени все было планово-директивно — рынок все равно наличествовал, слышала я, что когда товарищ Сталин прочел про «дело Павленко» (это когда проходимец собственную воинскую часть организовал, военно-строительную, и брал подряды на работы, оплачиваемые наличкой и щедро), то не поверил сначала, проверить велел, все подтвердилось — и полетели головы не только Павленко с компанией, но и товарищей на местах. А здесь, в свете того, что Партия официально объявила, что индивидуальный труд эксплуататорским не является (то есть артели и кооперативы вполне процветают, и колхозы стали реально самостоятельны, а не тенью совхозов с таким же планом и директивами — ты лишь сдай осенью указанное количество продуктов по регламентируемой цене, а в прочем тебе полная свобода, никто не приказывает, когда и сколько тебе сеять и пахать) — с одной стороны, обеспеченность населения продовольствием и товарами заметно улучшилась, с другой, создалась почва для злоупотреблений, тогда и пришлось «финансовую полицию» создать, которая занималась не только соцсобственностью, но и претензиями частников друг к другу. Да и административная реформа, когда целый ряд союзных республик своего статуса лишился, перейдя в автономии — не только Карелия, но и Казахстан, и восточная половина Украины. И границы поменялись, как от тех же Украины и Казахстана вернули России области с подавляющей численностью русского населения, из трех Прибалтийских республик сделали одну, и тоже часть территорий передали России и Белоруссии. Все это в отдельных местах вызвало недовольство, в сорок девятом в Средней Азии чуть ли не новое басмачество могло начаться, причем ниточки за рубеж уходили. Аппаратных мер не хватило, Смоленцеву с его ухорезами пришлось поработать, причем сам Юрка едва там не погиб. Но это история отдельная и совершенно другая, и под грифом «совсекретно».

Так что — чистим авгиевы конюшни, по мере того, как руки доходят. И ведь даже «Ленинградское дело» здесь могло проскочить мимо внимания — если бы не замашки устроителей ярмарки, организовавших для приехавших «своих» гулянки с купеческим размахом (вошедшие в протоколы как «перерасход командировочных средств»). И превысило количество сигналов критическую массу, и завертелось колесо правосудия — попутно, под каток попали и ленинградские бандиты с прочей шпаной (народ говорит, по улицам стало спокойно ходить в любое время суток), и культура с идеологией (а вот здесь, еще предстояло разобраться и всерьез).

Здесь не было в сорок шестом закрытия журналов «Звезда» и «Ленинград». Хотя повозиться нам с ними пришлось — были сигналы, что убыточно держать два журнала, где достаточно одного — и вообще, отдельные личности вроде Зощенко в них пропагандируют пошлость и мещанство. И ведь правильно товарищ Сталин заметил про этого писателя, что «Вся война прошла, все народы обливались кровью, а он ни одной строки не дал. Пишет он чепуху какую-то, прямо издевательство. Война в разгаре, а у него ни одного слова ни за, ни против, а пишет всякие небылицы, чепуху, ничего не дающую ни уму, ни сердцу» (прим — подлинные слова Сталина, на заседании Оргбюро ЦК ВКП(б), 1946 год — В.С.). С биографией товарища Зощенко ознакомившись, считаю весьма вероятным, что он банально, меланхолией с неврастенией страдал, и пытался разобраться — но зачем же на читателей это вываливать, да еще в военное время? Излияния страдающей и мятущейся души (прим. — Зощенко, «Перед восходом солнца» — В.С.) выглядят, уж простите, как показ содержимого ночного горшка, врачу для диагноза полезно, а публике зачем? Сидел в Алма-Ате, в эвакуации, избавленный от фронта — ясно, что не каждому дано, «с лейкой и с блокнотом», по фронтовым дорогам, но ты хоть пиши такое, чтобы боевой дух народа повышало, а не какой-то фрейдистский бред, совершенно не к месту! Хотя иные из товарищей писателей, жирующих в эвакуации, когда Ленинград умирал от голода — не только ни строчки не написали за нашу Победу, но еще и говорили «нужно ждать наших уступок в угоду нашим хозяевам (англо-американцам), наша судьба в их руках. Я рад, что начинается новая разумная эпоха. Они нас научат культуре…», или еще хлеще, «всей душой желаю гибели Гитлера и крушения его бредовых идей. С падением нацистской деспотии мир демократии встанет лицом к лицу с советской деспотией. Будем ждать» (прим — оба высказывания, — подлинные. Их автор будет назван ниже — В.С.).

Но в истории здесь, Сталин не стал рубить сплеча, а поручил Пономаренко разобраться. Чем мы и занимаемся. Ведь не обязательно быть на передовой, чтобы помочь фронту, даже если у тебя в руках не автомат, а всего лишь перо — прочтите «Блокадные дневники» Лукницкого (здесь, Сталинская премия — наверное, удивился Павел Николаевич, скорости ее присуждения, сразу после публикации — не зная, что товарищ Сталин прочел его книгу прежде, чем она была написана, в этой ветви истории!). И это при том, что раньше Лукницкий входил в тот же «ахматовский» круг, был первым биографом Николая Гумилева. А Фадеев, написавший «Молодую Гвардию», уже экранизованную?! Разве это много — требовать, чтобы писатель творил на пользу своей стране, своему народу, конкретному историческому моменту, а не ради «всемирной культуры»?

Хотя я слышала еще в университете, что из русских классиков лишь Гоголь всерьез был озабочен, какие мысли вызовет у читателей его произведение, нравственные или нет? Достоевский, Некрасов, Тургенев, Толстой — этого вопроса себе даже не задавали.

И вот, «ленинградское дело». Когда попутно подмели, как оказалось, не только воров, но идеологически неудобных. Какие имена в списке — вот ей-богу, была бы на месте потомков, разрыдалась бы от умиления! Если бы не знала их реальных поступков и утверждений. Например, эта вот тварь, дочь известнейшего советского писателя, который ненавидел советскую власть тайно (это его слова приведены выше!), сама ненавидела её явно (естественно, в те времена, когда за это уже перестали расстреливать). И большую часть жизни посвятившая рассказам о том, какая эта власть ужасная и как страдала от неё творческая интеллигенция. Известнейшая в той истории диссидентка, лауреат международных премий «за гражданское мужество», приятельница Елены Боннэр, защищала Солженицына, Синявского, Даниэля. Вполне могла бы быть на месте Веры Пирожковой (прим — см. Страна мечты — В.С.), подрабатывающей в немецкой комендатуре исполнением смертных приговоров — если бы попала на временно оккупированную территорию, а не пересидела в Ташкенте.

А ее родной брат, сын того же Великого Писателя, всю войну пройдет дорогами военного корреспондента — Таллиннский переход Балтфлота, вся Блокада. Напишет отличный роман о летчиках-балтийцах (еще не вышел, но в издании «из будущего» Сталину и Пономаренко понравился, наложена резолюция, создать все условия, издать без задержки, экранизовать).

И какого…. тут делает лицо из Особого Списка?? Товарищи из ленинградского НКГБ, вы что, белены объелись? Вам циркуляр известен, что любые следственные действия против указанных лиц, исключительно с санкции нас, «инквизиции»? Ну что вы тут мне суете — протокол, что он что-то где-то, даже не сказал, а промолчал? Ах, на родную мать не донес? Немедленно освободить — и принести извинения, я проверю! И обеспечить, чтобы по месту работы у указанного лица не было никаких проблем, из-за вашей дури!

Так как прямой связи данных лиц с основными фигурантами не вижу, приказываю выделить их дело в отдельное производство и передать в наше ведомство. И не надо держать их под арестом. Не те люди, чтобы сбежать или скрываться. Достаточно подписки о невыезде.

Юмор в том, что сведения о советских диссидентах мы взяли из компьютера одного типуса, прикомандированного к экипажу «Воронежа», это сейчас он один из создателей нашего минно-торпедного оружия, кавалер и лауреат — а тогда был активным «болотным белоленточником» (дурацкий символ!). И к тому, что он встал на путь истинный, я персонально руку приложила, обеспечив ему знакомство с Наташей, одной из своих «стервочек» — та самая, что в деле с фашистской шпионкой Пирожковой отличилась. Дело добровольное (с ее стороны), ну и вышел, совет да любовь, не одним же «Боннэр» наших советских людей с правильного пути сбивать, можно и наоборот?

А вот теперь мне дело предстоит, потруднее, чем в Союзе Писателей, когда я Ивана Антоновича Ефремова от нападок творческой своры защищала! Только предстоит небольшой спектакль организовать. Хорошо, что я в платье (вот ненавижу мундир!). И с объектом знакома, еще с севера — но там он видел и знал меня, как жену контр-адмирала Лазарева, командира «моржихи», работающую в штабе «бригады строящихся кораблей».

Что, ушел уже? Тогда — машину мне, немедленно! Подбросьте меня и товарища Смоленцеву до угла Белинского. Люся, за мной — я тебе в машине все объясню!

И если эти сволочи человеку по его умной голове настучали, которой он еще свои открытия сделает, про этногенез и биосферу… Репрессирую виновных — влепят им отметку в личном деле, с далеко идущими последствиями. И карьере кислород будет намертво перекрыт, и при первой оплошности полетят далеко и надолго.

Ну вот он, навстречу идет. Еще не благообразный седой профессор, как на фотографии из книги, а худой мужчина чуть меньше сорока, в морском бушлате без погон. После демобилизации с Северного Флота, экстерном сдал экзамены за университетский курс, получил место в Институте Востоковедения, откуда был выгнан год назад, за неполное служебное соответствие и неблагонадежность. В настоящее время, старший научный сотрудник Музея Этнографии Народов СССР. Что ж, изображаем удивление и радость — Лев Николаевич, какая встреча!

— Анна Петровна? Очень рад — но простите, со мной сейчас вам говорить небезопасно!

Благородство показывает? Хотя он и по жизни был, дворянин — гордый, его слова, сказанные там когда-то «Интеллигентный человек — это человек, слабо образованный и сострадающий народу. Я образован хорошо и народу не сострадаю». Совершенно не стеснялся выглядеть умным перед дураками, и вообще, пригибаться под уровень соседа — отчего и был повсюду крайне нелюбимой «белой вороной». При том, что строго говоря, дворянином не был — личное (не наследственное) дворянство было у его деда, с отцовской стороны. Из первого ареста, в тридцать пятом, был освобожден по личному приказанию Сталина, второй раз, в тридцать девятом, получил срок за слова: «судьбы России должны решать не массы трудящихся, а избранные кучки дворянства… спасение России в восстановлении дворянского строя…и не все дворяне выродились или приспособились — есть ещё те, кто мечтают о бомбах», повезло что не двумя годами раньше, под высшую меру не попал. Зато, когда уже после появления «Воронежа», товарищ Сталин обратил внимание на книги об этногенезе, сразу персоной автора заинтересовались, внесли в Особый Список — и просьбу о добровольной отправке на фронт удовлетворили, вот только позаботились, чтобы не в армию, где летают пули-дуры, а матросом на СФ, эсминец «Куйбышев», что с нашей «моржихой» часто в обеспечение ходил, базировались рядом, там я с ним и познакомилась. Демобилизовался в сорок шестом, в Ленинград вернулся, пошел по науке — не подозревая, чья рука его незримо оберегает, и дорогу перед ним расчищает, надо же гению помогать?

Но уж позвольте, Лев Николаевич, мне вечером вам продукты занести? Всегда мечтала с вашей матерью познакомиться — и с подругой приду, вы не возражаете? В семь, ну вот чудесненько, адрес только напомните? Что, вот этот дом, рядом совсем? О, место знакомое — сколько раз я туда еще до войны бегала, к Перельману, в Дом Занимательной Науки!

Ушел. И если я что-то понимаю в психологии, фигуранты уже сегодня вечером соберутся вместе. Просто потому, что думают — а вдруг завтра их всех снова арестуют? Теперь реквизит подготовить, и атмосферу. А то и говорить не станут — мамаша-то ведь видела меня на Литейном?

В назначенное время, мы с Лючией звоним в дверь квартиры на третьем этаже дома на Литейном, 53. Вошедшим в историю как «Фонтанный», хотя был всего лишь флигелем шереметевского дворца, выходящего фасадом на Фонтанку. Открывает Лев Николаевич — удачно, была бы сама мадам великая поэтесса, и не стала бы нас в квартиру впускать, пришлось бы товарищей звать, что внизу ждали, а я все ж человек добрый и лишней грубости не люблю. Здороваемся, входим, вручаем пакет с продуктами. Прихожая большая, с высоким потолком и кафельной печью, не темный и захламленный коридор коммуналки на Плуталова, где я жила до войны. Слева на вешалке пальто висят, два мужских, два женских, оставляем там свои плащи. Сопровождаемые Львом Николаевичем, проходим в комнату — через кухню, коридор, и дверь налево.

Квартира огромная. Великая Поэтесса въехала сюда к мужу, в двадцать четвертом. Сейчас — вся ее целиком. Были соседи, вся семья погибла в Блокаду. Жилплощадь даже больше, чем у нас с Михаилом Петровичем в Москве, и зелень за окном — а вот отчего-то ощущение, как в склепе! Или в сектантской молельне, с атмосферой нетерпимости к любому мнению, кроме принятого здесь — ощущение почти физической духоты, хочется распахнуть настежь окна, чтобы вдохнуть свежего воздуха; потолки высокие, а будто давят, создавая ощущение дискомфорта. Еще сильнее это было заметно в комнате, куда мы вошли — гостиная, красный плюшевый диван, обеденный стол со стульями посреди, белый кафельный камин, с потолка свисает лампа с красным абажуром, и примета новейшего времени, телевизор КВН-49 в углу. Сама сидит в кожаном кресле, как на троне, вполоборота к двери. Выглядит моложе своих шестидесяти лет, из-за короткой мальчишеской стрижки, одета в простое синее платье. На диване двое — Великий Писатель (импозантный седой мужчина) и его дочь, сорокалетняя дама с английской лошадиной рожей (про эту сволочь, будущую диссидентку, я уже упомянула выше).

Выдержав паузу, хозяйка повернула голову. Узнала меня. На лице ее за какую-то секунду сменились, первоначальное равнодушное высокомерие, промелькнувший испуг, и наконец, истинно королевское холодное презрение.

— Лева, ты кого привел? — произнесла она, растягивая слова, как с французским прононсом — эта… присутствовала на моих допросах! И вы посмели, прийти сюда, в эту квартиру? Вон!

Она царственно вытянула руку, указывая на дверь. Как истинная королева — нет, пожалуй, уже свергнутая королева в изгнании! Но дама волевая, этого у нее не отнимешь. Говорю ей спокойно, глядя как на равную:

— Анна Андреевна, у англичан есть поговорка 'Даже кошка может смотреть на короля'. Что же касается людей, то, что в европейской традиции, что в русской, даже приговоренному к смерти злодею предоставляется последнее слово. Я предлагаю Вам побеседовать, не более того. Вас это ни к чему не обяжет — можете считать ее просто разговором случайно встретившихся в трамвае людей.

Если она будет настаивать, придётся перейти к жесткому варианту. Четверо сотрудников ждут на улице, двое на виду, это особо оговорено. Предложить Анне Андреевне посмотреть в окно, и сказать «Если я выйду, они войдут, и с понятыми. Вам известно, что такое, по вновь открывшимся обстоятельствам?». Лично мне подобные методы никакого удовольствия не доставляют. Только если никак иначе нельзя.

Великая Поэтесса лишь плечами брезгливо пожала. У окна стоит, шаль на плечи набросила, от меня отвернулась. Но все ж успела я в ее взгляде, брошенном на меня, заметить искорку интереса. Хотя неприязни там было намного больше. Что ж, теперь будем из этой искорки пламя раздувать.

— Позвольте представиться — Лазарева Анна Петровна, инструктор ЦК ВКП(б), работаю в отделе идеологии и пропаганды. В мои служебные обязанности входит и работа с интеллектуальной элитой нашей страны. Именно поэтому я и присутствовала на вашем допросе, Анна Андреевна — мне надо было понять, что Вы за человек, как с Вами говорить, и имеет ли смысл это делать вообще. И если с Львом Николаевичем ситуация более или менее понятна, то Вы для меня, после прочтения вашего дела, оставались 'терра инкогнита'.

— Позвольте поинтересоваться, за что мне такая честь? — сухо спрашивает Лев Николаевич.

— Во-первых, потому, что Вы, несмотря на все сложности, имевшие место быть в Ваших отношениях с Советской властью, пошли добровольцем на фронт, честно и храбро отвоевав на 'Куйбышеве'. Что показывает, судьба страны для Вас важнее, чем недовольство властью. Конечно, тогда Вы не могли знать историю, случившуюся с генералом Деникиным — но мотив и у Вас, и у него явно был один.

— Я не знаю этой истории, Анна Петровна — Гумилев был явно заинтригован — не могли бы Вы ее рассказать?

— Охотно, Лев Николаевич — боковым зрением отслеживаю реакцию остальных: Анна Андреевна смотрит на меня с интересом, постепенно пересиливающим неприязнь; прозаик с дивана смотрит, скорее, с любопытством; его дочка — с откровенной ненавистью! Ну, ее мнение лично меня меньше всего волнует!

— История простая — весной 1943 года к генерал-лейтенанту Деникину пришли гости и увидели на стене его гостиной карту, на которой красными флажками было отмечено продвижение Красной Армии. И спросили, Антон Иванович, Вы же воевали с большевиками не на жизнь, а на смерть?! На что Деникин ответил — это наша, Русская Армия! (прим. — история реальная — В.С.). И как вы знаете, Деникин, как и многие другие бывшие «белые», сделали выбор в пользу настоящего и будущего, приняв советское гражданство. Позволю себе заметить, что страна тоже сделала такой выбор — прошлое не забыто, но нельзя жить прошлым, поэтому избрано было будущее.

Во-вторых, Лев Николаевич, вспомните, Полярный, октябрь сорок третьего, матросский клуб — и рукопись, что вам тогда вручили (ой, там кажется, на машинке было отпечатано — но как еще назвать?). Так получилось, что человека, написавшего это, и еще многое другое, материалы мы вам можем дать — сейчас нет с нами. Но есть мнение, что именно вы можете продолжить его дело, очень важное для советской науки. Поэтому мы следили за вашей судьбой, одёргивали недоброжелателей, ставивших вам в вину происхождение и непонимание марксизма. Ваши нынешние сложности, Лев Николаевич, вызваны вами же — при всем моем, поверьте, искреннем и глубоком уважении к Вашему таланту, я вынуждена согласиться с учёным советом института: нельзя в научных спорах переходить на личности и проявлять такую нетерпимость к чужому мнению! Вы сами сумели поссориться со многими коллегами, в том числе уважаемыми учёными и даже со своим научным руководителем. И остановились в развитии, изучили таджикский язык и успокоились. Для сотрудника института востоковедения этого явно недостаточно. Лично я, хоть университет не закончила из-за войны, свободно говорю по-немецки, по-английски, по-итальянски. Но не беспокойтесь — кстати, поздравляю вас с защитой кандидатской. И заверяю, что когда вы докторскую решите защитить, по интересующей нас и вас теме, полная поддержка с нашей стороны Вам будет обеспечена — стипендия, доступ к архивам, и еще материалы от того же автора (ох, знал бы Лев Николаевич, что это все он сам напишет, через десять, двадцать, тридцать лет!). Будете трудится, станете и профессором…

— Анна Петровна, что-то я понять не могу — недоверчиво произнес Гумилев — вы что, всерьез готовы помочь продвинуться к вершинам научной карьеры откровенному врагу, оспаривающему основу Советской власти, ее эгалитарность?

— Лев Николаевич, а вы уверены, что ваши воззрения настолько несовместимы с принципами Советской власти?.

— Вы говорите загадками, Анна Петровна — Гумилев уже 'включился' на меня — теперь он был готов к серьезному разговору.

— Ваши прошлые сложности были вызваны высказыванием, что решать должны не массы, а узкий круг элиты? — спросила я.

— Не дословно так, но смысл Вы передали верно — согласился Лев Николаевич.

— С Вашего разрешения, давайте сначала определимся, что есть 'элита', в дословном переводе с греческого, 'лучшая часть' — вы с этим согласны? Тогда следующий вопрос — должна ли элита быть замкнутой корпорацией, подобно титулованному европейскому дворянству, или принадлежность к элите определяется личными заслугами человека?

Вот научилась у Пономаренко — простой психологический прием «настрой на согласие» — намеренно ставить вопрос так, чтобы собеседник не мог не согласиться!

— Второе! — уверенно сказал Гумилев — хотя бы потому, что замкнутая корпорация, не имеющая притока 'свежей крови', неизбежно выродится.

— В таком случае, скажите, должна ли элита быть малочисленной кастой, чем-то вроде жрецов Древнего Египта, или чем многочисленнее она, разумеется, без потери качества, тем лучше для страны и народа? — продолжала я разговор, чувствуя себя библейским змеем-искусителем.

— Второе, без сомнения — уверенно ответил Гумилев.

— Но тогда выходит, что — тут я — начала «подсекать рыбку» — во-первых, в любом обществе должна быть элита, которая является лучшей его частью. Второе — должны быть эффективно действующие 'социальные лифты', благодаря которым умные, смелые, патриотичные люди будут продвигаться к вершинам власти. Третье — поскольку единственным способом взрастить максимальное количество талантов при равной численности населения является повышение среднего уровня образования и культуры, во всех смыслах, то ключевым моментом во взращивании элиты является повышение этого среднего уровня.

Надо было видеть, какими глазами смотрел на меня Лев Николаевич — честное слово, на мгновение я почувствовала себя неловко.

— Вы правы, Анна Петровна — медленно, очень медленно сказал он.

— А теперь сопоставим ключевое условие взращивания элиты с высказыванием Ленина о том, что 'Советская власть должна создать такие условия образования и воспитания, чтобы каждая кухарка могла, при необходимости, квалифицированно вмешиваться в дела государственного управления' — я нанесла 'удар милосердия'.

— Вы просто иезуитка! — вскрикнула Поэтесса.

— Почему, Анна Андреевна? — спросила я, мысленно поздравив себя с тем, что Поэтесса не знала принципа 'Непроницаемо только молчание'.

— Вы — искушаете людей исполнением их самых желаний!

— Вы сомневаетесь, что мы выполним то, что обещали?

— Это еще подлее! — Анна Андреевна явно была выбита из равновесия — взять свое, истинное, по праву, и из рук дьявола?

— Знаете, Анна Андреевна — доверительно, как не чужому человеку, сказала я, внутренне звеня как натянутая струна — сейчас был переломный момент, очень важно было выбрать правильный тон и нужные интонации — в сорок втором я была снайпером в партизанском отряде, в Белоруссии. Было неимоверно тяжело — не только физически, а, в первую очередь, морально — впрочем, Вы же прекрасно помните это страшное время.

Я сделала паузу — не играя, меня пробил озноб, когда я вспомнила те дни, даже сейчас, после нашей Победы. И с облегчением увидела едва заметный кивок Анны Андреевны.

— Я видела, как немецкая военная машина шла на восток, перемалывая наши войска, и, иногда в душу закрадывалось сомнение, по силам ли нам остановить ее. Нам помогали держаться сообщения Совинформбюро и сборники стихов, которые присылали с Большой Земли, вместе с взрывчаткой, патронами и свежими батареями для рации — просто, очень искренне сказала я — тут нужна была настоящая искренность, наверняка Ахматова умела тонко чувствовать фальшь. Вы, конечно, помните эти сборники военных лет — тоненькие, напечатанные на плохой газетной бумаге, с нечетким текстом. И что-то я помню с тех пор, наизусть — как вот это:

Мы знаем, что ныне лежит на весах

И что совершается ныне.

Час мужества пробил на наших часах,

И мужество нас не покинет.

Не страшно под пулями мертвыми лечь,

Не горько остаться без крова,-

И мы сохраним тебя, русская речь,

Великое русское слово.

Свободным и чистым тебя пронесем,

И внукам дадим, и от плена спасем

Навеки!

(стихотворение 'Мужество' из цикла 'Ветры войны', февраль 1942 года).

Я терпеливо выдержала паузу, дав Ахматовой немного прийти в себя — она явно не ожидала того, что ее стихи знает и ценит человек, которого она искренне считала врагом. Надо было не передавить — Ахматова, с ее эгоизмом и эгоцентризмом, даже, скорее, нарциссизмом, в принципе не принимала ни малейшего давления на тот, очень во многом выдуманный ей самой, мир, в котором она безраздельно царила. И, тем более, неприемлемо было давление при свидетелях. Играть надо было на ее слабостях, тонко дозируя восхищение и лесть.

— Скажите, пожалуйста, Анна Андреевна, неужели Вы написали эти прекрасные стихи потому, что Вас кто-то искушал? — тихо спросила я, методично загоняя Поэтессу в ловушку, созданную ее же бешеным самолюбием и эгоизмом.

— Нет! — гордо ответила королева поэзии.

— Значит, Вы можете переступить через свое прошлое во имя страны? — так же тихо спросила я. — Вовсе не потому, что Вас кто-то искушает — а потому, что Вы русский человек, великая поэтесса России?

— Да что бы Вы понимали в моем прошлом?! — с гневом и горечью бросила Ахматова.

— Я, конечно, не могу в полной мере прочувствовать Вашу боль от потери близких людей — и никто не может, кроме Вас самой — тихо согласилась я — ваш старший брат, Андрей Андреевич, покончивший с собой в эмиграции, будучи не в силах пережить потерю маленького сына; Николай Степанович, расстрелянный ЧК за участие в 'организации Таганцева'; младший брат, Виктор Андреевич, которого Вы долго считали погибшим — я сознательно называла самых близких Поэтессе людей, потеря которых ударила по ней, пробив броню ее эгоизма и эгоцентризма — в сущности, Ахматова была страшно, трагически одиноким человеком, пусть и по своей вине, поскольку она совершенно не умела строить и поддерживать долгосрочные отношения с близкими людьми; сейчас надо было доказать ей, что я способна ее понять — но, что такое потеря близких людей, я знаю — мои родители погибли здесь, в Ленинграде, когда в наш дом попала немецкая бомба.

— У Вас были все основания написать эти горькие стихи:

Не бывать тебе в живых,

Со снегу не встать.

Двадцать восемь штыковых,

Огнестрельных пять.

Горькую обновушку

Другу шила я.

Любит, любит кровушку

Русская земля.

(Стихотворение 'Не бывать тебе в живых' 1921 год)

— Вы хорошо изучили мою биографию и мое творчество — после долгой паузы сказала Поэтесса — хорошо хоть, в ее голосе теперь не было явной вражды, это был голос до предела уставшего человека — положим, в смерти Андрея Вашей прямой вины нет, но Николая Степановича расстреляли Ваши.

— Анна Андреевна, Вы, лучше, чем кто-либо на этом свете, знаете, что Николай Степанович был Воином в той же мере, что и Поэтом — я поддерживала доверительный тон изо всех сил — и Вы не хуже меня знаете, что он действительно сделал свой Выбор, Выбор с большой буквы, иначе и не скажешь.

А ведь я могла бы и жестче. Вот уверена, что Николай Степанович по характеру и убеждениям не мог остаться в стороне от борьбы. И уцелевшие участники «заговора Таганцева», причём эмигранты, репрессий не боявшиеся, подтверждали его активную роль. Некто Шубинский вообще назвал его одним из организаторов. Да и не было он к тому времени мужем Ахматовой — к моменту расстрела они были уже три года в разводе и Анна Андреевна успела выйти замуж за Владимира Шилейко, от которого в том же году ушла к Пунину…, кстати, это ведь была его квартира — но развод с Шилейко оформили аж через четыре года, мало похоже на убитую горем вдову? Но не стала я этого говорить, зачем? А прочла стихи — жалея, что нет гитары, и не умею играть, вот у Юрки Смоленцева, или Вали «Скунса», куда сильнее бы получилось:

Собрался воевать, так будь готов умереть,

Оружие без страха бери!

Сегодня стороною обойдёт тебя смерть

В который раз за тысячи лет.

Не станет оправдания высокая цель;

Важнее, что у цели внутри.

И если ты противника берёшь на прицел,

Не думай, что останешься цел.

Добро твоё кому-то отзывается злом -

Пора пришла платить по долгам!

А истина-обманщица всегда за углом,

Бессмысленно переть напролом.

Пусть кто-то гонит толпами своих на убой -

Свои же и прибьют дурака.

Но можно дать последний и решительный бой

Тогда, когда рискуешь собой!

Собрался воевать — так будь готов умереть,

Мы смертными приходим на свет.

Судьба дает победу обречённым на смерть

В который раз за тысячи лет.

Но если чья-то боль на этой чаше весов

Окажется сильнее твоей,

Судьба, приняв решенье большинством голосов,

Отдаст победу именно ей.

(Алькор, 'Правила боя')

— Стихи довольно простые — констатировала Поэтесса, возвращаясь в привычную роль надменной королевы — собственно, затем я их и прочитала, чтобы дать возможность Ахматовой вернуться к привычному, психологически комфортному для нее образу, не 'потеряв лица' — использованы просторечные слова — но, в сущности, неплохие и весьма искренние. Вы не знаете, кто автор, Анна Петровна?

— К сожалению, я не имею права назвать автора — ответила я, мысленно извинившись перед еще не родившейся здесь Светланой Никифоровой — я познакомилась с этим человеком на Северном флоте.

— Странно, у меня такое впечатление, что эти стихи написала женщина — сказала Анна Андреевна.

— Когда идет война за жизнь страны и народа, женщины тоже становятся в строй. И не только в тылу — у меня, и у Люси — тут я взглянула на Лючию — есть на счету лично убитые враги. Простите, но не обо всем пока можно рассказать.

— Так это не Ваши стихи, Анна Петровна?

— Сожалею, но поэтического таланта у меня нет — глядя собеседнице в глаза, искренне ответила я — только читатель.

— А еще какие-нибудь стихи этого автора Вы можете прочитать, Анна Петровна?

Я задумалась. В отличие от песен Высоцкого, большинство стихотворения Светланы Никифоровой абсолютно не соответствовали этому времени — понятиям, менталитету. Но одна вещь была — очень подходящая именно к моему плану. Первую часть которого я уже выполнила — давний конфликт между матерью и сыном, в мире 'Рассвета' приведший к их полному разрыву в 1961 году, «лучше в дворники, в истопники иди, чем этой власти служить», теперь был переведен из идеологического русла в сугубо материально-эмоциональную плоскость. При том, что мать и сын и раньше-то близки не были — до войны, когда Лев Николаевич в эту квартиру обедать приходил, где жили сама Поэтесса, ее муж Николай Пунин, его бывшая жена Анна и их дочь Ира — и отчим, когда за стол садились, говорил, «масло только для Иришки», а Великая Поэтесса поспешно соглашалась, «да-да, Николя, Левушка сейчас уйдет». Когда его арестовали, мать писала ему так, словно он отдыхал в Ялте — «я очень печальна, мне смутно на сердце, пожалей хоть ты меня». Он приходил сюда, жил здесь, просто потому, что больше было негде. Не были он и мать духовно близкими людьми — а вот соперниками, были! «Мама, не королевствуй».

Меня очень многому научил дядя Саша, комиссар госбезопасности второго ранга Александр Михайлович Кириллов, давний друг моего отца. Многому — товарищ Пономаренко. И я как губка впитывала информацию из будущего. И у меня была достаточная практика за пять послевоенных лет. Что есть богема диссидентского толка — террариум, перед которым пауки в банке, это добрейшие и приятнейшие создания! Дикая, утробная зависть к собратьям, прикрытая высокопробным лицемерием и переходящая все границы жажда признания, старательно замаскированная заверениями в собственной гениальности дополнялись настоящим низкопоклонством перед Западом, плавно переходящим в лютую ненависть к своей стране и народу — и это как-то совмещалось с искренней верой в то, что народ должен кормить эту богему просто за то, что она есть. Причем за редкими исключениями, представители этой клоаки были готовы публично лизать руку власти, если она сочтет нужным подкормить их — но не упускали случай исподтишка укусить кормящую руку, называя это своим гражданским мужеством. На этом фоне, Ахматова, не скрывавшая своей искренней нелюбви к Советской власти — и, положа руку на сердце, имевшая для этого основания — как и не разделявший нашей идеологии Чуковский, избравший своим способом протеста, по определению Ильина, 'внутреннюю эмиграцию', вполне могли считаться порядочными людьми; ну а прямолинейный, как штык трехлинейки, патриот белой России, Лев Гумилев, не любивший власти, но, никогда, даже в мелочах, не предававший интересов страны, был почти святым. Насколько они были выше, чище, порядочнее многих тех, с кем я имела дело — и вместо того, чтобы загнать в Норильск или Магадан на две или три пятилетки, должна была улыбаться законченной мрази, моральным проституткам, нравственная нечистоплотность которых была просто неописуема литературной речью. Что поделать, если полковник Николаи, сказавший «Отбросов нет — есть кадры!» был абсолютно прав? Придется потрудиться — чтоб воздалось каждому свое, кто-то подвергнется жесточайшему остракизму, в атмосфере полнейшей нетерпимости к тем, кого потомки назовут либерастами, ну а самые злостные, все же на лесоповал!

Теперь я собиралась использовать эгоизм и эгоцентризм Ахматовой для достижения своих целей. Показав не только признание таланта Льва Николаевича властью — а ведь даже обычный инструктор ЦК ВКП(б) в иерархии стоит никак не ниже первого секретаря обкома, мои же полномочия были куда больше, хотя собеседники о том не знали — но и несомненную востребованность его таланта, с соответствующим вознаграждением за труды. Реакцию Анны Андреевны было легко просчитать — сейчас Поэтесса горела желанием доказать всем, а, прежде всего, самой себе, что она не просто не уступает сыну, а находится вне любой конкуренции. Так зачем мешать естественному процессу?

— К сожалению, наизусть я помню немногие его вещи — скромно сообщила я — но одно из его стихотворений я рискну прочитать Вам, Анна Андреевна.

Уж если вы нас свергли,

Так станьте лучше нас.

Нет вечного на свете -

Не то ему коллапс.

Живите выше терний,

Смиряйте русла рек,

Из взлётов и падений

Мостите новый век.

Реальные дороги

Скрепляют круг земной,

Но после, за порогом,

Мотив звучит иной.

Горите, а не тлейте!

Но если брошен дом -

Нет вечного на свете…

Учтите! Мы придём.

(прим. — автор, Алькор — В.С.)

— Очень недурно — сдержанно одобрила Поэтесса — сами стихи, конечно, не слишком изысканны, но тема раскрыта весьма оригинально и свежо. Эти люди с Северного флота — не от них ли возникла волна песен и стихов, еще во время войны и сразу после ее окончания?

— Анна Андреевна, вынуждена повториться, я не всё могу рассказать — ответила я — но может вам будет интересно съездить на Север, поговорить с теми, кто сейчас там служит на флоте? Я могу помочь с творческой командировкой.

— Я подумаю, Анна Петровна — царственно кивнула Поэтесса.

Получилось! Затем я и читала это стихотворение, чтобы дать возможность Ахматовой снизойти до принятия приглашения на СФ, она ведь после развода с Гумилевым называла его своим духовным братом, а уж в его творчестве тема странствий была одной из основных. Сейчас Поэтесса, выдержав диктуемую приличиями паузу, согласится на поездку к североморцам; само собой, прием мы ей организуем по высшему разряду. Зная ее действительно выдающийся талант, дополненный бешеным желанием указать всему литературному миру его место у подножия трона Королевы Поэзии, можно было смело рассчитывать на написание Ахматовой блестящего цикла, посвященного нашим морякам. Ну а дальше, при приложении должных усилий, все пойдет по накатанной колее. Фрондирующая богема немедленно начнет шипеть по углам «Ахматова продалась» — зная характер Анны Андреевны, с нетерпимостью к критике, а тем более злопыхательству, ее реакцией станет отказ от дома диссидентам от литературы. Она убедит сама себя в том, что ей просто воздали должное, а она снизошла до власти — во что искренне поверит. И любые сомнения на сей счет, пусть высказанные в самой деликатной и доброжелательной форме, только укрепят ее в этом убеждении.

А вот с Львом Николаевичем, я чувствую, мне еще работать придется! В Тайну его посвящать не собираемся, ну может очень в нескором будущем — а пока, учиться ему и учиться, не будет у него здесь, как там, второго ареста, отнявшего семь лет жизни и подорвавшего здоровье, никто его тронуть не посмеет, ну если только сам в явную антисоветчину не вляпается — но тут мы проследим, постараемся, чтобы не было такого! Вытянем его на защиту докторской не в шестьдесят первом, а гораздо раньше. И ехать ему в экспедиции в Великую Степь, публиковать работы о неразрывной связи с ней Руси, добывать доказательства своей «пасссионарной» теории. И прожить, я надеюсь, чуть побольше, оставив Школу и учеников!

— Интересный Вы человек, Анна Петровна — задумчиво сказал сидевший на диване Писатель — насколько я понимаю, Вы искренне верите в дело, которому служите.

— Да, Корней Иванович — спокойно согласилась я, констатируя тот факт, что подставилась третья цель из моего списка. Корней Иванович Чуковский, классик детской литературы — сначала по призванию, а после, сознательно ушедший в этот жанр из оппозиции перед Советской властью. Потому и оставшийся в истории именно как детский писатель, а не диссидент. Зато убежденной диссиденткой стала его дочка — а вот с ней все понятно, таланта судьба не дала, а образование, чтобы это понять, есть — и требования завышенные, поскольку в высоких литературных кругах с детства вращалась. Правда, в том мире она уже после пресловутого Двадцатого съезда развернулась, когда ясно было уже, что ничего за это не будет.

— Простите, Анна Петровна, а Вам никогда не думали о том, что позиция 'слуга царю, отец солдатам', при всех личных достоинствах человека, избравшего ее для себя, может быть двойственна? — спросил Чуковский.

— Простите, Корней Иванович, а не могли бы Вы подробнее изложить свою мысль? — 'отзеркалила' я Писателю его вопрос, провоцируя его на откровенность.

— Такой человек может быть храбр, умен, честен — соответственно, его полезность не подлежит сомнению, при том условии, что общество справедливо устроено — 'раскрылся' Чуковский — но, когда общество несправедливо, то все его достоинства превращаются в свою противоположность, поскольку служат злу.

А он храбр! Задавать такие вопросы инструктору ЦК по идеологии, даже для ведущего детского писателя СССР, значило рисковать нарваться на нешуточные неприятности, пусть и не включавшие в себя продолжительную экскурсию в отдаленные районы страны.

— Пожалуй, я рискну сформулировать его следующим образом — остается ли добро, пошедшее на службу Злу, добром, или же оно автоматически становится Злом?

— Вы очень точно сформулировали мою мысль, Анна Петровна — согласился Писатель, настороженно глядя на меня — кажется, до него с некоторым опозданием начала доходить мысль, что безупречный интеллектуал, ставший рафинированным инквизитором, в некоторых ситуациях может быть опаснее десятка костоломов.

— Но, тогда нам надо определиться с понятиями, что есть Добро, и что Зло? — мой тон оставался доброжелательно-заинтересованным — не в общем случае, на этот вопрос ответа не дали за тысячелетия лучшие умы человечества. А конкретно, здесь и сейчас. Вас не затруднит встать с дивана и подойти к окну?

Писатель слегка удивлен — но послушно встает с дивана и вместе со мной смотрит на закатное небо.

— Там, на западе, за Балтийским и Северным морем, Англия — говорю я — где еще с 1943 года сидят тяжелые бомбардировщики Стратегического авиационного командования ВВС США. Ну еще и Англии, разница невелика. Не вы ли говорили, что «союзники ценят жизни своих солдат» — но знаете ли вы, какими методами это достигается? Когда-то война касалась лишь тех, кто носит мундир — но уже в прошлую Великую Войну стали нормой сознательные потопления госпитальных судов, расстрелы мирных жителей, бомбежки жилых кварталов и применение отравляющих газов. Уже тогда западные страны отбросили мораль во имя достижения максимальной эффективности ведения боевых действий. Не вы ли, Корней Иванович, говорили, что пусть союзники «нас вразумят, научат свободе и демократии». А вы знаете, какие у них методы вразумления — или вам рассказать?

Писатель предпочел промолчать. Ну что же, как известно, молчание — знак согласия, так что я продолжила методично разъяснять оппоненту его заблуждения.

— Прошедшая война показала, что столкновение сухопутных армий чрезвычайно кровопролитно. Солдаты окапываются, маскируются и отвечают огнём на огонь. Англичане и американцы решили, что лучше всего наносить удары по городам. Сотни и тысячи бомбардировщиков загружаются фугасными и зажигательными бомбами. Пропорция и последовательность сброса тщательно продуманы — сначала фугаски, разрушающие дома и средства пожаротушения, затем зажигалки и напалм. Пожар охватывает многие кварталы и целые районы города. Возникает так называемый огненный шторм — восходящие потоки воздуха создают тягу, раздувающую огонь как в мартеновской печи. В Гамбурге, Дрездене, Хиросиме, десятках других городов, выгорало всё, что могло гореть, вплоть до асфальта мостовых, плавились алюминий и медь, размягчались стекло и фарфор, от тел погибших на улицах и в развалинах оставалась лишь зола. Не было трупов для опознания и подсчета потерь, и не было выживших соседей или представителей местной власти, кто могли бы заявить о вашем исчезновении — оттого, точные цифры жертв таких бомбежек неизвестны до сих пор.

Ахматова, Гумилев и Чуковский смотрели на меня с удивлением — мой спокойный тон находился в категорическом противоречии с изложенным. Доченька классика детской литературы смотрела с неприкрытой злобой.

— Вы лжете! — крикнула Лидия Корнеевна.

— Лида! — попытался утихомирить ее отец.

— Прошу Вас меня простить — наверно, я плохо объяснила — вежливо извинилась я, мысленно радуясь реакции будущей диссидентки: сейчас эта дура дала мне повод перейти к более натуралистическому описанию, намного более доступному для гуманитариев, привыкших оперировать не столько цифрами, сколько образами.

— Укрывшиеся в бомбоубежищах, даже если до них не доходил пожар, задыхались от дыма, а если убежища были герметически закрыты, то люди сгорали там, как в духовке — после, вместо тел там находили кучки праха и расплавленные кусочки металла — бывшие монеты, пряжки, ключи. Но за океаном были довольны: ведь потери среди экипажей сбитых самолетов не сравнить с возможными потерями армии в сражении? В налетах участвовали, как я сказала от нескольких сот до тысячи бомбардировщиков, каждый нес до пяти тонн бомб и напалма — итого, максимально, пять тысяч тонн на город, который в Лондоне или Вашингтоне приговорили к смерти. Теперь же, вы наверно слышали об изобретенных, к счастью уже после этой войны, атомных бомбах. Такую бомбу поднимает один самолет — а сила ее взрыва равна десяти, двадцати тысячам тонн тротила. То есть, одна бомба, сброшенная на город, обеспечит тот же эффект, о котором я рассказала. «Сверхкрепости» с аэродромов Англии и Дании уже летают над Балтийским морем, пока над нейтральными водами, доходят до наших границ, и поворачивают назад. Пока поворачивают — но если дойдет до «вразумления» нас, о котором вы говорили, они не отвернут.

Теперь во взглядах троих из четверых был настоящий страх — Чуковскому, Ахматовой, Гумилеву не составило труда представить описанное мной в Ленинграде. Винить их у меня не повернулся бы язык — я хорошо помнила свою собственную реакцию на немецкие материалы, с истинно германской дотошностью описывающие ход и последствия стратегических бомбардировок союзников. Это был настоящий ужас, ничем не уступавший кошмару гитлеровских лагерей смерти — вся разница была в технических средствах, аморальность же тех, кто применял подобные методы, по моему глубокому убеждению, была одинакова.

— Такого «приобщения» нас к свободе от них вы хотите? — продолжаю я — а после они будут ждать, что мы сдадимся, примем их условия, и тогда они скажут, окей, мы вас немного побомбили, но это для вашего же блага, а теперь можете взять у нас кредит, на восстановление разрушенного, конечно, под проценты, ведь война должна быть еще и прибыльным делом. И будут искренне недоумевать, за что мы их не любим. А теперь скажите, кто тогда есть те, кто отделяют нас от этого кошмара — пилоты истребителей ПВО, солдаты на зенитных батареях, операторы радиолокационных станций? Да просто, те ребята, что служат сейчас в нашей армии и на флоте — ведь это лишь благодаря им, из страха ответного удара, на нас не решаются напасть. Не являются ли они, именно в данном вопросе, абсолютным и безусловным Добром, поскольку защищают нас от смерти? Или вы не согласны, что жизнь нашей страны, нашего народа, это безусловное благо, не подлежащее сомнению?

Молчат. Против такого — возразить не смеют. Женщина с дивана, кажется, что-то хочет — но не решается.

— То есть, в данном случае, те, кто защищает свой народ от физического уничтожения, являются несомненным Добром — вернулась я к тону академического доклада — а, те, кто планирует желают уничтожить значительную его части, независимо от того, чем это обоснуют, являются столь же несомненным Злом. Впрочем, вы можете и слова Достоевского о недопустимости слезинки ребенка вспомнить, если вам это ближе.

Писатель молча склонил голову, признавая мою победу в дискуссии — что же, умен был Корней Иванович, умен и порядочен, это я знала давно, работая с оперативной информацией по творческой интеллигенции. Не знал он, что еще осенью сорок пятого товарищ Сталин спросил у меня:

— Товарищ Лазарева, как Вы считаете, почему интеллигенция сыграла такую роль в развале Советского Союза? Даже действуя во вред себе — ведь большинство из них, лишились очень многого, будучи отброшены в бедность и нищету, не так ли?

Я честно ответила, что не знаю. Товарищ Сталин добродушно хмыкнул в усы, и посоветовал мне подумать. Удивительно, но ответ мне подсказал тот, кто никогда не занимался идеологией — и даже, как мне до того казалось, смотрел на это с легким презрением. Утром, когда мы, как обычно, гуляли с Владиком, мой Адмирал спросил — солнышко, что тебя беспокоит, ты везешь коляску, а смотришь напряженно перед собой, и даже не заметила, что у тебя зонтик вывернуло, промокнешь же? А услышав о причине, улыбнулся и сказал, что подумает — а вечером того же дня, когда он вернулся со службы, у нас был разговор:

— Итак, солнышко — ой, как мне приятно, когда наедине он так меня называет! — начнем с самого начала. До Петра безусловным эталоном для всех, от царя и бояр, до последних холопов, была «Святая Русь», как тогда было принято говорить. Были конечно и не верящие — но в глазах всех, и собственных тоже, они были смутьянами, отринувшими святое, ради «пить, гулять сегодня, а после хоть в ад к чертям». Реформы Петра — не будем сейчас говорить об их полезности, что России был нужен флот, регулярная армия, государственный аппарат, Петербург, и земля, на которой он стоит — привели еще и к расколу нации: для верхушки был введен эталон 'Европа'. Если прежде и царь и крестьянин принадлежали к одной культуре, носили одежду одного стиля (разница была лишь в качестве), слушали одну и ту же музыку, и вообще, имели в принципе одинаковое мировоззрение — то теперь все стало не так. Читал где-то, что сам Петр говорил, «Европа будет нужна нам еще сколько-то лет, а после мы повернемся к ней задом» — но поскольку он умер до того, как успел хоть что-то предпринять, его намерения роли не играют. А в итоге, элита Российской Империи стала культурным компрадором Запада — почти как африканские царьки, которые после европейских подачек начинали смотреть на своих подданных как на немытых дикарей еще больше, чем сами колонизаторы. Пушкин верно заметил — правительство является единственным европейцем в России! Когда в XIX веке сформировалась русская интеллигенция, она приняла роль европейских просветителей среди русских туземцев, мессианство как сверхзадачу, цель и смысл своего существования. При этом стараясь так, что обгоняли самих европейцев — был тогда в России идеал «европейски образованного человека», обучавшегося в европейских университетах, знавшего всю их философию и литературу, свободно говорящего на нескольких языках — при том, что в самой Европе подобное встречалось чрезвычайно редко, ну не нужны английскому буржуа или французскому рантье Гегель с Кантом, а также языки соседей — про пролетариат и крестьянство, составляющие подавляющее большинство населения, вообще молчу! Кстати, солнышко, ты бы вполне под эту категорию подошла — говоришь по-немецки, по-английски, теперь и по-итальянски, высоко образована, с той культурой знакома, хотя бы от Лючии.

— Да что вы, сговорились! — воскликнула я — Лючия меня истинной дворянкой считает, теперь ты. А у меня голубой крови в предках не было никогда!

— «Голубая кровь» это уже вырождение — заметил Михаил Петрович — когда начинается, «наши предки Рим спасли», и «кухаркины дети», значит верхушка уже не уверена что они лучшие, и спасается за щитами запретов. Но продолжим — именно этим, по моему глубокому убеждению, и объясняются все выверты нашей интеллигенции, несовместимые и с логикой, и с ее собственными интересами. А также и разрыв в убеждениях между технической и гуманитарной интеллигенцией — первые, особенно в советское время, сумели многого добиться своими силами, так что Запад для них светочем был в гораздо меньшей степени. Факт, что не царское правительство, а «прогрессивные интеллегенты, совесть нации» жестоко травили Лескова и Достоевского — не за политику, а за то, что те посмели быть не русскими европейцами, а именно русскими писателями! Кстати, этим объясняется и парадоксальная, на первый взгляд, дружба бывшего каторжника и революционера Достоевского с идеологом самодержавного консерватизма Победоносцевым — они оба понимали необходимость восстановления ментального единства нации, того что Петр расколол, да так и не склеил. Именно Россия как абсолютная ценность была для них точкой отсчета в системе координат!

— Так задача состоит в восстановлении общего восприятия нашей Родины как высшей ценности? — уточнила я.

— Именно так — кивнул мой муж — в нашей истории товарищ Сталин после войны начал кампанию по борьбе с низкопоклонством перед Западом, она была свернута после его смерти; да и вроде, особых успехов, фактических, а не формальных, достичь не удалось. Подозреваю, что их и невозможно было достичь кавалерийским наскоком — переломить сложившуюся за два с половиной столетия традицию быстро никак нельзя. А только посредством другой традиции, и, никак иначе!

— Так ведь у нас всячески поощряется патриотизм в искусстве! — воскликнула я — хорошие, правильные книги, фильмы, музыка! Про Ушакова, Суворова сняли, про подвиг «Варяга», и за книгу «Порт-Артур» Степанов Сталинскую премию получил. А про минувшую войну уже сколько, а будет еще… И про послевоенное — вот только не пойму, чем товарищу Сталину «Высота» не понравилась, что он так и не позволил на экран выпустить, велел переделать? С формулировкой, «у вас ходячие плакаты вышли, говорящие исключительно лозунгами, вместо живых людей». А сценарий переписали, так резолюция, «а теперь сплошная чернуха, чему этот фильм учить будет — матом ругаться, водку пить, и с девушками грубо обращаться?». Уж проще тогда было в оригинале показать — так Пономаренко мне сказал, что решено было на этом примере сделать эксперимент, вот сможем сами по той же идее и лучше? А пока — не вышло никак!

— Я несколько иное имел в виду — ответил Михаил Петрович — вот ты рассказывала, что на досуге столько нашей фантастики прочла. А скажи, что общего у разных авторов, пишущих в жанре альтернативной истории?

Я задумалась — авторы были весьма разными и по стилю, и по уровню добротности своих произведений, и по своим взглядам. Но мой Адмирал умел задавать интересные вопросы — так что же общего может быть у несомненно «белых» Лысака и Звягинцева (ох, как я и смеялась, и плеваться хотелось, читая про идеализированный белый Крым, или Троцкого-государственника!), и столь же явно «красных» Конюшевского и Буркатовского? А ведь понятно!

— Они все, патриоты России! — выдохнула я — что монархист Злотников, что сталинист Конюшевский совершенно солидарны в главном — наша Родина, наш народ лучше всех! У них у всех это ключевой момент во всех книгах!

— Именно так, Аня, ты совершенно права — согласился Михаил Петрович — но есть еще одно, что ты упустила. Они все — не профессиональные писатели. Офицер внутренних войск Злотников, капитан дальнего плавания Лысак, врач Звягинцев, инженер-буровик Михеев, учитель химии Коротин, промышленный альпинист Конюшевский — кто угодно, но ни одного члена Союза Писателей. И это началось где-то с середины-конца девяностых — профессиональные писатели «выкорчевывали из себя совок», отказывали России в праве на что-то большее, чем придаток Запада, а любители литературного творчества формулировали в своих книгах национальную идею «Мы — лучшие в мире, лучшие во всем! И мы обязательно возродим нашу страну! Тем, кто встанет у нас на пути, не позавидуют даже грешники в адских котлах!».

А поскольку у нас был капитализм, то читатель покупал то, что ему было интересно, а не то, что всячески поддерживала ненавидимая большинством власть. И частное книгоиздательство издавало авторов, которых будут покупать — а не тех, которых нельзя продать. Поэтому бывшие члены Союза Писателей, ставшие профессиональными антикоммунистами и русофобами, практически перестали издаваться — они не были нужны; а любители-патриоты как раз заполнили своими книгами полки в магазинах и домашних библиотеках.

Причем официальные писатели, за редкими исключениями, стали неинтересны народу отнюдь не в 90-е годы! Я слышал от отца, что и в 70-е, и в 80-е годы книжные магазины были буквально завалены книгами официозных авторов, которые никто не брал и их продавали «в нагрузку» к Пикулю или Дюма, чтобы магазин мог выполнить план по продажам. И это в то время, когда люди буквально охотились за хорошими книгами, переплачивая книжным спекулянтам по две-три цены.

— Ты хочешь сказать, что этот процесс следует запустить уже в наше время — утвердительно сказала я, прикидывая открывающиеся возможности.

— Да — согласился Михаил Петрович — надо прекратить попытки купить лояльность всей этой антисоветской и антирусской богемы, поскольку прав наш народ, «как волка не корми, он все в лес глядит». Да и не купишь настоящую верность за деньги и привилегии! А вот если вся эта публика станет из уважаемых и обеспеченных — нищими, никому не интересными маргиналами, «варящимися в собственном соку» — и, на контрасте, рядом будут известные и уважаемые, зарабатывающие большие деньги своим литературным трудом Злотниковы и Михеевы нашего времени, наверняка ведь есть такие, просто сейчас у них нет никаких возможностей издаться, вот это будет для богемы куда страшнее, чем любые административные меры по борьбе с тунеядством. Что, при толковом проведении данной операции, станет смертельным ударом по западничеству в нашей стране, поскольку формулировать идеологию для народа будут настоящие патриоты — не станет раскола между официальной идеологией, в верности которой клялись на собраниях и митингах, и реальным неверием в нее, надо сказать, обоснованным — слишком уж расходились слова и дела. А постепенно так и ликвидируем раскол между народом и его получившей высшее образование частью, называемой интеллигенцией.

— А как делать практически? — спросила я.

— До Интернета, в советское время были литературные кружки, клубы любителей фантастики — наверно, изначально надо опираться на них — задумчиво ответил муж — ну, а как это сделать технически, не представляю — я все же моряк, а не министр культуры.

— Спасибо, Миша — я поблагодарила мужа. Затем мы поцеловались, ну а что было дальше, публике неинтересно.

Через месяц, проработав технические и организационные моменты, я докладывала товарищу Сталину.

— Очень хорошо, товарищ Лазарева — одобрил он меня — как Вы считаете, почему я в свое время потратил столько времени и сил на организацию всех этих Союзов — писателей, кинематографистов, художников? Или Вы думаете, что товарищ Сталин не знает им настоящую цену?

Я задумалась — конечно, я знала бессмертное высказывание, «других писателей у нас для Вас нет!», но и без того я понимала, что товарищ Сталин и иллюзии по поводу нашей творческой интеллигенции существуют, говоря языком геометрии, в непересекающихся плоскостях.

— Тогда все висело на волоске — твердо сказала я, глядя Вождю в глаза — и надо было обеспечить приемлемый уровень контроля за всей этой публикой — в противном случае, вал антисоветской пропаганды мог стать той самой 'последней соломинкой'.

— Верно, товарищ Лазарева — согласился Сталин. Сейчас, конечно, все не так тяжело, как тогда — но всплеск антисоветчины нам и сейчас не нужен. Кроме того, не все там шваль, есть и вполне советские люди, и искренне заблуждающиеся, но подхваченные общим потоком. Есть мнение, что от них может быть большая польза Советскому Союзу — но их надо привлечь на нашу сторону. Так что Вы скажете?

— План надо переделывать и дополнять — доложила я — надо будет все делать постепенно и незаметно, чтобы не встревожить эту публику раньше времени; одновременно надо будет приложить все усилия, чтобы сделать нашими союзниками действительно талантливых людей.

— Вы когда-нибудь встречались с волками? — спросил Вождь — мне, в сибирской ссылке, доводилось. Знаете, товарищ Лазарева, волчья стая никогда не бросается на добычу сломя голову — волки всегда умело обкладывают жертву, так, чтобы она и сбежать не смогла, и возможностей для сопротивления у нее было как можно меньше.

— Спасибо, товарищ Сталин, я все поняла — искренне поблагодарила я.

— Это хорошо — ну что же, работайте — отпустил меня Вождь.

Это и стало в последующие годы, пожалуй, самым важным направлением моей работы. Было и другое — чем я занималась эти пять лет после Победы, во время, свободное от воспитания Владика, а затем и Илюшки — но все же, главным направлением была идеология и пропаганда. То, что оказалось самым слабым в иной реальности — когда мы сумели обезопаситься от прямой военной агрессии капитализма, в целом обеспечивали достаточный жизненный уровень населения. Но не сумели сохранить идеалы, иронизируя, «а что, кто-то хочет их у нас отнять?» (тварь по имени Жванецкий, ненавижу!). Вот только расстрелами страну не спасешь, это как в Китае выйдет со всякими там культурными революциями. Гораздо полезнее, противника на свою сторону перетащить. Чем я и занималась сейчас — Лев Николаевич, считай, уже готов, Анна Андреевна почти, Корней Иванович всерьез заинтересован. А вот у его дочки «душа поэта» (или что там ее заменяет) не вынесла, сорвалась!

— И пусть! — вдруг кричит женщина с дивана — можно ведь уехать, куда-нибудь в деревню. Где не будут бомбить. А после, вернуться уже когда установится новая власть, новый порядок! Да умрут многие — но остальные будут жить уже при свободе!

— Лида! — кричит в ответ Корней Иванович — замолчи!

— Да как вы не понимаете! — еще громче кричит Лидочка Чуковская — вы что, не видите, большевики, это не шариковы и швондеры, это такие, как вот эта! Они — сами не упадут, не сгниют, не дождемся! Мы упустили шанс в эту войну — остается лишь ждать следующей! Да, будет страшно — но другого выхода нет! Или нас вразумят, или так и будем жить в этой вонючей совковой яме! Вздрагивая от каждого шороха. А мне уже все равно, что на лесоповале, что здесь — одинаково, тюрьма, несвобода!

Она смотрит на меня с презрением. Затем декламирует:

Подумаешь, опять спасли Россию?

А может, лучше было — не спасать?

Реакция Льва Николаевича на такое предсказуема просто со стопроцентной точностью — его просто перекашивает в брезгливой гримасе. Что же, это не удивительно — он достойный сын своего отца, дворянин в изначальном значении этого понятия, воин и патриот Отечества, для него это вопрос чести, независимо от отношения к власти. Но, с большим удовлетворением я подмечаю боковым зрением брезгливую гримасу и на лице Анны Андреевны — как-никак, она дочь и сестра офицеров Русского Императорского Флота, супруга офицера Императорской Армии, мать моряка советского ВМФ — ох, зря Лидочка оскорбила страну, которой служили мужчины рода Ахматовой, такого ей Поэтесса не простит!

— Простите, Лидия Корнеевна — следует ли понимать Вас так, что Вы отказываете нашей Родине в праве на выбор своего пути? — с ледяной вежливостью спрашиваю я.

— Да! — даже не кричит, а орет доченька — зато мы будем свободны! Войти в мировую цивилизацию, пусть даже пока на самую низшую ступень — все лучше, чем здесь, в тюрьме, в навозе гнить!

— Я даже не буду тратить время на то, чтобы доказывать тот очевидный факт, что желаемая Вами свобода является свободой полицая при фашистских оккупантах. Полагаю, присутствующим это очевидно? Но скажите, как назвать того, кто не может создать ничего своего, а, лишь повторяет чужие мысли? — я столь же вежлива, но льдом в моем голосе можно насмерть замораживать птиц на лету — Анна Андреевна, вот как что бы вы сказали про такого писателя или мыслителя?

Во взгляде Писателя, обращенном на меня, сейчас только первобытный ужас — его можно понять, доченька уже наговорила себе на срок (или на психушку, как Даниил Хармс). А сама она смотрит на меня, как баран на новые ворота, явно не понимая ни подтекста вопроса, ни смысла, зачем я его задала.

— Полагаю, Анна Петровна, ответ на Ваш вопрос очевиден: это бездарность — пожимает плечами Ахматова, в отличие от Чуковской все прекрасно понявшая, но решившая не упустить случай поставить на место забывшуюся гостью.

— Благодарю Вас, Анна Андреевна, вы разрешили мои сомнения — благодарно улыбаюсь я Ахматовой — насколько мне известно, идея 'Чтобы нация умная завоевала нацию глупую-с' не оригинальна с тех пор, как Достоевский ее в уста лакею Смердякову вложил. Не пойму лишь, отчего эта омерзительная фигура такое желание себе подражать вызывает, причем у людей, кто сами себя называют совестью нации и умом? А что касается права России на свой путь, то его признает Тойнби, автор цивилизационной теории, сформулировавший принцип «Цивилизация есть ответ на вызов», выделивший Россию в отдельную самобытную цивилизацию. Если попросту — то мы и не Запад и не Восток. Мы — Север, равно отличаемся и от тех, и от других,

— Да что Ваш Тойнби может понимать в нашей жизни?! — у Лидии Корнеевны уже настоящая, неподдельная истерика.

— Во-первых, он не мой, а ведущий историк Великобритании, во-вторых, его авторитет признают историки всего мира — холодно информирую доченьку я — неужели вы не знали, кто это, не читали его трудов? А ведь их можно найти здесь, в Публичной библиотеке! Или вы готовы его опровергнуть?

В ответ Чуковская рыдает взахлеб на диване — ну, этого следовало ожидать, такие кадры редко способны достойно 'держать удар'.

— Знаете, Корней Иванович, меня всегда удивляла способность иных представителей нашей интеллигенции считать себя принцами крови, живущими во Франции времен мушкетеров — доверительно говорю Чуковскому — нет, я понимаю, трудно найти того, кто бы, в детстве читая Дюма, не представлял себя на месте храброго гасконца или прекрасных принцесс — но, взрослые люди должны ведь отличать вымысел от реальности?

Чуковский смотрит на меня с надеждой — ему хочется верить, что он правильно понял мой намек «Уйми доченьку, заигравшуюся во Фронду!».

— А ведь в реальности, власть была неотделима от ответственности — продолжаю развивать свою мысль я — что в Европе, что в Японии, да и у нас до времен «вольности дворянских» тоже. Те, кому много было дано — должны были за ошибку столь же дорого платить. Лишь наша российская интеллегенция, как некий Васисуалий Лоханкин, еще один бессмертный персонаж, отчего-то считает, что ей дозволено все, и расплаты не будет! Вы называете себя «инженерам человеческих душ» — но ведь инженеры несут ответственность за плохую работу, я уж умолчу о сознательном саботаже, не так ли?

Чуковский медленно наклоняет голову — он меня понял, это последнее предупреждение относительно его дуры-дочки.

— Она же Вас просто покупает, предлагая 'чечевичную похлебку' материальных благ вместо вашей свободы, вашего 'права первородства' — раздается голос с дивана, сквозь громкие всхлипывания — глупцы! Она же вас в ярмо загоняет! Во благо этой проклятой власти! Как в Древнем Риме — «граждане рабы, ударным трудом крепите мощь Империи». Папа, как ты можешь?!

Господи, хоть и не верю я в тебя, но спасибо тебе за восхитительную, замечательную глупость этой беспросветной дуры — думаю я — если бы она была моим агентом, то не смогла бы сделать больше, чтобы сделать этих людей союзниками нашего строя!

— Свобода от чего или для чего, Лидия Корнеевна? — с той же ледяной вежливостью спрашиваю я — если первое, так у нас не Америка, где до войны даже призыва на военную службу не было, а лишь добровольная вербовка, хотите, заключайте контракт с армией или флотом, хотите — живите гражданской жизнью в меру своих денег и разумения; впрочем, сейчас даже США берут со своих граждан долг воинской службы по призыву. Если же второе, тут возможны варианты — Лев Николаевич, вы писали, как формировали свои хирды скандинавские конунги и русские князья. Ты настоящий воин? Ты силен, храбр, владеешь воинским мастерством? Если так, то ты подходишь нам — и можешь встать в строй, став равным среди мужественных и доблестных! Так и у нас сейчас — вы настоящий талант? Вы умны, образованны, любите нашу Родину? Тогда Отечество радо видеть Вас среди его лучших сыновей и дочерей, среди элиты нашей страны! Что же материальных благ, упомянутых Вами — так за деньги покупают мразь, а элите Родина воздает должное за верную службу. Разница понятна? Это именно предложение, а не обязанность — тут я в глаза Корнею Ивановичу внимательно смотрю — нет, если человек считает нужным от него отказаться, выбрав самоизоляцию, замыкание в своем мирке, это его право, никаких претензий по этому поводу к нему нет и быть не может. Но попробуйте хотя бы нас понять — наше счастье, жить в прекрасном и яростном мире, переделывая его! Вижу, у вас телевизор стоит — и помнится мне, недавно мультфильм «Маугли» показывали вечером, вы не смотрели? Там сцена последняя, поле битвы, трупы собак, и Багира, едва живая, говорит с радостью — а все же славная была охота! Передано хорошо — ощущение прекрасного мига победы, когда враг был силен, задача трудна, а мы одолели! Или же — видели фотографии, наши солдаты на ступенях Рейхстага, когда немцы сдались?

— Аня, можно и я скажу? — вдруг говорит Лючия, до того хранившая молчание. И, когда я киваю, оборачивается к публике — разрешите представиться еще раз: Лючия Смоленцева. Имею полное право быть причисленной к итальянскому дворянству, по праву Дамы, награжденной орденом Святого Сильвестра из рук самого Папы Римского. А мой муж за этот же подвиг, где мы были вместе, получил более высшую, «командорскую» степень — так что мог бы претендовать не только на дворянство, но и на титул, имей он на то желание. И хотя я изначально не благородных кровей, Его Святейшество назвал меня «дворянкой по праву меча», когда самолично венчал меня с моим мужем в соборе Святого Петра. Но я могу поклясться, что синьора Лазарева превосходит меня по всем достоинствам. И я считаю за честь, сейчас служить под ее началом.

На пару секунд в комнате повисло молчание. Даже Чуковская перестала выть, голову подняла, смотрит.

— Простите, это про вас писали в газетах шесть лет назад — наконец произнесла Ахматова — вы были одной из тех, кто Гитлера поймали и притащили живым? Партизанка гарибальдийских бригад, ставшая женой Дважды Героя Юрия Смоленцева. Это правда, что когда вы уже после приезжали в Рим, то вам всерьез предлагали, «вот бы нам такую королеву»? А сейчас, вот простите, не узнала под вуалью — лицо Дома Итальянской Моды в Москве?

— Куда мне на трон, даже если бы по-настоящему: здесь мой муж, мои дети, мой дом — отвечает Лючия — да и интереснее тут, ведь у вас такая большая страна и такие великие дела в ней!

— Да она просто по… захотела! — Чуковская как выплюнула грязное слово — что, надоели свои, итальянские мужики?

— Аня, можно я ее вразумлю? — не дожидаясь ответа, Лючия скользнула к дивану, с кошачьей грацией, вот научил же ее Юрка, «двигайся как шарик ртути, не позволяя ни в себя прицелиться, ни себя ударить», у меня получается хуже. Раздался звук пощечины — ну, хорошо хоть не коготками в рожу! И пожалела итальянка глупую бабу — пощечина самая обычная, а не по-особому, как Юрка показывал, что здорового мужика оглушает, словно боксерским кулаком!

Интересно, попробует сдачи дать? Лючия, похоже, ждет — вполоборота стоит, на одну ногу упор больше, и если противник бросится, развернуться, его мимо себя пропуская, и ударить, или взять на прием. Ой, не советовала бы дуре — видела я, как итальяночка со своим мужем в спарринге работает, и как она на тренировке рослых парней швыряла, подготовка у нее на голову лучше, чем у солдат-срочников, даже из осназа — очень старался сам Юрий Смоленцев свою любимую жену натаскать, на самый крайний случай, если ей придется за свою жизнь драться. И ведь на вид никто не скажет, что хрупкая женщина, рост всего метр шестьдесят три, с каблуками и шляпкой — отменный рукопашник и стрелок! Нет, не решилась Чуковская — инстинктом поняла, что усугублять для нее, смертельно опасно. А присутствующие отнеслись с воспитательному процессу с пониманием — во взгляде Ахматовой явно читалось: сама напросилась, дура!

— В деревню уедешь? — кричит Лючия — так это для тебя будет хуже, чем под бомбами! Настанет оккупация — и американцы ничем не лучше фашистов! Знаешь, как это — на оккупированной территории? Тебя схватят чужие солдаты — как немцы в Риме или американцы в Париже прямо на улицах среди дня хватали женщин и тащили к себе в машину. Тебя будут насиловать целой ротой, возможно что и насмерть. Будут, гнусно хохоча, тушить сигареты о твое тело — и твои крики им лишь в развлечение! А после тебя, очень может быть, убьют просто так, потому что захотелось! Или, натешившись, вышвырнут вон — до тех пор, пока ты не попадешься на глаза другим оккупантам!

— Это мерзкая красная пропаганда! Они… Они цивилизация! Они такого не допустят!! А если и были такие случаи, то те дикарки вели себя нагло и неподобающе!

— Париж, Гавр, Шербур, Неаполь… Когда туда дикарок завезти успели?! — уперев руки в бока, склонив набок голову, спрашивала Лючия — самой младшей не было и семи лет, а самой старшей, перевалило за восемьдесят. И еще были случаи мужеложства с красивыми мальчиками. Расскажите, как у этих жертв может быть неподобающее и наглое поведение? Вот так цивилизованно вела себя американская солдатня во Франции и южной Италии — совершенно так же, как до них нацисты. Избежали этих бесчинств лишь те, кто как я, ушли в лес, в горы, и стреляли во врагов. Святой Престол собрал много показаний и тех, кому повезло выжить, и тех, кто был лишь свидетелем — вы слово Католической Церкви, красной пропагандой будете считать? Да, и запомни раз и навсегда, сука, я русская коммунистка, но в то же время и итальянская католичка — у меня не было ни одного мужчины, кроме моего горячо любимого мужа. И если ты привыкла к иному — то не смей считать меня подобной себе! И еще запомни, дура, «гражданин раб» применительно к Риму, это будет как по-русски, «сиятельство холоп»!

Убедившись, что ответа не последует, Лючия так же быстро скользнула мне за спину, села на прежнее место. Лида Чуковская имела вид самый жалкий, но мне ее было ничуть не жаль, получила что заслужила! Так продолжим процесс — врага, который настолько явно себя обозначил, надо добивать.

— Лидия Корнеевна, а что Вы так нервничаете? — по-прежнему ледяным тоном спрашиваю я. — Случайно, не из-за того, что Вы прекрасно понимаете, что Вам возможность войти в элиту Советского Союза не предложат? И дело вовсе не в Ваших политических взглядах? — А разве нет?! — Лидочка пытается изобразить сарказм, но получается у нее из рук вон плохо.

— Возможно, я огорчу Вас — усмехаюсь я — но есть немало творцов, не наделенных великими талантами. Истинных гениев очень мало — такова уж жизнь. Ну а тех, кому не дано, можно разделить на две категории. Одни упорно работают над собой, совершенствуя свой талант, пусть и небольшой — что же, эти люди заслуживают уважения, а их способностям находится применение и признание, пусть и не такое, как гениям. А вот вторые начинают уверять и окружающих, и сами себя, что они гении, но им власть, враги, завистники, раскрыться не дают. Это легче, на первый взгляд — труда не требует. Но за все надо платить, ибо талант подобен цветку, который надо растить, холить и лелеять — а когда вся энергия таких особей уходит на злобу, то и талант безвозвратно пропадает. Ну а хозяева его становятся агрессивными бездарностями, ненавидящих все и вся.

Ахматова, Гумилев и Чуковский молчали — им не понравилась моя жесткость, но не признать справедливость моих слов они не могли. Лида бросает злобные взгляды — на меня и Лючию, на Ахматову, на Гумилева, на своего же отца. И со слезами тычется лицом в подушку, сквозь рыдания слышу «ненавижу, проклятые!». Не понимает, не раскаивается? Продолжим!

— Вот что лично вы предложить можете? — спрашиваю я елейным тоном — или, совсем ничего? Так бездарности тоже иногда нужны, подсобить на подхвате. Вы, Лидия Корнеевна, сейчас работаете где? Ах, член Союза Писателей — и какие бессмертные творения написали? Может я что-то не смыслю в тонкостях стихосложения — но хорошо знаю: в данный конкретный момент, хорошо то, что хорошо для страны и народа. Применительно к литературе — что вдохновляет, воодушевляет и воспитывает. Такой вот общественный заказ. И раз конкретно вас именно Советская Власть избавила от долга воевать или трудиться, дала квартиру, паек, и деньги от Союза Писателей — то вправе требовать чего-то взамен? Как сказал товарищ Сталин, мы ведь платим рабочему, инженеру, колхознику не за его талант сам по себе, а за конкретно произведенный продукт. Так отчего с писателями, художниками и прочей творческой интеллегенцией должно быть иначе?

— Куском попрекаете? Так подавитесь!

— Увы, Лидия Корнеевна — отвечаю я — в СССР, по советским законам, неработающих граждан быть не может. Таковым выносится предупреждение, и если они в месячный срок не найдут работу, то подлежат принудительному трудоустройству, в месте по выбору направляющего органа. Как легко понять, это такие места и занятия, куда добровольно желающих нет. А то непорядочно выходит, от Советской Власти все что положено получать, и в ответ грязью поливать! Так что, будет вам, строго по закону — из Союза Писателей вон, и дальше, как положено с тунеядцами. Уборщицей пойдете, или в госпиталь, за лежачими больными утки выносить. И заметьте, это вы Советской Власти войну объявили, а не наоборот — ну так не обижайтесь!

Я не шучу. И ничего не обещаю напрасно — именно это с ней будет. Пожалуй, горшки в больнице, это куда унизительнее для ее самолюбия, чем Норлаг! Еще одна Вера Пирожкова, те же самые мысли — с той лишь разницей, что та фашистская тварь таких как я «саламандрами» называла. Это в сорок четвертом было — приехав на Второй Арсенал несколько лет спустя, я поинтересовалась ради любопытства судьбой подопытной номер такой-то (все было по закону, замена высшей меры на статус лабораторной крысы — исключительно по ее добровольному подписанному согласию). Жива еще была, на удивление — но фотографии мне показали, в медкарте и личном деле, на ночь и нервным лучше не смотреть! И не доживет эта тварь до конца срока — лучше бы выбрала расстрел, вышло бы для нее гуманнее! Только не надо упрекать меня в жестокости — мразь, заявлявшая что «в завоевании России немцами беды бы не было, ну истребили бы расплодившееся быдло, остались бы мы, русские интеллегенты, жили бы здесь среди чистеньких ферм и полей, а не в вашем навозе», иного и не заслуживает! Ну а эта — что ж, пока за ней конкретных поступков нет, будем гуманны, еще не в лагерь, не на лесоповал. Вот только духовным авторитетом ни для кого тебе не стать никогда — и сама ты наплачешься над своей судьбой, и все будут на тебя как на дуру и неудачницу смотреть. Если конечно, ты взглядов не переменишь — во что верится с трудом, но какую-то вероятность оставляю!

— Простите, Анна Петровна, вы дворянка? — спрашивает Ахматова.

— Мой отец был рабочим на Балтийском заводе — отвечаю я — а мать, домашней прислугой. Ну а я училась в университете здесь, в Ленинграде, но не закончила, война не дала.

— Удивительно — говорит Анна Андреевна — я была уверена… Да, милочка, не подскажете, вы свою шляпку где покупали?

— В Москве, в ДИМе — отвечаю я, удивляясь неожиданному переходу темы.

— Тогда, милочка, вам не сказали, про неписанное правило: после пяти вечера, не носят шляпок с полями больше пяти сантиметров! — говорит Поэтесса, придирчиво оглядывая меня — хотя отмечу ваш вкус, это платье очень вам идет.

Еще бы — раз сам товарищ Сталин признал! Когда я перед ответственными товарищами в ЦК отчитывалась, в его присутствии — и после Иосиф Виссарионович говорит, а обратите внимание на внешний вид, и безупречный вкус товарища Лазаревой. Есть мнение, что нашим советским женщинам следует быть такими, как она — даже при обсуждении столь важных вопросов. А я в этом же платье была, приталенное «солнцеклеш миди» — и после тех слов Вождя, жены ответственных товарищей на официальных мероприятиях и сотрудницы партийных и госучреждений стали мне подражать, и даже на улице я очень часто вижу женщин, одетых так — может еще, под влиянием кино, где во многих фильмах наши советские положительные героини в похожих платьях? Фасоны Лючия придумывает, когда-то я сама шила, теперь времени нет, мы в ДИМе вместе заказываем — а после я смотрю, модель и в каталогах появляется, и на ком-то увижу — неужели мы с Лючией советскую моду задаем, да и итальянскую тоже? Что же до шляпок, то идут к моему лицу поля в ширину плеч — мой Адмирал говорит, я так на какую-то актрису из его будущего похожа, значит нравится ему, и когда мы вместе куда-то выходим, я только такой головной убор надену, в любое время дня и в любую погоду — не мы для правил, а правила для нас! Но если от чистого сердца совет, зачем обижать отказом?

— Огромное Вам спасибо, Анна Андреевна — я этого не знала — искренне благодарю я, понимая, что Ахматова продемонстрировала мне свое расположение — если Вы согласитесь принять мою визитную карточку… - я делаю паузу — и, дождавшись кивков Гумилева и Чуковского, и, царственного наклонения головы, иначе и не скажешь, Ахматовой, протягиваю им свои визитные карточки, где аккуратно указаны мои имя, должность, служебные телефоны. — Буду очень рада быть Вам полезна, всем, что в моих силах.

— Спасибо, Анна Петровна — отвечает Ахматова, при явном согласии во взглядах у мужчин и аккомпанемент доносящихся с дивана всхлипываний.

— Было очень приятно с Вами познакомиться — но, время позднее, так что я вынуждена просить у Вас разрешения откланяться — вежливо говорю я.

— Нам тоже было приятно с Вами познакомиться — вежливо, по праву хозяйки, говорит Анна Андреевна — позвольте пожелать Вам доброй ночи.

— Спасибо! И Вам всего доброго — прощаюсь я.

Все, кроме Лидии, выходят за нами в коридор. Лев Николаевич подает нам плащи, перед зеркалом мне поозорничать захотелось, еще обстановку разрядить. «Летучая мышь» без рукавов, фасон из будущего, у нас его «парус» прозвали — полностью застегнутый, смотрится как очень свободное широкое пальто. А если по бокам расстегнуть, чтобы полы свободно разлетались, образ совсем другой. Руки просунуть в дополнительные прорези-проймы спереди — как длинная пелерина на плечах. Спереди расстегнуть, одну полу через противоположное плечо за спину перекинуть — что-то романтическое. А еще можно передние полы на талии поясом стянуть, тогда выглядит спереди как пальто, а со спины как плащ-накидка. Или оставить у горла одну застежку, дозволив развеваться, как мантильи тургеневских барышень. Разве обычное пальто такое многообразие дает?

— Браво, милочка! — говорит Анна Андреевна — у вас есть талант к актерству.

— На сцену выходить не пробовала — отвечаю я — просто, хочется быть красивой и нарядной.

Лючия с улыбкой протягивает Ахматовой визитку ДИМа — будете в Москве, заходите! И мы прощаемся.

Когда мы садились в машину, я посмотрела наверх — в освещенном окне третьего этажа видны были четыре силуэта. Хотела бы я знать, о чем будет разговор — но не было у меня скрытой камеры и микрофона.

— Люся, а что бы ты сделала, если бы эта на тебя набросилась? — спрашиваю я.

— Да руку бы ей сломала, и мордой в пол — отвечает Лючия — оружия у нее не было, опасной для нас ситуации тоже, значит убивать нельзя, так меня Юрий учил. Аня, ну ты была просто чудо! И что теперь в итоге имеем?

Что имеем — три ярких человека, смею надеяться, сыграют в истории нашей страны более полезную роль, чем в иной реальности, стоило это потраченных нескольких часов? Так Пономаренко и доложу. С подробным отчетом — в сумочке у меня был спрятан предмет из будущего, диктофон, как раз на наш разговор хватило.

Через три дня пришел срок нашего возвращения в Москву. Вещи были собраны (да много ли их у нас — по одному чемодану), отобранная документация опечатана и сдана в секретный отдел, для отправки спецпочтой, «Красная стрела» отходила лишь вечером — и сидеть в номере «Англетера» просто так было глупо и скучно. День был пасмурный, небо застилали тучи, но с утра дул ветер с залива, не давая пролиться дождю.

— Я твой замечательный город так и не разглядела — удрученно сказала Лючия — все из машины. Просто походить бы — но не разрешат!

С нами из Москвы была группа охраны, шесть человек. Старший у них был майор Прохоров — в нашу Контору пришел из армии, сначала войсковая разведка, затем СМЕРШ, с сорок первого отвоевал, что есть показатель! Была у него однако общая черта бывалых фронтовиков — «я знаю, когда надо ползти, когда залечь, когда бежать, когда пригнуться, а когда можно и в полный рост и расслабиться». То есть, в безопасной на его взгляд ситуации, он мог себе позволить пренебречь инструкцией, понадеявшись на опыт. Имея при этом еще один недостаток — не то чтобы выпить любил, но в спокойной обстановке позволял. Выглянув в коридор, я убедилась, что вместо того, чтобы как положено, кто-то бдит, наблюдая за входом в наши номера, а прочие готовы вмешаться через тридцать секунд — на виду никого не было, зато дверь в номер Прохорова приоткрыта, оттуда доносились голоса. И правда, чего бояться — «Астория», это гостиница для лиц непростых, тут весь персонал, это внештатные сотрудники, постояльцы все проверены, и еще снаружи бдят ребята с Литейного, внешним кольцом. Вот только есть у меня такая привычка, после Киева выработалась, когда «генерал» УПА Василь Кук ко мне своих головорезов подсылал — при заселении интересоваться входами-выходами, в том числе запасными, пожарными и служебными. И озорство какое-то сыграло, как в окно взглянула, вот тесно стало в четырех стенах, и все тут!

— Люся! А хочешь, по Ленинграду немного прогуляться?

Поспешим — а вдруг дежурный лишь на минуту к майору зашел? Одеться, собраться — минутное дело, когда не на торжественное мероприятие, а хотим незаметными ускользнуть. В коридоре по-прежнему никого, пробегаем до служебной лестницы, там выход во двор, затем через две подворотни — и мы уже на улице Гоголя, а не на Исаакиевской площади, куда парадный подъезд выходит. Среди прохожих затерялись — не высокое московское начальство, а просто две женщины, идущие куда-то по своим делам.

Ветер, ветер, на всем белом свете — как там у Блока? Отчего так, когда я прогуляться выхожу? А нравится мне такая погода — еще с Севмаша, где я себя впервые по-настоящему счастливой почувствовала, с моим Адмиралом гуляя, а там у моря дуло всегда! Помню, как мы только из загса, а через три дня я его корабль в поход провожала, и мы все на причале, девчата в развевающихся «алых парусах» — кстати, мода на алое в одежде жен и невест моряков, встречающих, провожающих и ждущих, и сейчас живет, и не только на Севере. А буря над Москвой, в день нашей памятной прогулки по Ленинским горам, когда мы на обратном пути в Музей Палеонтологии забежали от грозы укрыться, и там я с Ефремовым, будущим светилом советской фантастики, познакомилась? И уже после в Союз Писателей ездили, чтобы его поддержать — и гроза, мы с Лючией до нитки промокли, а все равно, как праздник вспоминаю! Будто рефлекс у меня выработался, как у собаки Павлова — что затишье стало тоску вызывать, а «пусть сильнее грянет буря» возбуждает и пьянит, энергию дает, как горьковскому буревестнику — и не сидится в четырех стенах, ну а предлог найти всегда можно, по свежему воздуху пройтись! Вот могли сегодня, остаток дня в гостинице провести, нас бы прямиком к отходу «Красной стрелы» доставили — а как что-то с места нас подняло и на улицу вытолкнуло!

Пешеходы или неуклюже бегут, гонимые порывами, или против еле идут, за головные уборы держась, женщины еще и за подолы. Мы тоже не идем, а бежим, так в спину толкает, плащи надувает как паруса, шляпы срывает, удерживаем с трудом! Наконец за угол свернули, на Дзержинского — и там дует из всех подворотен и от всех углов, крыши и водостоки жестью гремят! Если в центре такое, что же на окраинах творится? И возле Невы, куда мы сейчас направляемся?

— Мы наводнение увидим? — с восторгом спрашивает Лючия — как у Пушкина, я читала.

— Нет, это лишь осенью бывает — отвечаю я — а такое, как в «Онегине», раз в сто лет.

Итальянке лишь приключение — даже огорчилась, узнав, что нам от бурных волн спасаться не придется. А я в небо взглянула в тревоге — похоже, что дождь все-таки соберется! Но мелькнувшую было мысль вернуться, я решительно прогнала, хотя отошли мы недалеко, и наверное, еще никто не заметил нашего исчезновения. Да и что может случиться с нами в Ленинграде днем, в центре, это ж не Киев и не Лиговка ночью, ну вымокнем немножко, что поделать? Назад можем и на трамвай сесть.

По улице Герцена вышли на Невский. Тут на минуту выглянуло солнце, и шпиль Адмиралтейства засиял золотом, красиво! Лючия смотрела восхищенно, затем сразу стала серьезной, увидев на стене дома сохраненную надпись, «при артобстреле эта сторона опасна».

— И этот город немецкие отродья дьявола, шестьсот дней штурмовали, осаждали, да так взять и не смогли?

— В той истории, девятьсот — отвечаю я — и представь, Люся, здесь даже в самую страшную первую зиму порядок сохранялся, школы работали, даже театры, не было — что каждый, сам за себя. Люди верили, что выстоят. А через семьдесят лет будет кто-то говорить, что надо было сдаться, как Париж себя «открытым городом» объявил.

— Но здесь этого не будет? — тревожно спрашивает Лючия — неужели то, что было, можно так легко забыть?

— А это, как расскажешь — говорю я — вот наша работа с Мосфильмом! Можно передать достоверно антураж, обстановку, все детали, можно показать цену победы, тяжелый труд, в грязи и крови. А как ты на экране передашь саму Победу — то самое ощущение, что мы сделали это, несмотря ни на что — то, ради чего все? И будут те, кто не воевали, смотреть и скулить, ах, какая страшная цена, зачем? А вот надо было, или победить, или умереть — мы победили!

Под Аркой Главного штаба — тут в фильме «Октябрь», революционные рабочие и матросы, штурмующие Зимний, бежали — веяли вихри враждебные, на нас налетели, пылью слепя, воем и свистом оглушая, будто не желая нас пропускать. Но мы решительно ступили на простор Дворцовой, все по краям пробираются, а мы через всю площадь наискосок, к скверу с фонтаном, что между Эрмитажем и Адмиралтейством. Наши модные столичные наряды тотчас же затрепало жестоко, разметало в полнейшем беспорядке — развеваемся как первомайские флаги, полы плащей с голов снимаем, за шляпы хватаемся, подолы одергиваем, и сверкаем чулками выше колен как в «мини», видела в кино из будущего эту моду, не нравится мне совсем! Сильнее всего дуло возле самой колонны — но итальянка захотела взглянуть поближе, обошла неспешно вокруг столпа, посмотрела ввысь, на верхушку с ангелом. Спросила — как ставили такую громаду?

— А взяли и поставили! — отвечаю я — после победы над Наполеоном. Когда лучший в мире полководец, пришел к нам с лучшей и сильнейшей армией, в шестьсот пятьдесят тысяч со всей Европы (ну как Еврорейх сейчас), и едва ноги унес, с одной двадцатой частью своего воинства. После такого, да какой-то столб поставить перед царским дворцом — ерунда! А если серьезно, то проект составил француз Монферран, который Исаакиевский собор строил. И две тысячи русских солдат с веревками, по команде раз, два, взяли, водрузили колонну на место. Это я рассказываю, как в школе слышала — в жизни наверное, сложнее было — но колонна, вот она, стоит!

Ну а вдруг сейчас упадет и на нас покатится — она же ничем не прикреплена к постаменту? Хотя она тут за сто с лишним лет сколько перенесла — и бури с наводнениями, и фашистскую бомбежку. А все равно страшно — даже снизу наверх гляну, и голова кружится, ужас! Только бы римлянка не заметила, а то ведь уважать меня перестанет!

— Брависсимо! — сказала Лючия — чем больше я русских узнаю, тем больше убеждаюсь, что для вас ничего невозможного нет! Ой, Аня, ты прости, я все еще так говорю — хотя так хотела бы стать русской итальянкой!

— А отчего нет? — отвечаю — вот это самый Монферран, самый натуральный француз, служил в наполеоновской гвардии, против нас воевал! А как наши в Париж вступили в 1814 году, так преподнес русскому царю Александру рисунки триумфальной арки «во славу храброго русского воинства» и конной статуи царя-освободителя от наполеоновского ига. Которые так понравились Александру, что он пригласил Монферрана в Россию, где тот и прожил сорок два года до самой смерти, полностью состоявшись как архитектор — все, им построенное, лишь здесь, в России. В Горьком была, видела здание нижегородской ярмарки, это тоже он. Завещал себя тут и похоронить, в Исаакиевском соборе — но так как был католиком, то не разрешили, отправили тело во Францию.

Лючия замолкает ненадолго, а потом выдает:

— Нет, Аня, это как-то нехорошо. Если он присягу приносил… А если уж сюда приехал, то веру оставил свою?

— Люся, а ты сама разве не католичка?

Лючия снова замолкает, через минуту говорит:

— Аня, а ты знаешь, не совсем. Я и в коммунизм верю, но это ведь не церковь? А еще, я отца Серджио очень уважаю, и конечно, Его Святейшество, что нас с Юрием венчал — но чтобы веру считать превыше всего? Ты ведь говорила, что главное, это поступать правильно в жизни — ну а после бог рассудит. Мы ведь не какие-нибудь протестанты!

Наверное, правильная мысль? Ведь если допустить (предположим!) что бог есть, и он, как попы говорят, всемогущий и всевидящий? Тогда зачем ему наши молитвы — или он помогает лишь тем, кто громче орет? Зачем ему наши дары — это крохоборство какое-то выходит с его стороны? И зачем вообще, церковь нужна — как посредники, которые за это еще и деньги берут? Правильно крестьяне еще при царе говорили, «мы в бога верим, ну а попы тут при чем?». Ну а если бога нет, то и спорить не о чем! Жить по совести — а остальное приложится!

И совершенно не мучает меня совесть, за то, что вот сейчас, трудясь в доме на Литейном, я своими резолюциями нескольким десяткам человек подписала приговор. Поскольку — заслужили.

На Дворцовом мосту было очень красиво — вид на Университетскую набережную (эх, моя бывшая альма-матер), солнце, снова выглянувшее меж облаков, и Нева внизу, меняющая цвет на глазах, корабли и катера, золотой купол Исаакия вдали. Мы остановились посреди и смотрели вдаль, вдыхая соленый запах моря, внизу волны бежали навстречу, вид как с палубы корабля — все мечтаю, как я когда-нибудь, с моим Адмиралом, на белом пароходе, по Черному морю, или в Италию, к Лючии в гости! Упругий ветер бил в лицо, рвал на мне все — плащ, платье, шляпку, вуаль на ней, волосы — столь яростно, что казалось, сейчас меня унесет, или оставит без всего перечисленного! А я, смирившись с ветром и приняв его озорство, чувствовала какой-то пьянящий восторг, ощущение полета, как в книжке, что прочла на компьютере, про чайку с именем Джонатан Ливингстон.

— Мне Юрий так и не дозволил прыгнуть с парашютом — с сожалением говорит Лючия — а ты прыгала, целых два раза, как я тебе завидую! А вот если придумать такое приспособление, чтоб мощный пропеллер снизу, через решетку — чтоб человека могло поднять? И для обучения десантников было бы неплохо, и как аттракцион.

Ну, подруга, сама додумалась — я-то слышала, что у потомков это называлось «аэротрубой»! Может и впрямь предложить Пономаренко, как одно из упражнений для парашютистов? И таких как я — вот никогда не признаюсь Лючии, что высоты боюсь, летать хочется, но возле земли! Лючия, она счастливая, не опалила ее война, как меня, лишь краешком задела — оставила «идущей по жизни смеясь», как я была когда-то. Что ж, устрою я тебе прыжок с парашютом, коль сама просишь — как вернемся в Москву! Если Юрка разрешит. И про «трубу» доложу обязательно. Сама первой ее опробую — только не в платье конечно, а в летном комбезе!

Ай, едва не осталась без шляпы — так дует, двумя руками за поля не удержать! Не терплю шляпных резинок — кажется, что душат! А Лючия смеется, ей и тут игра, «ловкость и быстроту тренировать, как с котом в цап-царап, схватиться в самый последний момент», ей Юрка сказал на прогулке (куда итальянка, с мужем выходя, как в театр наряжается, как впрочем и я, со своим Адмиралом) — может и в шутку, но для Лючии его слова, что Святое Писание. Меня еще подбивает, спорить на мороженое, когда идем куда-то в ветреный день. А вот интересно, прочла я, что в той истории второй московский ураган с смерчем — первый был в 1904 году, когда крыши, сараи, деревья и коровы по воздуху летали — был 2 сентября 1945 года, а я тот день хорошо запомнила, тогда Юрка вернулся и нас у дома встретил, и лишь дождик был с утра! Зато в июне, когда мы с Лючией в Союз Писателей ездили — так после узнали, что по московским окраинам и смерч прошел! Может, от войны, на год раньше закончившейся, погода так поменялась — если принять, что сражения, взрывы, пожары влияют на состав и сотрясение атмосферы? Даже природные катаклизмы уже не те стали — что же про общество говорить?

И в Ашхабаде землетрясение здесь случилось не в ночь на 6 октября 1948 года, а на полсуток раньше! Возможно, атмосферное давление, циклоническая активность, сыграло роль спускового крючка для движения литосферных плит? И ведь нам, в процессе подготовки, никак нельзя было предвидение явно показать! Геологи с геофизиками, конечно, присутствовали — плановая экспедиция Академии Наук, ну а кто план составлял, то дело десятое. Так же как и войска по другому плану были переброшены «на учения» — стрелковая дивизия, две инженерно-саперные бригады с техникой, и полевой госпиталь. Трудность была в том, что Ашхабад даже через четыре года после войны был все еще переполнен эвакуированными, и гражданами, и учреждениями, и обеспечить всех палатками, полевыми кухнями, запасами продуктов, воды и медикаментов, само по себе было сложнейшей задачей! Так именно Пономаренко придумал:

— Чего голову ломать — учения по гражданской обороне! Рассредоточение и эвакуация, на случай возможного ядерного удара. Так во все планы и впишем!

Хрущев, все еще сидевший в Ашхабаде на посту Первого, пытался возражать — стотысячный город, столица союзной республики, да как это? Получил ответ — а что, вы предлагаете учебную эвакуацию Москвы? И вообще, решение принято на самом верху, на предмет проверки готовности — так что не обсуждать а исполнять! Кстати, в план включена и эвакуация материальных ценностей по списку (что под завалами могло пострадать), со складов и предприятий. Так же и людям не возбранялось брать с собой вещи, сколько могли унести. Совсем жертв избежать не удалось — тряхнуло раньше ожидаемого часа. Но если в той истории, пострадавших было сорок тысяч, то есть каждый третий в городе, то здесь погибших и пропавших без вести оказалось меньше тысячи — те, кто не поспешили из домов в палаточный лагерь, или остаться надеялись, «что нам эти учения». А дома из сырцового кирпича, с глиняными крышами, от подземного толчка превращаются в кучи, сплошной завал, под которым выжить нельзя. Хрущев так и не понял, что если бы конкретно по его вине случились лишние жертвы — то поехал бы он из Туркмении в места отдаленные, а так товарищ Сталин лишь сказал благодушно — ну, пусть дальше там сидит, коль особого вреда от него нет.

А нашей Конторе пришлось срочно объяснения придумывать. По тому же принципу, что в свое время приход «Воронежа» на север маскировали — утопить правильную версию в куче ложных, чтобы тайна «Рассвета», секрет послезнания, не стал подтвержден. Говорили, что наша советская наука сумела все предсказать — но версия исключительно неофициальная, на уровне слухов, а то спросят наших геологов на каком-нибудь международном конгрессе, какой метод использовали, и что ответить? И про мудрость товарища Сталина, еще в сорок четвертом приказавшего установить для Ашхабада повышенный уровень сейсмоопасности, «а вот были там в прошлом разрушительные землетрясения, отчего сейчас не может произойти»? И, шепотом — про какие-то секретные маневры, когда военные взорвали под землей необычно мощный заряд, а вышло вот это. И просто — что так повезло и все тут: учения, и день совпал, как в лотерее выиграть. И еще с десяток, «сколько слухов наши уши поражают» — как в песне Высоцкого, которую он может быть и тут напишет когда-нибудь?

В университете смена закончилась — на набережной полно молодежи, кому троллейбус ждать не хочется, идут по мосту нам навстречу. Парни многие еще в полувоенном, а среди студенток вижу одетых как я и Лючия — накидки-паруса с плеч летят, юбки-солнцеклеш становятся «мини», взлетая парашютами, косынки и прически треплет — но все это ничего, если красивыми и нарядными хочется быть, парней внимание привлечь, а то выбила мужчин война, «на десять девчонок по статистике девять ребят», или даже меньше? Встретить бы кого знакомого — всматриваюсь в лица, не узнаю. Девять лет прошло, как я в последний раз входила в эти стены. И даже если кто-то из моих однокурсников после Победы решил продолжить учебу — то по годам, уже должен был получить диплом. А мне — не доучиться уже никогда! Ну если только на заочном…

— Ань, ты плачешь? — встревожилась Лючия — что случилось?

По Стрелке Васильевского идем, где бегала я часто, десяти лет не прошло! На автобус экономя, пешком — от университета, мимо военно-морского музея, и через мост Строителей (прим. — сейчас, Биржевой мост — В.С.), на свою Петрограду. Пройти по проспекту Максима Горького, свернуть на Саблинскую, и до Большой Пушкарской, по ней, затем через переулок до Большого, и вот, моя улица Плуталова, где я девятнадцать лет от самого своего рождения прожила! И нет больше моего дома пятиэтажного, фашистская бомба туда попала, умерли мои родители в Блокаду в первую зиму, и соседей многих, кого я там знала, в живых нет — в войну, как вспомню, так злость брала, убивать проклятых фрицев хотелось, ну а сейчас мстить кому… ой, по-бабьи завою, если увижу! И что итальяночка тогда скажет, меня увидев слабой? Так что пойдем мы сейчас не туда, а мимо Петропавловской крепости, до Кировского проспекта, хочу навестить еще одно место знакомое, и можно сказать, святое!

— Нет, ничего — отвечаю — просто пыль в глаз попала. Люся, шляпу держи!

Ай, и моя следом! Кто кого будет знаменитым ленинградским пломбиром угощать? Бегали уже мы сегодня за своими шляпами, на Дворцовой так от колонны почти до самых атлантов которые держат небо — спасибо, постовой милиционер помог поймать! А сейчас нас двое парней выручили — и когда возвращали, со смехом посоветовали:

— Девушки, вы ведь не питерские? Шляпки у вас как в кино, но не для нашей погоды! Это же аэродинамика, поля широкие и изогнуты как профиль крыла самолета, подъемную силу создают, и еще вуаль, дополнительная парусность! Лучше не надевайте, в руках несите — а то точно сегодня их у вас сдунет!

— Ребята, ну вы мне еще про индуктивное сопротивление расскажите, при эллиптической форме, вы наверное с матмеха? — отвечаю я — этот фасон в Москве «итальянским» называют, но и «аэродинамический» звучит оригинально, подругам скажу. И разве ваши девушки вас не просветили, что для нас красота важнее?

Студенты оживились — так вы тоже университетские? Нет, Кораблестроительный институт (не стала уточнять, что Северный, а не ЛКИ), сейчас работаю. Хотели нас проводить — «тогда ваши шляпы ловить будем, а то жалко, когда такие дорогие, и снова улетят, а если в Неву?» — но мы с Лючией гордо отказались. Мост перешли, дальше по Мытнинской… ой, нет, на Максима Горького я не пойду, старой дорогой, лучше по набережной мимо Кронверка напрямик. Слезинку снова смахнула, Лючия заметила, взглянула тревожно. И тут порыв, мы и ахнуть не успели, как шляпы с нас в очередной раз слетели и в канал укатились, там тротуар узкий, даже парапета нет, сразу к воде откос. Плавают близко, а достать нечем! Правы были ребята — а мы обе проиграли. Ладно — мороженое и так поедим!

— Жаль, что студентам отказали — весело заметила Лючия — вот лез бы кто-то в воду сейчас! Аня, а интересно, я вижу здесь столько красивых женщин, и одетых по моде — но голову косынкой повязывать, и с «летящей» накидкой, не идет совсем! Погода ветреная — так придержать, или даже пробежаться за улетевшей, разве трудно? Или, я слышала, у вас шляпки считаются «принадлежностью буржуазии»?

— А если подумать? — спрашиваю — Люся, ты не только скорость реакции развивай, но и аналитическое мышление. Студенты тебе прямую подсказку дали — «дорогие». У нас рабочий получает где-то 600 — 700 рублей. Инженер — от трех до семи тысяч. Академик — десять-двенадцать. Юрка твой, как полковник и Дважды Герой, и еще за должность — побольше академика. Свое денежное довольствие ты сама знаешь, и еще за мужа часть получаешь, пока он в командировке. А у студентов стипендия, сто рублей, у отличников двести, и хорошо хоть плату за обучение в сорок восьмом отменили. Ну а стоят, платье фасона как наши, если из дешевого ситчика и самой шить, то мне Марь Степановна сказала, обойдется в сто пятьдесят. Шелковое нарядное, заказать в ателье — от шестисот до тысячи. А эти шляпы, цена в ДИМе пятьсот с чем-то, стипендия за пять месяцев — финансовая катастрофа для студентки, если в Неву улетит?

Ну а моя зарплата — ой, это как у пары академиков, выходит? И у Михаила Петровича — мы ж не немцы, где в семье принято, у каждого свой счет? Так за это и спрос с нас больше, чем кого-то другого! И если наша, Советская Власть так посчитала — значит, отрабатываем мы все это по-полной? Ну а я могу позволить себе шляпки хоть каждый месяц менять, если это делу не вредит!

Мы шли мимо Кронверка, где сейчас Артиллерийский музей, за ним памятник казненным декабристам, дальше начинался парк Ленина. Ветер разрушил наши прически, трепал и путал волосы, облеплял ими лица, мешая смотреть — а когда мы пытались прикрыться ладонями, отпустив платья и полы плащей, то сразу начиналось «макси, мини, мерилин»; мы поспешно хватались за развевающиеся одежды, завидуя встреченным женщинам в косынках; они все тоже держали у ног юбки и плащи, и улыбались нам, уже не нарядным столичным дамам в шляпках с вуалью, а растрепанным девчонкам, к которым пристает ветер-хулиган! Наконец мы вступили на площадь Революции (прим. — сейчас Троицкая — В.С.), я указала Лючии на музей Революции (бывший дворец Кшесинской), и сказала, что вот с того балкона в семнадцатом выступал Ленин, а все место до моста было забито народом, слушавшим его речь. Итальянка заметила:

— Как святой. Кто со мной — к лучшей жизни. Ань, ну чем коммунистическая вера в принципе от религии отличается?

— Тем, что мы лучшей жизни, добьемся сами — ответила я — а не ждем, пока бог пошлет.

Прошли мимо Дома Политкаторжан — и вот они, каменные китайские львы возле спуска к Неве. Мама меня сюда еще маленькой приводила — и говорила, что есть поверье, что если между ними на ступенях встать, и желание загадать, то оно сбудется. Если, конечно, просишь искренне и всем сердцем. С каких пор это появилось, никто не знает, вроде ж недавно львов привезли, тут даже надпись на постаменте, год 1907, Ши-цза из города Гирин в Маньчжурии, дар от генерала Гродекова… так это у нас они недавно стоят, а сами китайцы когда их изваяли? Парные скульптуры — у одной под лапой маленького ши-цзенка вижу, это значит, лев-мама?

Я и сама сюда приходила — просила всякое небольшое. И вроде, сбывалось! А в самый последний раз — чтобы мне сюда после войны прийти, было это летом сорок первого, я уже документы в военкомат сдала, откуда дядя Саша меня в Школу забрал. И вот, вернулась, так что спасибо вам, добрые звери, и простите, что поздно пришла вас отблагодарить. Сказала так — и словно полегчало на душе. А больше мне от вас ничего сейчас и не надо, все у меня хорошо — вот только, чтоб атомной войны не было, но вам такое вряд ли по силе? Люся, и ты можешь что-то загадать — не бойся, это ж не чертовщина какая, тут зла нет, а значит, и твой католический бог не обидится.

— Аня, как же так, ты же коммунистка — удивляется Лючия — в бога не веришь, а в ши-цзов?

— А это вроде приметы — отвечаю я — или может быть, какие-то тонкие связи в мироздании? (вот, нахваталась терминов от научных светил, когда они обсуждали феномен провала «Воронежа»). Вреда уж точно не будет!

Лючия становится рядом, и что-то шепчет, глядя в небо, прижимая руки к груди, и к животу.

— Аня, я загадала, чтобы в этот раз у меня легко… не как в прошлый раз! Я у доктора была, еще в Москве, перед самым отъездом.

— Ну, поздравляю, подруга! — говорю я — а Юрка знает, или не успела еще сказать?

Лючия лишь головой мотает. Тут от Невы как дунет, вверх по ступеням, и мы будто купальщицы стали, не только плащи, но и юбки на головах, ну истиный «мерилин», и волосы дыбом! Торопливо себя в порядок приводим — смотрю, какой-то военный рядом стоит, на нас глядит. Товарищ, вы хоть совесть имейте!

А он и отвечает, совсем не замечая неловкости ситуации — Танечка, это вы? Помните, перед войной еще, год кажется, тридцать восьмой, на этом же месте?

— Я не Таня, а Аня. А вас я вспомнила… учитель из Тамбова? Вы тогда приезжали в Ленинград, квалификацию повышать, и с моим отцом были знакомы?

Вот бывает — я же сама ему тогда про этих китайских львов и рассказала! А он не забыл — и, в Ленинграде оказавшись, к ним пришел, так и встретились! Поговорили культурно, сначала там, на набережной, затем в кафе зашли — вот вы, товарищ, нам мороженое и поставьте! Вот ведь судьба — был мирный человек, учитель, даже не в самом Тамбове, а где-то южнее, лермонтовские места. Перед финской его призвали, грамотный-образованный, интегралы с логарифмами знаешь — в артиллерию, и сразу младшим лейтенантом. Теперь вот — генерал-майор, Герой, войну в Маньчжурии закончил, демобилизоваться хотел, не отпускают! Он тоже удивился, что я повоевать успела (понятно, что всего я не рассказывала, лишь про партизанский отряд «Мстители» и убитых фрицев — ну а теперь, не Смелкова а Лазарева, по партийной линии служу). А Лючия больше слушала, и, представляясь, назвала не свою фамилию, а лишь имя, «Люся». Но тоже замужем, и мужу своему верна — так что простите, товарищ генерал, никакого легкомыслия!

А после, у нашего знакомого оказался еще и «газик» с шофером. И он любезно подвез нас до «Астории». Ой, как волосы трепало, от ветра и езды, пока мы не попросили остановиться и брезентовый верх поднять, а то совсем на косматых баб-яг похожи! Возле гостиницы увидели столпотворение, и стоят несколько машин с номерами от Большого Дома с Литейного. Тут же Прохоров бегает — нас увидев, навстречу бросился, товарищ Лазарева, товарищ Смоленцева, слава богу, тьфу, Партии, живые! Да что случилось-то?

Оказывается, наше исчезновение не просто обнаружили. А как мы ушли, позвонил Пономаренко — и тут оказалось, что нас нет, и началось такое! Бедный Прохоров со своими орлами, подняв ленинградских товарищей, кинулись нас искать. Опросом постовых милиционеров, и уличных ларечников, и просто прохожих — проследили нас до Мытнинской набрежной, а дальше потеряли. И тут, наши шляпки в воде — ну отчего сразу панику разводить, «убили, похитили»? Сейчас в Кронверкском канале водолазы ищут наши бездыханные тела, по всему городу подняты на ноги ГБ и милиция в поиске нас живых, а в доме на Литейном глотают валидол — потому что товарищ Берия тоже в курсе, и уже звонил туда, выражая свою обеспокоенность. Ну, слава богу, обошлось!

Самое страшное было в Москве, у Пантелеймона Кондратьевича. Вот умеет же человек, без ора и матюгов такой разнос устроить! Хоть сквозь пол провались.

— Анна Петровна, что вы вытворяете?! Или вы, вместе с товарищем Смоленцевой забыли, что являетесь секретоносителями уровня ОГВ?! Я, что, должен вам напоминать, что вы находитесь под круглосуточной охраной?! Так каким местом вы думали, красавицы?! Вы понимаете, что я, получив известие о вашей пропаже, обязан был худшее предположить, что там и в Органах измена, и вас просто решили убрать втихую? Киев забыли, кто там на врага работал? Решили, что Ленинград не Киев — так у Смоленцева спросите, как он в прошлом году в Самарканде чуть не угробился, вообразил, что ему море по колено, герой хренов! Мне с Лаврентием Палычем пришлось объясняться, а ему откат давать, что он ленинградским наобещал, уже спецгруппа была к срочному вылету в Ленинград готова — ладно, по бумагам проведем как учения по проверке системы охраны важных лиц, и выводы для кого-то будут резко отрицательные! Сколько нервов потратили, у скольких людей — да и Прохорова чуть под трибунал не подвели, кстати, втык ему будет неслабый! И вы что, думаете, у нас есть лишние люди и время, служебным расследованием заниматься — а ведь пришлось, по всей форме, согласно инструкции, выяснять, не было ли у вас несанкционированных контактов с иностранцами — слава богу, что кроме милиционера, двух студентов и товарища Цветаева с водителем, никого не установили! По городу прогуляться захотелось — да ради бога, гуляйте где хотите, коль время и возможность есть, но лишь как положено, с охраной! Запомните, раз и навсегда — ваша жизнь и здоровье, особенно при исполнении, это государственное достояние, себе вы не принадлежите, не какие-то там поэтессы! Серьезных неприятностей захотели? Хорошо, для начала объявляю вам двоим замечание!

Кто не понял — система наказаний в нашей Конторе: замечание, предупреждение, расстрел. Да успокойся, Люся, про третье я за все годы не слышала, ну если только явно злонамеренно, и с тяжкими последствиями. А если со следующим порученным делом справимся хорошо, так замечание и снимут. И нет, Люся, про Узбекистан ты у Юрочки своего сама расспросишь!

Хорошо хоть, шляпки нам вернули. Правда, вид они имели, побывав в невской воде… но в ДИМе сказали, что сделают как новые! Мелочь, а приятно — вот нравится мне такой фасон, поля в ширину плеч, чуть вниз опущенные, и обязательно вуаль — как у дам ахматовского «серебряного века».

Расстрельные списки товарищ Сталин утвердил без изменений. Рекомендации для трибунала, с подписью И.Ст. — но вряд ли у судей будет иное мнение?

Окраина Шанхая. 26 июля 1950.

Во времена парусного флота было выражение — «зашанхаили». Когда после попойки в портовом кабаке, ты просыпался в матросском кубрике совершенно незнакомого тебе судна, уже в открытом море, и зверского вида боцман с плеткой в руке разъяснял тебе твои обязанности. Или это ждало тебя после бокала вина, выпитого в веселом доме — полагаете, клофелинщицы появились лишь в недавнее время? Или в темном переулке тебя ударят по башке тяжелым предметом — а затем, в бессознательном состоянии доставят в порт и сдадут «своему» шкиперу. Такое могло быть в любом порту — в Европе этим славились лондонский Ист-Энд, Гамбург и Марсель — но в Шанхае, особенно!

Время изменилось? Но когда идет война, то солдатам, да и офицерам тоже, надо снять напряжение и получить удовольствие, по своему вкусу. А в таком городе как Шанхай — много заведений, самого разного плана, на любой достаток и вкус. Ну а что иные из их клиентов влипают в разные истории — так это риск, входящий в плату

В затемненной комнате трое, азиатского вида. И еще один, привязанный к стулу. Раздетый до пояса — это тоже психологически ломает. Сдернуть мешок с головы, выдернуть кляп изо рта — и допрос начинается.

— Я американский офицер! Требую немедленно освободить меня — именем Соединенных Штатов!

Старший из китайцев поморщился и сделал знак рукой. Один из его помощников, сноровисто заткнул пленнику рот, а второй сделал что-то, отчего американец задергался, пытаясь разорвать веревки.

— Стой — сказал старший, на почти правильном английском — будет обидно, если наш белый друг покинет нас, уйдя в небесный мир, прежде чем мы насладимся беседой. Сэр, мы знаем кто вы — вопрос лишь, знаете ли вы достаточно, чтобы нас заинтересовать? Если нет, то к нашему сожалению, вам очень не повезло. Я человек очень занятой, и мое время, которое сейчас уходит на вас, стоит дорого. Потому, советую вам отвечать на вопросы быстро и точно — иначе Ван снова сделает вам больно. Вы согласны на сотрудничество — или предпочтете исчезнуть?

Американец закивал. Ван выдернул кляп.

— Итак, ваша фамилия, звание, часть?

— У вас мои документы. Послушайте, если вы из «триад», то мое правительство заплатит вам больше, чем кто бы то ни было! Аааа!!

— Лишние слова. Отвечайте на вопрос.

— Капитан Джордж Фламмери. Штурман 93й эскадрильи метеоразведки.

— Куда летали?

— Шэнси. Коммунистическая зона.

— Летали бомбить наших братьев? — спросил один из тех, кто стоял за спиной пленного.

— Так вы комми? Нет, мы никогда не брали бомб! Только смотрели погоду над целью. А дальше штаб решал, и прилетали уже другие. Или не прилетали, если решали не бомбить. Послушайте, я всего лишь исполняю свою работу! Я ничего не имею против вашего Председателя Мао! Нам приказывают, и мы летим.

Старший поморщился, и снова сделал знак рукой. Американец заорал.

— Много слов. Отвечайте по делу. Ван, тебе замечание — не отвлекай нашего гостя. Продолжим. Ваша эскадрилья базируется здесь?

— Нет, мы сидим на Окинаве. А здесь сели дозаправиться. Последний раз крутились над целью дольше обычного, и командир решил домой не тянуть. Ну и развлечься, тут все-таки цивилизации побольше.

— Что у вас были за цели?

— Сиань. Уже третий раз над ней крутимся, и я знаю, что другие экипажи тоже. Но ни разу еще не бомбили! Просто какому-то чину в большом штабе наверное надо поставить отметку на карте! Так что мы не причинили никакого ущерба вашей стране!

— Вы ведете только метеоразведку?

— Только ее! Для разведки целей есть особые эскадрильи, с фотоаппаратурой. И лаборатория на борту, пленку в полете проявляют. А у нас весь бомбоотсек метеозондами забит — ну это такие штуки, их бросаешь и смотришь, куда его ветер понесет.

— Вы летали только над Сианью?

— Последнюю неделю, да. Ну еще окрестности ее, миль на сто. Послушайте, я всего лишь исполнял приказ!

Старший задавал еще вопросы. Кто командир вашей эскадрильи, ее эмблемы, имена. Куда еще летали? Кто еще базируется на вашем аэродроме? И тому подобное.

Затем кивнул — и один из подручных набросил удавку американцу на шею. Хрип, тело обмякло. Может быть ты, Джордж Фламери был и неплохим парнем — но тебе сильно не повезло, оказаться не в том месте и не в то время!

— В воду, и нехай ихняя Эм-Пи его вылавливает, если ей охота — сказал старший по-русски — а сведения подтверждаются, так что придется тебе, Ваня, выходить в эфир. Ой, чую, эта возня вокруг Сиани неспроста!

— Хотят как Токио и Хиросиму, товарищ Фэнь? — спросил один из молодых.

— Хуже, Ваня — ответил старший — и помоги мне Конфуций если я ошибаюсь!

Тело капитана Фламери выловят из реки через три дня. Военная полиция начнет следствие — но трупами в Шанхае никого не удивить. Убийц так и не найдут.

А через месяц с небольшим всему Шанхаю будет уже не до того.

Документ 6. Из доклада Института Конфликтологии, составленного Большаковым А.В. Только для И.В.Сталина. Гриф ОГВ-Рассвет.

Если исходить из принципа, сформулированного Тойнби, 'Цивилизация есть ответ на вызов', то корейская ветвь конфуцианской культуры формировалась как ответ на вызов, во-первых, скудости прибавочного продукта, характерного и для Китая, и для Японии, во-вторых, постоянной угрозы вторжения превосходящих сил агрессора.

Фактор первый — гористая страна, пахотных земель всего 20 % от общей территории страны. Это при потрясающем трудолюбии народа — корейцы строят террасы на подходящих участках гор, затем носят на них плодородную землю из долин. Так что малая величина прибавочного продукта в расчете на душу населения там острее, чем в Китае — и, пожалуй, почти так же остра, как в Японии.

Фактор второй — историческая судьба зло подшутила над корейцами, поместив их даже не между молотом и наковальней, а между двумя молотами, японским и китайским. Таким образом, небольшой, по меркам Восточной Азии, народ — сейчас корейцев 25 миллионов человек, по сравнению с 80 миллионами японцев и 700 миллионами китайцев — всю свою известную историю прожил под угрозой агрессии воинственных японцев и донельзя многочисленных китайцев.

Оттого, ключевые черты корейского национального характера: во-первых, исключительное трудолюбие — корейцы искренне считают китайцев и японцев, ленивыми разгильдяями; во-вторых, военная культура, близкая к русской — ярко выраженные защитники Отечества, причем война считается делом всего народа, а не узкого слоя дворянства, как в Японии, в-третьих, искусство маневрировать, когда необходимо; в-четвертых, отлично умеют стоять насмерть.

Сочетание последних двух пунктов требует пояснения. Корейцы, при всех своих воинских качествах, давно и хорошо поняли, что сами они отстоять свою независимость не смогут — японцы не уступают им в воинских талантах, но их в разы больше; китайцы намного худшие солдаты, но их в десятки раз больше, могут просто завалить мясом. Если бы корейцы стали драться насмерть — а они хорошо умеют это делать, примером может послужить отражение японской агрессии в конце XVI века, по существу, поставившее крест на японской экспансии на материк и ставшее причиной курса Японии на самоизоляцию — их бы рано или поздно вырезали начисто. Поэтому корейцы выбрали для себя стратегию 'крепкого орешка', драться так, что сильнейший противник предпочитал предложить им приемлемые условия вассалитета, чем воевать до победного конца, поскольку победа обошлась бы очень уж дорого.

(замечание Сталина на полях — не трусы, а здраво оценивают свои силы. Лучше выторговать у сильнейшего врага приемлемый мир, чем героически погибнуть всем народом. Подобно Александру Невскому, договаривавшемуся с монголами).

Так как для корейцев нехватка сил носит постоянный характер — они всегда будут слабее и Японии, и Китая — то корейская политика во все времена была направлена на поиск 'старшего брата', который будет в достаточной степени учитывать их интересы. Это объясняет тот факт, что во время Корейской войны (мир «Р») и северные, и южные корейцы показали себя отличными солдатами — американские офицеры, воевавшие и с немцами, и с японцами, ставили их вровень с немцами и выше самураев — и в то же время, у обоих сторон практически отсутствовал аналог нашего партизанского движения в тылу противостоящей стороны. Обе стороны признали реальное соотношение сил, и выбрали «старшего брата», каждый своего, которому они мужественно и честно служили. В этом же причины подвигов спецназовцев северной и южной Кореи, во время вьетнамской войны (мир «Р» — южнокорейский спецназ, воевавший на стороне Южного Вьетнама, имел лучшее среди всех соотношение чужих/своих потерь; северокорейские спецназовцы провели ряд дерзких операций, среди которых выделяется уничтожение лагеря американских морских пехотинцев в Плейку).

Генерал-майор Цветаев Максим Петрович. Северо-восточный Китай. Июль-август 1950.

С Победы, мы так в Маньчжурии и застряли. Солдаты демобилизуются — мы остаемся. В войну нормой было, что командир машины, это сержант, а офицер-летеха, уже взводный — теперь же, в тяжелом батальоне, даже мехвод ИСа с погонами мамлея, не редкость, а про командиров, ясно и так. Цвет армии, фронтовики, кто в кадрах добровольно остался — кому-то просто некуда было на гражданку идти, кто-то к военной службе привык. Домой хочется, на север, за Амур — а нельзя! Здесь Харбин и пара других городов на северной КВЖД еще на Россию похожи, и в Порт-Артуре флотские обживаются капитально — а прочая китайская провинция, это такая дыра! Ладно, военный городок для нас китайцы построили, и полигоны оборудовали для боевой подготовки. А соцкультбыт, это в Харбине, только там и отдохнешь. Ну а если в Союзе побывал, будут на тебя с белой завистью смотреть, не меньше полугода!

В сорок восьмом реформа была — теперь мы не бригада, а полк, ну а танковые и мехкорпуса в дивизии переформировали. А по технике все так же — в полку те же три батальона по двадцать машин, три полка — дивизия. В нашем 56 м гвардейском тяжелом танко-самоходном полку, два батальона самоходок (по 21 СУ-122-54), тяжелотанковый батальон (21 танк ИС), батальон мотострелков на БТР-40 (у соседей в Шестой Гвардейской Танковой уже более новые и вместительные БТР-152), дивизион «катюш», причем новых, с трубами а не рельсами, называется «Град-1», зенитный дивизион, разведрота, инженерно-саперная рота. При этом мы получили штаб и тыловые службы по дивизионным штатам — подумали, что для упрощения нашего развертывания в дивизию в случае войны, поскольку на Дальнем Востоке отчетливо пахло порохом.

Но уже на летних маневрах 1948 года мы взаимодействовали с двумя танковыми полками Корейской Народной Армии, официально это называлось «дивизионной группой», а по факту, полноценная дивизия. Не забыли у нас жестокие уроки 1941–1942 годов, когда наши танковые части, механически собранные в кучу, терпели поражения из-за неслаженности и нехватки внешне незаметных штабов, служб тыла и связи! Штат у корейцев был как у нас, техника — в каждом полку 65 Т-54. А весь комсостав, начиная с ротных, укомплектован нашими, советскими корейцами, родом с Дальнего Востока и Средней Азии, хотя встречались и такие «корейские» физиономии, что при одном взгляде на них становилось ясно — Рязань-матушка! Командовали же полками боевые офицеры, прошедшие всю войну — комполка-1, полковника Туманова, я даже знал еще по Первому Белорусскому, за Вислой встречались, затем на Зееловском плацдарме, он тогда комбатом был, 9-й танковый корпус в составе Третьей Ударной. И комполка-2, подполковник Богачев, тоже фронтовик — Ленфронт, Прибалтика, Кенигсберг. Стало ясно, что все не так плохо, как я подумал поначалу — особенно после маневров, действия корейских танкистов меня приятно удивили, примерно наш уровень лета 1942 года, что для людей, три года назад впервые в жизни увидевших танки, не говоря уже о хотя бы шапочном знакомстве с многотрудным искусством танковой войны, очень немало.

— Так корейцы, Максим Петрович, и вояки куда лучше китайцев, и по образованию, технической грамоте, им фору дадут — сказал Туманов — а до взводного уровня, и с нами вполне могут сравниться! В целом же, не гвардейцы, но и не совсем желторотики — примерно как мы перед Сталинградом. Справятся, если на подхвате!

По мне, корейцы как солдаты — на немцев похожи. Усердие на тренировках, образцовая дисциплина, идеальное соблюдение уставов, вооружение и имущество берегут, ну а порядок в расположении такой, что не только наши старшины, но и как мне рассказывали, немецкие «камрады»-инструктора были поражены. Но оборотной стороной было — держась устава, плохо умели импровизировать. Особенно отличались этим младшие офицеры японской выучки — даже наизусть вызубрив «Тактику в боевых примерах», они неважно действовали самостоятельно. Зато с нашим комсоставом — было выше всяких похвал!

На учениях ПВО корейские зенитчики сумели сбить 16 из 20 целей, имитировавших атакующие «Мустанги». Наши бросились перенимать опыт — оказывается, на тренировках корейцы ставили на станок ЗУ-23 спарку МГ-34, сберегая ресурс зениток, подвешивали на дерево уменьшенные в 30 раз бумажные силуэты американских самолетов и сносили их с трехсот метров; потом задача усложнялась подвешиванием вперемешку изображений наших и американских машин, чтобы сбить врага, не задев своих (прим — в нашей истории это было во Вьетнаме, только с РП-46; именно за счет такой натренированности вьетнамцы сбивали сверхзвуковые «Фантомы» из советских зениток времен Великой Отечественной — В.С.). Таким образом, они доводили свои навыки до стопроцентного автоматизма — и шлифовали после уже с 23-мм автоматами.

Позже, эти качества зенитчиков дивизии очень выручат нас в бою у Чаоцу. А тогда — это казалось нам одним из результатов «работы над ошибками» по итогам сорок первого года. В войсках насаждался культ боеготовности, «нас не застанешь врасплох». По условленному сигналу, всю дивизию могли поднять и выдернуть с места дислокации, уходя от условного ядерного удара или массированной бомбардировки. А в зоне досягаемости тактической авиации вероятного противника, особое внимание уделялось ПВО — в отличие от территории и гражданских объектов, в мирное время не прикрываемых, не менее трети войсковых зенитных средств были постоянно развернуты на позициях и готовы к открытию огня. Также, проводились учения по выполнению задач в условиях применения противником химического и бактериологического оружия (очень нелюбимые личным составом — бегать в противогазе и противоипритовом костюме).

Уже на летних маневрах 1949 корейцы показали уровень, как у нашей бригады второй половины 1943 года, почти что гвардейской. Если мы на учениях стреляли из штатного вооружения, то корейцы додумались до стволиковых стрельб, применяемых на флоте — когда в ствол пушки вставляется вкладыш для малокалиберного снаряда, японских 20мм патронов было на складах хоть завались. И некоторые из корейских экипажей на «экзамене» со стрельбой боевыми, сумели повторить наш фирменный номер — с километра попасть бронебойной болванкой в катящуюся бочку, пущенную вниз по склону! Хорошо показала себя корейская мотопехота и минометчики — боевого опыта явно не хватало, но твердую «четверку» им можно было ставить с чистым сердцем. В общем, уже на зимних маневрах 1949/50 года я мог сказать, что под моим командованием, если придется идти в бой, будет добротно сколоченная и обученная дивизия, самую малость уступающая частям 6-й гвардейской ТА.

Были здесь и чисто советские части. Та же Шестая Гвардейская Танковая, развернулась в тылу, оперативным резервом — на случай, если что-то пойдет не так? Очень много было частей ПВО. И отчего-то, артиллеристов. А собственно пехоты было мало, и та в основном, в составе танковых дивизий. И прибыла еще авиация, из Союза — точных сведений не имею, но слишком часто в небе стали появляться реактивные «миги», звеньями, и даже эскадрильями. Да и другие самолеты летал и гораздо больше, чем обычно.

Войска занимались интенсивной боевой подготовкой, буквально не вылезая с полигонов. И хотя основная их масса была пока на удалении от границы, от ста до двухсот километров, рекогносцировочные группы обследовали и пути выдвижения, и районы окончательного развертывания. Ощущение войны уже в воздухе висело — офицеры моего штаба открыто говорили, да скорее бы, раздолбаем кого надо, и наконец домой! Да и помнили все, как в сорок пятом было: японцы до того постоянно провокации на границе устраивали, а наши терпели — а вот когда заговорили о «провокациях японской военщины», так через пару месяцев и началось! А теперь политработники так же стараются, об угрозе китайской агрессии, и какая сволочь Чан Кай Ши, хотя и Мао тоже, на наши земли зарится. Так что, в нашей дивизии уже не стесняясь рассуждали, кого бить будем — или обоих сразу?

Юмор был в том, что мы официально, приказом, были включены в состав Добровольческого Корпуса КНА. Который, в свою очередь, был оперативно подчинен 10й Новой Армии НОАК! То есть наша бывшая «святая» бригада (хотя что до святости, так товарищи попы и сейчас над нами шефствуют) формально входит в армию Китая! При том, что Гао Ган еще три года назад объявил Мао «оппортунистом», и «наши» китайцы, которые здесь, в Маньчжурии сидят, «предателей и шпионов», кого разоблачат, сразу ставят к стенке. Ладно, нам политорганы политику ВКП(б) объявили, что «Мао та еще сволочь, но объективно за нас», ну как мы в Испании троцкистов из ПОУМ поддерживали и оружие им поставляли, при том что в те же годы в СССР за троцкизм полагался вышак или десять лет без права переписки. Но китайская Красная Армия, точнее, НОАК, считается единой, и получалось, что 10-я армия это часть воинства Мао? Ага — сам видел, как наш советник китайскому генералу выговор делал, естественно, лишь при наших, советских товарищах. Что твоя задача — перевести на китайский, что тебе скажут, и довести до подчиненных — быстро, точно, и без саботажа, боже тебя упаси! А то наш Командующий шутить не любит — если его приказ не исполнить, то ему наплевать, кто ты, хоть советский комполка, хоть сам маньчжурский император — под трибунал, и в расход.

А окончательно я понял, что войны не избежать, когда в Харбине увидел Командующего.

Про которого еще в прошлом году слышал — что он якобы чем-то проштрафился перед товарищем Сталиным. И как писали в газетах, понижен в звании, и выслан к черту на кулички, командовать Забайкальским военным округом.

Здесь официально, по документам — генерал-лейтенант Лисицын. Китайцы писали на свой манер, иероглифами и, говорят, подобрали достойные.

А я — разве забуду, кто Первым Белорусским фронтом командовал, и в Берлине на параде Победы, на трибуне стоял? Перед кем нашей бригаде тогда честь выпала, маршем пройти!

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления (альт-ист).

После Победы очень скоро стало ясно — «вечного мира» не будет! Англо-американские империалисты строили зловещие планы по уничтожению, теперь уже не отдельной страны победившего социализма, но всего социалистического лагеря. Фактически, с размещением американских войск в Европе и объединения штабов, был создан антисоветский военный блок в составе США, Англии, Франции, Бельгии, Голландии, Дании, Португалии, Норвегии — причем король последней буквально требовал от своих покровителей немедленно объявить войну СССР «за возвращение утраченных земель», к коим по наглости относил и Мурманск. Американские военные самолеты постоянно летали возле наших границ, пробуя на прочность наше ПВО, причем доходило до воздушных боев, с реальными потерями. Оказывалось беспрецедентное давление на Испанию и Турцию, с требованием присоединиться к антисоветскому военному союзу. Англо-американские разведки всячески поддерживали шайки фашистских недобитков и просто вооруженные банды, на территории дружественных или сопредельных к СССР стран (Италия, Польша, Югославия, Греция, Сирия, Ирак, Палестина, Иран, Афганистан, Уйгурия), и даже на советской территории (Прибалтика, Галиция). В Китае пылала гражданская война, всячески поддерживаемая мировым империализмом. Народ Индокитая вел героическую борьбу за свое освобождение от колониального гнета. Британия прилагала огромные усилия, чтобы вернуть себе власть над Индией. Продолжался кризис колониальной системы в Африке, где народы не желали видеть над собой власть белых хозяев. Все это требовало от СССР, даже уделяя основное внимание послевоенному восстановлению хозяйства, быть постоянно готовым к отражению империалистической агрессии.

В ответ на Атлантический оборонительный союз (по факту, инструмент для агрессии, а не обороны!), в октябре 1947 года была создана Организация Московского Договора в составе СССР, ГДР, Народной республики Италия, Польской Народной республики, Чешской республики, Королевства Румыния, Болгарского царства, Венгерского королевства, Федеративной республики Югославия, Греческой республики, Республики Албания, Маньчжурской Империи, Корейской Народно-демократической республики. «Ассоциированными членами» были Финляндия, Иран, Ирак и Израиль — в отличие от полноправных участников, они не выделяли воинских контингентов, но имели на своей территории базы войск ОМД и вносили финансовый взнос. Хотя реальную военную силу из числа вышеперечисленных стран представляли, помимо СССР, лишь ГДР, Италия, КНДР и Маньчжурия — вклад же прочих был скорее символичен, на уровне единиц дивизий. (прим. — напомню что в альт-истории Монголия и Словакия в составе СССР, Австрия — в составе ГДР — В.С.).

В марте 1948 года я был переведен в Москву, с поста командующего Группой Советских Войск в Германии, на должность первого заместителя наркома обороны. Время было крайне напряженное, во всех отношениях. Появление ядерного оружия, реактивной авиации, новых радиотехнических средств оказало огромное влияние на военную науку, технику и тактику. Атомная бомба в то время рассматривалась не как последнее политическое средство сдерживания, а как реальный инструмент поля боя. Что вызвало военную реформу 1947–1948 годов, после которой Советская Армия приняла качественно иной вид.

На всесокрушающую мощь ядерного оружия армия ответила мобильностью, рассредоточением и окапыванием. Поскольку на получение разведданных, принятие решения на применение оружия и доставку его к цели требуется время — тем более, что тогда единственными носителями атомных боеприпасов, громоздких и тяжелых, были исключительно стратегические бомбардировщики, а не артиллерия и не штурмовая авиация — то подвижные части и подразделения успевали ускользнуть из-под вражеского удара. Распределение по большой площади снижало потери войск, застигнутых на марше, а окапывание — в местах временной дислокации. Полигонные испытания показали, что даже простейшие укрытия (окоп, неперекрытая щель) уменьшали площадь поражения при ядерном взрыве в разы.

В ходе реформы, стрелковые дивизии Советской Армии (по крайней мере, в передовых военных округах) стали мотострелковыми. Сокращение армии позволило посадить все части, включая тылы, на автомобили. В состав дивизии вводилась механизированная инженерно-сапёрная рота с техникой на шасси танков и гусеничных тягачей — это позволяло ускорить прокладку и расчистку колонных путей на марше, окапывание и возведение укрытий. Особое внимание уделялось развитию танковых войск, как наиболее подходящих для действий в условиях ядерной войны. Танк Т-54, основная «рабочая лошадка» советских танковых частей конца Великой Отечественной, был всё же машиной военного времени, упрощённой и недолговечной. Поэтому с 1947 года на смену ему стали выпускать Т-55 (прим. — примерно соотв. полноценным Т-54А нашей истории — В.С.). Это было именно развитие «пятьдесятчетверки», с сохранением ее достоинств и ликвидацией обнаруженных недостатков; гарантийный срок эксплуатации был рассчитан уже на мирное время, ресурс двигателя достиг 600 часов, штатно устанавливалась система противоатомной защиты — герметизация боевого отделения, фильтро-вентиляционная установка. Сохранялся выпуск уже на его базе САУ калибра 122мм, остающейся главным противотанковым средством наших танковых частей до появления ПТУР — напомню, что так называемые «средние» танки вероятного противника после войны фактически приняли за стандарт «пантеру» с ее массой в 45 тонн, как у нашего тяжелого ИС. Получили развитие и тяжелые танки, для качественного усиления средних — а кроме того, именно на них, выпускаемых относительно малой серией, отрабатывались перспективные технические новшества, как стабилизация пушки, автомат заряжания, прицел-дальномер с баллистическим вычислителем, комбинированная броня — которые по мере совершенствования переходили на массовые средние машины. Выпускались и легкие танки — но исключительно как плавающие, или база для самоходок, ЗСУ, тягачей. (прим. — соотв. реальной реформе Сов. Армии 1948 года — В.С.).

Артиллерия осталась наиболее консервативным технически родом войск. Из новинок отмечу, 85мм пушки, дивизионную и противотанковую, а также 122мм гаубицу Д-30 — которые все же не смогли вытеснить из войск своих предшественников, выпущенных в огромном количестве — 76мм пушку Зис-3, 122мм гаубицу М-30. И конечно, зенитки — 23мм ЗУ-23, 57мм С-60, 100мм КС-19 — а вот они очень скоро превзошли числом прежние системы, калибров 37 и 85, поскольку сами штаты частей ПВО резко изменились в сторону увеличения. Также получила развитие реактивная артиллерия, «турбореактивные» снаряды улучшенной кучности, пускаемые из трубчатых направляющих, калибр от 140 до 320 мм, устанавливались на шасси грузовиков Газ-63, Зис-151. Не исчезло даже такое архаичное оружие, как бронепоезда — как основа для артиллерии большой и особой мощности (подобно 101й морской железнодорожной бригаде, отлично себя показавшей при обороне Ленинграда), и мобильное ПВО железнодорожных узлов (а это уже учет текущих реалий).

Был начат переход к организации «3-1-1-1», то есть в стрелковой дивизии три стрелковых полка, один танковый, один артиллерийский, один ПВО, в танковой дивизии соответственно, три танковых, один стрелковый, артиллерия и ПВО — в первую очередь на новый штат переводились именно танковые соединения, лучше умеющие эксплуатировать технику. Следует учесть: перевооружение проводилось, когда наша промышленность массово переходила на мирные рельсы! И например, ходовая часть танка Т-55 использовалась и для тягача АТ-Т, которых делалось даже больше, чем танков — и для артиллерии, и как база для инженерных машин, и в народном хозяйстве, где эти машины оказались очень востребованы при освоении северных районов. Потому в войсках можно было встретить и ленд-лизовскую технику, и производства ГДР — что добавляло забот с эксплуатацией и ремонтом. Имелся и печальный опыт — еще довоенная попытка включить с штат стрелковой дивизии батальон танков Т-26 — из-за отсутствия технически грамотного личного состава, процент неисправных машин был недопустимо высок. Потому, и сейчас переходу на новый штат подвергались прежде всего танковые и механизированные части. И все равно, проблема подготовки личного состава стояла очень остро — было очевидно, что решить ее в самих строевых частях не удастся, и значит, необходимо сформировать учебные батальоны, обеспечить их техникой и инструкторами, выделить полигоны.

А ведь были еще проблемы унификации техники и уставов (для взаимодействия) с Фольксармее ГДР, с Армией Народной Италии, а также с болгарскими, румынскими, венгерскими, польскими товарищами. И если танки унифицировать удалось — передачей наших Т-54, Т-44, даже Т-34-85, то с артиллерией и легкой бронетехникой был полный разнобой, так в Фольксармее основным бронетранспортером все еще оставался «тип 251», производство которого было налажено — выпуск наших БТР-40 и БТР-152 не обеспечивал потребности даже Советской Армии. Аналогично и со стрелковым вооружением — если в СССР в целом был осуществлен переход на «промежуточный» патрон 7.62 обр.1943, то в армиях наших европейских союзников оставались «немецкие» калибры 7.92 и 9мм (под последний, он же «парабеллум», в ГДР даже выпускался вариант нашего автомата ППС, понравившегося немцам больше, чем их собственный МР-40).

Принципиально новым моментом, в сравнению с недавними временами Великой Отечественной войны, было развитие армейской авиации. Можно сказать, что тактически, задачи, выполняемые тогда легкобомбардировочными полками на По-2, были схожими — но лишь с появлением вертолетов, армейская авиация вышла на новый уровень. Уже в 1948 году в опытную эксплуатацию был передан «малый» вертолет Ми-1, на подходе были «средний» (будущий Ми-4) и «большой» (будущий Як-24) вертолеты, как в транспортно-десантной, так и в «штурмовой» модификации, с подвеской пакета РС. Также, на армейскую авиацию была возложена функция взаимодействия наземных войск с ВВС — для чего в штат полка (в первую очередь, в танковых частях) был введен взвод авианаведения (три специально оборудованные машины на базе БТР).

И, в такой обстановке, отдельными кругами в органах НКГБ и верхушке Партии, было инициировано «генеральское дело». Были сняты с должностей, а затем арестованы генералы Гордов, Кулик, еще некоторые из ответственных товарищей. А 13 апреля 1949 года и я был вызван в Военную Коллегию Верховного Суда для дачи показаний. Там я с удивлением узнал, что мне, как и другим обвиняемым, инкриминируется присвоение трофейного имущества в особо крупных размерах!

Верно, что когда наши войска вошли в Германию, то хорошо помнили, как вели себя гитлеровцы на нашей земле. И был широко известный приказ, по которому отправка домой «трофейных посылок» была узаконена. Но категорически заявляю, что во-первых, трофеями считалось исключительно имущество германской армии, нацистского государства, лиц признанных виновными в преступлениях, а также бесхозное, чьих законных владельцев невозможно было установить — никаких массовых грабежей, тем более с насилием и убийствами, не было, за отдельные подобные случаи сурово карала военная прокуратура! Во-вторых, с объявлением «сражающейся Германии» кем-то вроде нашего союзника, юридически исчез объект для мести, и наши войска формально находились не на вражеской а на союзной территории, будущей ГДР. В-третьих, практика, когда трофейное имущество использовалось как своего рода «наградной фонд» для отличившихся офицеров, а также для обустройства советских военных учреждений, была общепринятой — или члены трибунала считают, что тот «эшелон с мебелью, предметами искусства, и прочим ценным имуществом», предназначался исключительно для моей личной дачи?! И не надо далеко ходить за примерами — после дальневосточной войны сорок пятого года, многие офицеры армии и флота носят наградные японские мечи, хотя эта практика была поначалу чистой самодеятельностью товарищей Василевского и Лазарева, и узаконена лишь после.

Мои ответы трибунал не удовлетворили. Больше того, как я понял из замечаний членов суда, и вопросов, задаваемых мне, и товарищам Сидневу, Бежанову, Клепову, проходившим свидетелями, меня и других подозревают не в банальном присвоении трофеев, а в ведении провокационных разговоров, ставящих под сомнение роль товарища Сталина в Победе, попытках посредством подкупа «трофеями» создать круг офицеров, преданных лично себе, и в замышлении ни больше ни меньше, государственного переворота! Тон разговора, вернее, допроса, становился таким, что я ожидал, сейчас вызовут конвой. Но вместо этого было:

— Вы можете привести хоть какие-то обстоятельства, в смягчение своей вины, товарищ Жуков? (хорошо хоть пока «товарищ», а не «гражданин»).

— Обстоятельства есть. Товарищ Жюков все ж один из лучших полководцэв Советского Союза, в отличие от всяких там Тухачевских.

У Сталина в последние годы появилась привычка, незаметно входить, прислушиваться к разговору, и вступать с замечанием в самый неожиданный момент. Иосиф Виссарионович занял свое место в президиуме, не говоря больше ничего. Но меня быстро отпустили, задав еще несколько малозначащих вопросов.

А после заседания, секретарь мне передал — товарищ Жуков, вам назначена встреча с товарищем Сталиным, через полчаса. Машина ждет.

И задал Иосиф Виссарионович мне первым делом один вопрос:

— Разговоры вел? Честно отвечай.

Врать товарищу Сталину вот так, с глазу на глаз, было нельзя. И оттого, что ложь он чувствовал инстинктивно, и потому, что если все-таки кому-то удавалось соврать, и это после становилось известно — то такой человек навсегда становился в глазах Сталина абсолютно конченным, не имеющим право ни на доверие, ни на уважение. Были разговоры — но на уровне трепа за бутылкой. Ну как в армии, «плох тот солдат, кто не мечтает стать генералом» — и не секрет, что даже летехи могут после боя рассуждать, «а вот если бы я командовал полком, то сделал бы так». Но чтобы всерьез?

— Ну и дурак — сказал Сталин — не за то, что разговоры были. В будущем наверное, целый жанр придумают, «альтернативную фантастику», где такие вот летехи станут изощряться, «а окажись я на месте Кутузова»? А за то дурак, что не подумал, что кто-то твои разговоры может принять всерьез. Это не про абакумовских орлов, а про таких как Кириченко — не забыл, что в Киеве было в сорок четвертом? Взаправду ведь хотел, «Украина це доминион», ну а дальше… Вот помру я — сколько мне осталось, пять лет, десять, пятнадцать — и начнется, кому «на трон» сесть? Что из этого выйдет для СССР — да ничего хорошего! Тобой, дураком, как пешкой играли, не на «заговор», а на завтрашний день, когда меня не станет, за кого ты будешь тогда? А пока придется тебе в наказание, на фронт, на войну, из Москвы подальше. Когда вернешься с победой, поговорим.

Снова война — с кем, где? Что ж — мой долг, как советского полководца, состоял в защите государственных интересов СССР, от любого внешнего врага, посмевшего на них посягнуть. Да и не так страшен враг, как трибунал — а напугать нас, прошедших фронт Великой Отечественной, очередным локальным конфликтом, было невозможно. Мы не хотели войны — но и не боялись ее. И если кто-то решил, что может говорить с нами с позиции силы, претендовать на наши земли, добиваться политических уступок — пусть не обижается, когда после не соберет своих костей!

В то время СССР не вел никакой большой войны. Однако на границах было неспокойно. Очаг войны зрел в Палестине (вспыхнет пожаром через семь лет, в 1955 году). Турция, после Иранского конфликта позапрошлого года, составляла планы реванша — нам было известно, что военный психоз в Анкаре, «вернем Проливы», далеко зашкаливал за былое французское «вернем Эльзас и Лотарингию», что как известно, завершилось Первой Мировой войной. И главное, уже три года возле наших границ пылала разрушительная гражданская война в Китае. И если Партия, Правительство и лично товарищ Сталин решили, что налицо угроза для безопасности СССР — значит, я сделаю все, чтобы враг был разбит, и мир возле наших рубежей был восстановлен!

Сталин подошел к стене, отдернул шторку, под которой была карта. Китай. Тоже, знакомые места!

— Товарищ Жуков, у нас есть все основания полагать, что в течение ближайшего года-двух произойдет прямое нападение на территорию нас и наших друзей. Или случатся некие события, потребовавшие нашего вмешательства. В любом случае, ваша задача — обеспечить соблюдение государственных интересов СССР. И неприкосновенность советской территории. Нас категорически не устроит победа Чан Кай Ши. Но нам не нужна и победа Мао.

Я был удивлен. Современному читателю трудно это понять — но в те годы мы с большим вниманием и сочувствием следили за героической борьбой китайского народа против японских агрессоров и империалистических колонизаторов. Товарищ Мао казался нам китайским «Ильичем». Конечно, мы знали о разногласиях между Мао и Гао Ганом, но считали это сугубо внутрипартийными противоречиями КПК — Мао Цзе-Дун выступал за скорейшую мировую революцию, призывая едва ли не к войне со всем капиталистическим миром, а Гао Ган уделял основное внимание закреплению на уже достигнутых позициях, социалистическому строительству в Народной Маньчжурии. Пожалуй, тогда Мао, это китайский Троцкий! Ну а Гао Ган, как товарищ Сталин, взял курс на победу социализма в отдельной стране. А если вспомнить, чем подобные разногласия завершились у нас, и сопоставить с известным фактом, кому сейчас идет подавляющая часть советской помощи…

— Разрешите вопрос. Товарищ Сталин? Мы собираемся вмешаться в китайскую Гражданскую войну?

Иосиф Виссарионович чуть помолчал, затем ответил:

— Мы вынуждены вмешаться в китайскую гражданскую войну. Белокитайская сволочь во главе с Чан Кай Ши прикрывается лозунгами национально-освободительного движения, но объективно является марионеткой американских империалистов. Их победа приведёт к продолжению закабаления Китая, хотя выгодоприобретателем при этом будут исключительно США. В то же время китайские коммунисты скатываются в оппортунизм и национализм. В Особом районе сохраняется помещичье землевладение, с крестьян дерут три шкуры, «как даже японцы не брали». Мао, на словах ратуя за мировую революцию, считает китайской территорией не только Маньчжурию, но и Монголию, Туву, Корею и даже наше Приморье. И если прежде он прислушивался к критике, то сейчас устраивает необоснованные репрессии против тех товарищей из КПК, кто стоят на позиции марксизма-интернационализма, а не буржуазного национализма. Нам известно о его тайных переговорах с представителями США, на предмет перейти в их лагерь взамен Чан Кай Ши. Некоторые сравнивают его с Троцким. Они ошибаются. Мао это новый Пилсудский, ведущий коммунистическую партию Китая по тому пути, который прошла в своё время польская социалистическая партия. Представьте, что завтра он победит — и начнет проводить оголтелую буржуазно-националистическую политику, подобно тому, как панская Польша стала злейшим врагом на нашем западном рубеже. Я спрашиваю вас, товарищ Жуков, нужен ли Советскому Союзу такой сосед?

— Мы собираемся объявить войну Мао?

— Нет, товарищ Жюков. Вмешавшись вооруженной силой в споры китайских коммунистов мы лишь углубим раскол в их лагере, сыграем на руку буржуазной пропаганде, оттолкнём от себя широкие народные массы и подвергнем китайский народ новым бедствиям. Поэтому в военном плане мы вынуждены выжидать и обороняться. Однако мы продолжаем поддерживать китайских товарищей, сохранившим верность идеалам марксизма и пролетарского интернационализма. И уж конечно, мы не потерпим победы белокитайцев. Вот только есть серьезные основания считать, что в ближайшее время равновесие на китайском фронте будет серьезно поколеблено. А это категорически не в интересах СССР! Мы не будем вмешиваться во внутрикитайскую войну. Скорее уж, мы выступим, как милиционер, разнимающий двух дерущихся хулиганов, и восстанавливающий законность на территории. Нашу законность — вы меня поняли, товарищ Жюков? При том, что это наверняка не понравится нашим «заклятым друзьям» — которые не упустят случая прибрать все, до чего дотянутся!

То есть, намечается что-то вроде освободительного похода тридцать девятого года, тогда Польшу делили, сейчас Китай? Уже 1 мая 1949 года я прибыл в Читу. Я хорошо помнил Монголию, где был в тридцать девятом — с севера леса и горы, как наш Алтай, на юге степи, по которым пастухи пасут свои стада, как века назад. Наш самый верный союзник здесь, с сорок первого в ожидании японского вторжения, в армию был отмобилизован больший процент населения чем даже в СССР! Не были на фронте Отечественной, в отличии от тувинцев, но поставляли нам лошадей, мясной скот, шерсть, множество других ценных и нужных вещей. В сорок четвертом согласились ступить с нами в ассоциацию, общее государство — где мы отвечаем за оборону и внешние сношения, но в основном не вмешиваемся во внутримонгольские дела. Сейчас Монголия пребывала в статусе примерно как прибалтийские республики в 1940 году, когда еще сохранялись, например, национальные армии, и граница не была открытой. Получившая значительное прибавление территории, что очень понравилось товарищу Чойбалсану. Исторически, границу между Монголией и Китаем отметили сами китайцы, построив свою Великую Стену. И в сорок пятом, конно-механизированные «тумены» товарища Чойбалсана заняли свою историческую территорию не только на востоке (бывшая «Внутренняя Монголия», клин между МНР и Маньчжоу-го), но и на юге, продвинувшись до Стены. На карте, граница проходит от города Хук-Хото, и дальше через Хуанхэ, отсекая половину Ордосского плато, до Учдуна, дальше на запад идут пески Гоби. В тех местах кочевали племена баргутов, родственные монголам, враждебные китайцам, но не дружественные и нам — по приказу японских хозяев, они не раз совершали басмаческие набеги на территорию МНР. Но теперь японцев здесь не стало, а жизнь кочевника — это не только стада, но и торговля в ближних городах, кто держит в руках степную торговлю, тот диктует правила. О монгольской политике в этих краях стоит написать отдельную книгу — сейчас же, в целом, кочевые племена были лояльны нам. И стояли в степи наши заставы, ибо в степи уважают прежде всего силу — кто может подкрепить свои притязания оружием, тот и прав. Китайцы протестовали — но кто их слушал теперь? Тем более, что население той территории (упомянутые кочевники), явно выразили свое желание быть гражданами Советской Монголии, а не Китая — и также готовы были защищать это свое право оружием, по крайней мере отряды и Мао и Чан Кай Ши севернее Стены появляться не решались.

Таким образом, географически мы имели с Особым районом Китая непосредственную связь. Практического значения это, однако, не имело — и по причине «фронтовых» отношений монголов с китайцами, равно как и по отсутствию в том районе каких-либо дорог, а также необходимости в значительном грузопотоке между советской зоной и Мао. В то же время с восточной стороны Особого района вклинивалась гоминьдановская территория, с центром в городе Тайюань, занятая крупной группировкой чанкайшистских войск. Обеспечивающей локтевую связь армии на фронте против Мао — с теми, кто прикрывает границу с советской зоной. И если на фронте, по данным разведки, было около восьмидесяти дивизий, то против СССР и Маньчжурской Народной республики гоминьдановцы развернули свыше ста соединений — то есть по числу дивизий, чанкайшисты были почти равны вермахту на 22 июня 1941 года. Правда, не было ни одной танковой — лишь весьма малое число отдельных батальонов и даже рот, вооруженных не самой новой американской техникой. Но и 10я армия НОАК не имела своих танковых дивизий.

Планы, разработанные нашими штабами, предусматривали различные варианты. В случае агрессии Гоминьдана или США против Манчьжурской народной республики, предполагалось сразу задействовать советские войска — 6-я гвардейская танковая армия, в 1946 году переформирована в 6-ю механизированную (но в разговоре еще долго сохранялось прежнее название), дислоцированная севернее Пекина, имела в своем составе три танковые дивизии и части усиления, всего свыше 800 танков и САУ — и крупные силы ВВС, включая бомбардировщики Ил-28, во втором случае (наш «освободительный поход» в Китай) было крайне нежелательным по политическим причинам, прямое столкновение советских войск с Армией США. Потому, тогда вперед должны были идти войска 10й армии НОАК, которая размерами уже далеко выходила за пределы обычной общевойсковой армии, включая себя двадцать девять стрелковых дивизий — а еще, имела в оперативном подчинении Корейский добровольческий корпус (десять стрелковых дивизий, и шесть отдельных танковых полков), Маньчжурский добровольческий корпус (четырнадцать стрелковых дивизий, четыре отдельных танковых полка); однако бесспорно, что по своему качеству, прежде всего уровню боевой подготовки, китайцы были слабейшим звеном нашей военной группировки — должным однако сыграть главную роль! Оттого, главным направлением деятельности штаба ЗабВО было резкое усиление боеспособности китайских частей (а также, в меньшей степени, КНА и МНА).

Официально, мой штаб, как командующего Забайкальским военным округом, был в Чите. Но поскольку округу были прямо подчинены советские войска в Маньчжурии и Монголии, а также все вооруженные силы этих республик, и приданный корейский добровольческий корпус, то я гораздо чаще бывал в Харбине, выезжал и в Пекин. При этом я пользовался документами на имя «генерал-лейтенанта Лисицына» — это имя китайцы переиначили на свой лад. По моему требованию, ЗабВО и Группа Советских войск в Китае и Маньчжурии перевооружались на новейшую технику с таким же приоритетом, что западные (прифронтовые) округа — так, 6я гвардейская танковая армия получала танки Т-55, бронетранспортеры БТР-152, инженерные машины, в авиации истребительные полки были более чем наполовину перевооружены на реактивные истребители Миг-15, имелась бомбардировочная дивизия на Ил-28. Так как по прибытии я обнаружил в ЗабВО массовые настроения благодушия и самоуспокоенности — а ведь этот округ должен был по плану, стать тылом и источником резервов для Китайского фронта — то пришлось прибегнуть к резким и непопулярным мерам, повышая дисциплину и боеготовность. Еще больших усилий потребовала реорганизация китайских войск, подтягивания уровня их боеспособности к хотя бы сравнимому с Советской Армией.

Боевая учеба по интенсивности не уступала тому, что было в ГСВГ — и лимитировалась лишь количеством полигонов, объемом выделяемых боеприпасов и ГСМ, и износом техники (тут очень кстати оказался опыт корейских товарищей, сумевших найти оригинальные приемы сбережения ресурсов, при высокой эффективности тренировочного процесса). Большое внимание уделялось развитию сержантских полковых школ, краткосрочных курсов младших лейтенантов (подобно нашей практике в Великую Отечественную войну), в Харбине было даже создано военное училище, готовившее из наиболее отличившихся младших командиров — офицеров ротного звена. Командные вакансии от батальона и выше, а также штабы, приходилось заполнять советскими офицерами. Кроме того, применялось включение отдельных советских частей и подразделений в корейские и маньчжурские соединения, для придания боевой стойкости — подобно римским «триариям» (третья линия в строю легиона, наиболее стойкие старые солдаты — если первые две линии терпели поражение, они отходили за триариев и снова собирались в боевой порядок). Именно такой была, например, 1-я танковая дивизия КНА — как правило, у корейцев и маньчжур не было танковых соединений уровня выше полка — 56й гвардейский танко-самоходный тяжелый полк принял «шефство» над двумя корейскими полками.

Велась активная партийно-политическая работа. Упор делался на враждебную классовую сущность американской марионетки Чан Кай Ши, ведущего по существу, антикитайскую политику. Про Мао же говорилось, что он конечно коммунист, но с отклонениями, например не признает интернационализма, неохотно принимал нашу помощь, хочет все построить сам, свой, национальный социализм — у наших военнослужащих эти слова сразу вызывали настороженность, «нацсоциализм, это как у Гитлера?». Не настолько — но вот он считает, что товарищи корейцы и маньчжуры ниже, чем китайцы. И что часть нашей, советской земли — принадлежит Китаю. Так что возможно, придется и его вразумлять, хотя и не хотелось бы!

Гоминьдановская армия не казалась нам сильным противником, несмотря на численность и материально-техническую помощь от США. Боеспособность чанкайшистских войск была очень сильно снижена из-за полуфеодального характера китайского государства, где каждый генерал вел себя как независимый барон. К этому добавлялись тотальная коррупция, воровство, разложение в собственно китайских тылах, дезертирство, низкая мотивация и боевой дух масс — все как у наших «белых» в конце нашей Гражданской. И крайне низкий уровень образования и технической грамотности, общий для Китая — отчего укомплектовать технические рода войск, как танкистов, артиллеристов, связистов, авиацию, требуемым числом личного состава было практически невозможно. Кроме того, если у нас «благородия» все ж умели драться, имея за плечами опыт германской войны — то офицеры и генералы Чан Кай Ши имели квалификацию, в лучшем случае, на нижнем уровне Японской Императорской Армии времен Халхин-Гола, а в худшем просто купили чин за деньги.

Группировка китайских войск, расположенная в пограничной с нами территории, насчитывала свыше ста дивизий. Однако, как я уже сказал, среди них не был ни одной танковой, хотя так называемая «гвардия» самого Чан Кай Ши, семь дивизий из состава упомянутой группировки, не считая отдельных подразделений, была моторизована, и даже имела в составе каждой из дивизий по танковому батальону. Дислокация китайских войск в пограничной полосе была хорошо нам известна по разведданным, с учетом фактической прозрачности границы, через которую перемещалось местное население. К нашему удивлению, гоминьдановцы фактически не готовились к обороне, не строили укрепленных рубежей — патрули и колючая проволока обеспечивали лишь охрану границы от несанкционированных переходов мелких групп. Главное же ошибкой китайских генералов было, что подавляющая часть войск их пограничной группировки располагалось гарнизонами, в деревнях и лагерях, на удалении не более чем от десяти до тридцати километров до границы, связь была исключительно проводная. То есть, до значительной части гоминьдановцев вполне могла достать наша артиллерия с исходного рубежа — а остальные места сосредоточения противника попадали под удар штурмовой авиации (десять советских и шесть корейских полков на Ил-10), а затем подвергались атаке наших танковых частей.

Если с севера, как было сказано, Особый район непосредственно граничил с монгольской территорией, то с востока его от нашей зоны отрезал глубоко вдающийся на север «аппендикс», с городом Тайюбань — главной базой гоминьдановцев на этом участке фронта, проходившего дальше к западу по реке Хуанхэ. Для захвата этого важного пункта был выделен целый корпус — одна советская и две корейских горнострелковые дивизии. К югу лежал Кайфын, важный транспортный узел, через который шло снабжение южного участка фронта чанкайшистов против Особого района — он был целью для нашей сильной танковой группировки, включающей в себя упомянутую 1ю корейскую танковую дивизию и приданные ей в оперативное подчинение две корейские стрелковые дивизии, посаженные на машины. Планом предусматривалось буквально на вторые сутки переместить часть авиации вперед, на захваченные китайские аэродромы (выделялись батальоны аэродромного обслуживания и охраны, части ПВО, необходимое снабжение и транспорт).

Чтобы не тревожить противника, танковые соединения должны быть выдвинуты на исходные рубежи вблизи линии фронта за сутки до начала наступления — будучи до того развернуты в тылу, на удалении до ста километров. Именно так, по опыту Отечественной войны, проходила подготовка к вводу в прорыв наших танковых армий.

25 августа 1950 года.

Восходит солнце над Сианем. Как все три тысячи лет, что стоит этот город в провинции Шэнси. В долине между гор, на реке Вэй, впадающую в Великую Желтую реку — Хуанхэ.

Председателю Мао тут не нравилось. То ли дело Яньань, почти в четырехстах километрах к северу — как пещерная крепость в горах! Здесь же слишком все открыто и незащищено. Но положение обязывает — что было приемлемым для главы Особого Района, то не подойдет для правителя всего Китая! Пусть пока лишь в будущем — но намерение надо обозначить уже сейчас! Чтоб не считали ровней всяким царькам-милитаристам!

Был ли Мао-Цзе-Дун коммунистом — или всего лишь восточным деспотом с «красной» окраской? А разве великие Императоры, правящие Китаем века — не были в то же время истинными конфуцианцами? И по большому счету, Конфуций тоже был революционером — всю жизнь проповедовал, как правители и народ должны себя вести по отношению друг к другу, а когда очередной правитель решал, что пора уже укоротить мудреца на голову, успевал сбежать к соседу, благо та эпоха носила название Семи Царств. Но если конфуцианская вера и определяемая ею политика была разной у всех Династий — то отчего коммунизм китайский и русский должны совпадать? И не воплощением же Конфуция себя объявить — Вождь революционного пролетариата и крестьянства, больше к эпохе подходит. И если нет в Китае революционного класса — значит, его надо создать. Чего не желали понимать эти городские теоретики, Ван Мин и Гао Ган!

Это Чан, и всякая милитаристская мелочь — царьки. Потому что за душой у них нет ничего, кроме собственной мошны. А он, Мао, сумел дать крестьянскому классу Идею! Верно, что и в Особом районе над крестьянами были помещики — для удобства сбора налогов, не к каждому же мелкому хозяину с военным отрядом приходить? И налоги были больше, чем в остальных провинциях. Но зато «красный помещик», будучи по существу управляющим, а не владельцем, не имел права по своей воле согнать крестьянина с земли, не мог отнять у него все. А крестьянин мог уйти из деревни и стать сначала бойцом НОАК, а затем партийным функционером. И эти функционеры были равны с крестьянами перед революционным законом — пожалуй, у них было даже больше шансов быть расстрелянными «за неправильные взгляды». Вот отчего народ (и не только в Особом районе!) шел за коммунистами. А число перебежчиков из воинства Чан Кай Ши в НОАК намного превышало движение в обратную сторону. Ну а жестокость, даже по отношению к своим соратникам, это неизбежный атрибут китайской власти, проверенный тысячелетиями: недостаточно жестокие правители — долго не жили!

Кто главный враг сейчас? Чан Кай Ши не вызывал уже у Мао интереса — как политический труп. Японцы поднимутся нескоро, американцы далеко, все прочие белые дьяволы из Европы очень сильно ослаблены. А вот русские, волей судьбы ближний сосед, оказались неожиданно сильны — и опасны, не только мощью своих войск!

Так устроена жизнь — пока дети не выросли, они живут в родительском доме, послушные воле главы семьи. Возмужав, они требуют себе долю от семейного надела, и строят свой дом. Единство Китая все века держалось на сильной центральной власти — когда же она слабела, провинции разбегались в стороны в мятежах. Именно потому плавания Чхэн Хэ остались эпизодом — в заморской колонизации не было смысла, если даже британцы так потеряли свои американские колонии? А вот у русских все было иначе — Мао не понимал, отчего даже вольные ватаги беглецов в Сибирь от гнета московского царя, осев на новых землях и обложив данью местное население, вместо того, чтобы отложиться, слали царю собранный ясак с просьбой включить эти земли в состав государства Московского и прислать воеводу с ратными людьми? И если эти русские сейчас, нагло захватив Маньчжурию, явно не собираются оттуда уходить, и даже Пекин под вопросом, отдадут ли — то что они сделают с Китаем дальше?

И это — вопрос выживания китайского народа! То, что советские не убивают китайцев, а всего лишь сгибают под себя, еще страшнее! Этого не понимает Гао Ган, в ненависти к Чану ставший русской марионеткой. Но это отчетливо видит он, Вождь Мао! И неважно, что русские пока что сильны, а Китай слаб. Главное, что он, Мао, сделал свой выбор, и видит, куда ему вести свой народ!

Так что, Сиань, древнейшая столица Китая в течение Тринадцати Династий, где сидел сам Великий Император Цинь Ши Хуанди, была достойным местом для Правителя! В войну город бомбили японцы, здесь прокатились и сражения Смуты — но сохранилось еще много строений, помнящих древних Императоров: величественные городские стены с башнями и воротами, Большая пагода диких гусей, Малая пагода диких гусей, Большая Мечеть в мусульманском квартале, Колокольная и Барабанная башни — с которых подавались сигналы жителям, утром вставать и приступать к работе, вечером расходиться по домам и запирать двери. Народ любит пышность — как и жестокость. Подобно тому, как на главной площади собирались толпы, посмотреть на зрелища — выступления циркачей, и публичные казни.

Размышления Мао прервали сигналы тревоги — удары железной палкой по подвешенному рельсу. Высоко в небе появилась маленькая точка, оставляя за собой след — летел самолет. Со времен японских бомбежек, жители Сиани не забывали о воздушной угрозе, защищаясь самым простым и доступным способом — по сигналу, прятались в подвалах и погребах. Хотя многие продолжали заниматься своими делами — ведь гоминьдановцы Сиань не бомбили? Однако в последние дни над городом часто замечали чужие самолеты, и кто-то вспоминал, что американцы сделали с Токио и Хиросимой. Им возражали, а за что янки быть злыми на нас, мы ведь их не трогали, как японцы в Перл-Харборе? Да, мы воюем с Гоминьданом, который вроде как их союзник — но ведь в войну с Японией, американцы прилетали и к нам, и даже привозили свои дары!

От самолета отделилась точка — бомба, нет, контейнер, раскрылся парашют! Как американцы сбрасывали снабжение там, где не могли приземлиться. На улицах началось оживление, люди смотрели в небо, прикидывая, где груз упадет на землю — а если упаковка порвется, и кто-то успеет первым, и сумеет набить карманы и мешок, пока не прибегут солдаты? Кажется, американцы называют это, гуманитарная помощь бедным нуждающимся странам — да ведь было, три года назад, в провинции Юннань, когда там был голод, то американские самолеты точно так же бросали мешки с едой! (прим. — в нашей истории, «продовольственная помощь» с воздуха оказывалась голландцам, весной 1945. Но в альт-истории, отчего бы не помочь и Чан Кай Ши — В.С.).

Мао медлил. Недостаток образования (начальное, и незаконченное среднее) компенсировался у него инстинктивным чутьем на опасность. Которому он привык безоговорочно доверять — и сейчас оно вопило, прячься, уходи! Пусть нет никакой видимой угрозы — даже если это бомба, она упадет не сюда, а сильно в стороне. Ну а если там, например, японские бациллы — как американцы в свое время травили болезнями индейцев? Во дворце крепкий подвал, оборудованный под бомбоубежище (не будь его, Мао бы тут не поселился). И дверь туда совсем рядом — так что вреда не будет!

Он уже вошел в подвал и спускался по лестнице, когда все вокруг залил нестерпимо яркий и жаркий свет, вливавшийся даже в щели. А затем свод, стены, ступени содрогнулись как от землетрясения. И пришел звук, который нельзя передать словом, иначе как «сила звука превращается в звучание силы». Мао полетел вниз головой по лестнице, все вокруг тряслось, сыпалась пыль. Что стало с людьми, бывшими на улице, трудно было и представить!

Когда все кончилось, верный адъютант с охранниками помогли Председателю выбраться наверх. Мао отделался лишь ушибами. А снаружи была багровая тьма — сплошная завеса пыли, пепла, дыма, подсвеченная пламенем пожаров. Были слышны крики и стоны. Старший из телохранителей кричал — товарищ, вам надо в безопасное место! А где оно, безопасное — подвал, из которого они выбрались тоже доверия не внушал, грозя обрушиться и всех похоронить.

— Ты, разыщи кого-нибудь живого! — приказал Мао, кашляя от пыли, набившейся в рот — там были казармы, беги туда!

Первым делом — оценить ущерб. Собрать выживших и боеспособных в указанных местах. Послать на разведку, взглянуть что разрушено, что уцелело. Взять под охрану запасы провизии, медикаментов. Беспорядки — подавлять немедленно! И проследить, чтобы тушили пожары. Приказать копать общие могилы, чтобы не было санитарных проблем.

Через несколько часов пыль рассеялась, и можно было видеть город — то, что от него осталось. Исчезли пагоды и башни, стоявшие полторы тысячи лет. Древние стены, по которым поверху можно было ездить в повозке, такие они были толстые и прочные, частично обрушились. Под тем местом, где взорвалась бомба, не было вообще ничего, лишь огромный круг выжженной земли, несколько кварталов в поперечнике. По мере удаления, были заметны какие-то обломки, развалины — и даже вдали не было видно ни одного дома, оставшегося неповрежденным! И чем меньше было разрушений, тем больше пылал огонь, целые улицы и кварталы горели, как костры. На земле во множестве лежали тела, и мертвые, и те, кто еще шевелился и стонал. Стоял жуткий паленый запах. Все было усыпано пеплом. Города Сиань больше не было.

Вот значит, какая она, урановая бомба, о которой предупреждали советские? Хотя Мао так и не понял, как металл может взрываться. И кажется, что-то говорили, что эта бомба убивает не только силой взрыва, но и отравляет после себя все — землю, воду, даже воздух? Погибло больше десяти тысяч партийных функционеров и солдат НОАК. Самой большой потерей была гибель верного Кан Шэна, и очень многих его людей из «Шихуэйбу». А в советской миссии многие оказались живы — товарищ Мельников, главный военный советник, как увидел парашют, сразу понял, что это, и стал загонять всех в бомбоубежище, такой же подвал, сам у входа стоял, почти все успели укрыться, а он нет. И это, на взгляд Мао, было глубоко несправедливо — когда гибнут такие, как Кан Шэн, варвары не имеют права жить! Может быть, приказать расстрелять всех советских — ведь еще неизвестно, чей был самолет? А может, русские сговорились с американцами?

К вечеру пришло известие, что американцы и чанкайшисты перешли в наступление и прорвали фронт. Мао был спокоен. Белые дьяволы, а глядя на них и Чан Кай Ши, слишком много внимания уделяют организации и технике. Не понимая, что организационное начало гораздо полезнее использовать по-другому — как сказал один русский политик в их революцию, не вооружать народ, вручая ему оружие, а вооружать народ, внушая ему жгучую необходимость вооружаться! Армия, созданная по такому принципу, подобна туче мошкары, ее невозможно уничтожить, она мгновенно восполняет любые потери — враг силен, но мы бессмертны. И потому — победим! Но пожалуй, не стоит убивать советских — если русские сцепятся с американцами, и потратят такие бомбы друг на друга, выгоду получит Китай!

Мао не знал о радиации почти ничего. Впрочем, в те времена даже в США был в моде «атомный туризм», когда люди приезжали к атомному полигону и смотрели на вспышку на горизонте и поднимающийся гриб — с расстояния, кажущегося безопасным. Пепел, который в тот день падал на Сиань подобно снегу, был радиоактивен. Бомба в двадцать килотонн из-за технических неполадок взорвалась не в километре, а всего в полутораста метрах над землей, и огненный шар коснулся поверхности, породив уже не «чистый» воздушный, а наземный взрыв.

А радиоактивная пыль относительно мало опасна при попадании на кожу или одежду — достаточно переодеться и вымыться, что впрочем, в разрушенной Сиани было проблемой. Но при вдыхании опасность возрастает даже не в разы — на порядки. Поскольку тогда пыль в легких — постоянный и стабильный источник облучения, внутри самого организма. Обычная ватно-марлевая повязка могла бы здорово помочь… но кто объяснял это китайцам?

Потому, все, оказавшиеся в зоне заражения, и надышавшиеся пылью — были мертвецами. Со смертью, лишь отложенной на какой-то срок.

25 августа 1950. Желтое море. Подводная лодка Н-13.

Когда-то говорили про море, «нет мира за этой чертой». То есть, даже когда например, Англия и Испания в Европе друг с другом не воевали — но когда встречались далеко в океане корабли под флагами этих держав, то равный салютовал равному, и расходились миром. А если кто-то был явно сильнее — то залп всем бортом, а затем на абордаж!

Особый период — это когда ясно совершенно точно, войне быть! И флот переходит на режим военного времени — разворачивается ПВО, ведется противолодочный поиск, прекращается гражданское судоходство, или транспорты идут в конвое, проводится контрольное траление на фарватерах, легкие силы флота рассредотачиваются по маневренным пунктам базирования, обеспечивается противодиверсионная оборона. Могут и мины уже выставляться, оборонительные заграждения возле своих берегов, наступательные — в водах противника. И множество других важных мер — перечень штабом флота давно заготовлен.

И выходят на позиции подлодки. Которым при обнаружении особенно «вкусной» цели дано право атаковать! Во флотский фольклор (к нашему счастью) вошел случай, когда некий командир немецкой субмарины вечером 21 июня 1941 года встретил у Таллина линкор «Октябрьская революция», и не вышел в атаку, решив что рано еще. Однако мы не немцы, у нас в Боевом Уставе иное прописано.

Нет, американцев пока трогать не велено. А вот гоминьдановцев, пожалуйста! Тем более, что еще в сорок восьмом мы с торжеством передали «Народному флоту Северного Китая» целых две лодки, бывшие немецкие «тип VIID». Те самые, что тут на Дальнем Востоке шороху наводили в сорок пятом, и с немецкими экипажами из Фольксмарине — слышали мы, что командир одной из них, которая японский линкор потопила, герр Байрфилд, в ГДР теперь в большом чине, ну и правильно, если у немецких товарищей есть свой подплав, то кому командовать, как не заслуженному и проверенному? А лодки остались бесхозными, для нас никакого интереса не представляющими, но чем сдавать на слом, решили подарить китайцам. Рассказывали, что сначала хотели наши «щуки» — так они мало того, что старье, так еще и ходить на них с уверенностью лишь наши старослужащие могут, ну а китайцы просто утонут, жалко! А у Народного Китая с гоминьдановцами законная война — так что если кого потопим, доказывайте, что это вообще мы, советские, и что мы вообще тут были!

В Порт-Артуре служить — в сравнении с Камчаткой, просто рай! Хотя когда сам адмирал Михаил Петрович Лазарев-2й (ну прямо в традициях Российского Императорского флота, однофамильцам номера давать, а тем более полным тезкам, во флотском кругу сказать просто «Лазарев М.П.», так спросят, который — кто Антарктиду открыл, или «адмирал Победы» на Дальнем Востоке в сорок пятом?), сюда еще в сорок седьмом на инспекцию приезжал, то передавали, мнение у него было — слишком опасен Порт-Артур для главных сил флота, тут при большой войне одной Бомбой можно перл-харбор устроить. Ну а что делать, если Петропавловск далеко и с Большой Землей слабо связан, а Владивосток замерзает? Так и не тянет ТОФ на большой флот — главная сила, крейсера «Калинин» и «Молотов» (пришедший в сорок пятом вместо погибшего «Кагановича»), а вот «Диксон», бывший «Шеер», в сорок девятом на Балтику ушел, ну не выдерживает немецкая техника без немецкого же ремонта и обслуживания! Еще «учебные авианосцы», «Владивосток» и «Хабаровск», бывшие эскортники, разговоры ходят, что собираются их под носители вертолетов ПЛО переделать, поскольку ничего более приличного с их палуб взлететь уже не может. Полтора десятка эсминцев — но новых, тип «Смелый», он же «проект 32», с универсальной башенной артиллерией, только пять штук, еще остались четыре «ленд-лизовца», и шесть вконец устаревших и изношенных «семерок», сюда же включим «Тбилиси» с «Баку», когда-то лидерами считались, сейчас американцам даже уступят. Вот и весь флот — про подплав особый разговор!

Главная сила подплава здесь, как в войну пять лет назад — восемнадцать «Н», они же немецкие «тип XXI». Правда, у многих на рубке белая акула — их командиров когда-то сам Лазарев натаскивал — хотя иных уж нет на тех должностях, переведены на запад, но марку стараемся держать! Еще четыре больших лодки, серия К-Пло. Десять «ленинцев» и четыре «С» модернизировали. Ждем когда новые лодки, что в Комсомольске строятся, флаг поднимут. «Щуки» и «малютки» списали почти все, лишь несколько наименее изношенных оставили учебными. Единственное пополнение, привезли буквально этим летом малых «немок», тип XXIII — десять штук сюда, в Порт-Артур, и что-то во Владивосток. В процессе освоения экипажами, задачи БП не сдали, считай что небоеспособны! А война в России начинается внезапно — значит, нам отдуваться за всех.

Оповещение по флоту — в море замечена американо-китайская эскадра! То есть, «Сунь-Ят-Сен», бывший «Айдахо», ну вот зачем Чан Кай Ши линкор, пусть и постройки пятнадцатого года? Писали, что янки хотели и его систер-шип, «Нью Мехико», туда же пристроить, чем отдавать на слом — но столько обученных моряков у гоминьдановцев не нашлось! И что там в экипаже до сих пор еще американские «добровольцы» на ответственных должностях. Вместе с линкором Чану подарили крейсер «Конкорд» (тип «Омаха», ровесник линкора), и полдюжины эсминцев-четырехтрубников, тех же лет, и еще при разделе японского флота Китай получил сколько-то сторожевиков «тип Д», таких же как сейчас во флоте Народной Кореи (при том же разделе нам достались, мы корейским товарищам уступили). Вот только по сообщению разведчика, в эскорте линкора было не старье, а дивизион «гирингов», новых эсминцев, которые американцы китайцам точно не передавали!

Акустик докладывает, есть контакт! Слабый, но усиливается. Похож на шум большого корабля с эскортом эсминцев. Так похож или есть — жалко, старшина Хачатурян демобилизовался, с которым в сорок пятом «Хиугу» топили, японский линкор! Изменение пеленга докладывай! А по карте интересно получается — мы мористее, а они вдоль берега идут?

Эх, уроки были у Лазарева, еще в Ленинграде перед той войной! В классе, на хитрых приборах с экранами, разыгрывали выход в атаку, уклонение от бомбежки, и даже подводные дуэли! Корабли противника были японскими — но вот характеристики гидролокаторов и глубинок скорее американцам соответствовали, ну не было у самураев в ту войну ничего подобного «сквиду», это такой многоствольный реактивный бомбомет с автоматической наводкой на цель по сигналу акустики! И как трудно было прорываться через эскорт эсминцев — у командира Н-13 это удавалось в четырех случаях из пяти, но сколько нервов стоило! Американцы в ПЛО толк знают, на немцах в Атлантике очень хорошо научились! И будут скорее всего, держать завесу впереди, завесу со стороны моря — а если от берега зайти? Позицию занять успеем?

Успели. Плохо что под конец пришлось аккумуляторы немного разрядить, дав полный. Зато большая дичь пройдет у нас перед носом! Погано, что придется перископ поднять, чтобы убедиться, что гоминьдановцы — американца утопишь без дозволения, трибунал будет вместо награды!

Глубина двадцать, полная тишина! Проходят эсминцы головного дозора. За ними в полумиле ползет линкор, и еще четверка «гончих» прикрывает с моря. Берег позади, и двух миль нет. Ну, надежда что чанкайшисты не так бдительны, как американцы, и в сторону берега не смотрят? Шесть торпед готовить к залпу (чего жалеть, и все равно американцев не атакуешь!), самонаведение на кильватер, направление движения цели справа налево. Ввести данные в автомат стрельбы! И поднять перископ, для последнего уточнения. И определения, кто? Точно, гоминьдановцы — во-первых, силуэт из альбома, тип «Нью Мехико», три штуки было, но сам «Мехико» списали, «Миссисипи» еще в строю, но числится по разведданным на атлантическом побережье США, а «Айдахо», или как там по-китайски, вот он! А во-вторых, тряпка на флагштоке, ну точно не американский «матрас»! Залп! И сразу маневр уклонения!

Торпеды электрические — без следа. И с неконтактными взрывателями — рванули под днищем, не понять, со стороны какого борта стреляли. Акустик доложил (да и так было слышно) четыре взрыва. Когда Н-13, обрезая цели корму, уже уходила в океан.

А вот после было страшно. Глубина здесь всего пятьдесят! И шесть эсминцев с хорошими гидролокаторами — горят желанием отомстить! Хотя, по докладу акустика, один подошел к линкору, потерявшему ход, еще один крутится вокруг, а четыре ищут! Вот только нас тоже голыми руками не возьмешь!

Учили на курсах — куда отклоняется звук в воде? Вы что больше пить любите — несоленое и холодное! Вот так и запомните — в сторону холода и меньшей солености! Здесь согласно лоции, соленость изменяется мало (повезло что не у самого устья Хуанхэ, там была бы заметная разница у поверхности меньше, у дна больше — как раз скомпенсировало бы температуру, сейчас там наверху водичка плюс 24, как на сочинском пляже, а у дна шесть-семь градусов всего). То есть лучи сонаров заметно отклоняются вниз, эсминец видит воду в узком конусе под собой! И скорость — чем быстрее они бегают, тем хуже слышат. У нас шесть узлов малошумным ходом, вполне хватает, если просчитать маневр эсминца при его правильном поиске — хуже, если он будет менять курс бессистемно! И вся надежда на акустика — сумеет ли он правильно запеленговать, чтобы штурман на планшете отложил место, курс и скорость противника?

Кажется все же засек — поворачивает прямо на лодку. Ну что ж, сыграем в другую игру! Самый полный — шестнадцать узлов подводного хода! Все равно догоняет, и другие «гончие», кто в отдалении, идут на нас — но на таком ходу он плохо слышит, вы не забыли? Ход сбросить — и резко изменить курс! Шесть узлов — и ползти, прижимаясь ко дну, только бы не оказалось не нанесенной на карту мели, грунт тут ил и песок, но все равно приятного будет мало, а под бомбами, полный песец! Потеряли нас, проскочили вперед, глубинки сбросили, в том месте, где мы должны были быть — хорошо, и боезапас у вас не бесконечный, а главное, от взрывов со дна целые тучи поднимутся, локаторам помеха!

Оттягиваемся в море, и на север! Там уже наша территория, наша зона — Порт-Артур чуть больше чем в ста милях на северо-востоке! А наши очень не любят, когда рядом кто-то чужой даже учения проводит — так что не должны американцы там наглеть!

Два часа играли в кошки-мышки. Пока эсминцы резко не отвернули. На подлодке не могли видеть как две эскадрильи Ил-28 отрабатывают на чужаках выход в торпедную атаку. А открыто сцепиться с советскими в их оперативной зоне, когда до русского аэродрома совсем рядом, и может появиться гораздо большее число самолетов, американский командир не решился. Возможно, будь потопленный линкор американским, было бы иначе… но макаки и есть макаки!

Еще через три часа Н-13 всплыла и обменялась опознавательными с подошедшими катерами ОВРа. Командир, капитан 2 ранга Маринеско, получит орден Боевого Красного Знамени (в дополнению к Герою, с той войны, за «Хиугу»). И будет через полгода переведен сначала на новую лодку «613 проект», а еще через два года отозван на СФ, готовиться к приемке одной из первых атомарин.

Из полутора тысяч человек экипажа линкора «Сунь-Ят-Сен» спасутся четыреста. По странному стечению обстоятельств, среди них будет командир и большинство офицеров.

Следствием этой первой атаки еще не начавшейся войны будет, что американские воинские перевозки в близлежащих морях станут осуществляться исключительно в конвоях. И конвой с войсками 33й пехотной дивизии выйдет из Манилы уже 29 августа. Портом его разгрузки будет объявлен Шанхай — в Циндао покажется слишком опасным.

Москва, Кремль. 25 августа 1950.

Значит, американцы все-таки решились? Там Хиросима, тут Сиань.

Сталин пожалел, что бросил курить. С медициной не поспоришь — в той истории записано, у него два инсульта было, в сорок пятом и сорок девятом, а здесь ни одного пока, тьфу-тьфу! Но как нервы успокаивало!

И как там, они целились по-настоящему не в японцев, а в нас, так и тут. Не настолько мешал им Мао, тем более в свете начавшегося наступления, чтобы по нему, ядерной дубинкой! Не было военной необходимости, если не считать за таковую желание новое оружие испытать. Но вот политический аспект налицо!

Если теперь на каждого, кто пойдет против указов Вашингтона, будут бросать атомную бомбу. А тем более на тех, кто захочет стать другом СССР. И на тех, кто уже союзник. Пока бомбили Сиань, а не Харбин — но завтра вполне могут и решиться. Если не получат ответ!

Вот ты значит какой, Карибский кризис? Вернее, Сианьский, в этой истории. Но схожие черты есть — точно так же, мир на грани катаклизма. Но есть и существенные различия — причем скорее, в нашу пользу!

Да, мы сейчас слабее, чем были там в 1962 году. Но и Запад не так силен! Особенно в Европе — где за нами не половина ее, а две трети! И разница не только в Германии и Италии — нет сейчас у западного блока сильной сухопутной группировки на континенте! Три четверти наземных войск Атлантического оборонительного союза (так здесь НАТО называется), это французы! Из коих, половина армии мирного времени (триста тысяч человек) увязла в Индокитае и появиться на Европейском ТВД раньше чем через два месяца не может при всем желании, ну кто же их через наше Средиземное море пропустит, при большой войне? А то что осталось, даже с довеском из бельгийцев, норвежцев, датчан и голландцев, и численно и технически уступает даже Фольксармее, без учета ГСВГ! Может быть лет через десять, когда главным средством сдерживания станут межконтинентальные стратегические, и придет время сокращать армию на миллион, на два миллиона — но не сейчас! Нужны конечно в народном хозяйстве рабочие руки — но безопасность страны дороже.

Еще одно важное отличие от Карибского кризиса — здесь народы и наших союзников, и вероятных противников, еще не разочаровались в коммунистической идее! Там, огромный вред нанес ХХ съезд, невосполнимо подорвав позиции мирового коммунистического движения. Здесь же — под докладам с мест (проверенным!), население ГДР, вполне успешно восстанавливающее свой жизненный уровень (и не имея перед глазами витрины ФРГ а особенно Западного Берлина), вполне лояльно социализму. И в других странах — хорошо, успели вовремя прижать дураков, вроде венгерского Ракоши, с его сверхиндустриализацией и околхоживанием, сильно похожим на наше раскулачивание! Так есть ведь такой вид саботажа, исполнение приказа с доведением до абсурда, «принцип дзюдо», как Смоленцев однажды сказал! Ну не нужен нам в Венгрии рост тяжелой промышленности на 280 процентов, ценой доведения села до голодного бунта! Это лишь мы были вынуждены, в тридцатые, одни в кольце врагов, или вооружимся, или нас раздавят! И — у нас, верно было замечено, крестьянину за колхозы заплатили раскулачиванием — поскольку мироеды, настоящее реальное кулачье, деревенские эксплуататоры, ростовщики, были столь же люто ненавидимы не одним беднейшим крестьянством. Этого не было в Европе, с ее преимущественно фермерским, единоличным хозяйством. Так что в странах «социалистического блока» сельхозкооперативы, дело сугубо добровольное. И в целом, даже там, где преимущества социализма неочевидны, то ожидания есть, что будет дальше. Верно сказал Владимир Ильич, что доверие народа, это основной капитал нашей Партии, пока оно есть — горы свернем!

И трудности конечно тоже, как без них? В Германии, ради решения продовольственной проблемы, приходится пока самых настоящих помещиков-рабовладельцев терпеть! А как назвать, если на бауэра батрачат — не наши, русские, за такое сразу вышак виновным — но турки и арабы, из числа тех двух миллионов, что еще Исмет-паша Гитлеру прислал? Никому они не нужны, никто их судьбой не интересуется, вот ушлые немцы додумались до вполне социалистического принципа «кто не работает, тот не ест», а про зарплату и выходные ничего не сказано, и пашут гастарбайтеры за кормежку и место в сарае — причем Фольксполиция с охотой ловит беглецов и усмиряет недовольных — а у иных из помещиков и надсмотрщики с плетьми и собаками на жаловании состоят! А завтра у кого-то в Германии, на это глядя, снова мысль возникнет, о расовом превосходстве и «недочеловеках». Так что, как станет с продуктами и рабсилой полегче, будем это явление искоренять!

Пока что ГДР — наш верный союзник. Послушно следует в нашем фарватере — а нападки французов, требовавшим подписания капитуляции, и территориальных уступок, еще и масла подлили в огонь — доходит до того, что в немецких газетах (пока осторожно) раздаются голоса, что мировую войну в 1939 году начали именно французы, нагло вмешавшись в локальный германо-польский конфликт и еще втянув англичан! А в казармах Фольксармее уже открыто говорят, скоро пойдем бить лягушатников, расколотим к чертям американскую витрину! Там витриной, куда сбегали, был Западный Берлин. Здесь — враждебная Франция. И судя по плебисциту в Эльзасе, бежать склонны скорее к нам, чем от нас!

Воля народа — закон высший? Как с «западными землями Польши» было, где население, в подавляющем большинстве этнические немцы, за прошедшие века об исконно польском праве давно успели забыть! В сорок пятом была там временная польская администрация, так немцам запрещали говорить на своем языке, собираться на улицах больше двух человек, подвергали телесным наказаниям и бросали в тюрьму за малейшее недовольство (прим — реальная польская политика после 1945 на западных землях — В.С.). Думали уже, что это их территория, ан нет, мы сказали — пусть народ решит, ну а наши представители и войска проследят, чтобы плебисциту никто не мешал! Как население голосовало, к Польше или к ГДР, и спрашивать не надо! И в Судетах было точно так же — так что остался от Чехии огрызок. В ООН кто-то заикнулся, а отчего в Калининградской области этого нет? Так во-первых, было решение, поддержанное и мировой общественностью, о ликвидации Прусского государства. А во-вторых, это наша территория — и правила устанавливаем мы!

Характерно, что поляки, на территориях, отошедших к СССР, вполне довольны. На фоне того, что творится в самой Польше — в южных воеводствах идет настоящая война, как шутят поляки, очищаем лес от враждебной фауны. Здесь не было обмена польским и украинским населением, ну зачем нам из Польши — бандеровцы, с богатым опытом подпольной войны? Мы принимаем только индивидуально, ну еще с семьей — и с местом жительства на Дальнем Востоке или в Сибири! Кому не нравится, тот пусть разбирается с панами сам. Поскольку успех наконец стал склоняться на сторону поляков — еще пяток лет, и украинского населения в Польше не останется, а значит не будет и украинской проблемы.

Аналогично в Югославии. Наверное, македонцы, которые сейчас «западные болгары», благословенно крестятся, что судьба избавила их от этого пекла. В городах более-менее, а в горах не стихает война, все стреляют во всех, благо партизанские традиции сильны. Ну, еще год назад гораздо жарче было — а сейчас, стихает понемногу. Может и успокоится, еще лет через пять.

В Италии успешно доказывают, что мафия вовсе не бессмертна. Нам здорово помогает поддержка Святого Престола. Но все равно, на юге, а особенно на Сицилии, такое творится, как у нас во времена «Поднятой целины» Шолохова. Сельскохозяйственные кооперативы — при живых помещиках, на их бывшей земле, а если этот помещик еще и «дон» или его родственник или приятель? Активистов и полицейских убивают, имущество жгут — война идет, причем в связях с мафией замечена и британская разведка: Мальта рядом. Морпогранохрана не справляется, приходится наш флот привлекать — и все равно пролезают, там традиции контрабанды столетние!

А вот в Турции — никаких американских ракет и баз нет! Хотя экстремисты бузят — но президент Иненю не дурак. И помнит, как уже один раз по дурости за американцев и англичан вписался, а те его внаглую поматросили и бросили. Вряд ли от него будут неприятности — хотя ноту ему стоит предъявить, какого черта янки через его территорию летают? Своей ПВО не хватает — ну так мы будем там нарушителей сбивать! Или вам, уважаемый, неясно, что такое хоть один В-36 с атомной бомбой, прорвавшийся к Баку?

Испания — вот тут тревожно! Генералиссимус, канцлер и военный министр Франко, оставшийся при короле этаким «маннергеймом», склонен договор (подтвержденный Святым Престолом) соблюдать. Но США внаглую навязывает ему свою «защиту» от угрозы советского вторжения — чтоб вас не оккупировали, позвольте мы вас оккупируем сами! Американские корабли прочно обосновались в Гибралтаре, и в Португалии в последнее время американская военная активность, расширяются аэродромы, порты, создается инфраструктура — все готово к тому, чтобы в день Икс принять экспедиционный корпус! А уж если начнется большая война, с нейтралитетом Испании янки точно считаться не станут — просто войдут и территорию займут.

Ну и Франция, должная в будущей войне сыграть для запада роль европейской пехоты. Влияние левых сильно — но как-то уживается с ностальгией по колониальной империи, и «не отдадим Индокитай»! Считается, что по мобилизации Франция выставляет четыре миллиона солдат — при армии мирного времени семьсот тысяч, из коих как уже сказано, почти половина сейчас воюет в джунглях Вьетнама. Вооружение — преимущественно, американское, с недавней войны. А опасный момент, что согласно «президент-акту», войсками, находящимися в Метрополии, реально распоряжается не своя французская власть, а командные структуры Атлантического союза, то есть американские генералы. Значит, в организационном смысле, можно приплюсовать всю французскую армию к войскам США в Европе!

Американцы демонстрируют миролюбие. Как сказал их посол — мы всего лишь проучили китайцев, ну а ваши люди случайно оказались не в том месте и не в то время, сочувствую! Вот только Макартур угрожает — ждите следующей Бомбы! А мы не раз заявляли, что крови своих людей не прощаем никому! И до сего дня — наши слова с делом не расходились!

Информация собирается — но по предварительным данным, в Сиани погибло больше пятидесяти человек из состава советской миссии — советники, инженеры, врачи, персонал миссии. Хотя уже известно, что есть спасшиеся! Наша опергруппа, срочно сформированная, уже вылетела — и медики, знакомые с методикой лечения лучевой болезни, да там и просто покалеченных и обожженных уйма, и военные эксперты, провести наблюдения на местности и взять пробы, отчего бы и нам результат не оценить, и журналисты, все запротоколировать, заснять, и разнести на весь мир о преступлении американско-белокитайской военщины. Но кто заплатит нам за погибших — не деньгами, а своей кровью? Если не ответим — где будет «Нагасаки» этой реальности?

Значит, ответим! Сталин хищно усмехнулся. По американской территории, это будет уже «казус белли» однозначно, а нам Третья Мировая тоже не нужна. Но вот Китай, это «зона охоты»? Что ж, будь по-вашему! Пока мы еще ничего конкретного не решили — но надо быть начеку. «Воронежу» полная готовность — если янки к нашим берегам на Севере полезут; Лазарев, да и Золотарев, кто там сейчас командиром, обещают, что на один дальний поход ресурса механизмов точно хватит. А на Тихом океане — будем готовы выпустить «Варяга».

Вот только туман не помешает. Лазарев, это явный последователь Сунь-Цзы, «если можешь, покажи что не в состоянии, если же ты слаб, покажи что силен». Тогда, в сорок пятом, удалось такую дымовую завесу с «дверью из будущего» запустить — если посчитать, сколько американцы на выяснение истины потратили, включая такой ресурс как время и мозги их аналитиков (смею предположить, не худших), то даже в этом уже наш выигрыш! Очень трудно найти черную кошку в темной комнате, когда ее там нет — но еще труднее гарантировать, что в темной комнате нет черной кошки!

Так что соединить наш ответ с операцией «Свет маяка» — то, что надо! Вреда точно не будет, даже если американцы раскусят. И юмор, что даже тогда у них не будет уверенности, что черной кошки нет!

Томас У.Ренкин, бригадный генерал армии США (в отставке). Из интервью журналу «Лайф».1954 год.

Макаки, брысь, не путайтесь под ногами! Сейчас крутые американские парни покажут вам, как надо воевать!

Вам кажется оскорбительным так называть союзников Америки? Но я, в отличие от нервных дам, ваших читательниц, смотрел смерти в лицо, по прямой вине этих человекообразных. Вы можете в печати заменить это слово более приличным, по своему усмотрению. Но для меня отныне все китаезы, это существа уровня макак — что комми, что те, которые за нашу главную макаку Чан Кай Ши.

Прежде я никогда не был в Китае. Как и большинство моих сослуживцев. Но великий «Дуг» Макартур сказал — врагов не рассматривают, а бьют, а после рапортуют о победе!

Да, я имел честь быть с ним знакомым! Будучи ему представленным в Токио, я увидел честного солдата, озабоченного лишь, как ему быть полезным Америке, великого полководца, отдавшего нашей армии больше пятидесяти лет, истинного старого вояку, получившего шесть Серебряных Звезд на полях сражений еще самой первой Великой Войны! Потомственный военный, сын генерала армии Линкольна, окончивший Вест-Пойнт, представленный к высшей награде Соединенных Штатов, Медали Почета еще в 1914 году, за бой в Веракрусе против бандитов Панчо Вильи, и лично убивший там несколько десятков врагов — что против него какой-то бывший унтер-офицер Георгий Жуков, у которого за плечами лишь какие-то большевистские командные курсы? Что до успеха на полях сражений, то удача может просто отвернуться — и самый совершенный рыцарь будет повержен, если на него, уставшего после битвы, вдруг нападет со спины толпа дикарей! Что и произошло с нами в этом походе!

Да, я считаю, что вопрос о лучшем американском полководце не закрыт! «Айк» Эйзенхауэр, или «Дуг» Макартур — и что великого сделал первый из них, кроме как высадившись у Гавра прогулялся по Франции, беря в плен немецких резервистов? В то время как «Дуг», герой обороны Филиппин в самом начале, уходя, пообещал вернуться — и свое слово сдержал! Но войти в Париж оказалось гораздо фееричнее, чем в Токио. А жизнь так устроена, что гении чаще других становятся жертвами зависти и интриг. Если давно заслуженную им Медаль Почета, наш славный «Дуг» получил не за тот бой у Веракруса, а через тридцать лет, за Филиппины.

Я рассказываю вам это не только из уважения к великому человеку. Но и чтобы вы поняли настроение — мое и моих товарищей, перед началом китайского инцидента. Мы были лучшими солдатами, совсем недавно победившими в самой великой войне, какую знал мир. Мы — 1я и 3я танковые дивизии, имели самую лучшую технику, новейшие танки М46, уже успевшие получить имя в честь основателя американских танковых войск, генерала Паттона — нас уверяли, что это лучшие боевые машины в мире, превосходящие даже русские Т-54. И наконец, нами командовал, «совершенный полководец» — лучший военачальник Америки! А против нас были — какие-то китайцы! Которых японцы, разбитые нами, гоняли по Китаю как нищих бродяг!

Мы ведь даже официально не воевали с Китаем. Формально это была даже не военная а полицейская операция по наведению порядка. Нам по плану предстояло всего лишь нанести решающий удар, взломав фронт, подобно танковым клиньям Гудериана — которым противостояли вовсе не французы и не русские, а какие-то макаки! А после чего уже наши макаки доделали бы грязную работу, вылавливая разбежавшихся — в это время мы уже возвращались бы домой, с наградами и почетом.

Мы — 31й армейский корпус Армии США. Нас вел генерал-лейтенант Уолтер Робинсон, герой Лиссабонской битвы, командовавший там 2й пехотной дивизией. Начальником штаба у него был генерал-лейтенант Фред Уокер, в той битве в Португалии он командовал 36й Техасской. И с ними были лучшие войска Америки!

Первая танковая дивизия, «Старые Железнобокие» — первая в Армии США, которую сформировал сам Паттон! Сюда шло самое лучшее, новое, экспериментальное, служить в ней считалось за особую честь! Дивизия высаживалась в Тунисе в сорок втором, затем была отведена в Марокко, в сорок третьем дралась в Португалии, в феврале сорок четвертого высаживалась в Испании, затем Франция, от Тулузы до Рейна!

Третья танковая дивизия — высаживалась в Гавре. Шла с Паттоном в его броске на Рейн.

Одиннадцатая пехотная. Бывшая десантная, с тем же номером, воевала на Тихом океане с сорок третьего.

Двадцать четвертая пехотная. Тихий океан, сорок четвертый.

Это — те кто шли с нами, на китайский коммунистический район. Еще была 82я десантная, одновременно с нами высаживалась в Яньани, севернее… и разделила нашу судьбу. И 33я пехотная, перебрасываемая с Филиппин в Шанхай, чтобы идти к нам на помощь. И 3я дивизия морской пехоты «Кэмп Кортни», дислоцированная на Окинаве, но ее 9й полк находился в Шанхае, а 4й полк в Циндао. Славные американские парни — и кто ответит за их ужасную смерть?

Китайцы вызывали у нас лишь презрение и смех. Поскольку мы успели уже увидеть, что они из себя представляют — лишь «президентская гвардия» Чан Кай Ши, его отборные дивизии, были еще на что-то похожи — а все прочие формирования и их командиры были неотличимы от банд самого гнусного вида, во главе со столь же гнусными главарями! При виде этого сброда вспоминались слова Джека Лондона, что «белый человек должен быть готов один справиться с тысячей туземцев, ну а в воскресный день и с двумя тысячами». И судя не только по словам их «разведки», но и по факту, что за пять лет ни одна из сторон не могла добиться победы — армия китайских комми была такого же уровня.

Некоторые проблемы были уже при выдвижении к линии фронта. Китайские дороги, это что-то ужасное — по нашему настоянию, губернаторы провинций сгоняли тысячи китайцев с лопатами на ремонт путей и мостов. У наших парней появилось увлечение, фотографироваться рядом с этими аборигенами, работающими как муравьи. Удивительно, но некоторые из них смотрели не только без благодарности, но и с явной неприязнью — на нас, идущих проливать свою кровь за свободу и демократию их собственной страны! Что совершенно не прибавило у меня уважения к отребью, именуемому китайским народом. И я не вижу ничего страшного и бесчеловечного в решении нашего Президента провести испытания нового оружия на живом материале.

Что, собственно, произошло? Чем атомное оружие, ну кроме эффекта конечно, отличается от обычных снарядов и бомб? Несмотря на весь вой в прессе и с трибуны ООН — отчего разрушить Дрезден и Токио было можно, а Сиань нельзя? Там были гражданские — так простите, в нашу эпоху война носит тотальный характер, где уничтожение человеческого ресурса противника столь же важно, как истребление его армии на поле боя! И если появился шанс одним ударом лишить врага руководства и ввергнуть его в ужас, тем самым приблизив его капитуляцию — да это будет буквально актом милосердия с нашей стороны, позволившем избежать лишних жертв!

22 августа вся масса наших войск и груза была наконец доставлена на исходные позиции. Фронт между «нашими» макаками и комми проходил перед городом Чжэнджоу, на правом берегу Хуанхэ. Срединный Китай в отличие от прибрежных равнин, больше похож на нашу Северную Каролину, такие же невысокие горы, и густонаселенные долины меж ними — второе, в войне, имеет важное значение в обеспечении продовольствием и мобилизационным ресурсом! Оттого коммуняки так обороняли этот участок фронта, прикрывающий долину их главной реки Хуанхэ, уходящую на запад почти на сто миль. Из Чжэнджоу можно было попасть в Лоян, далее на запад прежде проходила железная дорога, в настоящий момент не действующая (рельсы сняты, мосты и тоннели разрушены). Чтобы попасть в долину реки Вэй, где стоял город Сиань, с недавних времен столица китайских комми, надо было переправиться через Хуанхэ — к северу от Чжэнджоу находился железнодорожный мост, на пути в Синсянь, в левобережной части долины, дальше на северо-запад шли дороги через горы в долину Вэй. Согласно донесениям генералов Чан Кай Ши, они штурмовали Чжэнджоу с таким же упорством и потерями, как гунны Верден в прошлую войну и Сталинград в эту — и не добились никакого результата! Более того, макаки утверждали, что большая часть потерь бронетехники, переданной от нас, также пришлась на этот участок фронта! Что заставило нас отнестись к противнику со всей серьезностью.

Тщательно проведенная аэрофоторазведка, к нашему удивлению, так и не смогла обнаружить хорошо оборудованной долговременной обороны комми. Позже, в 1952–1953 годах, наши войска сталкивались с настоящими шедеврами подземной фортификации китайцев — например, укрытая под землей позиция для 120мм миномета, пещера, подведенная с противоположной стороны холма, наверх выходит лишь узкая амбразура-колодец, маскируемая убирающимся стальным щитом. Или настоящий укрепрайон под самого обычного вида горой — изрытой подземными ходами в несколько ярусов, со складами, казармами и госпиталем на самом нижнем. (прим — реальные примеры из Корейской войны — В.С.) Но следует помнить, что именно наши бомбежки, и широкое применение напалма, приучили красных к такой осторожности. Мы же видели перед собой всего лишь один-два ряда колючей проволоки, линию траншей с блиндажами (не везде), очень редкие артиллерийские позиции пушек малого калибра. Ничего, что проходило бы по категории «непреодолимое» — впрочем, наша артиллерийская и воздушная мощь была так велика, что как сказал командир 11й пехотной полковник Стэнли, «мы бы прошли как сквозь масло даже через форты Сталинграда».

Не было никаких признаков что китайцы готовились отразить наш удар. Воздушная разведка не показала никакой концентрации дополнительных войск. Численность противника была оценена нами в десять пехотных дивизий, до трехсот артиллерийских орудий малого калибра, до полусотни танков, на фронте в пятьдесят миль, включая гарнизон Чжэнджоу.

25 августа в 10.00, свыше пятисот самолетов Седьмой Воздушной армии США и двести, авиации Гоминьдана, нанесли удар по позициям коммунистов, сбрасывая как бомбы, так и напалм. Точно по графику, в 10.50 начался артиллерийский обстрел — впервые после Португалии мне довелось увидеть «серенаду», сосредоточенный и концентрированный во времени огонь по одной цели нескольких батарей. В 12.00 вперед пошли наши наземные войска, почти не встречая сопротивления. В 14.00 точно по графику начался штурм города Чжэнджоу, частями 11й пехотной, имеющей во втором эшелоне макак. Нас удивило, что хотя большинство солдат комми были в форме старой китайской армии, а иные и вовсе в штатском — но были целые подразделения в американском обмундировании, точно таком же, какое мы поставляли своим макакам; это вызывало серьезные проблемы в ближнем бою в городе. Допрос пленных показал, что интенданты правительственной армии продавали коммунистам имущество, в обмен на опиум! Этот факт, быстро ставший известный нашим солдатам, еще больше подорвал их доверие и уважение (и без того невысокие) к нашему китайскому союзнику.

Считаю своим долгом опровергнуть позорные слухи о массовых расстрелах пленных и гражданских — армией США. Согласно приказу, всех взятых пленных мы передавали китайцам, которые действительно, обращались с ними крайне жестоко. Но это уже внутрикитайские проблемы, к которым Америка не имеет никакого отношения!

Танки «паттон» показали себя в бою очень хорошо, выдерживая прямые попадания 45мм снарядов даже с близкого расстояния. Зато было подбито тринадцать «шерманов». Китайцы пытались применять против нас свои танки тактически очень неумело, мелкими группами, при крайне плохой подготовке экипажей — я сам наблюдал случай, когда три Т-34 внезапно обстреляли нашу колонну. Расстояние было меньше полумили, ракурсом нам в борта, что очень опасно. Но наводчики у них были очень плохие, не добились ни одного попадания, и мы быстро уничтожили ответным огнем все три китайских танка, не понеся потерь. Вообще, мы не заметили никакой разницы между Т-34 и японскими танками (полученными китайцами от Советов) — и те и другие были нам весьма мало опасны, и одинаково легко уничтожались.

Операция развивалась точно по графику. По взятии Чжэнджоу, две пехотные дивизии «гвардии» Чан Кай Ши развивали наступление на Лоян, который был занят без боя, утром 26 августа. Железнодорожный мост еще 25 числа был захвачен парашютным батальоном и планерным десантом 82й десантной дивизии, переправа войск через Хуанхэ прошла без всяких проблем. Днем 26 августа был взят Синьсянь. И, не теряя времени, мы начали марш через горы на северо-запад.

Комми пытались препятствовать, устраивая завалы и разрушая мосты, даже через мелкие речки и овраги, а также обстреливали наши походные колонны. В сорок третьем в Португалии наши пропагандисты рассказывали про подвиг рядового Джона Доу, который, укрывшись в окопчике под плащ-палаткой, подпустил «тигр» и подбил его из базуки. В пятидесятом в Китае я один раз видел подобное своими глазами, и читал в боевых донесениях о других таких случаях: китайцы появлялись внезапно, как из под земли, и стреляли в борт танка. К счастью, далеко не у всех из них были русские или немецкие базуки, но эти фанатики бросались на танки со связками гранат или даже бутылками с бензином. Сумасшедших убивали — но и мы потеряли около десятка танков, бронетранспортеров, автомашин — в том числе, даже один «паттон»!

Что вызвало и наше ожесточение. Поскольку солдаты комми часто не носили форму, то когда мы проходили через деревни, то арестовывали всех мужчин подходящего возраста. Напомню, что по Гаагской конвенции все они, по этой причине, считались бандитами, в военное время подлежащими расстрелу. Закон может быть суров — но это закон, ну а мы лишь скромные исполнители его!

В маленьких городках и деревнях нас обычно встречали с покорностью, но на требование выдать коммунистов, отвечали, что все они убежали в горы. Тогда макаки, пришедшие в нашем обозе, восстанавливали законную власть своего генералиссимуса Чан Кай Ши, оставляли в деревне гарнизон. А мы шли дальше, с чувством хорошо выполненной работы — мы сделали за пару дней то, над чем местные макаки бились годы!

Вечером 27 августа мы узнали, что русские подло нанесли нам удар в спину, перейдя в наступление! Но лишь днем 28го нам стали ясны масштабы катастрофы. Северной армии Гоминьдана больше просто не существовало, и мы имели полностью открытый правый фланг, шириной в триста миль! Правда, на пути врага была река Хуанхэ — но любой рубеж без защитников, это не рубеж! И чтобы прикрыть эти мили, у нас наличествовал лишь 4й полк уже названной мной 3й дивизии морской пехоты, в Циндао, и это против ударной танковой армии русских, поддержанной многочисленными корейскими и китайскими частями!

Момент был очень неудачным! Утром наши передовые батальоны вышли к переправе через Хуанхэ, возле впадения в нее реки Вэй. За ней лежала прямая дорога на Сиань. Мост был подорван комми, укрепившимися на том берегу — причем у них было не только стрелковое оружие, но и какое-то количество 76мм пушек и батальонных минометов. Все утро и день 28 августа прошли в артиллерийской перестрелке, форсировании реки штурмовым батальоном, и героических усилиях саперов наладить переправу и восстановить разрушенные пролеты моста. К нашему удивлению, китайцы в этот раз дрались отчаянно, фанатизмом не уступая японцам — но их было слишком мало, чтобы остановить элитную танковую дивизию. К 16 часам удалось на понтонах переправить несколько танков, после чего положение красных стало безнадежным; их артиллерия была подавлена еще раньше — проблемой было, что мы успели потратить очень много боеприпасов. К сожалению, два танка были утоплены при переправе. Вообще, на мой взгляд, в этом походе танки М46 были явно излишни — для них просто не было целей, зато их вес, 44 тонны, был чрезмерен для китайских мостов и дорог, расход топлива великоват, и ломались они гораздо чаще, чем старые добрые «шерманы». Тот, кто видел китайские дороги после дождя — поймет как нашу гордость, дотащить по ним такую массу техники так далеко и так быстро, так и наше нежелание повернуть назад, когда цель была совсем рядом.

Потому, генерал Робертсон колебался, а генерал Уокер вообще был категоричен: без прямого приказа из штаба Макартура нечего и думать об отступлении! Возможно, макаки преувеличивают, и положение не столь безнадежно? Но к вечеру 28 августа стало известно, что русские (или красные китайцы?) прорвали фронт и на нашем участке, и стремительно наступают в направлении Чженджоу! Но вместо того, чтобы разрешить нам немедленный отход, штаб сначала запросил нас о возможности помощи 82й десантной, застрявшей в Яньани в двухстах милях к северу. Чтобы свернуть туда, нам необходимо было дойти до самой Сиани — при этом мы истратим все горючее, и сами окажемся в таком же положении, не в силах помочь товарищам ничем! Робертсон отправил ответ, лишь под утро 29 августа поступило согласие. Десантники получили приказ, прорываться самостоятельно. А мы повернули назад — что было нелегкой задачей, с учетом того, что на правый берег Хуанхэ уже успели переправиться не только пехота, но и танковый батальон. При эвакуации плацдарма, еще один танк утонул — хорошо, экипаж успел спастись. В поспешном марше, мы потеряли еще одиннадцать «паттонов», поломавшихся или застрявших — чинить и вытаскивать их не было ни времени, ни возможности. И у нас оставалось недостаточно горючего, и пополнить запас было негде — возможности нашего китайского союзника были очень скромными, хотя помощь продовольствием он нам оказал.

Попытки прояснить обстановку от встреченных китайцев не дали почти ничего. Даже офицеры армии гоминьдана, впадали в панику и начинали кричать о «тысячах русских танков и бесчисленных ордах бешеных русских солдат, которые всех нас убьют» — получить же конкретные сведения, заслуживающие доверия, не удавалось.

Утром 30 августа войска моей 3й танковой втянулись в долину речки Тан-хо — где мы проходили трое суток назад! Не зная, что Синсянь и даже Чаоцу, к западу от него, уже заняты русскими.

Из туристического справочника 2012 года (альт-ист).

Памятник Председателю Мао установлен возле шоссе Сиань-Вэйнань, в 1200 метрах от южного съезда с моста через Хуанхэ — там, где в 1950 году войска китайской Красной Армии остановили американских агрессоров, рвущихся к Сиани, столице Освобожденного района.

Представляет собой бронзовую фигуру Мао-Цзе-Дуна (высота статуи 12 м), на десятиметровом гранитном постаменте. Возле ног Председателя — уменьшенная (3 м роста) статуя рядового Ван Гуя, в том бою бросившегося с гранатой под танк. У постамента установлен тот самый танк, в 1959 поднятый со дна Хуанхэ при строительстве моста. Справа и слева размещены скульптурные группы и барельефы, изображающие всех бойцов НОАК погибших в том бою (как утверждается, с портретным сходством).

Мемориал очень почитается жителями города Сиань, несмотря на неоднозначное отношение к Мао-Цзе-Дуну.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления (альт-ист).

25 августа 1950 года американцы нанесли ядерный удар по Сианю, «столице» Особого района Мао. Было убито, ранено и искалечено свыше двухсот тысяч китайцев, в большинстве не солдаты НОАК, а гражданское население. В этот же день американский танковый корпус, после массированной артиллерийской подготовки и авиаудара, атаковал китайские позиции в районе Чжэнджоу. Началось наступление армии Гоминьдана на Особый район, поддержанное крупными силами американской тактической авиации. Утром 26 августа американский воздушный десант высадился в Яньани — в сердце Особого района. В этот же день Чан Кай Ши выступил с заявлением о «скором конце китайского коммунизма» и наступлении в Китае долгожданной эры спокойствия и процветания.

У нас 25 августа утром по ВЧ прошел сигнал «Гроза» — означавший начало «особого периода». То есть, в Москве принято твердое политическое решение о неизбежности войны. Войска Забайкальского фронта (бывший ЗабВО вместе с Группой Советских войск в Китае) приводились в состояние полной боевой готовности. Был развернут штаб управления фронтом, замаскированный и укрытый, обеспеченный связью. Дивизии выходили с мест постоянной дислокации, расследотачиваясь на случай возможного вражеского удара. Полностью развертывались силы и средства ПВО. Авиация перелетала на полевые аэродромы (если в мирное время обычным было, аэродром на полк, то в военное, каждая эскадрилья имела свою площадку). Связисты и локаторщики переходили на частоты военного времени. Разворачивалась противодиверсионная оборона. И уходили на ту сторону разведывательно-диверсионные группы — было уже можно!

Китайцы отреагировали на начавшиеся стычки этих групп со своими патрулями, и диверсии в своем тылу, очень оригинально — максимально увеличив плотность своих войск в полосе, непосредственно примыкающей к границе. В полном соответствии со своим военным опытом — даже японская артиллерия не шла ни в какое сравнение с реалиями советско-германского фронта! Как правило, Императорская Армия вела наступательные действия весьма энергично, но на небольшую глубину — и оттого, был шанс утопить подобное наступление в массе пехотного «мяса». А Китайская Красная армия имела очень слабую артиллерию, небольшое число 45мм и 76мм пушек, причем никогда не применяла их массированно. В результате, белокитайским воякам очень скоро пришлось испытать на себе подавляющую огневую мощь десяти тысяч наших орудий, минометов, реактивных установок, стреляющих по четко разведанным целям, с корректировкой от авиации, а нередко и от наземных групп. Артиллерийские части выдвигались на позиции непосредственно возле границы, иногда на удаление в несколько сот метров от нее — за исключением «катюш» и «тюльпанов», которые, обладая высокой подвижностью, могли быть развернуты в самые последние часы. Вся дипломатия была отброшена, командиры и штабы до полкового уровня получали конкретные боевые задачи, политработники вели беседы с личным составом. Курок гигантской военной машины был взведен, и спустить его без выстрела было почти невозможно.

26 августа американо-китайские войска успешно развивали наступление вглубь Особого района, и на север, на соединение с воздушным десантом, ведущим бои за Яньань.

В 4.00 27 августа вверенные мне войска, начали утвержденный в Москве план «Северный ветер» (второй вариант, из вышеизложенных). Поскольку американских частей вблизи границы не было замечено, и жизненно важным было сохранить части 10й НОАК максимально свежими для действий в оперативной глубине, то для прорыва обороны противника мной были привлечены советские дивизии, а на направлении главного удара — и 6я гвардейская танковая армия, быстро взломавшая китайскую оборону и вышедшая на оперативный простор. Ее командующий генерал-полковник Краченко с большим неудовольствием воспринял мой приказ выходить из сражения, отданный в 15.00.

— Мы их как паршивых овец гнали! Потратили меньше четверти заправки, и едва половину боекомплекта. А потерь считай что и нет — эти «бело-желтые» драться совсем не умеют, разбегаются! Хотя базук у них, как у немцев фаустов было, так автоматчики их неиспользованных насобирали, как дров.

Противник оказывал лишь пассивное сопротивление, в отдельных местах успев занять оборону (обычно в казармах, в местах своей дислокации). Что эффективно подавлялось ударами штурмовой авиации и артиллерийским огнем. Ответного огня китайцы почти не вели, организованных контратак не предпринимали. Вражеская авиация появилась над полем боя лишь с полудня, «тандерболты» пытались атаковать наши войска, но были отражены с большими потерями, нашим прикрытием на Миг-15, наводимым по сигналам радаров ПВО. Реактивных самолетов у противника замечено не было.

К вечеру 27 августа стало ясно, что северной группировки войск Гоминьдана больше не существует. Уцелевшие китайские солдаты или целыми толпами сдавались в плен, или пытались укрыться среди населения, или без всякого порядка бежали на юг, к переправам через Хуанхэ. Но шансов у них не было — наши моторизованные передовые отряды, стремящиеся к той же цели, неминуемо должны были опередить беглецов.

Командующий китайской группировкой, генерал Чжан Вэйдун, был взят в плен вместе со своим штабом. И лишь на допросе выяснилось, что, опасаясь высочайшего гнева, он поступил как французский генерал Жорж в 1940 году, из страха наказания не доложивший Гамелену о прорыве танковой группы Клейста в Арденнах — надеясь что дивизии, попавшие под удар, как-нибудь справятся своими силами. То есть, достоверной оперативной информации о случившемся на северном фронте, ни штаб Чан Кай Ши, ни его американские хозяева, еще не имели!

На нашем правом фланге, корейский горнострелковый корпус успешно вел наступление на Тайюбань. В центре, 1я танковая дивизия, выйдя на оперативный простор, быстро двигалась на юг.

Неизвестным фактором оставалось поведение американцев. Которые (как и вышестоящие китайские штабы) в первый день получали большую часть информации из радиоперехватов, и опроса беглецов с поля боя.

Днем 28 августа передовые части Маньчжурского добровольческого корпуса вышли на берег Хуанхэ. К вечеру, после наведения понтонных переправ, был захвачен плацдарм на правом берегу.

29 августа 1я танковая дивизия КНА ворвалась в Синсянь, перерезав основную коммуникацию снабжения американской ударной группировки.

Был взят Тайюбань, после чего гоминьдановские войска на северном фланге своего фронта против Особого района оказались в безнадежном положении. Особенно те их них, кто успел переправиться через Хуанхэ (в этом месте текущую с севера на юг). Белокитайцы массово сдавались в плен, целыми ротами и батальонами. Некоторые части, перебив контрреволюционно настроенных офицеров, поднимали красные флаги и переходили на нашу сторону.

Американская 82я десантная дивизия захватила Яньань, но положение ее было незавидным, из-за недостатка боеприпасов. И отсутствия надежды на быстрое соединение с наступающей армией чанкайшистов, как предполагалось по плану.

Днем 29 августа над переправами через Хуанхэ появились крупные силы американской авиации — пока еще поршневые, В-26 в сопровождении «мустангов» и «тандерболтов». Их снова встретили реактивные Миги, было большое сражение, после которого мне доложили о более чем шестидесяти сбитых американских самолетах, еще два десятка сбили зенитчики. После чего американская тактическая авиация не рисковала появляться в нашей зоне днем.

29 августа Макартур заявил о своей готовности «гнать мировой коммунизм от Тихого океана до Москвы», и «сделать то, что не удалось Гитлеру». Прямо сказав, что США не остановятся перед применением «самого разрушительного оружия, котором располагают».

Радиопереговоры, Шанхай — Вашингтон. Защищенный канал связи Армии США.

— Босс, тут Дуг такое учудил… Выступил с заявлением, где войну русским объявляет, фактически! С ним журналисты, три десятка голов, и наши, и европейцы, и местные. Мне после всех изолировать — кроме Дуга, конечно?

— Ничего не предпринимайте. Только решительно пресекайте, если он реально прикажет русских бомбить. Без нашей санкции.

Через несколько минут. Телефонный разговор, предыдущий собеседник из Вашингтона и Госсекретарь Дж. Ф,Даллес.

— Докладываю, сэр, что генерал Макартур, выехав в войска, снова взбрыкнул. Сделал перед журналистами очень резкое заявление в адрес СССР — которое может быть даже истолковано, как приказ начать боевые действия. Мною указано, если он станет отдавать конкретные распоряжения, решительно пресекать. Но желательно, чтобы и кто-то от нас позвонил и разъяснил этому сумасшедшему пагубность его излишнего старания. Что до общих слов, то согласно вашей инструкции, они вполне подходят под «фактор возмущения»?

— Вы поступили правильно. Следите за ситуацией и держите меня в курсе.

Генерал-майор Цветаев Максим Петрович. Северо-восточный Китай. 27–30 августа 1950.

Никогда больше — начало войны, падающие бомбы, не застанут нас спящими в казармах, как 22 июня.

И никогда больше не будет — чтоб танковая часть, совершив марш, оставила половину машин поломавшимися на дороге, как в том же сорок первом.

Эти требования стали ключевыми в Советской Армии, на много лет после войны. А там, где командовал Жуков вдвойне! Часто проводились учебные тревоги и горе тому, кто замешкается с выступлением из лагеря или военного городка. Командиры объявлялись условно убитыми и получали реальные взыскания. Горе тому, у кого на марше отставали танки — тут доставалось технарям, а если причина была в отсутствии запчастей, то и тыловикам. Ну а кого били в Москве, в ГАБТУ (прим. — Главное Бронетанковое Управление — В.С.), если наши заявки не удовлетворялись, то мне не ведомо. С учетом резко возросшей нагрузки на технику во время боевой подготовки — можете представить, чем были заняты экипажи, в свободное от маневров время. Причем ворчали наши — корейцы принимали беспрекословно. Однако создавалось ненормальное положение с отдыхом — люди иногда буквально спали на ходу.

— А корейцы терпят и даже гордятся — у них большим человеком считается тот, кто умеет чинить и обслуживать технику!

И с зимы пятидесятого, приказом Жукова были созданы технические роты, по аналогии с немецкими авиатехническими подразделениями времён нашей войны с Японией прозванные корейскими. Костяк этих подразделений составляли наши офицеры и сверхсрочники, а рядовых прикомандировывали из КНА. Корейцы поначалу были «подай-принеси-дерни-натяни», но быстро учились. А главное — экипажи танков, по крайней мере в пунктах постоянной дислокации, были избавлены от рутинной и тяжелой работы по обслуживанию и ремонту. В походе, разумеется, чиниться приходилось самим. Помня что в армии смысл не в отсутствии ЧП. А в том, чтобы оперативно устранить последствия и искренне доложить — товарищ командующий, за прошедший срок происшествий не случилось!

И когда нам объявили, что вот она, война — кое-кто, замордованный боевой подготовкой, даже с облегчением вздохнул. Война, она многое спишет — главное, чтобы в итоге победа была.

Мы пересекли фронт в маршевых колоннах, даже пострелять нигде не пришлось. У нас была своя задача — как на востоке, Шестая Гвардейская шла на Циндао, так мы должны были совершить глубокий прорыв в тылы китайцев. Пройти триста километров за три дня — такого даже во время Висло-Одерской не бывало! Но и противник у нас на этом этапе был — не немцы! В приграничной полосе по нам не было сделано ни единого выстрела — зато мы (уже в первый день войны!) видели многочисленные колонны пленных, тянущиеся в наш тыл. И видели, что осталось от китайского полка, прямо в своем расположении, а не на позициях, попавшего под массированный огонь РС. Чем чанкайшисты думали, разместив войска без всяких укрытий так близко от границы — пусть теперь на небесах своему богу Конфуцию рассказывают! А нам их глупость лишь в помощь — скорее вперед!

Дождило. Дороги тут получше, чем в среднерусском Нечерноземье в распутицу, когда танк садится в грязь по башню — земля потверже. Так что даже легче, что тучи — авиация не налетит. Здесь, возле фронта, наши прикроют, а за триста километров в глубине? Танки, самоходки, тягачи с гаубицами на прицепе, шли по дороге уверенно, да и колесные машины не сильно от них отставали. Грузовики были, частью еще ленд-лизовские «студеры», «интеры», «джи-эм», частью наши новые Зис-151, на вид похожи, только по задним колесам и отличишь, у американцев сдвоенные на осях, у наших одинарные и большего размера. (прим — в альт-истории, Зис-151 подобны Зил-157, в реальной истории вариант с односкатными задними колесами испытывался параллельно, выбор не в его пользу носил субъективный характер — В.С.) — причем у наших скорость и проходимость были даже лучше! Труднее было приданной корейской стрелковой дивизии, посаженной на автотранспорт, мобилизованный из народного хозяйства.

Нелетная погода. Помню китайский аэродром, бывший первой нашей целью, к этому времени мы уже оторвались от пехоты, прорывавшей фронт, больше чем на шестьдесят километров. Самое лучшее ПВО, это наши танки на вражеском аэродроме — говорю истинно, поскольку взяли мы китайцев, со спущенными штанами, там какая-то суета поднялась, лишь когда нас увидели, ну и что могут сделать несколько 20мм зениток против Т-54? Взлететь никто и не пытался, техсостав сдался организованно, и сами выдали нам своих уже связанных офицеров, «это те, кто за Чан Кай Ши», ну а все прочие тут всегда сочувствовали идее коммунизма, тьфу! Самолеты стояли на краю поля, в полной исправности, больше двадцати «мустангов», но с китайскими опознавательными знаками, двенадцатилучевая белая звезда на синем круге, и хвост в сине-белую полосу. Наверное, теперь на народно-китайские перекрасят, красная звезда как у нас, но еще в красном кольце, и хвост в красно-белую полосу, у корейцев кольцо вокруг звезды синее, у маньчжур желтое — мы учили, чтобы наших в воздухе отличать. А еще вернее, согласно плану, что сядут на этот аэродром реактивные Миги, которые должны нас прикрывать! По радио доложили, получили «добро», рота корейцев осталась ждать, когда наш БАО с охраной на смену прибудет. И дальше вперед!

Вокруг дороги рисовые поля. Опытным путем (еще на учении, до начала) установлено, что и ИС и Т-54 по ним пройдут, хотя конечно, не так резво, как по дороге — а вот «шерманы», вязнут! Еще зимой привозили к нам американские танки, тоже с ленд-лиза, хотя «шерман» в РККА в войну был машиной редкой, слышал что брали их в сорок третьем, на подстраховку, если с освоением Т-44 будут проблемы. Но «сорок четвертый» благополучно вырос до «пятьдесят четвертого», заменой сначала башни, а затем и пушки — а вот «шерманы» так и провоевали до самой Победы в доблестном ТуркВО, хотя вроде, в Иране в сорок шестом успели отметиться. А как мир настал, их отчего-то возвращать не стали — оставили наглядным пособием, а еще больше, тягачами, со снятой башней. По мне, так себе танк — добротно сделанный, технически надежный. Но в техобслуживании куда сложнее наших, а главное — броня и пушка против немецких бронекошек категорически не тянули! Примерно равен немецкой «четверке» или нашему Т-34-76, и до сих пор остается у американцев наиболее распространенным танком — хотя нам уже про их «паттоны» рассказывали, это аналог «пантеры». Которых мы били — и с этими, справимся!

Когда входили в населенные пункты, то если наличествовал гарнизон, или хотя бы жандармский участок — разоружить, у населения спросить, кто тут убежденный чанкайшист, таковых к стенке, прочих под замок, оставить свой гарнизон из тех же корейцев, обязательно с рацией — и с нами связь, что позади творится, и с вторым эшелоном, кто их сменит как подойдет. Сопротивления никто не оказывал, дураков не было.

Помню в одном таком городке, гоминьдановский батальон, выстроился на площади, готовый к сдаче. И у многих солдат — красные банты, красные ленточки, ну прямо, как партизаны! Что сие значит? Товарищ Чень, из команды, нам приданной от гаогановцев (в роли, как у немцев «служба гражданского тыла» была) перевел — желают перейти на службу к коммунистам. Что ж, милость к врагу на войне — это тоже оружие: чтобы враг не дрался насмерть, как загнанная в угол крыса, все равно не пощадят — а при первом случае хенде хох, а то и как здесь, в перебежчики. Вот только веры им нет, в настоящем деле — хотя повязать их можно, чтобы назад не спешили переметнуться.

— А переведи: вижу, тут не все с бантами? Есть ли те, кто за Чан Кай Ши? Пусть сами таких накажут, тогда подумаю!

Я ожидал, будет как в кино про семнадцатый год — ор, матюги, драка с толкотней, кто за грудки а кто и за оружие хватается, кого-то прибьют, но в большинстве, «врагов» повяжут и нам вытолкают на расправу. Но колыхнулся лишь строй, две-три секунды, меньше, чем запал у гранаты горит — и все! Офицеров на штыки, кого-то просто забили. И так же дружно, все отшагнули назад, оставляя на наше обозрение валяющиеся в грязи трупы. И не было среди живых, как после выяснилось, никого в чине выше ефрейтора. Ох, чувствую, не только врагов — всех «служак» прикончили, кто от них что-то требовал, и уж конечно, «зверей», кто морды бил. Ладно!

— Переведи — они будут подчиняться тем, кого мы назначим. За неповиновение — смерть. А если убьют нашего командира, и виновных не найдут, то будет расстрелян каждый второй. Кто не согласен, выйти из строя и в плен на общих основаниях.

Не вышел никто. В плен на общих основаниях — так у китайцев, что у японцев: жизнь пленного не стоит ничего. А солдат в Китае раньше считался ниже крестьянина — но война и смута всем показали, что у кого винтовка, у того и власть!

Дальше я досматривать не стал. Как обычно, гарнизон оставили, китайское воинство к нему вспомогательным подразделением — и вперед!

Шли, выжимая из моторов все. Заглохших тащили на буксире. Если не удавалось починиться — то оставляли в следующем по пути гарнизоне, вроде как на усиление, и безопасней, чтоб ремонтировались и догоняли. Самоходки со «святой» эмблемой на броне переход выдержали все, а вот два ИС и один Т-54 отстали. Причем корейский экипаж буквально плакал — на весь полк позор! Наши относились более философски, все-таки ИС для таких рейдов подходит мало. И тяжел, и тихоходнее, и посреди маршрута дозаправлять пришлось, когда у Т-54 и самоходок еще больше чем по полбака оставалось.

Мы ворвались в Синсянь 29 августа вечером. И сразу влезли в настоящий бой — в городе оказался не только китайский, но и американский гарнизон! Полугусеничные БТР с крупнокалиберными «браунингами», солдаты в американских мундирах — численностью, в усиленную роту, для нас немного, но драться пришлось по-настоящему. Не слишком заботясь о населении — считая город вражеским. А корейцы пленных брать вообще не любили.

Уже в темноте прямо на нашу заставу у южной окраины наскочила автоколонна — несколько джипов, три десятка грузовиков. Везли, как выяснилось, снабжение для американского корпуса. Увидев танки, сдались без сопротивления — положим, не сумели бы быстро развернуться на узкой дороге, но что мешало выскочить и пехом убегать в поля? Приняв нас поначалу за северокитайцев, пытались качать права, именем Соединенных Штатов, и требовать к себе особого отношения — но пришлось им смириться с заключением в городскую тюрьму (было тут такое заведение, куда же без него?). А из груза, что они везли, ценность для нас представлял лишь бензин, подходящий для наших грузовиков. Ну еще продукты. А что делать с 90мм снарядами, у нас и калибра такого на вооружении нет? Ладно, патроны 12.7 не к нашим ДШК подошли, но к трофейным пулеметам.

Всю ночь в городе шла стрельба — корейская пехота вылавливала остатки гарнизона. Как оказалось, американцев там был лишь взвод, и то не строевые, тыловики — и еще рота так называемой «гвардии» Чан Кай Ши. Потери у нас были очень небольшие, жалко лишь что выспаться не удалось. И еще, плохо было, что дождь прекратился — если прежде тучи висели совсем низко над землей, то сейчас солнце выглянуло, что земля просохнет, это конечно хорошо, но ведь теперь и авиация в работе, и здесь скорее чужие прилетят, чем свои!

30 августа днем частью сил (1й танковый полк, усиленный артиллерией) выдвинулись на запад, к городу Чаоцу. Там не застали ни гарнизона, ни кого-либо из представителей местной власти — как оказалось, они сбежали еще ночью, услышав о нас от беглецов из Синсяня. И это было очень плохо — американцев предупредят!

Мы уже слышали по московскому радио, что вчера генерал Макартур, командующий американскими войсками на Дальнем Востоке, открыто призвал «загнать мировой коммунизм в его естественные границы, то есть в Сибирь». И что он требовал от СССР не только «убраться из Китая, Кореи и Монголии», но и пересмотреть границы в Европе, «освободив культурные нации из-под русского варварского ига». Угрожая при отказе атомной бомбежкой (а как иначе понимать его слова?).

— Это что, Гитлер воскрес? — спрашивали наши бойцы — того вразумили, теперь этот хочет?

— Вот он, звериный оскал империализма — отвечали политработники — и прав был товарищ Сталин, мировой капитал само существование СССР, а теперь социалистического лагеря, терпеть не может! Тесно нам и им на земле — и значит, мы их похороним!

В 16 часов разведка, выдвинутая от Чаоцу на северо-запад сообщила о подходе крупных американских сил (это был разведбатальон 1й танковой дивизии США, усиленный танковой ротой). В этот момент в Чаоцу находились лишь наш второй танковый батальон, мотострелковая рота, и до двух рот корейцев. Подходил дивизион РС.

Гвардейцами-минометчиками командовал майор Сергей Павлов, среди товарищей имеющий прозвище «Мозг». Товарищ был с большим боевым опытом — Украина, сорок первый, Севастополь, сорок второй, затем Кавказ, Днепр, Карпаты, войну в Австрии закончил. Именно ему мы обязаны, что тот первый бой мы выиграли, считай что «всухую» — а ведь как артиллерист, скажу, это труднейшая задача, чтобы с ходу, на незнакомой местности, с марша развернуться в боевой порядок, и с закрытой позиции единственным залпом точно накрыть цель! Не подвели и разведчики, обеспечив целеуказание. Ну и комбат-2 Первого полка, «корейский» товарищ майор Буряков Иван Павлович, огнем, а затем и гусеницами добивший тех, кто уцелел — может кто-то и убежал пешим, но танки и машины все остались здесь, грудами горелого железа. А у нас не было потерь, не считая сбитой гусеницы на одном Т-54.

Но гораздо более важным результатом этого боя было внесение неопределенности в планы американцев…

Томас У.Ренкин, бригадный генерал армии США (в отставке). Из интервью журналу «Лайф».1954 год.

В тот день мы всего лишь хотели вернуться домой, в Штаты. Какого черта американские парни, всего через пять лет после ужасной кровопролитной войны, должны погибать из-за каких-то макак — если этим макакам не хочется изнывать под коммунистическим игом, пусть они воюют за свою свободу и демократию сами!

Внезапно пропала связь с передовым отрядом. По радио успели лишь передать, нас обстреливают, и ничего больше! Что там произошло?

Главные силы корпуса были в этот момент в поворота шоссе (по китайским меркам, лучшего качества дорог тут больше не встречалось). В месте, на карте именуемой Чинченг (проклятые китайские имена), дорога делала резкий поворот на север, а к югу уходила долина реки Тан-хо, в пятнадцати милях к юго-востоку был железнодорожный мост, дальше на таком же расстоянии, город Чаоцу. По восточному берегу реки (и краю долины) вставали горы, но от моста к югу уже начиналась долина Хуанхэ. Хотя ошибаюсь, там была еще одна речка, Чин-Хо, куда впадала Тан-Хо. И еще одна река текла позади Тан-Хо, также на юг, пересекая долину еще до Чаоцу. Эти проклятые реки доставляли нам кучу хлопот с переправой танков, местность была обжитая, с дорогами и мостами — но китайские мостики никак не были рассчитаны на танки, особенно «паттоны»!

В передовом отряде было двадцать три танка — в том числе десять «паттонов», но и легкие «чаффи» могли драться с японскими или ранними немецкими танками практически на равных! Тридцать шесть бронетранспортеров и бронеавтомобилей, в том числе четыре с зенитками. Больше трехсот американских парней — разведчиков, хорошо обученных солдат! И всех их уничтожили за какие-то минуты — если так, то это были потери большие, чем за весь поход!

Спасшиеся утверждали — это было пекло! Ничего похожего на недавние стычки с китайцами — сначала внезапный и очень точный артиллерийский удар, а затем появились танки, русские Т-54, они попадали в цель с первого выстрела, а сами вертелись как наскипидаренные, отстреливая дымовые гранаты, умело используя складки местности и хорошо взаимодействуя друг с другом. Утешало лишь, что русских танков было замечено немного, так что у нас даже после потерь численное превосходство, раза в два или три.

Потому, генерал Уокер был за немедленную атаку — ну что, ребята, надерем задницу этим мерзавцам, что посмели встать у нас на пути! Вы же славные «железнобокие», что вам какие-то китаезы, пусть даже и с русскими в советниках, что славяне могут понимать в современной войне? Генерал Робинсон колебался, помня Лиссабон — когда «железнобокие», Первая бронетанковая, брошенная в лобовую атаку против «тигров» ужасного Роммеля, сгорела там целиком, и после, к высадке в Гавре, была фактически воссоздана заново. А сам Робинсон провел почти год в немецком плену — в отличие от Уокера, волею случая (а не стратегии) оказавшегося на северном, а не южном плацдарме. Теперь, хотя тогда к нему не было претензий, наш генерал понимал, что еще одно поражение скажется на его карьере самым пагубным образом.

Поскольку погода наконец стала летная, решено было запросить авиаподдержку, а уже после атаковать. Отправили радиошифровку, получили согласие. Стали готовить войска к прорыву.

Командирская рекогносцировка, в которой я лично принял участие, дала печальный результат. Река Тай-Хо, хотя и не слишком широкая (и по заверениям макаки-переводчика, в сухой сезон пересыхающая совсем), сейчас была совершенно непроходима для техники. И был единственный мост, тот самый железнодорожный, который мог с гарантией выдержать танки. Наличествовали еще два моста в десяти милях к югу, на грунтовых дорогах, они подходили для грузовиков, и даже, возможно, для «шерманов» — но не для тяжелых «паттонов». И уже на той стороне чернели обгоревшие коробки, еще недавно бывшие танками и бронемашинами — им дозволили переправиться через реку, а затем расстреляли не дав уйти. Противника (русских или китайцев?) не было видно — впрочем, обзору мешала гряда холмов, уходящая на юг. Интересно, что там на обратных скатах высот?

И тут послышался свист снаряда. Я поспешно нырнул в люк, разрыв (гаубичный, калибр не меньше пяти дюймов) был ярдах в ста. Надо было скорее сматываться, пока не заиграл более серьезный оркестр — пока мой танк поспешно отходил к главным силам, было еще пять разрывов, один довольно близко. Но все же, для стрельбы с закрытых позиций, танк — очень сложная цель!

Авианалет последовал где-то в три часа пополудни. Даже издали это впечатляло — сотни самолетов, кружащиеся над чем-то, невидимым нам за холмами. На земле что-то горело, поднимались клубы черного дыма (напалм!), но и самолеты падали тоже. А затем в небе что-то изменилось, сбиваемых самолетов стало гораздо больше, а после небо вдруг очистилось, и в завершение мы видели, как над рекой, совсем близко от нашего НП, прошла четверка реактивных, странного вида, со скошенными крыльями наподобие стрелы. Через час к нам в штаб привезли нашего сбитого пилота.

— Капитан Паркс, 53я истребительная… Парни, это было черт знает что! Надо было китаез послать — нет, решили, что это наше дело чести! Сначала бешеный зенитный огонь, у гуннов никогда такого не видел, моего ведомого, лейтенанта Рэмси свалили в первом заходе на цель. А затем появились эти — они играли с нами в бум-зум, как мы когда-то с япошками, клевали и уходили вверх, у них скорость больше нашей на двести миль минимум, не догнать! Отчего нас не предупредили, что у русских есть такие истребители? Нас просто бросили на убой!

Трое летчиков, найденных после, подтвердили сказанное. И никто не мог сказать, что авиаудар нанес противнику существенный ущерб!

А через два часа бомбили нас. Не меньше тридцати самолетов, похожих на трезубцы, свистя турбинами, пронеслись над долиной, забитой техникой и войсками. Это точно русские — у китайцев не могло быть реактивных бомбардировщиков! Зенитчики открыли огонь с запозданием, и никого не зацепили. А на земле все взрывалось и горело. Тогда я впервые увидел вакуумные бомбы, ещё не зная, что это такое. Сперва хлопок и белесое облачко, а потом — мощный взрыв, разбрасывающий бронетранспортеры как пустые жестянки. В танках потери были не велики, но крепко досталось мотопехоте, и особенно артиллеристам, сгорело больше ста автомашин. Было убито и ранено почти тысяча американцев!

В чем была наша ошибка? Мы были уверены, что нам предстоит идти по союзной нам стране, где все под контролем у наших карманных макак — как они клялись и обещали! Мы всего лишь хотели усмирить коммунистическую макаку, посадить ее в клетку, и с триумфом возвращаться домой! Мы не ждали, что нас будут бомбить и обстреливать, мы не думали встретить здесь превосходящие силы врага, да еще с лучшим оружием, чем наше! Проклятая макака Чан Кай Ши, ты обещал нам совсем иное! И наш старый Дуг оказался слишком доверчив!

Ночью выслали пешую разведку, уточнить силы и потери противника. Утром вернулись двое. Доложили, едва не в истерике:

— Обнаружили опорный пункт. Стали подбираться к нему, чтобы взять пленного. И тут нас сначала забросали гранатами, а затем расстреляли из пулемёта. Те, кто шел впереди, погибли, а нам удалось залечь и отползти. Это были кто угодно, но не китаезы, сэр!

31 августа опять прилетали «мясники» (как успели прозвать русские реактивные бомбардировщики). Мы стреляли в небо из всего, что стреляло, и кажется даже, одного подбили (хотя не уверен — падения сбитого не видел никто) — а потерь у нас было меньше, потому что успели рассредоточиться. Но все равно было ужасно — в этот раз русские сбрасывали не только бомбы, но и напалм — на нас, белых цивилизованных людей, как на каких-то туземцев! В этот день я впервые глубоко задумался о важности и полезности Гаагской и прочих конвенций — должных ограничивать средства ведения войны.

Мы пытались атаковать, форсировав реку — преграда казалась нам куда меньшей, чем Хуанхэ, а ведь там мы успешно переправились, и готовы были гнать китайцев дальше, если бы не предательский удар в спину! Два штурмовых батальона, усиленных спешенной мотопехотой, с переправочными средствами и саперным имуществом, под прикрытием огня танков и артиллерии, должны были открыть нам дорогу. Тем более, Тан-Хо течет в ложбине, как в природной траншее, и не простреливается настильным огнем. Но оказалось, что даже броня «паттонов» не держит 122мм бронебойный снаряд. А русские тяжелые орудия легко подавили наши батареи, испытывающие явный недостаток в боеприпасах. Спуск к реке накрыло залпом ракет, как раз в тот момент, когда бронетранспортеры там высаживали пехоту. И в завершение, у русских оказалось что-то вроде мортир огромного калибра, превративших «траншею» речки Тан-Хо в могильник. Из батальонов, участвующих в атаке, выжило меньше половины — те, кто успел отступить. Из переправившихся на тот берег не вернулся никто.

Не помню, кто предложил идею переговоров. Русские ведь тоже не хотят умирать — и что они ответят, если мы скажем, или они дают нам уйти, или на них будет сброшена такая же Бомба, как на Сиань? Оставалась правда, убедить в этом вышестоящий штаб — но ведь русские не могли знать, что мы блефуем?

Валентин Кунцевич, он же «Скунс». Возле города Чаоцу. Вечер 30 августа -1 сентября 1950.

Ну вот и встретились, тащ генерал-майор! Говорил же я — оба мы Советскому Союзу служим, в разных ведомствах, а цель одна. Чтоб великий СССР процветал, а все его враги в земле лежали.

Вижу, не шибко рад — что ж, отлично тебя понимаю. Ждал ты, что сейчас второй эшелон подойдет, а тут мы, причем с грозной бумагой с визой самого Жукова, «оказывать содействие». То есть не только ты нас к себе в строй поставить не можешь, но и еще должен нам что-то обеспечить, отвлекаясь от главной задачи, ну и зачем тебе такой головняк? Но против приказа не попрешь — все знают, что за нарушение бывает. У нас, слава богу не царская армия, как в романе «Порт-Артур» описано, когда например командиру батареи приказывают обстрелять японцев, а он в ответ, не хочу — попробовал бы у нас так, живо вылетел бы без погон и в штрафную роту!

Что у нас за задание, тебе знать не надо. После того, как мы на оперативный простор выйдем. Ну а пока — рады оказать содействие, зачем иначе спешили? У нас в строю двадцать девять спецов осназ, еще я, ну и со старшим лейтенантом Стругацким вы знакомы. И двести восемьдесят шесть китайцев, при двадцати двух пулеметах. Личный состав обучен — ну не совсем как осназ, но на уровне хорошей разведроты.

Что значит, «вы же в разведку для меня не пойдете»? А, вам «язык» желателен? Так есть задумка — можно только для начала с оперативной обстановкой ознакомиться подробно? Где мы, где противник, что вам про него, и ему про вас, известно?

Будет вам «язык»! Не штабной, конечно, но тут уж ничего не поделать — не ходят штабные во вражеский тыл. Только от вас помощь и содействие потребуются.

Что самое опасное для войскового разведчика? Когда противник умный, и тебя переиграет. Подкинет тебе на блюдечке «вкусный» объект, а рядом группа захвата. Сам в апреле сорок пятого так делал, до того, как с Адмиралом на Камчатку — на дальневосточной границе, вот очень хотелось уточнить, что там у самураев есть, а «добро» на ту сторону идти еще никто не давал. Ну мы и изобразили, будто в окопчике у самой границы часовой, пентюх неопытный, заснул — японские разведчики заинтересовались, сами на нашу сторону приползли, ну а мы уже, замаскировавшись, ждем, двоих повязали, двоих закопать пришлось. Так интересно, что самураи судьбой своих пропавших не интересовались совсем — никаких просьб вернуть «случайно заблудившихся» не последовало, взяли и вычеркнули, будто и не было людей! Ну а здесь — вот я сам бы, на месте американцев, куда бы полез, пленного взять, да и просто высмотреть, что тут у нас есть? Если они тоже только сегодня подошли, по факту, как встречный бой — то их командирам тоже ясность потребуется, а значит, с большой вероятностью, разведку вышлют! Так поможем — а если не найдем удобного места, можем и подыграть!

Окоп передового охранения, на склоне холма, недалеко от долины речушки. Чуть ниже гребня, ну а мы позади ждали, и лишь как стемнело, вперед выдвинулись и залегли. Эх, где наши ПНВ из двадцать первого века, сдохли давно, что от них осталось, ученые разобрали. Но есть уже и местного производства, прежде всего на танках, но и для спецуры делают. Вот только истинная правда, как давно в какой-то книжке еще в той жизни читал — аккумуляторы шибко тяжелые и садятся быстро. Так нам с ними не бегать, а аккуратненько в засаде сидеть. Вернее, лежать. Что тоже искусство — чтоб мышцы не затекли, а то вот вражина рядом, тебе бросок надо сделать, а песец!

Голливудского «кья» и ногой в морду — не было. Проще, и с гарантией — когда супостаты приблизились метров на тридцать, я дунул в охотничий манок. Нет уже у нас радиогарнитур, а если крикнуть, как положено, «глаза!», так ведь и те тоже услышат, залягут! А птичка прокричала, откуда американцам голоса китайской природы знать? А с нашими уже обговорено, один раз «вижу что-то», два раза «приготовиться», а после уже или другим тоном «отбой», или один «бросай». Гранаты, но не лимонки, а световые, тоже местный продукт — даже нам с закрытыми глазами, мордой в землю, и в тридцати шагах, ощутимо, ну а что со зрением тех, кто в том направлении смотрел? И пока те не опомнились, попрыгали мы зайчиками по склону вниз, да не прямо на вражин, а с боков, с флангов заходя — а то будет из них кто-то сослепу и сдуру перед собой палить, вдруг да попадет? Ну и Финн сверху контролировал, через ночной прицел, мы ему сектор не закрывали — двоих, кто как ему показалось, не до конца ослеп, он уложил одной очередью. Тут и мы подоспели — да врагов больше чем нас, ну так и нам столько языков не надо, цели заранее распределили, лишних положили из бесшумок (из обычного оружия, так опытный солдат по звуку чужую марку отличит, и даст очередь на слух — а тихие хлопки еще и «пеленгуются» ушами гораздо хуже). Еще троих, когда брали, в ножи пришлось, сопротивление оказали, а нам некогда. Прочих повязали, кто дергался, тому прикладом по башке. А после подбежали наши, вернее, корейские все морды, но старшим у них Вася из Кемерова был, помогли собрать тела и трофеи. Девять трупов, пятеро живых. После на допросе выяснилось, что было их шестнадцать — значит, двое все же сбежали, черт побери! Что очень погано — про нашу тактику расскажут.

Следующий день, мы в бою не участвовали, отсыпались. Бой был, по меркам немецкого фронта, дохленький, артподготовка с их стороны так себе, танки и пехота до нас не дошли, перестрелкой все и закончилось. Хороший командир на батарее «Тюльпанов», без пристрелки положил залп прямо в овраг, где речка, как раз когда там американцев переправляющихся набилось, наверное, пара сотен, хотели от нашего огня спрятаться, дурачки! И бежали враги, кто живой остался — а мы стали уже думать, как нам дальше — путь наш не на запад, а на юг, на ту сторону Хуанхэ. А Желтая река сейчас широко разлилась, и течение быстрое. Зато мосты стоят, хотя и война — ни мы, ни янки их не трогаем, поскольку надеемся что после будут нужны.

Ночью опять ходили ловить их разведчиков. Не пришли, суки! А нам не спать, и мерзнуть, под плащ-палатками на земле лежа, мокрой после дождя — а она, хоть и лето, тепло хорошо вытягивает! Спасибо, «поджопники» есть, хоть какое-то удобство. Утро, уже уходить собрались — видим, едут! Джип с белым флагом, в нем четверо. Вот любопытно, СМИ сдаваться собираются, или нам хотят по наглости это предложить?

Томас У.Ренкин, бригадный генерал армии США (в отставке). Из интервью журналу «Лайф».1954 год.

Отчего выбрали мою кандидатуру для переговоров? Кто-то вспомнил, что я уже встречался с русскими в Германии в сорок четвертом.

В «виллисе» кроме меня и водителя были переводчик, первый лейтенант Колдуэлл, и сержант с белым флагом и трубой. По старому обычаю, когда парламентеры предупреждают сигналом, что не подкрадываются, а следуют открыто. Но также все мы были вооружены, а в машине стоял пулемет на вертлюге — поскольку был риск наскочить на какую-нибудь банду. Ну и конечно, оружие просто уверенность дает! Мы же не собирались его применять, если все будет успешно?

Мы проехали через мост, совершенно не пострадавший, несмотря на недавний бой. Горелые остовы танков напомнили мне о той битве с «кенигтиграми» у Лиссабона — но в отличие от того случая, здесь не было ни одного врага, все сгоревшие и разбитые машины были американскими! Лежали трупы — как жаль, что эти молодые американские парни должны были умирать за то, чтобы какие-то макаки жили при демократии! Дорога перевалила холм, и тут у нашей машины лопнуло колесо. Вокруг было поле, покрытое гаоляном, совершенно мирная картина, место сражения скрыто за возвышенностью, и никого не видно.

— Может, тут и нет уже никаких русских или китайцев? — сказал я, чтобы подбодрить своих людей, водителя и сержанта, меняющих колесо — был небольшой рейдовый отряд, который уже отошел? И скоро мы будем в Штатах.

— Тут мы, чего орешь? — сказал кто-то по по-английски, у меня за спиной — всем руки вверх, стоять, не шевелиться!

До ближайших кустов было ярдов пятьдесят. Трава не выше, чем до колена. Как эти четверо сумели подобраться к нам, совершенно бесшумно? Обернувшись, я увидел, как Колдуэлла, караулившего у пулемета, здоровенный русский «рейнджер» вышвырнул на дорогу, как котенка, выдернул из джипа, словно морковку из грядки. Еще двое держали нас на прицеле. А тот, который ко мне обращался, показался мне самым опасным. Его взгляд на меня был абсолютно равнодушный — как у ганфайтера, готового убить. Русские были вооружены АК-42, одеты в камуфляжную униформу с множеством карманов, без знаков различия, лица их были замотаны такими же пятнистыми тряпками, как у бандитов.

Я сказал, что мы парламентеры. Представился — назвал свое имя и звание. На что русский ответил, что парламентеры с оружием не ездят. И на его взгляд мы просто шпионы, которых надлежит расстреливать на месте. И в тот момент мне показалось, что так и будет — мы просто исчезнем, и никто не узнает о нашей судьбе. Но нам лишь связали руки и завязали глаза — и если вы никогда не ездили в джипе ввосьмером, то могу заверить, в этом нет никакого комфорта! Особенно когда ты лежишь под чьими-то ногами в позе мешка.

Нас повезли не в русский штаб. Или это так выглядело у Советов — в очень большом окопе стояли машины, по виду штабные. И там был русский генерал — я узнал его, он говорил со мной в Берлине, на победном параде. «По два сожженных „королевских тигра“ на каждый из экипажей моего полка — а дальше, у немцев танки закончились». Я первым делом выразил протест против неподобающего обращения с парламентерами — на что присутствующий здесь же «пятнистый» (значит, не рядовой разведчик-диверсант, а офицер в достаточно высоком звании) ответил:

— Мы не знали, что в Армии США парламентеры ходят, вооружившись до зубов, даже с пулеметом. И будьте благодарны белой тряпке — иначе мы бы вас положили, без всяких разговоров.

Я спросил, какого черта вы вообще делаете тут, на территории суверенного Китая, без согласия законных китайских властей. В отличие от нас, имеющих с этими властями законный договор. Или ваш Сталин уже объявил нам войну?

— Вы не следите за новостями, сэр — ответил русский — хотя мы считаем законной китайской властью именно китайских коммунистов. Но еще вчера товарищ Сталин выступил с заявлением, решительно осудив вопиющее преступление белокитайской военщины, в результате которого в Сиани погибло более пятидесяти советских граждан. Теперь мы пришли, чтобы наказать виновных. Вы ведь знаете, что крови своих людей СССР не прощает никому!

«Белокитайской»?! Я подумал, какой иезуитский дипломатический ход — и не завидую теперь макаке Чан Кай Ши! И каких коммунистов русские имеют в виду — тех, кто в Маньчжурии, или тех, кто в Сиани: знаю, что эти две разновидности красных макак люто ненавидят друг друга! Или советские и тут научились искусству политики, поддерживать обе стороны, кто победит, тот и станет фаворитом? Но ясно было, что словесная пикировка никакой пользы не принесет. Мы все же не политики, не дипломаты. Нас интересовала прежде всего, наша собственная судьба!

Я заговорил об условиях нашего прохода. Сказав, что здесь две лучших танковых дивизии Армии США, вооруженные самой лучшей техникой. И что у нас явное превосходство в силах — так зачем белым людям умирать за макак? А русский смотрел на меня, как техасский рейнджер на мексиканского бандита, пришедшего с угрозой, «у меня здесь тысяча головорезов, готовых сравнять ваш городок с землей!» — и услышавшего в ответ спокойно-презрительное, «эй, кабальеро, а кто нам за ваши похороны заплатит?». И нас категорически отказывались пропустить — только интернирование до окончания конфликта, или как дипломаты решат. Хотите прорваться силой — посмотрим, как у вас получится! И учтите, что китайский плен для вас будет куда хуже, чем наш!

И это было правдой. Даже если нам каким-то образом удастся победить — то после придется, без горючего и снарядов (сражение съест все), имея на руках огромное число раненых, идти по враждебной стране несколько сот миль. При том, что русские уже форсировали Хуанхэ, и нам придется двигаться поперек полосы их наступления.

Но я не мог смириться и с тем, что пятьдесят тысяч американских парней будут жрать баланду в Гулаге. И я не мог простить русским совершенно неподобающее отношение к парламентерам, к чести американской армии, и к себе лично! Я решил, что если русские разумные люди, то должны уступить — ведь Бомбе плевать, трус ты или герой, опытный ветеран или неумелый новобранец, и даже, чем ты вооружен — атомное пламя одинаково сожжет всех! Да, я блефовал — но думал, что если мой блеф увенчается успехом, то победителя не судят!

— Соединенные Штаты тоже не бросают своих граждан в беде. Наши страны не воюют, но если вы тут в качестве «китайских» помощников… Тогда, если вы нас не пропустите, на ваши позиции будет сброшена бомба, такая же как на Сиань. И мы пройдем, по вашему пеплу!

Генерал-майор Цветаев Максим Петрович. Китай, Чаоцу. 1 сентября 1950.

— Что скажешь? — спрашиваю человека из Конторы — будут бомбить, или пугают?

Кунцевич лишь плечами пожал. И ответил:

— Целить будут по городу — если не увидят скопление наших войск в другом месте. Так что срочно выводи отсюда всех, включая тыловых, рассредотачивай и маскируйся. И окопаться — считая что радиус поражения объекта типа «танк в котловане», при той мощности бомбы, где-то километр, а то и меньше. Не думаю что будет радиационное заражение, тогда амерам самим тут не пройти — значит, взрыв воздушный. Что уменьшает силу ударной волны, зато увеличивает площадь поражения тепловым импульсом. Значит — опять, экран местности, то есть любая тень от рельефа, плюс окопы.

— Что ты мне лекцию по противоатомной защите читаешь? — едва не ору я — считаешь, решатся?

— На Сиань решились? — говорит Кунцевич — мы же формально, «китайцы», вы не забыли, товарищ генерал-майор? Если не бросят — нам же лучше. Гражданским не позавидую, что здесь, что в Синсяни — хотя, очень рекомендую вам свой «гражданский тыл» озадачить, пусть растолкуют, чтобы по воздушной тревоге все прятались в подвалы и погреба, хоть как-то потери уменьшит. Да, чтоб срочно готовили ватно-марлевые повязки — радиоактивная пыль при вдыхании гораздо опаснее, чем на коже и одежде! Неплохо, если и для защиты глаз что-то, хоть самые примитивные маски с узкими щелями. Трудоспособных мужиков — мобилизовать немедленно, на рытье укрытий. А первым делом — нашим сообщить, об американском ультиматуме, чтоб наверху политически решали. Все, время пошло — может быть, у нас всего несколько часов есть. Если до темноты не прилетят, то значит, завтра. Ночью бомбить опасно — точность сброса с большой высоты на парашюте даже при хорошей видимости, пара километров в в любую сторону, ну а в темноте запросто могут по своим влепить.

И завертелось! Для нас выход из-под «атомного удара», это задача штатная, зачетная — а сколько возни было, гражданских китайцев собрать! Организовать в рабочие роты, назначить старших, обеспечить инструментом, да и кормить людей надо — лишь на вывод этой оравы пешим ходом потратили больше часа. И это в радиусе пяти километров от городов, тут в основном, тыловые наши укрывались — а боевые подразделения, выдвинувшись в указанные штабом места, копали сами, не дожидаясь дополнительной рабсилы. Хорошо, земля тут не карельский гранит!

Атомный удар — это ведь всего лишь, как очень мощный обстрел или бомбежка! После которого войска должны продолжать выполнение поставленной задачи. С расчетным уровнем потерь, пятнадцать процентов, как посчитали по формулам радиуса поражения, для бомбы в двадцать килотонн.

Мой рапорт про случившееся как положено, ушел шифровкой в штаб Забайкальского фронта. Кунцевич тоже связывался с кем-то, через моих связистов, но своим шифром. Показал мне расшифровку — приказ обеспечить его группе выход на тот берег Хуанхэ. Срок — как водится, вчера!

— Нас под американской Бомбой оставляешь? — говорю я полушутя. А он сразу на дыбы:

— Товарищ генерал-майор, мы все-таки солдаты. А у меня задание, чтобы такие бомбы завтра не упали например, на Иркутск или Алма-Ату. И помоги нам все святые угодники, если мы опоздаем!

— Да я не против — отвечаю — приказ есть приказ. Вот только как вы переправитесь, если моста нет?

Железнодорожный мост через Хуанхэ оборонял батальон американских парашютистов. Когда пришли мы, янки откатились на тот берег, где и держат оборону — пользуясь, что нам не до них, и не дотянуться, уж больно тут широко. Мост цел пока — но по докладам разведки, его заминировать успели. Вот и думай, как реку перейти!

«Гардиан», Лондон. 1 сентября 1950.

Никто не может опровергнуть аксиому, что территориальные захваты и сферы влияния есть производное от политической, экономической и военной мощи. Таким образом, все приходит к естественному результату — русские отхватили себе кусок не по своим возможностям, и теперь вынуждены будут вернуть.

Что дальше? Напомним, что существующие сегодня наши противоречия с США в значительной мере обусловлены отсутствием свободного «поля для игры». Весьма вероятное в ближайшем будущем распространение нашего и американского влияния на европейские территории, пока находящиеся под фактической советской оккупацией, снимет эти проблемы — по крайней мере, откроет широкое пространство для маневра.

Следует также ожидать оживления британской экономики и финансов, за счет поступления репарационных платежей с Германии и Италии. И в перспективе, расширения британской сферы влияния на Ближнем Востоке.

О причинах Китайского кризиса. Аналитический отчет на имя И.В.Сталина — под грифом ОГВ. Вечер 1 сентября 1950.

Главной причиной отправки экспедиционного корпуса Армии США в Китай с целью непосредственного участия в боевых действиях является тот факт, что американской верхушке надоело тратить деньги, не получая положительного результата — на фоне стабильного увеличения дефицита бюджета США в последние три года (цифры в Приложении). При этом в верхушке США идет непрерывная свара относительно и увеличения расходов на военные нужды в целом, и раздела их между сухопутными войсками, ВВС и ВМФ. Армейский генералитет и стоящие за ним промышленники требуют увеличения доли 'пирога' сухопутных войск, мотивируя это необходимостью противостояния нам в Европе, летчики упирают на роль авиации и атомного оружия, адмиралы кричат о контроле над Мировым океаном. Сейчас это противостояние зашло в тупик — выделяемых средств не хватает для поддержания такого количества вооружения, которое обеспечило бы двадцатипроцентную рентабельность производства оружия американским промышленникам, во всяком случае, самым крупным фирмам.

В то же время экономика США начинает пробуксовывать — значительная часть отложенного платежеспособного спроса, накопленного во время войны, уже израсходована, в прошлом году продажи гражданской продукции впервые после конца войны перестали расти, в начале этого года впервые отмечен небольшой спад по некоторым позициям, пусть и на два-три процента. Поскольку свободного платежеспособного спроса за пределами США в нужных объемах нет, единственным способом обеспечить сохранение загрузки промышленности являются государственные заказы, прежде всего военые.

Исходя из этого, можно предположить, что экспедиционный корпус отправлен в Китай по настоянию крупных капиталистов, стоящих за генералитетом армии и авиации — именно им нужна громкая победа, закономерно увенчивающаяся ростом ассигнований. Это объясняет и назначение командующим американскими войсками в Китае выходца из истэблишмента США генерала Макартура. До этого момента все было в привычных рамках — американцы решили прощупать нашу сферу интересов, параллельно обеспечив свой ВПК изобильными заказами.

Ядерный удар по Сианю показал, что американцы явно склонны перевести противостояние из «игры на нервах» в горячую сферу. Какова конкретная подоплека происходящего, ответить невозможно — это может быть и согласованное между 'ястребами' и умеренными наступление на нашу сферу интересов; возможно, это попытка 'ястребов' явочным порядком перехватить инициативу у умеренных в политике относительно СССР. Там может быть замешана и борьба спецслужб США — например, это может быть попытка разведок армии и авиации перехватить ассигнования у морских разведчиков и новой политической разведки, ЦРУ; или, наоборот, моряки решили крупно подставить конкурентов, подбросив им дезинформацию, что Советский Союз спасует перед атомным шантажом. Не исключено, что планируется резко увеличить бюджетные расходы ради поддержания 'на плаву' промышленности, по образцу того, что делал Рузвельт в 30-е, и сейчас выясняется, кому достанется большая часть.

Очень характерно заявление Макартура — конечно, он 'ястреб' из 'ястребов', но США не Мексика с Парагваем, чтобы генералы определяли государственную политику. Наоборот, американские военные послушно выполняют волю крупного капитала, и не более того. Это даже не порядки Германии или Франции, где армия имела некоторую степень свободы — в Америке другого варианта, кроме строжайшего следования линии, определенной хозяевами монополий, физически нет. Ультиматум же, оглашенный Рэнкиным, определенно показывает уже не намерения, а конкретно осуществленные меры.

Рэнкин не политик, а командир войскового уровня. Если отбросить крайне маловероятную версию, что это его личное заявление, сделанное на свой страх и риск (хотя очень возможно что после, при неудаче, так будет официально объявлено американской стороной), то политическое решение о неоднократном применении ядерного оружия в Вашингтоне уже принято. По стандартному алгоритму — представитель ВВС в сухопутных войсках, по заявке армейского командира (в данном случае, командира 31го корпуса Армии США генерала Робертсона) дает целеуказание в вышестоящий штаб, по своему каналу связи, и в установленное время авиация наносит удар. И уже предусмотрено, что этот удар при необходимости может быть атомным — и командиру корпуса, а от него и Рэнкину, это известно, как само собой разумеющееся. То есть, решение о конкретном применении ядерного оружия по целям в Китае сейчас передано военным, а не политикам!

Следует отметить еще одну особенность американской политики и психологии. Абсолютную привычку к безнаказанности по отношению к не американцам, ставшую частью американского образа жизни. На протяжении сотен лет они истребляли индейцев внутри страны, привыкнув к тому, что те не в состоянии воевать с ними на равных. Вне страны они действовали в Латинской Америке, где равных противников у них тоже не было. Если европейские державы, в окружении равных противников, были вынуждены просчитывать не только каждое действие, но и каждое слово, то янки привыкли выстраивать отношения по правилам драки в салуне: «Этот чужак готов делать то, что мы от него хотим? Хорошо, будем иметь с ним дело. Нет? Значит, сначала дадим ему в зубы и пересчитаем ребра — а после спросим, согласен ли он на наши условия. Все равно не хочет? Тогда пристрелим его — и будем договариваться с его преемником, может он окажется сговорчивее». И это даже не считается у них войной — подобно тому, как американская морская пехота может высадиться в столице суверенного латиноамериканского государства, промаршировать к Национальному Банку, захватить весь наличный золотой запас страны, в качестве неустойки их «Юнайдед Фрут». Это лишь вразумление непонятливых — подобно тому, как плантатор, наказывая плетью раба, вовсе не считает его своим врагом, воюющей стороной!

Ультиматум Рэнкина-Макартура однозначно показывает: 'ястребы' получили от американской верхушки карт-бланш на атомный шантаж СССР, с готовностью применить ядерное оружие, в том случае, если мы попытаемся сопротивляться.

Москва. Заседание Совета Труда и Обороны. 1 сентября 1950.

Что такое Советская Власть? В военное время — Государственный Комитет Обороны, в составе сначала пяти, затем восьми человек. Именно ему, а не Правительству, и даже не ЦК Партии и не Политбюро, принадлежала высшая власть в СССР во время Великой Отечественной войны.

Собственного аппарата он не имел, пользуясь аппаратом наркоматов и ведомств. А делопроизводство вел Особый Сектор ЦК ВКП(б). В войсках были постоянные Комиссии ГКО (фронтовой уровень), на местах — Уполномоченные ГКО (в республиках), и городские комитеты обороны (в наиболее важных городах). А также оперативно формируемые для важных вопросов Комитеты и Комиссии — как например по эвакуации, по трофеям, по транспорту. Еще Оперативное бюро — для верховного контроля за работой всех наркоматов. Комиссия по радиолокации — после выросшая в Главное Управление. Специальный Комитет (Атоммаш).

Последние две пережили сам ГКО, упраздненный после окончания войны, осенью сорок пятого. Но Главные Управления — Первое (не только ядерное оружие, но и реакторы, для электростанций и кораблей), Второе (радиолокация, радиоэлектроника, с добавлением фронта по полупроводникам и созданию электронно-вычислительных машин), и добавленное к ним Третье (ракетная, а в перспективе и космическая промышленность), остались. Теперь они замыкались формально на Президиум ЦК КПСС, реально же отчитывались перед так называемым «малым советом», который иные аппаратные острословы прозвали «тайным» — куда, по странному совпадению, входили все члены бывшего ГКО.

В мирное время это положение еще могло быть терпимо. Но когда страна снова оказалась на пороге большой войны, потребовалось придать новому органу управления официальный статус. Завтра в газетах напечатают, не о ГКО (мы же пока не воюем?), а о восстановлении Совета Труда и Обороны, существовавшего в СССР до 1937 года.

Председатель — конечно же, товарищ Сталин. Его заместитель — Берия (как в том, военном ГКО сорок пятого года). Члены ГКО — Молотов, Маленков, Каганович, Микоян. От военных — Василевский. Еще Пономаренко. Восемь человек, как в прежнем ГКО (прим. — в нашей истории, вместо двух последних кандидатур были Булганин и Вознесенский — В.С.).

— Восемь — сказал Сталин — не совсем удачно. А вдруг голоса разделятся поровну, по какому-то вопросу? Есть мнении, что следует ввести еще одного. Я предлагаю кандидатуру товарища Кузнецова. И раз уж мы все здесь, то давайте и голосование проведем. Я голосую за. Кто против? Единогласно!

Тройка посвященных в «Рассвет» дружно кивнули. Все прочие — промолчали. Хотя смысл был им абсолютно ясен: Кузнецов, нарком ВМФ, в делах политических будет следовать за Вождем.

Второй человек в партии, Георгий Максимилианович Маленков пребывал в раздумьях.

'Чудеса' начались летом 1942 года, когда на Севере появилась гигантская подлодка. Политуправление СФ проявило должное рвение к организации правильного политического климата на новой единице флота, что входило в его прямые обязанности — но, было 'послано' в дальние дали доверенным человеком Берии, Кирилловым, предъявившим полномочия от Самого. И это была лишь внешняя сторона дела.

На практике, в Главных Политуправлениях и РККА, и РККФ, даже при том, что первым долгое время рулил вернейший сталинский пес Мехлис, хватало доверенных людей старой партийной гвардии. Это было нормально — военный отдел ЦК никто не упразднял. Еще больше их было в партийных аппаратах промышленности, замыкавшихся на промышленный отдел ЦК. Очень быстро выяснилось, что эта субмарина не была построена ни на одной советской верфи. Мало этого, не велось даже проработки проектов субмарин такого водоизмещения — имевшие место в середине 30-х идеи о строительстве подводных линкоров, крейсеров, авианосцев не вышли за пределы предэскизного проектирования, или, попросту, некоторого количества испорченных листов ватмана и миллиметровки, каковой процесс порчи бумаги сопровождался изрядным сотрясением воздуха. Георгий Максимилианович сам был инженером по образованию, правда, не кораблестроителем, а энергетиком, так что ему нетрудно было убедиться в правоте доверенных людей, клявшихся ему в том, что лодку такого водоизмещения невозможно построить иначе, чем на крупнейших верфях мира. Ну а учиненный 'Моржихой' разгром невозможно было устроить с помощью существующих систем военно-морского вооружения.

Интерес к этой загадке подогревали начавшиеся победы СССР, сначала на море, а, потом, на суше. Георгий Максимилианович был им искренне рад — но они были необъяснимы рационально, что для убежденного материалиста Маленкова было просто дико. Складывалось впечатление, что наши армию и флот кто-то подменил, настолько непринужденно они молотили сильнейшую армию в мире и один из сильнейших флотов. Как выразился Микоян в начале 1943 года, 'Это какой-то 1941 год наоборот!'. Это было замечательно — но Маленкову хотелось знать действительную причину чудесного превращения.

Информация, конечно, была. Однако, неполная, обрывочная, никак официально не подтвержденная. Что на связь вышли потомки из двадцать первого или двадцать пятого века, или вообще инопланетяне, давно следящие за нашей планетой и имеющие у себя какое-то количество «эмигрантов»-землян. Была ли эта связь разовой, или поддерживается постоянно — оставалось загадкой. Какого рода информация передана, помимо уже замеченных военно-технических новинок — также, неизвестно. Кто, помимо самого Сталина, и «гостей» с подлодки К-25, посвящен в тайну, и в какой степени — вот тут вырисовывались самые разные комбинации. «Молодая гвардия», не старые партийные товарищи, а выдвиженцы из государственной и партийной верхушки — наиболее показательно это было на примере Пономаренко, которому иначе был потолок, место Первого в Белоруссии, а особенно Анна Лазарева, вообще неизвестно кто, девчонка двадцати восьми лет, однако же явно претендующая на роль не только жены адмирала Лазарева, но и самостоятельной фигуры, правой руки упомянутого Пономаренко, но уже с правом доклада Самому!

— «Люди дела», по своим талантам и заслугам выдвинувшиеся во время войны, прежде всего в армии, флоте, госбезопасности, и в какой-то мере, среди хозяйственников, не связанные с прежней партийной верхушкой, и оттого, фанатично преданные Сталину — подумал Маленков — в категориях популярного фильма «Иван Грозный», это служивое дворянство, всем обязанное государю. В отличие «бояр», старой партийной «аристократии», еще помнивших «товарища Кобу» как одного из нас. Ставших царю помехой, от которой надлежит избавиться, при первой возможности. Это на Западе министр, сенатор, даже премьер может писать мемуары на покое — у нас же вышедшим в тираж дорога одна… И главное, с этим уже ничего не поделать — проклятая война, поднявшая наверх целый слой «служилых дворян»! Можно бранить проклятый царский режим — но в порядке, когда наверх допускаются лишь «свои», а всяким там «кухаркиным детям» путь закрыт, явно было что-то хорошее!

Маленков вспомнил беседу «ответственных товарищей из ЦК», имевшую место с полгода назад, в абсолютно неофициальной обстановке, после изрядной дозы алкоголя. Начали с воспоминаний о «временах ленинских норм», затем кто-то предположил, а хорошо бы к ним вернуться. Например, посредством созыва Чрезвычайного Съезда, каковой отстранит, гм… известную персону, от его высокого поста, под предлогом «возраста и болезней». На что последовал ответ, что если до этого дойдет, то у всех участников затеи, будет три варианта. Первый, самый благоприятный — успеть застрелиться, и без мучений, и семьи не тронут. Второй — всех поставит к стенке «благодарный» народ, вернее, тот из «молодогвардейцев», кто окажется ближе и с вооруженной силой под рукой — что будет горячо поддержано всем населением, от Москвы до самых до окраин. И третий, наиболее реальный — что все они окажутся в нежных руках головорезов Абакумова, в камерах Сухановской спецтюрьмы, где их жизнь будет очень недолгой и крайне мучительной. После чего Маленков сообразил хлебнуть целый стакан коньяка, «пьян был, не помню, не слышал», и отключился. И с месяц после еще вздрагивал, ожидая, что за ним придут — если кто-то поспешил побежать куда надо с доносом. Хорошо еще что не дошло до предположения, что Вождь может и умереть — Маленков обдумывал и этот вариант еще раньше (чисто абстрактно, боже упаси!), в дополнение к показавшейся ему сначала перспективной идее устроить арест и форсированный допрос кого-то из «гостей», сугубо для получения точной информации. Но по размышлении, отбросил — в отличие от 1937 года, в Органах было слишком много тех же «людей дела», мало связанных с верхами Партии, а значит вероятность прокола, утечки информации к Сталину, Берии, Абакумову, Пономаренко, была недопустимо велика, ставить же на кон при провале приходилось свою жизнь! Так что, хоть и заманчиво было узнать, какие «оппозиции» в ближайшем будущем пойдут на эшафот, но приходилось успокаивать себя, что если бы конкретно он там проявил бы себя как враг народа, то уже бы не сидел в СТО, а скорее, и не пребывал бы среди живых.

А ведь Сам явно что-то знал, и готовился! Киевские события дали еще одну удручающую информацию. Как Анна Лазарева, Инструктор ЦК, но военного чина не имеющая, так быстро сумела перехватить управление, причем у нее откуда-то взялась и «группа поддержки», и не только боевики высокого класса, но и с командирской подготовкой, полномочиями подчинять себе армейские части и умением организовать их действия? «Опричники», как их уже прозвали — могут формально числиться по совсем другому ведомству, но иметь в кармане бумагу с подписью «И.Ст», и в «час Икс» начать действовать, так же как в Киеве, решительно и беспощадно! Подчиняя себе и армейские части, и органы госуправления — и ведь их послушают, кому охота вешать на себя расстрельную статью об измене? Это для нас, революционеров старой закалки было нормой иметь свое мнение, каким курсом вести страну, а при несогласии, не останавливаться и перед подпольными методами. А для таких как Лазарева — Сталин царь и бог, любого порвут, на кого он укажет, не сомневаясь ни на минуту! И плевать им на любые «процедуры» хоть даже Съезда или ЦК — даже если будет стопроцентное основание выказать Вождю вотум недоверия, ему достаточно лишь объявить всех несогласных мятежниками, и эти тут же к стенке приставят всех, на кого Сам укажет! Так это что, новое самодержавие выходит, а никакой не демократический централизм? Даже больше — царь Николашка о таком и мечтать не мог!

И реорганизация вооруженных сил. Реформа сорок восьмого была полезной — но под нее и многое другое прошло, при явном одобрении Вождя! Флот окончательно стал наравне с Армией, даже разговоры о том, чтобы упразднить Наркомат ВМФ заглохли — то ли как противовес армейцам, по японскому образцу, то ли потому что, на взгляд Сталина, среди моряков «героев Гражданской» куда меньше, чем в армии? Большое внимание к «особым частям», формирование на базе армейского ОСНАЗ — «бригад специального назначения» ГРУ (Прим. — в нашей истории, приказ о формировании спецназа ГРУ был подписан в 1950 году — В.С.), и что характерно, причисление их к Резерву Главного Командования, наряду с ШИСБр, гвардейскими воздушно-десантными дивизиями, и морской пехотой, которой стало аж четыре дивизии (на каждом из флотов), четыре отдельные бригады, четыре бригады морского спецназа (а эти головорезы себя ставят весьма высоко, гораздо выше осназа армейского). Зачем Вождю такие силы — никто не сошел с ума настолько, чтобы произносить это вслух, но вопрос крутился в голове у многих — только против американского империализма, или еще и на случай здесь кого-то усмирять? Ведь статус РГК означает, что Верховный Главнокомандующий (или лицо, им уполномоченное) в чрезвычайной ситуации может распоряжаться этими войсками (помимо прочего, обученными захвату важных объектов) напрямую, через голову непосредственного командования, флота или округа, к которому они приписаны; в случае необходимости, они будут быстро подняты по тревоге и переброшены за сотни и тысячи километров, как в Киев в сорок четвертом — и точно, колебаться не станут, брать штурмом собственный город, как тогда было, «бандеровец — к стенке»!

Так что спасибо, в тот раз ума хватило, «пьян был, не помню». Тут и Чрезвычайный Съезд бы не помог. Объявить Вождя отстраненным… ну а он в ответ, сколько раз в истории так было — что Цезарь в Рим с войсками, что Наполеон в ихнее Собрание с солдатами, «все обдумав, я решил править единолично, а вы все пошли вон». Или Сам на Ивана Грозного ориентируется — недаром, Эйзенштейну за фильм сразу, Сталинскую премию! «Опричники» точно, как у того царя — вот Лазарева, ну девчонка совсем, а ответственные товарищи в провинции за сердце хватаются, услышав что она к ним едет, «та самая, что Первого Украины под расстрел подвела». И еще фигуры наметились, отмеченные особым доверием Вождя — как Мазуров, Машеров, Косыгин, ну и немец этот, Хонекер. А сколько «опричников» меньшего ранга, не на виду? Какой тут к чертям заговор — тут за тобой раньше придут, чем ты сам окончательно решишься!

Как в сорок восьмом в Азербайджане было, а в прошлом году, в Узбекистане — разбирались, кто тут «обаился». Конечно, отряды вооруженных «нукеров» у некоторых товарищей областного, а то и районного масштаба, это перебор — но Маленков точно знал, что никакой антисоветчины там не было, равно как и дел с иностранными разведками, не Киев чай, все уже тогда уяснили, что такое смертельно опасно. Так Восток же — но нет, четко было заявлено, что организованную вооруженную силу у нас дозволено иметь лишь государству, а все споры решать исключительно через наш советский суд. А если кто несогласен — так еще одно нововведение: «милиция особого назначения», подчиняющаяся не местным властям, а исключительно Москве, оснащенная бронетехникой, имеющая егерскую и воздушно-десантную подготовку, действующая по принципу «обнаружить, уничтожить», по преимуществу в глухих местах, как тайга или горы; в Сибири их уже прозвали «охотниками за головами», поскольку именно их задачей было вылавливать беглых зеков, особенно если они в банду сбились; но и в Галиции и Прибалтике сейчас остатки бандформирований добивают больше эти «милиционеры», чем армия. Название было, первоначально МСМЧ (моторизованные специальные милицейские части), но не привилось, и откуда-то выскочила аббревиатура ОМОН, понравившаяся больше — а при царе-батюшке, или в европейских странах, это издавна звалось, жандармерия! Чтобы, как при капитализме, бунтующий народ профессионально давить!

А ведь в нацреспубликах даже в тридцать седьмом нацверхушку как-то не очень трогали? Решил, значит, Сам и до них добраться, после киевского мятежа? И вообще, устранить любую, даже теоретическую опасность неповиновения? Это уже не демократия выходит, не советский строй — а какая-то новая Империя? А если Сам короноваться решит — кто-то будет возражать? Так за что тогда боролись в семнадцатом году?!

Но бунтовать — нельзя! И раздавят, и момент совершенно неподходящий — канун возможной войны. А урок сорок первого усвоили все очень хорошо — любые раздоры, это ослабление страны в целом. А если проиграем, то нас всех к стенке или на фонарь — у Гитлера «план Ост» был, а у американцев?

— Пяти лет не прошло после завершения мировой войны, как нам снова брошен вызов — произнес Сталин — и хотелось бы знать, что думают по поводу нашего возможного ответа, собравшиеся здесь товарищи. А то если у нас единогласия не будет, причем истинного, а не по приказу, как мы можем других убеждать, твердым курсом политику вести? Ведь «будешь колебаться и метаться, так с двух сторон прилетит»? В то же время, насколько мне известно, у нас уже единства нет. Товарищ Маленков, вы ничего не хотите сказать?

Маленков, собравшись с духом, встал. Не было удивительного, что Сталин знает, о чем говорят в кулуарах ЦК! Но момент сейчас уж очень неблагоприятный, отложить бы, да нельзя!.И Георгий Максимилианович решился — ведь не ради личных или групповых интересов лучше отступить сейчас, а для блага всего Советского Союза! В конце концов, сколько раз шел на уступки сам Сталин, в те же 30-е — и ведь уступали не только великим державам, но и какой-то Польше! И не из трусости — просто тогда очень некстати нам была война, слишком бы дорого нам обошлась даже победа, не говоря уже о поражении!

— Товарищ Сталин! Товарищи! Я считаю, что сейчас мы не должны воевать с США. Их промышленная мощь колоссальна. На один наш бомбардировщик они могут сделать три-четыре своих, на один наш истребитель — семь-восемь, на атомную бомбу — десять. У них, впервые в истории, флот, соответствующий мультидержавному стандарту, причём вооруженный новейшими кораблями, и артиллерийскими, и, самое главное, авианосными. И они продемонстрировали в войне на Тихом океане, что могут перебрасывать по морю и снабжать большие массы войск. Они могут позволить себе разменивать один свой самолёт на пять наших и выжигать нашу оборону атомными бомбами. А нам такого экономика не позволит. Шесть, восемь лет — не больше, потом надорвёмся, с голой ж. й, простите, останемся. Поэтому я предлагаю отступить, стиснуть зубы и не поддаваться на провокации, и бросить максимум сил и средств на Атоммаш. Лет через десять — пятнадцать, году к 1965, когда у нас будет достаточный военный потенциал, мы сможем что-то требовать, на мировой арене. А пока — надо пойти на разумный компромисс, не доводить до войны! Страну погубим!

— Плохи, выходит, наши дела — спокойно констатировал Сталин. А что скажет товарищ Микоян?

Микоян, Маленков, Молотов и Каганович переглянулись. Вождь вел себя очень странно — уж они-то это видели, изучив Сталина до мелочей за десятилетия совместной работы! Он мог вести себя так либо в том случае, если у него в кармане имелся набор козырных тузов, гарантированно бьющих все карты оппонентов, если он смирился с поражением. Представить второе было сложно — но и козырным тузам взяться вроде бы было неоткуда. Или, все-таки, они были?! Довольное лицо Берии, совершенно не производившего впечатления не уверенного в своих силах человека — интересно, что наработали подчиненные лично ему Спецкомитеты? Отчитывался ведь он только перед Сталиным! А экономические и научно-технические связи с европейскими союзниками курировал Меркулов — черт знает, что успели изобрести немцы за эти шесть лет! Непробиваемое спокойствие Василевского — с чего бы он выглядит настолько уверенно в своих силах?! Они ведь не могут не понимать насколько велико неравенство в экономических потенциалах и чем это грозит! И любопытно, на критические участки по флотской части Сталин с 1942 года отправляет именно Лазарева, который неизменно добивается побед там, где победить, по логике вещей, невозможно; и сейчас в состав СТО ввели Кузнецова, в дополнение к Василевскому — не следует ли это понимать так, что Вождь всерьез нацелился именно на морскую войну, преподать американцам те уроки, которые уже получили немцы и японцы? И в комплекте, «инквизитор» Пономаренко, забирающий себе все больше власти в ЦК. Интересная получается подборка людей из тех, кто верен Вождю, как псы — ключевые отрасли промышленности и сильные позиции в госбезопасности за Берией; армию представляет Василевский; флот — Кузнецов; убежденных сторонников сталинских реформ в партийном аппарате — Пономаренко. Коль скоро Вождь ввел свою 'молодую гвардию', выдвинувшуюся на первые роли в государстве перед войной и во время нее, в высший орган управления государством, 'старой гвардии' стоило остеречься. Это было тем более логично, что 'старые' были неразрывно связаны с партийным аппаратом, тем самым аппаратом, к которому Сталин постепенно охладевал, все более явно отдавая предпочтение государственному аппарату управления страной. Пока что о противостоянии этих двух систем речи не было — но в ЦК с тревогой следили за усилением 'молодой команды' Вождя, представляющей именно госаппарат.

— Товарищ Сталин! Товарищи! Применительно к делу продовольственного обеспечения достигнуты большие успехи — начал свое выступление Микоян, с полным на то основанием пользующийся репутацией человека, в дождь обходящегося без зонта, поскольку он умеет проходить между струйками — принятые в 1944 году программы механизации и химизации сельского хозяйства успешно выполняются, так же как и программа развития пищевой промышленности. Удалось существенно увеличить количество тракторов, комбайнов и грузовых автомобилей в сельском хозяйстве, запущены первые очереди ряда комбинатов азотных, фосфорных и калийных удобрений, применение продукции которых подняло урожайность. Успешно внедряются средства малой механизации. Ведется строительство новых элеваторов. Начата и продолжается программа строительства плодоовощеконсервных заводов малой мощности в колхозах и совхозах черноземной зоны и южных республик СССР (прим. — в нашей истории такая программа была реализована в Болгарии при Живкове — благодаря этому потери при транспортировке и хранении были сведены к очень малым величинам, а, заодно, крохотная Болгария обеспечивала значительную часть потребности СССР в овощных консервах — В.С.), благодаря которой резко увеличен объем консервированных овощей и фруктов. Существенные результаты дает реализация мудрого предложения товарища Сталина об увеличении приусадебных участков колхозников и рабочих совхозов — резко возросло производство картофеля (Прим — в позднем СССР до 70 % товарного картофеля выращивалось на приусадебных участках — В.С.), других овощей, выросло поголовье домашней птицы и кроликов. Можно с уверенностью заявить о существенном росте производства сельскохозяйственной продукции, о снижении потерь при перевозке и хранении, неуклонном росте пищевой промышленности СССР. Все эти успехи достигнуты под мудрым руководством нашей Партии и лично товарища Сталина!

Речь Микояна лилась как песнь степного акына, торжественно и бесконечно — непривычные к его выступлениям Василевский и Пономаренко, привыкшие к конкретике цифр и фактов, смотрели на старожила Политбюро с некоторым удивлением. Заметивший это Сталин решил притормозить словоизвержение старого соратника — в противном случае, Микоян мог еще долго продолжать превозносить мудрость партии и его лично. Вождь слегка поморщился — и этого оказалось достаточно.

— Но, с большевистской прямотой должен сказать, товарищи, что не все у нас еще хорошо, несмотря на достигнутые успехи — хитрейший из изворотливых, в мире 'Рассвета' удостоившийся характеристики 'От Ильича до Ильича без инфаркта и паралича', Микоян теперь наглядно демонстрировал свою лояльность старым партийным товарищам — у американцев на порядок больше чем у нас тракторов и комбайнов, многократно больше грузовиков и иной сельхозтехники. Производительность труда у них в разы больше — за счет той самой механизации и моторизации сельского хозяйства. Намного выше в США урожайность — за счет плодородных почв, благоприятного климата, внесения в почву минеральных удобрений, и у них благоприятнее условия для земледелия — южнее 48-й параллели и много воды, а у нас этим могут похвастаться лишь юг Украины и Северный Кавказ. Огромную роль в их сельском хозяйстве играет кукуруза, являющаяся кормовой базой для животноводства — к сожалению, природные условия почти на всей территории СССР не позволяют выращивать этот высокопродуктивный злак. При тех темпах развития сельского хозяйства, которые сейчас есть у нас, догнать США ранее, чем через 10 лет будет очень трудно.

— То есть у нас все хорошо, но в случае войны с США сельское хозяйство и пищевая промышленность не смогут обеспечить советский народ продуктами — я Вас правильно понял, товарищ Микоян? — спросил Вождь. Вопрос был задан спокойно, ровным голосом — но, отчего-то Микоян побледнел.

— Будет сделано все возможное, товарищ Сталин! — умница Микоян звериным инстинктом, наработанным еще в молодые годы, проведенные на подпольной работе, понял, что сейчас они повисли на тончайшем волоске — Сталин отчего-то полностью уверен в том, что выйдет из 'Сианьского кризиса' победителем, ну а победитель, опирающийся на преданную ему 'молодую гвардию', скушает 'стариков' без соли и перца, пусть и не сразу.

— Вы не поняли, товарищ Микоян — не надо делать все возможное, надо будет сделать все необходимое — все так же спокойно сказал Хозяин, глядя на заигравшегося сподвижника холодными глазами.

От этого холодного взгляда неуютно стало всем — но, если Василевский и Кузнецов для себя решили, что надо приложить все усилия к несению службы, чтобы у Сталина никогда не появилось оснований смотреть на них такими глазами, то более искушенные в интригах Берия и Пономаренко сделали вывод, что 'партийные старики' крепенько подставились — и Вождь использует их ошибку для дальнейшего урезания имеющихся у них полномочий; 'столпы ЦК' осознали, что сейчас надо срочно не углублять яму, в которую они попали из-за собственной неправильной оценки ситуации.

— Все необходимое будет сделано, товарищ Сталин! — заверил Микоян.

— Хорошо — кивнув Микояну, Сталин переключился на Молотова — а что нам скажет товарищ Молотов?

— Ситуация сложная, американцы хотят загнать нас в цугцванг — старый друг и ближайший сподвижник Сталина, Молотов не одобрял шушуканья в ЦК, но и возвышение 'молодых', с умалением роли партии, ему было сильно не по нраву. В США ведется газетная кампания об оккупации нами Маньчжурии под предлогом сохранения 'осколка средневековой империи', и, соответственно, о необходимости восстановления там законной власти Чан Кай-ши. В последние полгода американцы снова вытащили из нафталина Ли Сын-мана — пять лет о его шарашкиной конторе, находящейся на содержании американских корпораций, заинтересованных в Корее, ничего слышно не было, а сейчас его начали приглашать на радио, печатать интервью с ним в газетах 'второго ряда'. Это пока что не полноценная газетная кампания, а разминка перед ней — но, сам факт наводит на нехорошие мысли. Есть некоторое оживление по части католиков и немцев. Они пока еще верят нам, но выражают обеспокоенность — а если мы капитулируем, останутся ли они настолько же верными союзниками, или начнут посматривать в другую сторону, просто из самосохранения? Как там было в Индии в сорок третьем — когда некий раджа заявил, что «больше не считает себя вассалом британской короны, ибо она не выполнила главной своей обязанности, защищать меня от врагов». А в Польше уже начинается — разговоры, что «завтра придут американцы и развесят коммунистов на фонарях», и что характерно, отдельные представители польской власти стараются этого не слышать, боясь, а вдруг и впрямь придут и припомнят?

— Благодарю, товарищ Молотов — сказал Сталин — и добавлю. Я тут имел сегодня утром беседу с послом Папы Римского, известным вам отцом Серхио. Примечательно, что Святой Престол преступление в Сиани конечно, осудил — но с общечеловеческих позиций. Тоже выжидают, как повернется, и как мы себя поведем. А святой отец, в личной беседе, сказал — самый большой грех в этом мире, это все-таки оказаться слабым. Потому что тот кто сильнее — он может быть не мудрее, не благороднее, не честнее, не добрее, какие там еще добродетели есть? — но он сильнее, и потому победит, и будет жить дальше, в отличие от прочих. А что до «если вас ударят по левой щеке…», то святой отец привел слова товарища Смоленцева, он в известном смысле коллега товарища Молотова, много общался с представителями капиталистического окружения — правда, они после уже ни с кем и никогда общаться не смогут. «А вы в ответ врежьте так, чтобы враг лег, и лишь после подставьте правую щеку. Если ваш противник вразумился, то милостливо его простите, ну а если захочет продолжить, то процедуру повторить». И сказал, что отвечать добром на зло, это право, а не обязанность истинно верующего человека — поверим представителю Святого Престола, непогрешимого в вопросе морали?

Так что, товарищ Маленков, вы правы в том смысле, что мы не хотим новой большой войны, нам она не нужна. И конечно, хорошо бы, если у нас всего было побольше. Но нас уже прижимают к стенке, и надо решать, капитулировать, или драться тем что есть. А что у нас есть — товарищ Берия, скажите?

— «Татьяна» в серии (прим. — первая советская серийная атомная бомба РДС-4 — В.С.) — сказал Берия (курировавший все три Главных Управления ГКО) — сделали уже четыре десятка. Итого, на утро сегодняшнего дня у нас ровно сто ядерных боеприпасов, в том числе сорок тактических авиабомб, двадцать девять ракетных боеголовок, двадцать семь изделий под Ту-4, и четыре, особой мощности. По носителям — в настоящий момент промышленностью сданы 429 штук Ил-28 (прим. — в нашей истории, за 1950–1951 гг было выпущено 620 самолетов — В.С.). Дальнего реактивного бомбардировщика мы в этом году не получим — двигателя нет.

Сталин кивнул. Товарищ Туполев сразу после копирования В-29, ставшего Ту-4 (что дало нашей авиапромышленности бесценный опыт), был озадачен новой работой, причем ему было приказано не отвлекаться на тупиковые проекты, Ту-14 и Ту-85, а считать высшим приоритетом доработку предложенного «эскизного проекта» (описание будущего Ту-16). И работа шла со значительным опережением в сравнении с миром «Рассвета» (как и с Ил-28), но довести двигатели АМ-3, самые мощные в мире, пока не удалось, с Илом было легче.

— Днепропетровск вышел на устойчивый ритм выпуска ракет Р-2А — пятнадцать единиц ежемесячно. Что позволяет, с учетом затрат изделий на испытания, отработку новых технических решений, и боевую подготовку, сформировать еще одну бригаду РВГК к двум имеющимся.

И это было хорошо. Р-2, доведенная отчасти с помощью немецких товарищей, это потомок Р-1, здесь впервые взлетевшей еще в сорок шестом. Которая, в свою очередь, была советским «клоном» Фау-2, здесь так и не примененной по Лондону, но весь конструкторский и производственный задел по ней стал нашим трофеем. «Вторая» в отличие от «первой» имела отделяемую боеголовку и систему радиокоррекции. Что позволило увеличить дальность и точность — до 500 километров, и 1250 метров КВО (кругового вероятностного отклонения). Вес боеголовки, также увеличенный до полутора тонн, позволял брать ядерный заряд, как «Татьяна». А версия Р-2А уже имеет отдельные черты от более поздней Р-5 (несущие топливные баки, другая система заправки), что резко повысило боеготовность — у оригинальной «второй» уходило шесть часов на заправку спиртом и жидким кислородом, после чего держать ракету на старте можно было лишь пятнадцать минут, а дальше надо было или стрелять, или сливать баки. К настоящему времени были сформированы две бригады четырехдивизионного состава, в каждом дивизионе по две батареи, в них по две пусковые со всем приданным хозяйством. С территории ГДР можно достать до Лондона, а с выходом войск к Ла-Маншу простреливается половина британского острова, до шотландской границы! И никаких средств ПВО против баллистических еще нет. И нет пока ничего у американцев, их программа «Конвейр ММХ-74», начатая в 1946 году, была через два года закрыта по финансовым причинам (а также потому, что не было у США немецкого задела). Там она была реанимирована в 1951, с началом Корейской войны (с названием «Атлас» — но та же фирма, и прежний задел), первый запуск в 1957, в серию и на вооружение с 1959. А тут, и исходная программа имела, по докладам разведки, существенно меньший размах, и результат лишь через восемь лет выйдет! В течение которых мы не будем на месте стоять! На полигонах уже Р-5 летает, ракета следующего поколения, с принципиально иными техническими решениями и дальностью 1200 километров. А там и до Р-7 со спутником недалеко! — Развернута ПВО, наиболее плотно прикрыты запад и север ГДР, Ленинград и Баку, где создано сплошное радиолокационное поле. Первая, Четвертая и Шестая армии ПВО полностью укомплектованы и боеготовы. На вооружении стоят не только Миг-15 но и «ночники» Як-25. В то же время итальянские товарищи просят прикрыть и их — ввиду того, что Атлантический альянс может использовать авиабазы на Мальте, Гибралтаре, и в Португалии. Основным наземным средством ПВО является артиллерия — наши 100мм КС-19 и немецкие 128мм. К сожалению, её возможности против высотных бомбардировщиков ограничены, а работы по зенитным ракетам ещё не завершены. Зато армейский комплекс ПВО С-60 (57мм автоматы с радиолокационным наведением) хорошо освоен в войсках и показал на учениях высокую эффективность.

— А что у американцев со «страшным воздушным молотом», которым пугал нас товарищ Маленков? — спросил Сталин — товарищ Василевский, вам слово.

— В настоящий момент новейшие В-36В состоят на вооружении всего двух бомбардировочных авиагрупп, 7й в Англии и 11й в Японии — начал Маршал Победы — и насчитывают 36 единиц. Еще есть 28я разведывательная группа, 20 штук RB-36B. Замечу что это модификация с поршневыми двигателями, ничем кроме дальности не превосходящая В-29. Кроме того, в состав ВВС США входят двадцать бомбардировочных групп на В-29 и В-50, до шестисот машин в строю. И примерно тысяча В-29 на консервации — так что потери, понесенные над Шаньдуном, могут быть быстро возмещены. Также имеется большое количество, точных данных нет, но по оценкам, от шести до девяти тысяч бомбардировщиков старых типов, В-17 и В-24 — частью в составе Национальной Гвардии или учебных частей, но в большинстве на консервации, предлагаются на продажу союзникам по Атлантическому блоку — так, Франция закупила сотню для морской авиации, но у нас есть данные, что «крепости» будут переброшены во Вьетнам для тотальных бомбежек повстанческих территорий. Что до новейших машин, то В-36D с дополнительными реактивными двигателями прошел испытания и запущен в серию, однако его поступления в строевые авиачасти пока нет. По истребителям же — наиболее совершенной машиной у них сегодня является Ф-84, однако Ф-80 остается самым массовым из числа реактивных. Но на конкурс 1949 года было предъявлено несколько весьма перспективных моделей — хотя реально на вооружение ничего не приняли, из-за ограничений финансирования, в случае начала войны у них есть что в серию запустить. МакДонелл Ф-88, Локхид Ф-90, Норт-Америкен Ф-93. И перехватчик Конвэйр Ф-92, с треугольным крылом — предполагается, что выйдет на сверхзвук.

— А что у них с наземными войсками? Особенно — с уже находящимися в Европе.

— Армия США имеет на Европейском ТВД четырнадцать дивизий. В том числе три в Англии, по одной в Норвегии, Дании и Португалии, и восемь во Франции. Однако есть информация о складировании тяжелой техники, вооружения и запасов из расчета еще не менее чем на пятьдесят дивизий, для которых надо лишь перебросить личный состав. Правда, хранимое вооружение в основном устарелого типа, как например танки «шерман». Также, на европейском театре американцами сделаны значительные вложения в инфраструктуру — порты, склады, дороги, мосты, аэродромы, военные городки. То есть, с началом их особого периода, против нас может быть развернут полноценный фронт, численно равный (с учетом союзников США) их войскам на западе в сорок четвертом. По планам, согласованным с союзниками, срок на развертывание отводится две недели. Однако пока ничего этого еще нет, не начинали. Даже странно!

— Странно — согласился Сталин — или это излишняя самоуверенность, или они Европу на первом этапе своих планов уже списали. Ну и напоследок, по их флоту — товарищ Кузнецов?

— В настоящий момент ВМС США имеют в строю три «линейных авианосца» класса «Мидуэй», и всего четыре «Эссекса», еще два корабля этого типа находятся на верфи в Норфолке в процессе модернизации в тип «Орискани» — ответил нарком ВМФ — четырнадцать авианосцев класса «Эссекс» были выведены в резерв в 1946 году, но могут быть возвращены в строй в случае войны. Легкие авианосцы, тип «Индепенденс» — из семи уцелевших, один списан, три переданы ВМС Франции, три в резерве. Авианосцы довоенной постройки — «Энтерпрайз» выведен в резерв, «Саратога» потоплена при испытании ядерного оружия в сорок восьмом, «Рейнджер» списан. Имеется значительное число эскортных авианосцев различных типов, общим числом в девяносто пять единиц — однако они не могут нести реактивные, но предполагалось использовать их для самолетов противолодочного дозора, а после для вертолетов, пока все находятся в резерве. Линкоры — тип «Монтана», достроены три, еще три разобрали на верфи, это даже для их казны было чересчур! Три «Айовы» — из дополнительной пары, «Иллинойс» и «Кентукки», один перезаложили как тип «Монтана», а второй так и остался на стапеле, после разобран. Три линкора типа «Саут Дакота» и два «Вашингтон» выведены в резерв. Из старых линкоров, шесть в резерве, один («Айдахо») передан Китаю и уже потоплен, еще один «Нью Мехико» сначала также предлагался Чан Кай Ши, затем готовился к списанию, теперь есть сведения, что его собираются все-таки сплавить гоминьдановцам взамен утопшего систер-шипа. Ну и совсем старье, четыре штуки, списано, или потоплено при ядерных испытаниях. Из крейсеров, в резерв выведены «Аляска» и «Гуам», а также значительная часть прочих — вот список. Реально в строю четыре тяжелых, тип «Балтимор», и двенадцать легких «Кливлендов». Эсминцы — в строю свыше ста штук, в большинстве новейшие «гиринги», остальное «самнеры», все прочее в резерве, и даже распродается в том числе Бразилии, Аргентине, Чили, даже Колумбии и Уругваю! Также известно, что норвежцы ведут переговоры о закупке или аренде ни более ни менее как авианосца, линкора, трех крейсеров, десяти эсминцев — по крайней мере, это фигурирует в списке, который нам удалось добыть. И французы взяли в довесок к авианосцам восемь эсминцев типа «флетчер», на большее денег не хватило.

— Какие военно-морские силы США имеют сейчас в дальневосточных водах?

— В Японии находится авианосное соединение — «Мидуэй», «Шангри Ла», линкоры «Монтана» и «Огайо», четыре крейсера, пятнадцать эсминцев. В Гонконге, английская эскадра — авианосец «Глори», линкор «Энсон», шесть эсминцев.

— То есть и на море, прямо сейчас, подавляющего перевеса США нет — подвел итог Сталин — это хорошо. Мы войны не хотим, товарищ Маленков. Но и своего не отдадим, ни пяди. И на односторонние уступки не пойдем ни при каких обстоятельствах!

Маленков боялся напрасно. Запись той «пьяной» беседы легла на стол Сталину всего через пару часов. Особое Главное Управление НКГБ, созданное еще в 1942, формально для охраны Первых Лиц, а реально, для технического наблюдения, прослушки и просмотра, поначалу позаимствованными средствами из XXI века, затем и своих приспособлений успели наизобретать, работало исправно. И от визы Вождя зависело, помчатся ли за фигурантами «воронки», или достаточно пока задвинуть кого-то из центрального аппарата в какой-нибудь Урюпинск, или даже инфаркт организовать (после киевского дела, уже были прецеденты)… хотя последний вариант Сталину не нравился чисто утилитарно, сейчас по приказу травят, строго тех кого надо, а как во вкус войдут? Потому, санкцию на подобные операции давал Вождь лично, и никто другой, под угрозой строжайшей кары за любую самодеятельность. И тем собеседникам очень повезло, что хватило ума остановиться, не прийти к решению. Ну а пока — «пусть живут, дальше еще посмотрим». Мы ведь пока еще не мир «1984», чтобы за мыслепреступления казнить? А строго правовое государство, по крайней мере, стараемся!

Ведь задача у товарища Сталина была — более сложная, чем истребить несогласных. А обеспечить безупречное управление страной в момент острейшего кризиса, продолжить укрепление позиций своей 'молодой гвардии', на которую Вождь все более опирался, проводя послевоенные реформы, и, при этом, не вызвать жесткого сопротивления 'старой гвардии', неразрывно связанной с партийным аппаратом.

Конечно, сейчас было не как в середине 30-х: нет 'военной оппозиции', наиболее серьезной частью которой была рвавшаяся к власти группа Тухачевского — а была верная своему Верховному Главнокомандующему Советская Армия, всеми, друзьями и врагами, признанная сильнейшей армией мира; не было довольно мутного руководства РККФ, не замеченного в профессиональных достижениях, но тоже пытавшегося лезть в политику — а были преданные Вождю Кузнецов и Лазарев, руководившие овеянным славой блестящих побед над сильнейшими врагами Советским ВМФ; не было катастрофического отставания в экономике — сохранялся серьезный разрыв с США, но, во-первых, он был куда меньше, во-вторых, неуклонно сокращался очень хорошими темпами; не было увлеченно участвовавшего в заговорах против него, Сталина, руководства госбезопасности — а были надежные, взаимно уравновешивавшие друг друга группы Берии и Абакумова, с дополнительным противовесом в виде разведок армии и флота; не было заговоров в партийной верхушке — наличествовало глухое, предельно осторожное недовольство, им, Сталиным, никак не тянувшее не только на заговор, но, даже на полноценную оппозицию. Так же не шли ни в какое сравнение с прошлым международные позиции СССР — больше не было страны-изгоя, с полным на то основанием ждавшей удара отовсюду, включая Финляндию, Польшу и Румынию, имелась вторая сверхдержава в мире, чей авторитет признавался всеми.

Последним по счету был 'туз в рукаве' — знание, пусть и неполное, варианта иного будущего, позволявшее еще на стадии планирования отсечь многие ошибочные, тупиковые направления в политике, экономике, устройстве общества, науке и технике. Да, зачастую это знание не давало подсказок в выборе победных вариантов, но знание тупиков и ловушек уже давало огромный выигрыш во времени и затраченных материальных ресурсах. Кроме того, сам факт того, что на стороне СССР сражались выходцы из будущего — а противники не могли этого не вычислить — открывал возможности для весьма эффективных ходов и во внешней, и во внутренней политике. К слову сказать, эти ходы отнюдь не исчерпывались наглым блефом — реальных 'козырей', причем, очень серьезных, 'Воронеж' привез немало. Да и не могли представители иных сил, что внутри страны, что на международной арене, сбрасывать со счетов вероятность того, что у Сталина постоянный контакт с потомками — Вождь не раз и не два пытался поставить себя на их место, и, пришел к однозначному выводу, гласившему, что поверить в такую случайность невозможно. В общем, исходные позиции для успешной игры с приобретением изрядных выгод имелись — и, очень неплохие.

Оставшись один после совещания, Вождь снова прокручивал в памяти сказанное. И не находил ошибки. Если Сиань — «Хиросима», то что будет «Нагасаки» этой войны?

Бригадный генерал Армии США — это все же не шпана из подворотни, ему пустыми угрозами швыряться не по чину? Он всего лишь озвучил то, что слышал от своего командира корпуса. Это еще не война — в противном случае, на западной границе ГДР уже бы шли сражения. Это просто выражение американского неудовольстия, «зачем с нашими требованиями не соглашались, пришлось вас немного побомбить, а теперь поговорим, ок?». Значит, их военные уже могут пользоваться находящимся на Дальневосточном ТВД ядерным оружием, как приданной артиллерийской батареей! При том, что Макартур никак не мог распоряжаться Бомбами без воли своего Президента, как Верховного Главнокомандующего! Но представить, что Стеттиниус принял такое решение без согласия настоящих хозяев США, мог только человек, совершенно не знающий тамошних порядков. Ну а этот Ренкин лишь «шестерка», послушно передавшая волю господ!

Значит, господа миллиардеры решили потуже набить себе карманы, шантажируя нас — ледяная ярость не туманила голову, наоборот, Сталин мыслил ясно и четко — что же, придется доходчиво растолковать им, чем СССР отличается от Никарагуа и Гаити.

Вождь нервно ударил пустой трубкой по столу. Из МИД доложили, что срочно вызванный американский посол лишь бекал и мекал что-то маловразумительное — вместо того, чтобы, если американцы не хотели дальнейшей эскалации конфликта, заявить, что генерал Макартур выражает свое личное мнение, ни в коей мере не отражающее позицию США; как максимум, можно было ждать пресс-конференции государственного секретаря, на которой Даллес-старший сказал бы, что Макартура никто не уполномочил делать такие заявления, так что это чистой воды отсебятина. Но посол ответил Молотову, что «Госдепартамент ведет консультации с министерствами (военным, флота и авиации), но в Вашингтоне сейчас ночь, поэтому и задержка». А это явное вранье — получив такое сообщение, госсекретарь был обязан мчаться к президенту и немедленно решать вопрос с ним, вытаскивая его из постели, да хоть снимая его с жены или любовницы. Все полномочия для этого у Даллеса-старшего есть. Но он тянет время, не говоря ни 'да', ни 'нет'. Каковы скрытые пружины происходящего, ответить невозможно — согласованное между 'ястребами' и умеренными наступление на нашу сферу интересов, или попытка 'ястребов' явочным порядком перехватить инициативу у умеренных, резко изменив политику относительно СССР. Может быть, Стеттиниус, принадлежащий к умеренным консерваторам, был вынужден дать свободу рук 'ястребам', в число которых входят братья Даллесы; возможно, 'ястребы' ведут в Китае свою игру. Вероятнее первое — игра такого масштаба практически невозможна без молчаливого согласия умеренной части истэблишмента США, в противном случае, Стеттиниус уже пресек бы ее, полномочий у него достаточно. Но практический вывод один: там ждут результат, одного раза не хватило — ок, сейчас получите еще! И возможно, вторую Бомбу уже сейчас подвешивают к самолету! Чтоб после сказать — «мы вас немножко побомбили, а теперь давайте договариваться, ок?».

Сталин не верил в желание американской элиты покончить жизнь экономическим самоубийством, для этого представители крупного капитала США слишком хорошо умели считать деньги. Сейчас всерьез решиться воевать они могли в одном случае — если бы СССР припер их к стенке, и, им пришлось бы выбирать между безоговорочной капитуляцией и прощальным 'хлопком дверью'. Этого сейчас не было — значит, начатый ими тур 'Большой Игры' включал в себя другие цели и средства.

А вот попытка апробации 'атомного шантажа' выглядела вполне реальной — удар по Сианю, вкупе с ультиматумом Макартура-Рэнкина, в отличие от начала Третьей Мировой войны, оставлял пути для отступления в случае неудачи. Конечно, в деталях планы американской элиты просчитать было невозможно, но в первом приближении они могли выглядеть примерно так: во-первых, удар наносится по 'столице' никем не признанного юридически 'красного правительства Мао', никак не по Харбину, где сидит признанное десятком стран правительство Маньчжоу-го, связанного с СССР 'Договором о взаимной обороне'; во-вторых, то, что при этом погибают советские граждане, можно сгладить выражением сожаления (никак не юридически обязывающими извинениями!) и выплатой компенсаций — тут есть возможность 'вилки', заключающаяся в том, что Советский Союз может отреагировать жестко, на факт преднамеренного убийства своих граждан, но, может и предпочесть замять эту историю, ограничившись принятием сожалений и компенсаций. По реакции СССР можно будет судить о том, насколько он уверенно себя чувствует — в том случае, если реакция будет жесткой, то у американской элиты наготове имеется первоклассный козел отпущения в лице генерала Макартура, на которого можно будет все свалить — а при проявлении нашей слабости, возможности для развития успеха открываются широчайшие. Ведь Макартур в своем ультиматуме фактически повторил, пусть и не полностью, знаменитый 'Меморандум Хэлла' к Японии в конце 1941 года. Тогда самураи были поставлены перед выбором: или лишиться всех плодов своей экспансии в Азии, перечеркнуть все, достигнутое в ходе своей индустриализации 30-х, смирившись с ролью аграрной страны третьего ранга, понемногу торгующей текстилем, и свести свои вооруженные силы к номинальной структуре, поскольку им предлагались поставки нефти только для гражданских нужд — или воевать с многократно превосходящим их экономически противником.

Мы не в пример сильнее японцев, хотя и пока в разы слабее экономически, чем США — поэтому к нам и применяется намного более осторожный поначалу подход. Нас пытаются ослабить постепенно, серией последовательных ходов — и янки сделали первый ход в Восточной Азии, где и мы намного слабее, чем в Европе, и где локальная война, если она начнется, нанесет им намного меньший урон, чем война в Европе, которая неизбежно станет мировой. В то же время их успех станет для нас комплексом огромных проблем — будут потеряны плоды победы, одержанной в 1945 году; будут обесценены стратегического уровня вложения в Дальний Восток, который снова станет дотационным регионом; будет заметно подорван авторитет руководства страны, допустившего такое поражение — это скажется и на программе модернизации страны, и на возможности выбора оптимального для пользы дела преемника; под удар будут поставлены наши отношения с союзниками.

Сталин помрачнел, вспомнив последний пункт. Последние два года американцы усердно обхаживали союзников СССР в Европе и Азии. Через кардинала Мальоне были сделаны не столь уж малые уступки финансистам Ватикана в США и Канаде. Американцы пошли на серию мелких уступок европейским промышленникам, намекая им, что Советскому Союзу достается уж слишком большая доля от экспортных доходов. Пока и немцы, и католические иерархи придерживались однажды взятых на себя обязательств перед СССР, что объяснялось их пониманием простой истины — мало создать консорциумы мирового уровня, способные успешно конкурировать с консорциумами мировой державы номер один, надо еще заручиться военно-политическим прикрытием их деятельности со стороны державы, способной защитить их от недовольной ими державы номер один. Выражаясь в стиле потомков, бизнесу нужна 'крыша' — и чем серьезнее этот бизнес, тем надежнее должна быть 'крыша'. Вооруженные Силы являются силовым прикрытием национальной экономики и экономики стран-сателлитов. Пока ни у кого нет сомнений в способности ВС СССР, державы номер два, эффективно защитить союзников от ВС США, державы номер один, союзники будут исправно выплачивать Советскому Союзу его долю, просто потому, что они понимают, что солидная 'крыша' стоит больших денег.

Но если возникнут сомнения в способности СССР защитить своих союзников, будет очень плохо. После удара по Сианю к Молотову немедленно примчались и посол ГДР, и посол Ватикана. Они попросили аудиенции у него — и старательно выразили свою обеспокоенность развитием событий. После же ультиматума Макартура ему по 'горячей линии' позвонили сначала Папа, потом канцлер, затем 'отметились' президенты Кореи, Чехии, Польши, премьер-министры Маньчжурии, Люксембурга, Испании и Швейцарии. Их беспокойство было понятно — все они сделали ставку на сотрудничество с СССР, поражение Советского Союза в 'Сианьском кризисе' означало для них политическую кончину с очень большими личными проблемами. Исключениями, да и то при большой удаче, могли стать Папа, да Франко со швейцарцем. Для немца, корейца, маньчжура и люксембуржца (Прим. — с учетом того, что семья великих герцогов на протяжении полутора сотен лет теснейшим образом связана с английской разведкой — вполне реальный в АИ МВ исход для просоветского политика — В.С.) отставка вполне могла быть совмещена с безвременной кончиной. Никто из них не был трусом — но и помирать во цвете лет им не хотелось.

Итого, отступать было никак нельзя — платой за призрак безопасности, впрочем, очень недолгий, стал бы международный авторитет Советского Союза, вкупе с изрядной частью его экономического и военного могущества.

Вот только мы — не какой-нибудь там Ирак! Первый материал из Сиани уже доставлен — кстати, надо представить к наградам тех, кто ходил там под радиацией, осматривал, фотографировал, брал пробы, снимал свидетельские показания. И в госпиталь — бесценно здоровье тех, кто верно служит Советскому Союзу! Завтра все газеты выйдут с подробным рассказом, и поименным перечислением наших людей, погибших там! А в ООН уже собирается внеочередное заседание, где наш представитель предъявит доказательства применения Соединенными Штатами атомного оружия против гражданского населения, без всякой военной необходимости! И обращение к правительствам европейских держав, прежде всего, Англии и Франции — понимают ли они, что атомная война сожжет прежде всего Европу? И не делать на том акцент, но ненавязчиво повторять — с волками жить, по-волчьи выть! — что погибли именно наши, русские люди, раз уж в глазах западного обывателя жизнь белого человека неизмеримо выше китайца, а нас все же считают «белыми»! Мы не хотим новой войны — но тот, кто хочет получить ее от нас, тот получит!

Прежде всего, в Китае — отбросить маскировку. Мы идем получить по счетам с виновных в смерти советских граждан. Пусть это будут «белокитайцы», раз уж с США мы пока не воюем! Так что — Советская Армия будет задействована в полную силу! А то товарищ Жуков жалуется, что у него Шестая Гвардейская танковая болтается в тылу!

В войска западных округов (не ГСВГ, там и так все по штатам военного времени) уже два дня идет призыв запасных, пока по-тихому, без объявления мобилизации, персональными повестками из военкоматов. А Фольксармее уже развернута до двадцати дивизий (и еще десять кадрированных), и настроение, как доносят, самое боевое, «будем бить лягушатников, англичан и датчан — а о прочем, советские камрады позаботятся». По ту сторону границы, во Франции, паника смешанная с беспорядком, тут и призывы встать насмерть за Бель Франс, и «Петен гнал нас умирать за Еврорейх, теперь будем — за американские интересы», не забыли еще ту войну, и как янки-победители, оккупанты себя вели! По «атлантическому» плану, французы должны выставить четыре миллиона солдат, свыше двухсот дивизий, в течение недели — да кто ж вам отмобилизоваться даст, когда и если начнется, урок блицкрига мы хорошо помним, да и немецкие товарищи не разучились! Мы люди мирные — но когда и если (если!) начнется, главной задачей будет, предельно быстро и жестко выбить из войны Англию. Поскольку оружия межконтинентальной дальности пока еще нет, не шестьдесят второй год той истории! И без британского плацдарма, о десанте на континент и мечтать нельзя!

По Китаю же. Товарищ Жуков не зевает и правильно отдал приказ, прикрыть наши войска в Шэнси двумя истребительными дивизиями! Так что налет отразят — но одной обороной войну не выиграть. Должен быть сильный ход и с нашей стороны! Значит — «Свет маяка», начать! И готовить акцию возмездия.

Москва, Кремль. Присутствуют И.В. Сталин, Л.П.Берия, а также товарищи Молотов (нарком иностранных дел), Зверев (нарком финансов), и отец Серхио (полномочный представитель Ватикана). 2 сентября 1950.

Отец Серхио был удивлен. Такого он никак не мог ждать от русских!

Мир был встревожен угрозой новой большой войны. Никто не мог бы назвать США слабым противником. И казалось бы, в Москве должно быть, как в ту Великую Войну — «все для фронта, все для победы», и «убей американца, сколько раз его увидишь, столько и убей». И очень может быть, что и в этой новой войне русские бы победили — как получилось у них в войне той. Но также считалось, из исторического опыта, что «русские умеют выигрывать войны — но не умеют выигрывать мир». Ведь смысл любой войны, не в подвигах, почестях и славе, а в достижении конечной цели, получить после лучший мир чем до? А вот это редко удавалось прежней, дореволюционной России — как-то получалось, что плодами ее побед другие пользовались больше, чем она сама. В отличие от англичан, у которых всегда выходила прибыль даже на чужой войне!

— Есть мнение, что в ближайшие дни господа американские «ястребы» получат урок, который заставит их горько пожалеть о развязанном ими кризисе — заявил Сталин, по своему обыкновению расхаживая по кабинету, и внимательно наблюдая за реакцией собравшихся — и надо обеспечить, чтобы Советский Союз, разумеется, вместе с верными союзниками, вышел из этого кризиса, не только укрепив свой международный авторитет, но и окупив немалые затраты на противостояние. Также, неплохо будет, если наши ярые ненавистники лишатся некоторых позиций, уступив свои места более благоразумным людям.

Русские не были озабочены надвигающейся войной — они делили добычу! Думая не о собственно войне, а о выгодах, какие можно извлечь из ее победного окончания! Неужели у них действительно есть выход на потомков, инопланетян, да хоть на Господа нашего — или же по каким-то причинам русский медведь совершает метаморфозу, превращаясь в совсем иное существо?

«Мы не Восток и не Запад, мы — Север». А прежде Россия, образно говоря, лезла из Азии в Европу, пытаясь добиться признания у европейцев. Поворот наметился, насколько помнил отец Серхио, еще в сорок втором, именно тогда, когда еще шла битва под Сталинградом, и на археологию казалось бы, не было ни ресурсов ни времени, советские ученые опубликовали работы по изучению корней индоевропейских народов — и не что-то скороспелое, подобно нацистской теории высшей арийской расы — а то, что на взгляд экспертов, надо было прорабатывать не меньше десятка лет. «Курганная теория», о связи местоположения захоронений с лингвистикой, позволяющая проследить пути миграции в древности, и вычислить прародину индоевропейцев, каковой, предположительно, являются причерноморские степи. И, как ни парадоксально, изучение фольклора, в особенности, «Старшей Эдды» (Прим. — удивительно, но именно такова реальная история открытия 'страны городов' на Южном Урале, известнейшим из которых является Аркаим — это произошло в конце 80-х — 90-е годы — В.С.). Предположения, что Один-Вотан был реальной исторической фигурой, владыкой реального княжества Асгард, как и то, легендарной прародиной Асов была не Скандинавия, а степная зона Южного Урала, казались мало того что невероятными, так еще и несовместимыми с марксизмом. И еще шла война, но у Сталина нашлись средства для масштабной археологической экспедиции, с аэрофотосьемкой. Уже в первую послевоенную зиму, полгода не прошло после Победы, следуют доклады русских ученых в Стокгольме, Лондоне, даже Берлине и Вене — когда раскопки еще не начаты, но большевики были абсолютно убеждены в своей правоте! Странным выглядело и приглашение иностранных коллег — не заботясь об абсолютном приоритете, но чтобы подлинность открытия никем и никогда не могла быть поставлена под сомнение. Поскольку речь идет об открытии века, не меньшем, чем сделанное Шлиманом, приглашение принимают многие ученые с мировым именем. Процесс раскопок с самого начала снимается кинооператорами — русскими, германскими, шведскими. Невероятно, но там действительно находится самый настоящий город, возрастом в четыре тысячи лет. Ни о какой подделке речи быть не может — иностранные археологи лично участвовали в раскопках, своими глазами видели ненарушенные слои почвы. Все сомневающиеся могут вволю смотреть документальные фильмы, зафиксировавшие весь процесс раскопок!

То есть, русская цивилизация древней западной? Еще и Афин не было, и Рим не стоял на семи холмах, и на месте Иерусалима не было и пастушьей деревни — а тут был город, где жило по оценке, несколько тысяч человек, огромное число для тех времен! И память о нем не сгинула в веках — если это и есть тот самый Асгард, где правил Один-Вотан, занимающий в пантеоне скандинавов и германцев место и верховного бога, и бога войны, и «отца магии» — тот, чьи сыновья, согласно сагам, были основателями династий правителей Гардарики — древней Руси, а также всех скандинавских стран, государств, располагавшихся на территории современных Германии, Англии и Франции!

Показательна была реакция немцев — значит, русские оказались истинными арийцами, что и требовалось доказать — а ефрейтор, назвавший их недочеловеками, и втравивший нас в авантюру, просто идиот! Но ведь и сами русские прежде не осознавали себя в этом качестве — отец Серхио знал, что в советской школьной программе, так же как в прежней классической гимназии, при изучении истории после египтянян и вавиловян идут греки и римляне — то есть, прежде всего народы европейской, западной культуры, а собственно славяне, русские, негласно рассматриваются как «периферия Европы». Теперь следовало ждать больших изменений — и очень скоро появились книги о Великой Степи, археология вдруг стала в СССР одной из самых уважаемых наук, на которую не жалели средств — но результат того стоил. Изменение психологии целого народа — подобно тому, как древние римляне из населения скромного городка на берегу Тибра ощутили себя повелителями мира, скандинавские рыбаки — грозными пенителями морей, ярости которых опасались европейские столицы, испанские христиане — завоевателями Нового Света, а британцы — хозяевами Империи, над которой не заходит солнце. Теперь же русский медведь менялся на глазах, сбрасывая шкуру и превращаясь… в дракона? Существо, владеющее всеми тремя стихиями, небом, морем и землей — столь совершенное, что просто не могущее быть в реальности? Так может быть, изменение поведения русских связано именно с этим? Европа выдохлась, закоснела, а они стремительно вырываются вперед, и смотрят на отстающих уже свысока — и что им теперь американские угрозы?

Но отец Серхио, как смиренный слуга Святого Престола, был озабочен прежде всего нахождением конкретного механизма этой метаморфозы. В нахождении Асгарда было все-таки много неясного — и еще, прослеживалась прямая аналогия с дацинской нефтью! Как и там, русские знали, где копать — откуда? Значит, все же потомки — или некий тайный орден, лишь сейчас вышедший на связь с большевиками? Существование такого ордена теоретически было возможно — если учесть, что русская православная церковь относилась к еретикам гораздо лояльнее Рима, и даже в разгул гонений на «старую веру», у ее адептов были просторы Сибири, куда можно было убежать, и давняя традиция жития в скитах, лесных деревнях. По крайней мере, за прошедшие годы одно удалось установить точно, современная русская Церковь к событиям отношения не имеет, и информацией владеет не больше мирян. Зато были многочисленные намеки на самого товарища Сталина, и на известных людей из его ближнего окружения. Которым нельзя задать прямой вопрос!

— Предполагается демонстрация качественного превосходства СССР в ядерном оружии, равно как и готовность нашей страны не останавливаться перед принятием жестких мер при защите своих интересов — сказал русский Вождь — так что будут большие колебания курсов всех западных валют, в том числе относительно драгоценных металлов, пока кризис не будет урегулирован. Кроме того, предполагаются резкие колебания курсов акций оружейных компаний США.

Ситуации была ясна — паника на валютных биржах, это значит, что многие богатые люди скупают золото, серебро, платину в монетах и слитках, лишь бы не оказаться с резаной бумагой вместо былых состояний. Заработать на этом мог не каждый, а лишь тот, кто кроме финансов имел мировой вес, настолько, чтобы например, Комиссия по ценным бумагам нью-йоркской биржи не посмела бы опротестовать заключенные сделки. Имелась одна проблема: Ротшильды, которые были в состоянии провести свою игру, выбросив на рынок достаточное количество драгметаллов. Но если заключить с ними соглашение — что реально, при посредничестве Святого Престола, а также с учетом факта, что в последние годы «золотая династия» понесла убыток от агрессивной и недобросовестной конкуренции Морганов и Рокфеллеров — то раскачать валютный рынок можно будет сильнее в разы!

Далее беседа приняла деловой тон решения практических вопросов. СССР может выбросить на рынок до 400 тонн золота, и до 1500 тонн серебра. Навар от сделки выходил в 1,3 миллиарда долларов — половина составит доля Ротшильдов, от оставшегося еще треть, Ватикану, итого чистая прибыль СССР, от 330 до 430 миллионов долларов — при том, что например, все расходы на начальный период индустриализации Советского Союза, это два миллиарда! Вполне хватало окупить не только затраты на «Сианьский кризис», но и поставить у себя с полсотни заводов мирового уровня. Американцы оставались мировыми лидерами в нефтепереработке и нефтехимии, производстве станков-полуавтоматов и целых станочных комплексов, объединявших в единое целое до двух-трех десятков станков. В плюсах также было укрепление связей с Ватиканом и его доверенными банкирами — реальные деньги являются тем аргументом, который перевешивает любые классовые предрассудки — и неплохой клин, вбиваемый между английской и франко-швейцарской ветвями династии Ротшильдов с одной стороны, и Рокфеллерами с Морганами, с другой. Ведь такие потери даже для этой публики, большие деньги — ну а принцип, это еще важнее!

Но этим дело не ограничилось!

— Я думаю, товарищ Сталин, товарищи, отец Серхио, что Советскому Союзу не следует играть в 'фиговые листочки' — твердо сказал Молотов — все разговоры о белокитайцах следует прекратить раз и навсегда. Удар по Сианю нанесли Вооруженные Силы США, имевшие на это санкцию высшего руководства Америки. Коль мы твердо проводим линию, что крови наших граждан мы никому и никогда не прощаем — отвечать за пролитую кровь должна именно Америка, и кровью, а не деньгами. И наш ответ должен быть сокрушительным — так, чтобы самым тупоголовым 'ястребам' стало ясно, что безопасности у тех, кто посягнет на жизнь любого гражданина СССР отныне нет и быть не может!

— Согласен с товарищем Молотовым — высказался Берия — хватит, поиграли в вежливость! Как есть категория людей, которым тяжело вести себя культурно, не получив предварительно по зубам, так есть страна, которая не будет вести себя нормально, пока мы не вобьем ей ствол взведенного АК-42 в глотку. Для ее власть имущих надо сделать последнее предупреждение — сейчас у них будет шанс заплатить только деньгами, пусть и очень большими, даже для них; в следующий раз они будут платить жизнями, своими и своих близких.

Речь зашла об акциях. Отчего инсайдерская игра не должна касаться их еще больше, чем золота? Разница была в том, что если покупку драгметаллов могли позволить себе лишь богатые люди, то в акциях например автомобильных заводов в Детройте держали свои сбережения миллионы простых американцев. И если Детройт окажется в списке приоритетных целей для советского ядерного удара — а информационное обеспечение можно обеспечить! — то акции будут продавать существенно ниже номинала, пока заводы не превратились в атомный пепел! А ведь в списке не один Детройт — и после кризиса следует ждать судорожных попыток восстановить военный паритет, то есть акции того же Детройтского арсенала (крупнейшего в США производителя бронетехники), а также «Боинга», «Локхида», «Конвейр», «Норт-Америикен», «Пратт-Уитни» (список длинный) резко пойдут вверх!

А есть существенная разница в системе финансирования коммерческих предприятий — если в Германии ключевым источником кредита являются банки, то в США, биржа! Английская система ближе к немецкой, французская к американской. Также, в США и во Франции мелким и средним вкладчикам суммарно принадлежат весьма значительные пакеты акций. В итоге, в результате операции выйдет крупнейшее перераспределение собственности в США и во Франции со времен Великой Депрессии — многие мелкие и средние вкладчики лишатся буквально всего! Но и у богатых будут проблемы, помимо финансовых потерь. Акции ведь дают право не только право на получение дивидендов, но и право участвовать в управлении компанией. Пока значительная часть акций распылена по массе мелких вкладчиков, существующие крупные акционеры могут не опасаться за свою власть, потому что мелочь не может организоваться — но, когда эта часть будет в чьих-то одних руках, ситуация станет иной? Важно, что при правильном информационном обеспечении, гнев очень многих людей сосредоточится на правительстве и богачах, которых сочтут ответственными не только за позор военного поражения и гибель своих солдат, но и за их личные финансовые потери. У администраций Стеттиниуса и де Голля возникнут большие внутриполитические трудности.

Сумма возможной прибыли? От восьми до двенадцати миллиардов, то есть в разы больше, чем с золотом. Конечно, американский бизнес встанет на дыбы от такого удара по своим кровным интересам. Пойдет на все — вплоть до открытого террора и убийств уличенных в «сговоре». Наверняка вмешается ФБР — эта служба занимается не только контрразведкой, но обеспечением экономической безопасности США. Не исключено и вмешательство Секретной Службы министерства финансов — это не совсем их профиль, но они могут попытаться выслужиться. И, наконец, практически стопроцентно гарантировано опротестование сделок Комиссией по ценным бумагам.

Но! Вот тут-то и «выстрелит» союз с Ротшильдами. Которые конечно сукины сыны — но в данный конкретный момент другие сукины сыны не сумеют немедленно определить, насколько этот союз глубок. Оптом опротестовывать все сомнительные сделки выйдет себе дороже — слишком глубоко вплетена «золотая империя» во всемирный финансовый механизм, резать придется по-живому. Что до самих Ротшильдов, то они не сумеют сейчас предать нас, даже если бы хотели. Ведь если в Европе сейчас начнется большая война, то СССР захватит весь континент до Гибралтара, и Британские острова — и что останется британской и французской элите? Кто-то предпочтет сражаться до последнего и пасть на поле боя; кто-то эмигрирует в Канаду, Австралию или те же Соединенные Штаты — но Ротшильды точно не трагические герои, а эмиграция для них автоматически значит, что их финансовая империя, строившаяся полтора столетия, обслуживавшая налаженные за века торговые связи Британской Империи, переходит в распоряжение американцев — а они сами остаются, в лучшем случае, совладельцами!

— Тут уместна цитата из Библии, об обмене права первородства на чечевичную похлебку — подумал отец Серхио — бегство с подконтрольной территории означает признание своей неспособности быть хоть какой-то элитой. Пример перед глазами — бывшая аристократия Российской Империи, работающая парижскими таксистами, чтобы с голоду не помереть! Элита обязана нести ответственность за положение дел на подконтрольной ей территории, и готовность отстаивать свою власть силой оружия — иначе она не элита! Вот отчего значительная часть германской элиты пошла на соглашение с СССР — да, они страшно рисковали, и даже в случае безукоризненного соблюдения Сталиным достигнутых соглашений, автоматически спускались с уровня одной из мировых элит до регионального, пусть и первой среди таковых — но они не теряли статус элиты! А немецкие промышленники и генералы не хотели становиться беглыми изгоями, подобно российским великим князьям!

Принципиальное согласие было достигнуто — и стороны перешли к обсуждению технических деталей. Уточнением которых займутся уже исполнители. Деловой мир США и Европы ждали очень веселые времена!

Всего через пять часов после завершения московской встречи, в Швейцарии Леон Реконати декодировал послание, зашифрованное шифром, имевшимся в распоряжении очень немногих людей на этой грешной земле. Прочитав текст, достойный наследник и продолжатель дела потомственных банкиров Святого Престола не поверил своим глазам — финансовая операция, которую ему было приказано подготовить, уступала разве что хрестоматийной спекуляции Натана Ротшильда, проведенной в 1815 году. Немного поразмыслив, господин Реконати решил, что осторожность является неотъемлемым качеством хорошего банкира — и, потрудившись с другими шифрами, запросил подтверждение по резервным каналам связи. Ответы пришли через час с небольшим, полностью подтвердив первое сообщение. Еще через полчаса к потрясенному банкиру примчался аббат скромного монастыря Ордена Иисуса — мало кто знал, что тишайший и незаметнейший отец Ренье является доверенным лицом генерала Ордена, на которого возложена обязанность всецело содействовать синьору Реконати в его трудах на благо Матери-Церкви.

И никто никогда не узнает подробности того разговора в Москве. Никто из участников не оставит мемуаров. Отец Серхио, как положено Божьему слуге, напишет доклад — но архивы Ватикана хранят тайны столетиями. Людям интересна прежде всего политическая история — войны, революции, передел территории, смена власти. Финансовую историю мира знают и изучают очень немногие. Хотя именно там как правило скрыты корни того, что после проявится в войнах, революциях, переворотах.

Советский Союз посягнул на святое святых — даже не на карман мировых Игроков, а на сам принцип, этот карман наполняющий. Такого нельзя простить никому — на фоне этого, вопрос об Эльзас-Лотарингии, приведший к прошлой Великой Войне, выглядит спором детей в песочнице. Если СССР и прежде был врагом для Хозяев капиталистического мира — то теперь он стал для них врагом номер один, причем непримиримым. Выльется ли это в будущем в пожар уже новой мировой войны — то пока неизвестно никому.

Но Сталина и Берию ненависть «мировой Закулисы» не беспокоила. Поскольку они хорошо знали, к чему в иной истории, в мире «Рассвета», привела глухая оборона на всех фронтах. Так может, наш переход в наступление, причем в той области, где Игроки считают себя чемпионами, даст лучший результат?

Шифрограмма Посла США в Москве — Госдепартаменту.

Русские утверждают, что наши парни в Китае, Рэнкин и Робертсон, угрожали советским атомной бомбой. Мы что, воюем с СССР? Жду инструкций.

Госдепартамент — Президенту США. Из аналитической записки.

Война с СССР в настоящее время с высокой вероятностью приведет к утрате нами Европы, потере союзников и капитала. Что весьма отрицательно скажется на американских финансах и экономике.

Президент США Э.Стеттиниус.

Рэнкин и Робертсон — идиоты! Госдепартаменту — выступить с разъяснениями, перед русскими и в ООН. Наша позиция — сожалеем, что при усмирении китайских бунтовщиков против законной власти, русские оказались не в то время и не в том месте. Мы готовы выплатить компенсацию. А Дугу передать, чтобы вправил мозги своим недоумкам!

Командующий Вооруженными силами США на Дальнем Востоке, генерал Макартур — в штаб 31го армейского корпуса Армии США.

Молодцы! Поставили русских на место! Кажется, штафирки наверху немного не поняли — но помните, парни, победителей не судят! Не отступать и не сдаваться — и Америка вас не бросит! Завтра по русским позициям будет нанесен воздушный удар сокрушающей силы!

Лазарев Михаил Петрович. Порт-Артур. 2 сентября 1950.

Город русской боевой славы. И лучшее место на ТОФе, для службы в мирное время!

Прежде всего, вход во внутренний бассейн недопустимо мелководный. В русско-японскую, почти полвека назад, это уже было критично — лишь легкие крейсера и миноносцы проходили свободно, а всему, что крупнее, надо было прилива ждать. А сейчас и «Молотов» с «Калининым» при полной нагрузке — тоже, лишь в максимальную воду; ну а что будет, когда и если на ТОФ появятся авианосцы? И внутренний рейд мал, в сравнении с Петропавловск-Камчатским или Севастополем — и тесно для Большого Флота, и одна атомная бомба всех накроет, как в мышеловке. Так что, случись война — исключительно как передовая база легких сил. Но пока мир — предмет зависти всех служивых ТОФ!

Более мягкий климат — тут зиму и зимой-то назвать нельзя! Связь с Большой Землей не как на Камчатке или Сахалине — регулярно, три раза в неделю, поезда на Москву отходят. Культура уже какая-никакая — Дом Офицеров построили, есть матросский клуб, театр, три кинотеатра и шесть приличных ресторанов. Даже музей той, еще царской обороны, на бывшей легендарной батарее Электрический Утес — куда новобранцев водят на экскурсию, там даже пушки сохранились, одна 10-дюймовка образца 1892 года, из тех самых, что по японцам стреляли (в Кронштадте такие еще на действующих батареях стоят), а рядом 11-дюймовая мортира, тех же времен. Соцкультбыт налажен — и что немаловажно, девушки сюда охотно едут, так что семейные проблемы стоят куда менее остро, чем на Камчатке. Защитники Отечества весьма уважаемы, но когда жилье сразу дают… да и работу женам при желании можно найти, здесь или в Дальнем, пригородный поезд часто ходит. Так что Порт-Артур по духу сейчас здорово на Севастополь похож, Россия-матушка, никакой не Китай. А кто скажет обратное, тому башку оторвем — даром что ли наши деды геройствовали, и мы с японцами воевали?

Я сюда налегке прибыл, самолетом. Ну а тылы мои, Анюта с семейством, на поезде подтянутся. «Опять увидимся через полгода — нет уж, дети переезд вынесут, да и что за тяготы, проехать в мягком вагоне транссибирского экспресса, в войну куда хуже бывало». Пономаренко не возражал — и подозреваю, нагрузил он Анюту по своей линии чем-то. Не дай бог, как в Киеве в сорок четвертом — хотя тут вроде мятежа китайского населения не ожидается, а у меня возможность помочь любимой жене никто отобрать не сможет, я ж тут с правами Представителя Ставки, по-простому, военный губернатор этого края по морской части. А здесь, не только в Порт-Артуре, но и на всем Ляодунском полуострове, куда еще город Дальний входит — территория военно-морской базы, где даже не армия распоряжается, а флот.

Первые дни — в штабе, и в самом городе хозяйство обозревал. Сегодня вот решил осмотреть объекты на побережье. Комиссия собралась представительная — я, еще командующий Порт-Артурской базой (напомню, что на флоте, база, это не только военный порт, а аналог военного округа) вице-адмирал Андреев, командующий Порт-Артурским оборонительным районом генерал-лейтенант Кабанов. Обоих я знал по прежней службе — Андреев в сорок пятом в Петропавловске был, Северо-Тихоокеанской флотилией командовал, ну а Кабанов, несмотря на сухопутное звание, личность во флоте легендарная — он в сорок первом на Ханко был, всю эпопею, затем до сорок четвертого на Севере, оборонительный район на Рыбачьем и Среднем, после Нарвикский оборонительный район под его рукой, и вот теперь здесь, комендант крепости, как бы по-старому назвали. Его епархию и осматриваем — береговую оборону.

Башенная 180мм батарея в следующем году будет готова — бетонный массив в скале заканчивают, осенью начнут башни монтировать, такие же как на крейсерах типа «Киров». Причем пушки, в отличие от более поздних «Свердловых» меньшего калибра, в перспективе могут стрелять атомными снарядами. Что при предельной дальности в сорок километров, решает проблему с недостаточной меткостью на такой дистанции. А пока в наличии шесть 152мм и 130мм батарей, не башенные, пушки поодиночке в бетонных двориках. И такие же, целых восемь штук, тяжелые зенитные — спаренные 128мм немецкие установки ставились в таких же двориках «временной мерой» до прибытия настоящих морских орудий, воистину, нет в России-матушке более постоянного, чем временное! Хотя против кораблей класса эсминец, и даже легкий крейсер, эти пушки вполне эффективны. А опыт прошедшей войны показал, что воздушный противник гораздо опаснее надводного — слабо мне верится в линкор «Монтана», стреляющий прямой наводкой по Порт-Артуру! У нас ведь тут на полуострове смешанная авиадивизия сидит.

Погода с утра была мерзейшая — уже третий день, низкая облачность с дождем. Ну а мы осматриваем одну из таких «береговых-зенитных» батарей — четыре спаренных 128мм немецких, итого восемь стволов, рядом платформа ПУАЗО и будка локатора с антенной РЛС, и еще приданная легкая батарея, четыре спарки автоматов ЗУ-23 для самообороны. Придраться было не к чему, все содержалось в исправности и чистоте, личный состав выглядел бодро, на вопросы отвечал четко. Майор, командир батареи, также выглядел исправным служакой, четко знающим устав. В общем, можно было ставить оценку «отлично», и ехать дальше!

— Товарищ вице-адмирал, разрешите обратиться к товарищу майору? Из штаба ПВО передают — рейс из Харбина на радиозапрос не отвечает!

— То есть как не отвечает? — майор уставился на прибежавшего старшину-посыльного — ну а мы тут при чем?

— Так цель в нашей зоне, тащ майор! Наш локатор ее уже ведет! Но это точно рейсовый — время, курс, все совпадает! Десять утра, суббота, всегда в нее, и еще по средам. Была бы вторая отметка, можно было сомневаться, а так ясно, он, родимый!

— Порядок должен быть! — наставительно сказал майор, взглянув на высокое начальство — объявить учебную тревогу! Учебную, блин — боеприпасы не подавать! А наводчиков потренируем. Пойдемте на КП, товарищи?

Погода тем временем поменялась. Облака разошлись, открыв окно ясного неба. А по краям облачная стена, освещенная солнцем, уходила на необозримую высоту. Красиво!

И из этой стены вдруг вывалился В-29, вместо аэрофлотовского «юнкерса»! Тоже четырехмоторный, и размером схож — но силуэт отличается, уж сколько заучивали по рисунку в альбоме! Самые зоркие на земле, и просто глазом отличия увидели, ну а глянув в бинокль, уж не ошибиться никак!

— Мать твою… — произнес майор — боевая тревога! Проспали, суки. Кому-то — трибунал!

Завыл ревун. Солдаты бежали к орудиям. Майор медлил — бежать, в присутствии начальства, было не по уставу. А адмиралы тем более не бегают! Тем более, что КП — вот он, рядом!

И тут от самолета оторвался какой-то предмет. И над ним раскрылся парашют! А бомбардировщик сменил курс, уходя на юго-восток!

Что это такое — в каждого офицера на ТОФе (да и прочих флотах) было вбито на уровне рефлексов. Еще при мне, в сорок шестом, начались учения, когда над кораблем или эскадрой сбрасывалась на парашюте «атомная бомба». За три, четыре, пять минут — время, необходимое для того, чтобы самолет мог уйти на безопасное расстояние, корабли должны были, дав полный ход еще при виде бомбардировщика, а теперь рассчитав снос бомбы ветром, максимально отойти от «эпицентра взрыва». При тридцати узлах, даже три минуты, это полторы мили, по-сухопутному почти три километра! И еще, пилот мог изначально промазать на милю в сторону, даже по неподвижной цели — так что быстро определить, куда несет парашют, стало для флотских офицеров необходимым умением. Ну и прочие необходимые меры — удалить личный состав с палубы, включить «водяную завесу» (корабельную пожарную систему в режиме петергофских фонтанов — как показали полигонные испытания уже нашей Бомбы, поражающее действие светового излучения от этого снижается в разы). Но стоя на берегу, уклониться было нельзя! А ветер нес бомбу на внутренний бассейн! И весь город, стоящий на склонах, спускающихся к воде, окажется в зоне поражения!

Так что никто (после Сиани) не сомневался, американцы решились начать полномасштабную атомную войну! Сейчас полыхнет — и не станет города Порт-Артура, эскадры, и всех нас. Было ли страшно — ну а вы как думали? Какую-то секунду все стояли в ступоре, вместо того, чтобы отдать и исполнять уставную команду «атом» — по которой надлежало укрыться кто где может, любая яма или канава даст хоть какую-то защиту, в сравнении с тем, чтобы стоять на открытом месте. Тем более, на батарее было и подземное хозяйство, в том числе бетонированное — и времени еще хватило бы туда добежать. Но первым пришел в себя майор-комбат — и взревел, словно поднимая в атаку:

— Батарея, к бою! По бомбе, огонь!

После он скажет — нам рассказывали, что атомная бомба, это не просто заряд взрывчатки с запалом, а мудреное физическое устройство. И если удастся что-то в нем повредить, оно ведь не взорвется?

И ударили зенитки. Солдаты исполняли команду — каждый номер расчета делал свое дело, не думая, что сейчас вспыхнет в небе второе солнце, совсем низко — и от них останутся лишь тени на выжженной земле. Цель выглядела совсем как в упражнении «мишень на парашюте», дальномер исправно давал координаты на ПУАЗО, автоматика командовала электромоторами, наводящими стволы орудий — люди лишь подавали на лоток досылателя, двадцать шесть кило снаряд, десять кило заряд, орудие готово, залп! Парашют почти скрылся за облачками разрывов — по нему стреляла и соседняя батарея, увидев пример, вот купол лопнул, и предмет под ним полетел вниз, в море, упал — и атомное солнце так и не вспыхнуло.

В это время мы, высокая комиссия, бежали к блиндажу, направляемые все тем же старшиной-посыльным, кто верно истолковал кивок майора и крикнул — товарищи адмиралы, скорее сюда. Кто сказал, что адмиралам бегать не положено, по мне так ненужное геройство не положено тем более. Вопрос еще, укрыл бы тот блиндаж от ударной волны — но по крайней мере, не сгорим! И тут закричали — сбили, падает! — и мы снова, вопреки инструкциям, стояли и смотрели — а если бы на бомбе сработал высотомер? — но лишь булькнуло где-то в миле от берега, место засекли с КДП.

А бомбардировщик не ушел! Спешно поднятая пара Миг-15 настигла американца над морем и, после короткого боя, завалила. Ни один парашют экипажа замечен не был, не спасся никто.

Вперед забегая, скажу — при «разборе полетов» выяснилось, что Ю-290 так и не вылетел из Харбина, из-за погоды. Оповещение о том по халатности было потеряно — виновные понесли суровое наказание.

Ну а нам с Андреевым, дым коромыслом. Поскольку в тот момент мы были уверены, что началась Третья Мировая война! Хотя база и так уже, с 27 августа была в режиме военного времени. Ох, как я жалел, что нет тут «пеналов» в скалах, крытых стоянок для подлодок — как в Нарвике, Кабанов рассказывал, немцы начали строить, мы завершили! По всему городу военнослужащие, население и мобилизованные китайцы копали, сооружали убежища, возводили земляные насыпи вокруг отдельно стоящих домов, рыли котлованы для техники. Героями были зенитчики — доказавшие, что и атомные бомбы можно сбивать!

В Москву, в Главный Штаб ВМФ, и лично Верховному, ушел подробный рапорт о случившемся, за подписями моей и Андреева. Вместе с так же подписанным представлением на Героя, командиру батареи, «за расстрел в воздухе атомной бомбы, сброшенной на Порт-Артур».

И черт побери, через четыре дня Анюта приезжает, с детьми! Мне что делать — встретить, и сразу назад отправить? Где оно, безопасное место при атомной войне — там, где сильнее ПВО, пока межконтинентальных баллистических еще нет!

Над Желтым морем. 2 сентября 1950, утро.

Неблагодарное дело — метеоразведка! Тем, кто бомбы возят, и награды, и почет. А мы проходим по статье «обеспечивающее»! И летать приходится иногда в таких условиях, когда от земли рискнет оторваться лишь сумасшедший или склонный к суициду!

WB-29 93й эскадрильи метеоразведки возвращался на базу. Над Шаньдуном, где еще позавчера было что-то пристойное, сейчас кипел адский котел! Гроза и ливень держали на земле красные истребители, которые устроили там нашим парням настоящую бойню. А мы должны были записать метеоусловия в указанных точках, чтобы потом метеорологи в штабе, помудрив над своими картами, определили путь циклона — где будут тучи, а где ясное небо. Необходимейшая вещь для планирования будущего авиаудара. У нас, конечно, преимущество — азиатские циклоны идут с юга, с нашей территории, так что мы видим их путь с самого начала, а вот красные обнаруживают, когда ненастье уже приближается к ним. Но циклон — не трамвай, может повернуть внезапно и резко, вот и приходится заглядывать в пасть льву, туда, куда после могут полететь бомбардировщики. Зато красные быстро сообразили глушить наши радиомаяки. А навигация по курсу и скорости, с учетом ветров, тут дает совершенно непредсказуемый результат! Так что, сейчас выйдем из облаков уже над морем, сориентируемся, и домой… хотя Окинава, это такая дыра по сравнению со Штатами! Скорей бы уж макак добомбили, и конец этой войне!

Впереди мелькнул большой разрыв в облаках. Глаз циклона — видели такое в южных морях, вокруг ураган бушует, а тут солнце светит и штиль. Давай туда, все спокойнее, и сориентируемся — по времени, уже должны быть на меридиане Циндао! Если повезет, увидим береговую черту, точно определим свое место, и курс до дома!

Определили. Гавани такой формы в Циндао точно нет! И если не изменяет память, тут есть лишь одно место столь характерного вида, русский Порт-Артур! Черт, отворот на юг, и полный газ моторам! Зато место уточнили — штурман, курс проложи!

— Боб, погоди! — сказал наблюдатель-метеоролог (сидевший на месте бомбардира). У меня тут еще один неистраченный зонд остался, сбросим его, чтоб русских напугать до мокрых штанов?

И контейнер на парашюте полетел вниз. Никакого радиосообщения на базу об этом не последовало, зачем? У парней из истребительно-бомбардировочных групп считается шиком над красными макаками пустые подвесные баки сбрасывать, здорово на напалмовые похожи, такая же серебристая сигара, только без красной полоски пояском, вот обделается кто-то, увидев как ему на голову летит?

Они почти успели, облака были рядом. Но пара «мигарей», севших на хвост, оказались очень злы! Пропустили врага с Бомбой к охраняемой базе флота — и трибуналу после будешь доказывать, что возникла накладка, с утра облачность за сопки цеплялась, а по инструкции в такую погоду истребители сидят на земле, все ПВО на зенитчиках — а когда погода улучшилась, поднять патруль просто не успели, очень не вовремя возник этот американец. Зато если собьем, это бесспорно, вину смягчит!

Старлей, ведущий, зашел на цель с яростью как в лобовую атаку — тучи близко, сейчас уйдет, лучше тараню, но не упущу, хоть позора не будет, по приговору трибунала! Туша бомбардировщика стремительно росла в прицеле, очереди 37мм и 23мм пушек шли прямо в нее — и пилоту Мига очень повезло, что хвостовой стрелок был убит сразу. Истребитель ушел вниз, когда хвост врага был уже рядом, как показалось буквально в полусотне метров! Ведомый тоже успел отстреляться — и горящий WB-29 рухнул в волны Желтого моря. Из десяти человек экипажа не спасся никто.

Ну а отличить по виду метеоразведчик, от носителя атомных бомб, это невозможная задача. Особенно в пылу воздушного боя. Самолет WВ-29 из 93й эскадрильи метеоразведки будет числиться как пропавший без вести над Китаем, провинция Шаньдун.

Поисково-водолазные работы в местах падения «бомбы» и предполагаемом, сбитого самолета, начнутся в этот же день, но упавший предмет так никогда и не будет найден. При падении без парашюта с многокилометровой высоты, легкая конструкция метеозонда от удара о воду разлетелась на обломки, зарывшиеся в ил и растащенные волнами — неотличимые от прочего мусора, и совсем не похожие на пятитонную болванку, которую искали. И версия о неудачной попытке атомного удара по Порт-Артуру так и останется в этой исторической реальности, не установленная достоверно, но и не опровергнутая.

Посол США в Москве — на запрос МИД СССР. 2 сентября 1950.

Американская сторона официально заявляет, что ни один из наших бомбардировщиков не совершал вылетов в направлении и Порт-Артура, и не вторгался в советское воздушное пространство.

Москва, Кремль. 2 сентября 1950.

Сталин был взбешен. Никто никогда не видел, чтобы Вождь орал, топал ногами, закатывал истерику, как фюрер, повешенный четыре года назад, в сорок шестом, по приговору Штутгардского трибунала. Так ведь нерационально пар выпускать в свисток — гораздо эффективнее, все взвесив и продумав, уже не кричать, а действовать, решительно и беспощадно!

Сначала Мао, теперь Лазарев? И кто-то после еще будет возмущаться «государственным терроризмом»? Кстати, расследование уже ведется, от кого американцы узнали о прибытии Лазарева в Порт-Артур, и ведь нужно было еще какое-то время на утверждение операции и ее подготовку? Но в своей епархии мы разберемся сами — а вот вас, заокеанская сволочь, будем ставить на место! Максимально жестко — если другого тона вы не понимаете!

И еще хватает наглости лгать, отрицая очевидное? После того, как весь город, весь гарнизон видел, доклады пришли, по всем каналам, всем ведомствам! Но если у них закоренелые гангстеры разгуливают на свободе, потому что «нет доказательств», вот такая подлая мораль, «было лишь то, что доказали» — а пока что, раз промахнулись, то будем считать, что ничего не было? А завтра они попробуют снова?! И если там даже была не бомба — то из этой же темы!

На рабочем столе Вождя со дня Сианьской катастрофы лежали «атомные» материалы по событиям мира «Рассвета». Среди прочего, там было упоминание о том, что перед ядерными бомбежками Японии американцы сбрасывали на японские города массогабаритные макеты атомных бомб, начиненные обычной взрывчаткой — для получения опыта в реальных условиях. «Тыква», как они это называли, сброшенная на город — однозначно, подготовка к ядерному удару! Хотя в Сиани этого не замечено? А вот здесь решили попробовать!

Вы не понимаете иного языка, кроме силы? Ну что ж… Как Чингисхан ответил хорезмшаху Мухаммеду, «ты хотел войны, ты ее получишь»! Нет, нам пока не нужна Третья Мировая, но ведь и вы вроде как с нами не воюете, а «демонстрируете свое неудовольствие», ядерным ударом? Но с чего вы решили, что в такие игры можете играть вы одни?

Папки на столе — планы под кодовыми названиями «Смерч», «Ласточка» (не по птичке, а по японскому удару мечом), «Зоопарк». Какой выберем?

Из Ноты Правительства СССР, врученной послу США в Москве 2 сентября 1950 г в 13.00.

Сегодня, 2 сентября 1950, в 3 ч по московскому времени (10 ч по местному) самолет В-29 с опознавательными знаками ВВС США подверг бомбардировке советскую военно-морскую базу и город Порт-Артур. Бомба, сбитая зенитным огнем, упала в акваторию базы не сработав.

Ввиду этого, СССР оставляет за собой право на любые ответные действия против военных объектов и вооруженных сил США в Китае, Японии и прилегающих морях, если сочтет что это необходимо для обеспечения своей безопасности. Это же относится к военным объектам и вооруженным силам Китайской республики.

Вооруженные силы СССР и его союзников приведены в состояние полной боевой готовности и получили приказ решительно отвечать на любые военные провокации.

Это положение продлится до получения Правительством СССР исчерпывающих разъяснений от Правительства США, и наказания виновных в инциденте.

Разговор по защищенному каналу связи. Вашингтон, военный министр Эйзенхауэр — Шанхай, Макартур.

— Дуг, что у тебя за бардак? Какая к чертям бомбежка Порт-Артура — ты решил начать войну с русскими, без санкции Конгресса?

— Айк, заявляю официально — ни один самолет из числа подчиненных мне бомбардировочных групп над Порт-Артуром не появлялся, и тем более, не был там сбит. Больше того, В-29 бомбардировочных группы за последние сутки вообще не совершали боевых вылетов в Китае, и не несли никаких потерь. Можно было бы заподозрить в самовольстве нашу макаку Чана — но так как у него нет ни самолетов этого класса, ни тем более, Бомб, то мое единственное объяснение, это русская провокация! Известно, что у Советов есть какое-то количество бомбардировщиков Ту-4, которые являются копией В-29, да и состоящий у них же на вооружении Хе-277 на него похож.

— Твои соображения, зачем это русским?

— Наиболее вероятное, блефуют! Хотят, чтобы мы отступили. Или проявляли сдержанность, учитывая теоретическую возможность их ответного удара.

— Насколько реален их действительный ответ?

— Думаю, что они не самоубийцы, с учетом нашего атомного превосходства? В любом случае, мы должны действовать предельно решительно, чтобы не возникало сомнений в нашей силе!

Над Балтийским морем. Ночь на 3 сентября 1950.

Тьма сверху, тьма снизу. Десять тысяч метров до земли. Вернее, до воды — остров Борнхольм, откуда взлетели час назад, остался к юго-западу. Не видно ни черта — но это хорошо. Значит, и дичь нас не заметит!

Собачий холод за бортом. На Хейнкеле-219 гермокабина, так что можно обойтись без кислорода, только аварийные маски наготове, на случай разгерметизации. Мирно нарезаем в небе квадраты, слушая команды русского радиометриста со станции наведения. В войну такого не было, цель приходилось самостоятельно искать. Но и летали англичане и американцы в большом числе, так что уж кого-то найти было не проблемой. Двадцать два сбитых англичанина, два В-24 и один В-17 — хотя русские нас и победили, но такого счета даже у их Покрышкина не было, двадцать пять четырехмоторных бомбардировщиков! Англичане были более легкой добычей, чем американцы — и летали в основном, ночью, и были слабее вооружены. И эти победы полностью подтверждены — сбитые или упали на германской территории, или их гибель четко наблюдалась!

В сорок третьем, в Люфтваффе было всего две группы ночных перехватчиков на «Совах» — и мы были одной из них! Гамбург, затем Брест, когда мы прикрывали эскадру Тиле перед ее походом к Лиссабону, и снова Гамбург, где нас и застала капитуляция. Русские не зверствовали, и даже в концлагерь никого не посадили — а впрочем, за что им было мстить пилотам ПВО, не воевавшим на Восточном фронте и не запятнавших себя военными преступлениями? Особенно после того, как Роммель присягнул Советам. Части зенитной артиллерии, обороняющие немецкие города, переводили в Фольксармее даже не расформировывая — чем экипажи перехватчиков хуже? В конце концов, мы защищали свой дом, свое Отечество, святое дело при любой власти — и за сумасшедшего фюрера отвечать не должны!

Новая Присяга, «клянусь вместе с Советской Армией защищать свободную, демократическую Германию» — и мы уже в Фольксармее, даже прежние чины и выслугу лет сохранили! Делаем то, к чему привыкли, и что умеем. Русские конечно, страшный противник в воздушной войне — но перехватывать ночью тяжелые бомберы, у нас опыта побольше. А Хейнкель-219 семь лет назад был королём ночного неба — да и сейчас, хотя днём ему будет трудно против «Шутинг старов», «Вампиров» или русских «Стрел», после захода солнца идет совсем другая игра! Реактивные в темноте слепы — слышали, что у русских появился Як-25, двухмоторный, с радиолокатором, но они только-только начали поступать в строевые части, ещё не освоены и наверняка не слишком надёжны…. А мы своим инструментом владеем в совершенстве. Скорость 665, это недопустимо мало в бою против реактивных — но должно хватить против RB-29, который пролетит здесь, возвращаясь на свою базу в Дании.

Эти стратегические разведчики уже попортили много крови и нервов русским — ночью долетая до Финского залива, вторгаясь в советское воздушное пространство над Прибалтикой (про Финляндию вообще молчим!), почти достигая Ленинграда. А так как каждый из них теоретически может нести атомную бомбу — при появлении разведчика восточнее меридиана Аландских островов, русское ПВО фактически начинало войну, наплевав на нейтральные воды, тяжелые зенитные батареи вели огонь на поражение, боевыми снарядами, небо освещали лучи прожекторов, взлетали истребители. Но очень трудно даже по радиолокационному наведению попасть в «сверхкрепость», идущую на десятикилометровой высоте со скоростью почти шестьсот. А истребители уже не успевали догнать удирающий бомбардировщик. И янки всегда уходил, сначала на запад, над Балтийским морем, до самых шведских территориальных вод, а затем на юг, и домой. Поначалу было, что они пролетали через шведское воздушное пространство — до тех пор, пока Стокгольм, после очередной советской ноты, потребовал объяснений уже от американцев: для страны, принимавшей у себя штаб-квартиру ООН, мириться со столь наглым нарушением своего суверенитета было просто неприлично! С тех пор разведчики на конечном участке летят одним и тем же маршрутом, над морем, мимо острова Борнхольм. А русская РЛС, поставленная там, четко фиксирует их курс и высоту.

Над нейтральными водами? Формально, американцы были в своем праве. Но постоянные провокации янки на подступах к Ленинграду так разозлили высокие штабы в Москве и Берлине, что был отдан приказ — если разведчик и сегодня уйдет от русской ПВО, мимо нас он пролететь не должен! И если «сова» не успеет при классическом перехвате подняться на высоту цели и разогнаться до нужной скорости — значит, надо заранее занять позицию в небе, тем более что примерный курс и время пролета цели известны!

Проблемой было надежное опознавание «свой-чужой», радиоответчики уже были, но никто еще не проверял их в реальном бою. Наличествовал также риск столкновения ночью в небе — потому, каждому из четырех задействованных перехватчиков была выделена своя зона. И кроме радара на Борнхольме, в море были русские корабли с локаторами, тоже включенные в общую радиосеть, взаимодействие отрабатывалось на учениях еще год назад. Теоретически, место боя было в пределах досягаемости американских истребителей с датских баз — но что даже новейшие Ф-84 увидят в небе ночью? И не успеют они вмешаться!

-206й, я Земля. Вижу цель. Пеленг 355, дальность 52.

Приятный голос у русской фройляйн. И безупречный хохдойч. После можно будет заглянуть познакомиться, благо локаторщики стоят не слишком далеко от аэродрома. Если конечно эскадрилью не перебросят с Борнхольма. И лучше уж прийти победителем — вот и повод, поблагодарить за помощь! А работа привычная — только скорость цели побольше, чем у «Ланкастеров», так что надо все расчеты делать в высоком темпе. И у американца вполне может быть прибор предупреждения об облучении РЛС, он же там и радиоразведку вел? Положим, к наземным русским радарам он привык уже — а вот нас обнаружив, встревожится, изменит курс. Значит, придется заходить на цель вслепую, по наведению с земли. Если только там на базе не ловят наши переговоры — хотя счет уже на минуты пошел, пока сообразят, пока свяжутся. А вот в дальнейшем надо будет уже и это учесть!

Главное, рассчитать маневр! Пропустить В-29 мимо, и с разворотом, заходить в хвост, чтоб было преимущество по высоте, и дистанция не больше тысячи — тысячи пятисот! Это было дьявольски трудно, но спасибо земле, еще несколько раз давала целеуказания. И даже без локатора — есть еще теплопеленгатор! Вот американец, пятном на индикаторе! И если все рассчитали правильно, то сейчас будем у него не в хвосте, но позади в ракурсе под 45. И наше превышение по высоте, четыреста. Атака! Локатор в активный — уточнить дистанцию! Не успеет уже увернуться!

Янки что-то почуял, начал поворот вправо. Чем привел нас точно себе в хвост. И рвется пламя из-под крыльев — уходят на цель ракеты Hs-298, сначала одна, затем вторая. Прототипы этих управляемых снарядов были готовы еще в сорок четвертом, до ума их доводили уже после, на советских полигонах. Одна проскочила мимо, все ж не всегда нормально срабатывала система радионаведения, или оператор ошибся — зато вторая взорвалась под левым крылом разведчика, огонь вырвался из обоих левых моторов американца! В-29 машина очень живучая, но скорость и высоту он сейчас потеряет, и уже не уйдет! Шведский берег рядом, сейчас в их воздушное пространство войдем, если только не уже — плевать! Добыча ведь в прицеле!

И как над французским Брестом в сорок третьем. Вперед на полном газу моторов. С тысячи метров открыть огонь, снаряды 30-миллиметровых пушек прошивают тушу бомбардировщика, уже и в фюзеляже пламя, левое крыло целиком горит! С хвостовой установки и верхней башни потянулись было трассы крупнокалиберных пулеметов, но у нас в калибре и дальнобойности преимущество, ну вот, хвостовой стрелок заткнулся, убит! RB-29 поворачивает влево — это что, маневр уклонения? Бесполезно, для такой тяжелой машины. Нет — отлетает горящее крыло, изувеченный самолёт, кувыркаясь, летит к земле! Именно к земле — под нами берег, вполне различимый в темноте, мы в Швеции уже! А парашютов не видели ни одного, может быть не разглядели ночью, но скорее, никто выпрыгнуть не смог, когда обломки самолета крутило. Нам тут делать нечего — ноги уносим, пусть дипломаты после отписываются!

«Сова» на снижении разгоняется почти до семисот. Кодовое сообщение в эфир — победа! Ответ с земли — радиопривод на посадку. Все действие разыгралось на протяжении каких-нибудь ста пятидесяти километров — дома будем через десять минут!

Что русской фройляйн подарить на память? Вообще, это возмутительная дискриминация: если немецкие фройляйн охотно встречаются с русскими офицерами, и даже выходят за них замуж — то обратных случаев пока не отмечено.

Валентин Кунцевич «Скунс». Китай, переправа через Хуанхэ. 2 сентября 1950.

Ну вот, я живой. А враги сдохли. Значит, я хорошо послужил СССР.

В той, прошлой жизни, мне было четыре года, когда Союз распался. Так что советскую жизнь я знаю лишь по рассказам отца — тридцать лет отслужившего в советской оборонке, а затем выброшенного на улицу за ненадобностью, доктор наук, и сторожем работал на автостоянке. А мать, прежде не работавшая, все время скандалила и пилила отца что «ты неудачник, не вписался в рынок, кому сейчас твои газовые турбины нужны, отчего я должна голодать?». Потому я никогда не любил мать — а вот с отцом в лес ходили, на рыбалку, дача у нас была в Мещерском краю, который у Паустовского описан. Отец рассказывал мне, какая была прекрасная страна, которую мы по дури про. ли! А на дворе были проклятые девяностые, когда приходилось считать, хватит ли картошки с дачи дотянуть до весны. В девяносто восьмом отца сбила машина, парковались какие-то пьяные мажоры, которых «не нашли». И я уже тогда решил, что не прощу американцев, из-за которых погиб СССР.

Сначала мы ползли по мосту через Хуанхэ. Вернее, под мостом, под настилом, ночью, в темноте — в десятке метров под нами бурлила разлившаяся Желтая Река, сорваться и упасть туда, со всем снаряжением, ну может и не верная смерть, а процентов двадцать-тридцать вероятности, мы все же не пехота, а обученный подводный спецназ — но это значило, миссию провалить! На том берегу закопалась американская десантура, железнодорожный мост не взорвали, ждали что к ним экспедиционный корпус прорвется, который наши отрезали — но мины поставили, только ручку повернуть, и все, нет тут на сотню километров вокруг другой переправы! Их позиции на том берегу, и на мосту, как мы разглядели, боевое охранение, один пост ближе к нашему берегу, и что-то еще у берега того. Мешки с песком, пулеметы, и где-то по отделению солдат. И наверняка, полевой телефон!

Мы проползли, у янки буквально под ногами. Материализовались позади них уже на мосту, как в ихнем голливудском ужастике. Десантура из 82й, не пехота, у них и выучка и боевой дух были куда выше — но секунд им не хватило, ведь не бдит никто с пальцем на спуске, когда явной опасности нет? Мордобоя не было — лишь хлопки из бесшумок, по заранее распределенным меж собой целям. Ни выстрелить, ни крикнуть никто не успел. Одного, как должно, живым — по пуле в каждое плечо, ну а дальше, и для экспресс-допроса, где у них и что заложено на мосту, и чтоб на телефон ответил, если позвонят. Упорный был, сволочь — не новобранец, матерый сержант, судя по нашивкам, в Европе воевал шесть лет назад. И главное, вякал что-то про «союзников». Суки америкосские, с такими «друзьями» как вы — никаких врагов не надо!

Раскололи мы его, как иначе? Одна из средних ферм с двух сторон заминирована, чтоб ее с быков сбросить. Подрыв по проводам, никаких радиовзрывателей нет. Для того и выставлено охранение на ближнем конце моста, чтоб наших саперов не пропустить. Есть еще пост почти у самого того берега, там крупнокалиберный пулемет. А больше на мосту никого нет.

Но шли мы все равно с осторожностью, перекатами. Впереди две пары — я, Мазур, и еще Кот с Шизом (второй, не псих, а раньше в ШИСБр служил, пересекался с нашим Смоленцевым, еще под Ленинградом в сорок втором, а с сорок седьмого у нас в кадрах). Не по путям, боже упаси, а прижимаясь к боковым фермам — одна пара выдвигается, вторая страхует. И синим фонариком с узким сектором видимости взад мигнуть — на пройденный нами участок выдвигаются саперы и группа поддержки. Мост длинный — Хуанхэ тут на километр разлилась!

Сигнал от саперов — неужели, нашли? Значит, второй заряд в конце этого пролета… если американец не наврал! Когда нам остается совсем немного, слышу, затем различаю впереди движение. Бежит не меньше десятка, открыто, не маскируясь. Как я узнал позже, их караульный начальник позвонил на дальний пост — пленный ответил, но то ли он сумел как-то подать знак, то ли что-то еще показалось подозрительным. И «тревожная группа» выдвинулась, чтобы разобраться. Бежали, не крались — уверенные, что впереди свои? Или считали, что перейдут на скрытный режим, когда подойдут ближе?

Я с Котом чуть впереди, Мазур с Шизом — на другом краю моста и чуть позади. И у нас бесшумки — успели предки за пять лет сделать на АК приспособление для бесшумной и беспламенной стрельбы! Как было заранее сговорено, открываем огонь с десятка метров, два автоматических ствола спереди, два во фланг… блин, под свою бы пулю или рикошет не попасть, хотя по секторам и договорились, но в горячке боя всякое возможно! Американцы падают скошенные — но гремит выстрел, кажется даже в воздух, не в нас, кто-то успел. И взлетают на вражеском берегу осветительные ракеты, и я представляю, как надрывается телефон связи с дальним постом!

Вижу как срывается с места пара Мазура, обгоняет нас, залегает. Теперь наша очередь. Бежим. И сталкиваемся с двумя отставшими американцами! Выстрел, Кот падает — я успеваю ответить и свалить стрелявшего, рыбкой вперед, перекатываюсь вбок, синяки после считать будем! Второй американец стреляет с запозданием, и не из «гаранда», а из кольта, офицер что ли? Мазур и Шиз бьют по нему очередями, полного глушения нет, слышны частые хлопки — и визг пуль, лязг рикошетов о рельсы и балки. Блин, так в меня скорее попадут!

И голос впереди — аларм, аларм. Черт, так это у того америкоса воки-токи, рация УКВ, он подкрепление вызывает? Мазур, сука, стрелять прекрати — сейчас ты меня огнем отсекаешь от этого гада! А время на секунды — если решат, что своих на мосту уже списали, и ручку повернут? Как раз этот конец пролета и рванет, возле которого лежу!

Так что, достаю РГД и швыряю на голос. И еще одну, для верности! Заткнулся, готов!

Архаровцы подтянулись. Разбираться и морды бить после буду — а сейчас, прикройте! Я под мост — где саперы, черт побери? Если здесь где-то… я не спец-сапер, но готовили нас по минно-взрывному делу очень даже хорошо! Вряд ли у янки было время ставить заряд с забивкой, в тело опорного быка. Значит, должны были положить максимально близко к несущим балкам моста. И не думаю, что ставили на неизвлекаемость, с хитрыми автономными прибамбасами — если хотели по мосту колонну своих танков пропустить, рванет от вибрации! Радиовзрыватели есть уже — но пока очень большая экзотика, у нас они с сорок первого применяются, а вот у немцев в войну их не было совсем, в США первые образцы в сорок девятом появились, обзор по новинкам зарубежной военной техники читал! И весит эта штука тридцать кило, вместе с батареями, и капризная пока — так что, здесь скорее всего провода. Знаю, что есть хитрые схемы, когда у взведенной мины от перерезания провода может сработать — но повторяю, не должно тут быть такого, если по мосту хотели пропустить своих, да не малый отряд, а две танковые дивизии, контакт отойдет и что тогда? Ну а если все же — то и почувствовать ничего не успею. И жалеть обо мне в этом времени не будет никто — никакая «аня лазарева» меня тут не ждет. Мне лишь жалко будет, что мало америкоских сук на тот свет отправить успел!

Нашел. Перерезаю — только бы в реку не свалиться, ой блин! Тут прямо над головой вспыхивает стрельба, причем по звуку — бьет наш ПК. Группа поддержки подоспела? А ей отвечает крупняк с американской стороны. Наши где — должны же услышать?

И тут я едва не полетел вниз. Висел в очень неудобном положении — а когда мимо по небу летят залпы «градов», эта установка даже внешне больше на него похожа, чем на «катюшу», трубчатый пакет на шасси Зис-151, сильно впечатляет! И еще калибры вступили — а с той стороны нет ничего, у десантуры по штату лишь минометы батальонного калибра и батарея легких гаубиц, против артиллерии танковой дивизии! Влезаю на опору, ну вот, уже устойчиво — и едва сдерживаюсь от того, чтоб не выстрелить в появившуюся в трех метрах фигуру. Саперы прибыли наконец — тащ подполковник, дальше мы сами!

Сообщаю, что я нашел и где перерезал. И лезу на мост. Метрах в ста от нас сверкают вспышки выстрелов, американцы контратаковать пытаются, зачем? А пытались, значит, взорвать — и обнаружили, что облом! Теперь хотят нас оттеснить, и мины в действие привести, хоть на бикфордов шнур, или по-новой провод протянуть. А нам — хоть пять минут продержаться! Ну что ж, условленный сигнал на наш берег, «три зеленых свистка» — точное описание объекта «ракета зеленая сигнальная строенная, со звуком».

Мазур, что с Котом? Тяжелый — но жить будет? Он ведь меня спас — оказался от меня справа, ну а перед американцем, левее, и какую цель первой выберет не левша? А чисто случайно, окажись я на его месте… Теперь надеюсь, выкарабкается — и не надо ему в американский тыл лезть. В отличие от меня — вот не признаюсь никому, даже отцу Адмиралу, или Большакову, или Смоленцеву — за все мои беды в прошлое жизни, хочется мне тут лично американское кладбище заполнить! Чтоб побольше их угробить — и за все, суки, ответили!

Идут наши! Слышно, как мост гудит. Передовой отряд — танковый взвод, с пехотой на броне, за ним БТРы. Мимо нас проскакивают — хорошо, на пути никого из наших нет, только дохлые пиндосы! Вот уже бой идет на берегу, но нам туда не надо. У нашего отряда задача другая, ради которой мы себя и поберечь должны — а что сейчас влезли, так кто бы сумел?

И еще идут — целый десяток Т-54, и столько же БТР. А наша артиллерия работать закончила, чтоб своих не прибить. Судя по звуку, бой от моста отдаляется — хорошо! А мы чего сидим — двигаемся тоже!

Если бы сам только что под мостом не лазал, не услышал бы! Едва слышно, будто кто-то там ползет — вот, металлом о металл ударился, снаряжение плохо подогнал? Саперы вроде, закончили уже! Мазур с Шизой лезут вниз… ну а мне просто влом, не командирское это дело, когда подчиненные под рукой! Крик, выстрел, и что-то булькнуло. Мы уже по-боевому рассредоточась, за укрытиями — эй, что там?

— Американец лез! — голос Мазура — хотел вручную подорвать. Храбрый!

А как бы он сам уходил? Значит, и у них такие встречаются, кто может и на амбразуру? Учтем.

И хорошо, что сдох такой — вот даже у Смоленцева еще какое-то уважение к «достойному врагу» встречается. А по мне, так чем меньше у пиндосов в здешнем 2012 м будет героев, и чем больше либероидной швали — тем лучше для СССР! Надо было самому спуститься — был бы в моем кладбище еще один экземпляр. Ладно — наш поход лишь начинается!

А дрались они упорно! Как рассвело, и бой закончился — их пленных у нас оказалось едва сорок голов, причем половина раненые. Один Т-54 и два БТР из базук подбили, у нас убитых и раненых за семь десятков, наши и корейцы. Из нашей же команды, один лишь Кот — но мы и в бой на берегу фактически не вступали. А Котяра живой был, когда его в медсанбат отправляли — только бы выкарабкался! Ведь двадцати пяти лет парню не было, на фронте он был с сорок четвертого, на Одере повоевать успел, жены у него нет пока, родители в Ленинграде! И чуть не убили человека, суки пиндосские!

Властью своей, «опричника», лично я стараюсь не пользоваться без крайней нужды. Но тут был как раз такой случай — всех пленных американцев я приказал вывести в расход, под мою ответственность, и докладывайте кому хотите. Под предлогом обеспечения секретности — чтоб не было свидетелей, как колонна из нескольких десятков грузовиков и полугусеничных БТР с американскими белыми звездами уходит на юг.

В интересах выполнения задания. А кто и что подумает — плевать!

Жуков — Кравченко (ком. 6 гвард. танковой армией), разговор по ВЧ. 3 сентября 1950, 6 утра по местному времени.

Вам боевой приказ непонятен, товарищ генерал-полковник? Разворачивай все свое хозяйство на Циндао, и вперед, как на Берлин! Маскировку под «корейцев-добровольцев» к чертям — товарищ Сталин разрешил! Американцы попадутся — бей и дави на общем основании, как врагов! С воздуха тебя прикроют, пехоту для городских боев придали, корейцы и наш ШИСБр, куда лучше маньчжур! Жду от тебя доклада о взятии Циндао!

Из обращения И.В.Сталина к советскому народу. 3 сентября 1950.

Шесть лет назад завершилась нашей Победой самая тяжелая, самая кровопролитная война, какую знала история. Война за само выживание человечества, спасение его от фашистского рабства. Мы помним, и никогда не забудем, что в одном строю с нами сражались народы Англии и США. Мы помним ленд-лиз, северные конвои. Как и помощь в борьбе с японским милитаризмом, верным союзником гитлеровцев. И эту благодарность мы сохраним навеки.

Но правящая верхушка западных стран, промышленники и финансисты, уже тогда видели целью войны — лишь получение собственных прибылей и расширение рынков сбыта. И Победа для них — вовсе не победа, если народы многих стран Европы и Азии выбрали социалистический путь развития, если народы Африки не хотят больше безропотно подчиняться белым колониалистам. Мы не считаем, что коммунизм может быть принесен куда-либо на штыках Советской Армии — но следуем долгу старшего товарища, помочь тем, кто сам выбрал этот путь — подобно народам ГДР, Италии, Польши, Чехии, Болгарии, Венгрии, Румынии, Югославии, Греции, Кореи, Маньчжурии. А кто изъявит желание, то готовы и принять в братскую семью советских народов — как народы Словакии и Монголии. Также, мы уважаем право народов Курдистана, Ирака, Сирии, Палестины — жить по своим законам, в той мере, в какой это не задевает интересов соседних стран. Также мы оказываем братскую интернациональную помощь народу Китая, которому режим Чан Кай Ши пытается навязать власть помещиков и иностранного капитала. Мы помогаем народу Вьетнама, под руководством Коммунистической Партии сражающемуся за освобождение своей страны от колониального ига. И это очень не по нраву мировому, прежде всего американскому капиталу, теряющему прибыль.

Банкиры с Уолл-Стрита — не были на полях сражений. Они считали свои барыши. Ради которых готовы и сейчас ввергнуть мир в еще более страшную войну, уже с применением ядерного оружия — ведь не им идти на фронт! Их верный слуга, генерал Макартур, с полного одобрения Правительства США, озвучил нам ультиматум — немедленно прекратить помощь нашим китайским единомышленникам, уйти из Китая, а также из Маньчжурии, отдав их под власть Чан Кай Ши, белокитайской марионетки Соединенных Штатов. И выплатить ему контрибуцию — как еще назвать требование, «возместить весь ущерб». Тогда Макартур обещает нам мир, «если будем хорошо себя вести», на его взгляд. Иначе же, угрожает нам войной, в которой применит ядерное оружие!

25 августа, всего восемь дней назад, американский самолет сбросил атомную бомбу на Сиань, столицу китайского Освобожденного района. Погибло свыше двухсот тысяч человек, причем в большинстве не бойцов китайской Красной Армии, а мирных жителей. Погибли члены советской миссии. Полностью разрушен город, с памятниками огромной культурной ценности, возрастом в полторы тысячи лет. После чего экспедиционный корпус Армии США вторгся на территорию Освобожденного района, сея смерть и разрушения, совсем как гитлеровцы на советской земле, девять лет назад. Чтобы не только привести Китай к покорности, но и показать всему миру, что будет с теми, кто не подчинится американскому империализму.

Нашему народу, нашей стране не нужна новая война. Мы еще не успели восстановить разрушенное, мы строим мирную жизнь. Но мы помним, чем всегда кончается умиротворение агрессора — как Мюнхен, 1938 года. Мы знаем американскую историю — как они, еще сто, двести лет назад заключали «справедливые» договора с индейцами, мир на вечные времена — вот только белым колонистам всегда доставались лучшие земли, а индейцы слабели — и скоро приходил черед нового, еще более «справедливого» договора. Ведь капиталу нужны не завоевания сами по себе, а прибыль в итоге. А потому, он не остановится, и сколько продлится обещанный мир — как после Версаля 1919 года, или меньше?

Нам не нужна война. Но мы и не боимся войны — если речь идет о жизни нашей страны, нашего народа. Нам грозят атомным оружием — что ж, у нас оно тоже есть. А еще у нас есть правило — друзей, нам доверившихся, мы не бросаем, не предаем. И никто не смеет диктовать китайскому, корейскому, маньчжурскому народам — какой политический строй у себя выбирать. Но наверное, в Вашингтоне считают, что им из-за океана виднее?

Я обращаюсь к народам Америки, Англии, Франции, Голландии, Бельгии, Дании, Норвегии. Эта война нужна только господам капиталистам — а вы не получите ничего, кроме права снова умирать в окопах или под бомбами, за чужие интересы. Не мы, а ваши правительства хотите начать эту войну. Так не жалуйтесь после, что вас не предупреждали!

Конечно, пока на земле существуют различные государства, неизбежно возникает столкновение интересов, которое может быть разрешено договором — но лишь равноправным, с взаимными уступками. А ультиматумов, когда уступать должны только мы — мы не признаем!

Гао Ган. Из речи в Харбине, 3 сентября 1950.

Проклятые американские бандиты показали свое истинное лицо. Им не нужен свободный Китай, им нужна территория, населенная безропотными рабами-кули. За их словами о «благе китайского народа» прячется звериный оскал убийц. Но мы помним, что Китай, это великая и древняя страна, у нас была цивилизация, когда по американским прериям индейцы гоняли бизонов. Сейчас американцы считают, что если у них есть атомная бомба, то весь мир должен склониться перед ними в поклоне и принести дань? Думаю, что они жестоко ошибаются. Нация потомков сосланных каторжников, английского отребья, воров, разбойников и убийц хочет войны? Так она ее получит! Как и американская марионетка, собачка и лизоблюд, Чан Кай Ши.

Мао Цзе Дун. Руины г. Сиань, 3 сентября 1950.

Я остаюсь со своим народом!

Русские предлагают свою помощь. Лечение в их госпитале, на их территории. Где я целиком окажусь в их власти. Проклятый предатель Гао Ган наверное, уже нашептывает Сталину, как со мной поступить. И ведь советские, скорее всего, его послушают — чтобы окончательно прибрать к рукам КПК! Не только Кан Шэн, слишком многие погибли, верные мне! И я не нужен советским — значит, после их «лечения» живым не останусь!

И зачем мне лечение? Первые три дня я чувствовал себя плохо, но сейчас мне гораздо лучше, я могу работать, значит, преодолел болезнь! Я еще нужен Китаю и революции! Смерть империалистам и предателям-ревизионистам! И даже к лучшему, что американцы нанесли удар — это даст нам законное право, подобно мудрой обезьяне на горе, смотреть как насмерть дерутся тигры! А мы не можем участвовать, нам надо залечивать раны, нанесенные подлой агрессией, да хотя бы и Сиань восстановить! Мобилизованные по окрестным деревням рабочие уже прибывают, разбирают завалы, расчищают место. И народу, и армии надо будет видеть своего Вождя!

А после, когда такие же бомбы упадут на Харбин, на Сеул, на Хабаровск, Владивосток, и на Москву и Ленинград. В ответ, если Сталин не блефует, такая же участь постигнет Вашингтон, Нью-Йорк, Чикаго, Сан-Франциско… Но до того русские сбросят в море Чан КайШи, уж если объявили его виновным, а они такого не прощают!

И тогда Китай станет самой большой силой в мире.

Мао не знал, что при лучевой болезни (1й степени) наступает временное улучшение. Длящееся неделю, или две — до того как, при отсутствии лечения, скрутить насмерть. В то же время при правильном лечении, согласно нормативам, обещано возвращение солдата в строй — это норма для военнослужащих, не учитывает долговременное воздействие на организм. Вторая степень — это когда, опять же при лечении, в строй не возвращаются, и вообще, выздоровление возможно. Третья — смерть через определенный срок. Четвертая — смерть сразу или через короткое время.

И потому, большинство оставшихся в Сиани, в зоне радиационного заражения, были ходячими мертвецами. Поскольку не имели понятия о противорадиационных мерах. Немногочисленные советские врачи физически не могли помочь всем. И никто не имел права отлеживаться в бездельи — все трудоспособные (включая схвативших дозу, подобно Мао), должны были работать, пока стоят на ногах.

Чан Кай Ши. Сказано в Шанхае, 3 сентября 1950.

Как все китайцы, я скорблю о погибших в Сиани. Мне больно видеть разрушения древней столицы Китая. Но я считаю, что виноваты в том не наши американские друзья, которые искренне хотели прекратить кровопролитие, а коммунистические смутьяны, из-за которых Китай не знает покоя уже сорок лет! И болезнь зашла уже так далеко, заразив значительную часть нашего народа, что иногда приходится поступать, как при эпидемии чумы: окружить больное место войсками и предать там все огню, не щадя никого, кто мог бы дальше распространить заразу.

Искренне надеюсь, что теперь, когда великая и могучая Америка решила вмешаться в войну на нашей стороне, искоренение коммунистической заразы пойдет быстрее и легче. И очень скоро мы все увидим обновленный, богатый и свободный Китай, по праву занимающий место в ряду мировых Держав.

Призываю население оказать всемерную помощь этой высокой борьбе — помня, что чем скорее будут истреблены смутьяны, тем скорее придет процветание!

Доклад в Разведуправление (ГРУ СССР) от резидента в Шанхае (расшифровано).

Достоверно — Макартур и ЧКШ 5 сентября 12 часов в порту инспектируют прибывшую 33 пд Армии США. Покидаю город, согласно приказу.

Северодвинск (Молотовск), завод «Севмаш». 3 сентября 1950.

Подводная лодка уходит в поход. В чужие моря и заливы…

— Блин, какой му. к на радиоузле песню поставил? Вернемся, спрошу, коль не забуду.

— Да ну, Петрович, как лучше ведь хотел.

— А получается, как всегда.

— Думаешь, всерьез будет?

— Штатовцы конечно, козлы, но не настолько же? Там ведь так и не решились? И до швыряния атомных, не дошло?

— Так сами же историю изменили. И что теперь будет — одному господу известно.

— Тихо ты! Мои идут!

Огромная для этих лет подводная лодка, непривычно округлых очертаний, стояла у стенки завода. На причале собралась компания, где вперемешку были моряки и штатские. Конечно, завод, пребывание в ремонте — и нормой было, что экипаж тоже участвует, работая в цехах, и знакомы были флотские с заводскими. Но обычно все же даже мастер цеха не называет командира лодки, капитана первого ранга, по отчеству.

— Может с нами в поход, тряхнешь стариной? — полушутя сказал командир.

— Да нет, окопался я уже тут — ответил мастер — и говорят, нужен, справляюсь хорошо. Вон и моя идет, с дочурой. В честь нашей «адмиральши» назвали, интересно, как она там?

— По партийной линии, большое начальство — сказал командир — заглядывал я к ним в гости, как в Москве был, зимой. И второго сына Михаилу Петровичу нашему родила, тоже наверное в адмиралы выйдет. Ну а у меня — один пока что.

— Елене Саввишне, наше почтение!

— Ленок, ну зачем ты Петюню притащила? Простынет же!

— Ваня, тепло еще! Зато пусть посмотрит, как это, отец в море уходит. Доброго здравия всем!

Подходили еще — все женщины, кто-то с детьми. Мужчины пришли раньше. Кто-то собирался по трое, четверо, пятеро, кто-то стоял лишь со своей семьей, тихие разговоры были почти не слышны на фоне шума от заводских цехов. Утро, начало смены. А над морем туман.

— Мне пора — сказал командир — ну, до встречи, Елена моя Прекрасная. Ты только жди! Эй, мужики, покурили и хватит — проверка перед походом.

— А куда ж я от тебя денусь! — улыбнулась статная женщина с русой косой — ты только попробуй не вернуться!

— Да проверили уже все по десять раз, не сумлевайся, Петрович — сказал мастер — эх, а вот услышу знакомое, «корабль к бою и походу изготовить»… Ну, может еще Анюта вырастет, за моряка замуж выйдет.

— Проверка не помешает — внушительно ответил командир — когда ревун, это уже самое крайнее, а до того, неофициально. Чего тебе говорить — знаешь же!

Моряки потянулись по сходням на борт. Остались лишь заводские. И женщины — одетые нарядно, и чтобы было что-то алое — косынка, шарф, платок на плечи. А Елена, жена командира, и еще четверо были в алых накидках-пальто, похожих на паруса.

— Да не беспокойтесь, Елена Саввична — сказал мастер — я вот на этой самой «моржихе» всю войну отходил. Ох, боязно, там ведь скольких людей уж сменили! Даже группманами, и то наши не все — в смысле, из моего экипажа. Хотя нет никого, кто бы меньше года в команде. Эх, ребята!

— Боекомплект ведь загрузили по-полной — заметил кто-то — ну, суки америкосские! А ведь тогда, если до драки дойдет, и победы на рубке надо вписать по полной? Еще те…

— Цыц! — одернули его — скажут, впишем. А пока — подписку ты давал?

— Ой, а куда идут-то? Мой мне так ничего и не сказал?

— Люба, ну ты что, глупая? В Полярный — некуда больше. Поскольку только там, кроме нас, у «моржихи» стоянка оборудована. Войны ведь пока нет!

— А если будет?

— Ну, чему быть, того не миновать. Ту выдюжили, вытянем и эту! Главное, сейчас нас врасплох уже не застанут!

— Может, не будет? И вернутся скоро.

— А куда они денутся — мы на «моржихе» и не из таких походов возвращались! Рассказать, так не поверите.

— А расскажи, Сань!

— После когда-нибудь! Когда разрешат.

На радиоузле сменили пластинку. Теперь из репродуктора слышался бодро-патриотический марш.

А позади провожающих, в цехах, уже шла работа над корпусами будущих «моржих».

Ленинград. 3 сентября 1950.

На перроне Московского вокзала стояли двое — пожилой мужчина импозантного вида, и скромно одетая женщина лет сорока. У мужчины был большой чемодан, женщина налегке — провожала.

— Сегодня два раза была тревога — сказала женщина — пока учебная, но все равно… Сирены воют, все куда-то бегут. А я не стала — зачем? Если начнут бомбить, в убежищах будет лишь прах, с расплавившимися монетами и ключами — помнишь, что говорила эта, Лазарева?

— Еще не поздно купить второй билет — сказал мужчина — Лида, ну ты сама виновата. Ну что тебе стоило придержать язык, и быть как все? Ладно, разберемся сейчас!

— Разберемся?! — зло усмехнулась Лидия Чуковская — а где ты был, папа, когда меня вышвыривали из Союза Писателей, что ж ты молчал, не вступился? И молчал, когда ко мне с милицией пришли, трудоустраивать — в госпиталь, вонючие горшки выносить и мыть, как Лазарева обещала — меня, потомственную интеллегентку с высшим образованием, как какую-то Глашу из деревни Чувырлино?

— Лидочка, помолчи, люди же вокруг!

— А я устала молчать! И ждать что когда-нибудь после. Ты знаешь, а я ведь даже не боюсь, если завтра будет война, и сюда упадет атомная бомба — меня не станет, но и эта проклятая власть падет, и мы станем свободны! И будет, как ты мне рассказывал, что было до большевиков.

— Лидочка!

— Что — Лидочка? Твои слова — что русская интеллегенция была судьей и совестью этой страны! Судьей — независимым и неприкосновенным. А не работником умственного труда, «сделал результат получи плату», как в Европе. Или как у нас теперь — «если Советская Власть вам что-то дает, то имеет право и требовать». Ага, купили! А вы — продались!

— Лидочка, прекрати. Положа руку на сердце, Лазарева права — тебе было, что продавать?

— А и хорошо что не было! Анна Андреевна, кого я боготворила — у нее большевики мужа расстреляли, сына гноили в тюрьме, а ей лишь поманили, она в Мурманск летит, «подвиги» красных моряков воспевать! Сынок ее Левушка, отсидев на лесоповале — получил должность, доступ в архивы, и это правда, что гебье звонило в его институт и предупредило, на такого-то сигналы о «неблагонадежности» не писать? Даже ученика и помощничка ему нашли, какого-то студента с истфака, бывшего морячка, с которым Левушка вместе служил. И слился наш герой — творит, талант лелеет, с полного одобрения властей. А что обещали тебе, папа — тому, что учил меня, «если тебе дали линованную бумагу, пиши поперек»? Большевики — ваш талант взяли в заложники, так же как семьи когда-то брали! И самое подлое, что они честны — работай, развивай, но будь за них!

— Лида, а разве это плохо? Если их власть сейчас совсем не такая, как в восемнадцатом году.

— Папа, ты дурак или слепой? Будь они все швондерами и шариковыми, было бы лучше, такая власть не продержалась бы и года! Но они сейчас — такие как Лазарева: умные, идейные, и воевать умеют, их Гитлеру свалить не удалось, хотя он всю Европу подмял! И даже таланты ценят, перестали в распыл пускать. Но они не интеллегенты, понимаешь? Ты мне рассказывал, что такое свобода, как при царе было, в «России, которую мы утратили» — когда интеллегент мог не зависеть ни от кого, плевать на власть, сам выбирать где и кому служить, и его не смели тронуть иначе чем по беспристрастному суду присяжных! А Лазареву спроси про такую свободу, она и не поймет! Или скажет, государству служить — долг раба! Как она перед нами разливалась — иди к нам, ты нам подходишь, хорошо работаешь, раб, будет тебе за это самая большая миска похлебки! А вы слушали, рот открыв, одна я пыталась вас удержать — и получила, больницу с горшками!

— Лидочка, ну это решаемо. Не крепостное же право! Могу похлопотать, трудоустроить поприличнее. Или замуж выйдешь, тогда по закону можешь не работать.

— Папа! Знаешь, отчего вы тогда проиграли? А вы слишком любили жизнь! Как Лазарева говорила — добро, это солдаты Советской Власти защищают нас от американских бомб. И плевать что власть сволочная! Ах, вам талант позволяют развивать, и даже условия создают — и вы уже за. А уж «наших бьют», как тут иначе, ясно на чьей стороне в драку лезть! А надо, иногда, все снести, не разбирая, чтобы место расчистить! Пусть кровь, грязь, трупы, пожарища вместо городов — и бывшие профессора университетов выкапывают мерзлую картошку на полях. Но это необходимо — чтобы после уже правильно начать. Я в госпитале такого наслушалась — ты знаешь, что при ампутации режут по живой ткани, чтобы гангрену остановить? И гнойные раны вскрывают, кромсают по живому. Больно, страшно — но надо, иначе умрешь! Так я надеюсь, что эту войну мы проиграем.

— Лида! Ты этого не говорила, а я не слышал!

— Проиграем. И я молюсь, чтобы такие как Лазарева попали на виселицу, а не пытались после переиграть, учтя опыт — и ведь учтут, и разожгут, и толпа поддержит, вспомнив, как хорошо было при коммунистах, не желая проходить крестный путь на Голгофу до конца! Папа, ну отчего у нее, и все есть, а у меня, ничего? Ты спрашивал, отчего я этот ужасный берет надела, а не шляпку с вуалью, что мне идет — так я скажу, что даже в этом на Лазареву не хочу быть похожей! А буду, как у Чернышевского, дама в трауре — которой лишь после победы красивой и нарядной дозволено быть.

— Ну и что ты докажешь, таким протестом против власти?

— Да хоть совесть будет чиста, что не продалась! И после, когда свобода придет, новое общество начнется с таких как мы! Как ты сам меня учил — и запомни, что твое предательство я никогда тебе не прощу! Ни тебе, ни братцу Николаю.

— Ты все же приезжай в Переделкино.

— Как выйдет, папа. Если жива буду. Надеюсь, что война все же начнется! И свобода придет.

Прогудел паровоз. Скоро отправление.

— Ну, до свидания, дочка — сказал Корней Чуковский. И, осунувшись и сутулясь, подхватил чемодан, направился к вагону.

— Прощай, папа — сказала Лидия Чуковская. И пошла к выходу, не оглянувшись ни разу.

Р.Джексон. Красные соколы. Гл. «Китайский конфликт». Изд. 1969 (альт-ист.).

В чем была причина того, что США, бесспорно ведущая авиационная держава, в 1950 году оказалась совершенно не готова к воздушной войне? Как ни парадоксально, причина нашей слабости лежала в нашей силе!

По положению на 1945 год, день капитуляции Японии и окончания Второй мировой войны, ВВС США были безусловно, сильнейшими в мире. Как и американская авиационная промышленность, и наука. Кровавый опыт войны вызвал переоценку роли авиации (как и флота) в войне будущей — если сухопутные войска подверглись значительному сокращению, то ВВС это коснулось в гораздо меньшей мере, с учетом роста политической напряженности между коммунистическим лагерем и странами «свободного мира»; предполагалось, что пехоту для наземных битв предоставят союзники, а США будут ответственны за обеспечение господства в воздухе — которое, как показал опыт, всегда определяет победу на суше. В итоге, в наличии оказалось огромное количество авиачастей на устаревшей технике, требовавших на свое содержание колоссальных средств из бюджета, заметно урезанного в сравнении с военными годами.

Истребитель Ф-80 был несомненно, лучшим из реактивных боевых самолетов первого поколения, превосходя британские «вампир» и «метеор», немецкие Ме-262. В самом начале он страдал «детскими болезнями», но по мере избавления от них стал надежной и простой в эксплуатации боевой машиной — что подтверждается долгой карьерой его учебной версии Т-33, летающей даже сейчас, когда Ф-80 давно заняли свое место в музеях. И тот факт, что США сумели создать этого фаворита, вступив на путь развития реактивной авиации позже, чем Англия и Германия, говорит о качестве американской науки и конструкторских кадров. Однако уже в 1946 году взлетел Ф-84, с еще лучшими характеристиками, в следующем году этот истребитель начал поступать в строевые части. Беда была лишь в том, что по финансовым соображениям, выпуск новых прекрасных машин был весьма ограничен — а как уже сказано, огромное число эскадрилий требовало для перевооружения весьма длительного времени и расходов! В итоге, в 1950 году поршневые самолеты составляли в американской боевой авиации абсолютное большинство!

Ф-84 был совершенством — пределом, что могла дать аэродинамическая схема с прямым крылом. Проблема была в том, что стреловидное крыло в 1950 году было известно американским конструкторам, но спор о его преимуществах и недостатках так и не был разрешен! Ответ знали немцы, сумевшие к 1944 году накопить наибольший в мире опытный материал по продувкам в околозвуковой и сверхзвуковой аэродинамической трубе. (прим. — Джексон неточен. В нашей истории, в основу работ в СССР и США были положены немецкие данные, полученные в сверхзвуковой аэротрубе после апреля 1944. Оттого у Миг-15 и Сейбра, Ту-16 и В-47, угол стреловидности 35, наиболее исследованный у немцев. Но в альт-истории, где Победа в мае 1944, исследования велись уже под контролем СССР — В.С.). Однако же СССР досталось немецкое наследство почти полностью, на 99 процентов — люди, документация, опытные стенды — «свободный мир» же довольствовался обрывочными сведениями от случайных беглецов. В итоге, возникла унизительная и маловероятная ситуация, когда США пришлось догонять Советы по результатам начавшейся войны!

Вызывает удивление, с какой решимостью и последовательностью русские приняли именно «стреловидную» схему. Реактивные истребители с прямым крылом так и остались у них опытными машинами или малосерийными образцами, первым по-настоящему массовым истребителем стал Миг-15. Причем есть данные, что в данном случае «Миг» означало не аббревиатуру КБ Микояна и Гуревича, а синоним русского слова «скорость», так как к разработке отдельных узлов самолета были привлечены коллективы Лавочкина и Яковлева. Очень удачным решением оказались гребни на крыле, улучшающие аэродинамику. До сих пор остается открытым вопрос, насколько ускорило русскую программу приобретение английских двигателей — очень быстрое освоение и совершенствование лицензионных образцов наводит на мысль, что Советы имели как минимум, значительный конструкторский и технологический задел. Официально считается, что первый полет Миг-15 совершил в марте 1947 (прим. — в нашей истории, конец декабря — В.С.), причем сразу было принято решение о запуске именно этого самолета в массовую серию и перевооружении на него большинства советских истребительных полков. С весны 1948 года «миги» начали поступать в строевые части, все нарастающими темпами — особенно в западные и дальневосточные военные округа. С начала 1950 года к ним присоединился Як-25, очень удачный ночной перехватчик и дальний двухмоторный истребитель. Не была забыта и бомбардировочная авиация — в 1949 на вооружение был принят Ил-28, ставший первым в мире массовым реактивным бомбардировщиком, на чертежах уже был и Ту-16, появившийся в войсках в самом конце Китайского конфликта. Русская военная авиация в конце 1940х годов развивалась наиболее динамично, самыми быстрыми в мире темпами. И это оказалось недооценено в США!

Отчасти это объяснялось иезуитскими мерами русских, направленных на маскировку. «Если ты силен, сделай вид что слаб», эти слова приписываются китайскому древнему мудрецу и воителю Сунь-Цзы. Реактивные истребители с прямым крылом в СССР были в очень малом числе — однако же именно они показывались публике на воздушных парадах, в газетах публиковались фотографии, а Миг-15 был покрыт завесой секретности. О существовании его было известно разведке ВВС США — но там преобладало мнение, что это не слишком удачная машина, выпущенная малой серией, и отличающаяся высокой аварийностью, наподобие того, как японцы в самом конце той войны пытались экспериментировать с «зеро-райсен». Перевооружение проходило в обстановке тайны, с причастных брали подписку о неразглашении, угрожающей болтливым, не говоря уже об изменниках, самыми суровыми карами, причем не только им, но и семье. В результате, на лето 1950 года мы не представляли истинного состояния русских военно-воздушных сил!

Для поддержки нашего гоминьдановского союзника, ВВС США сосредоточили на китайских аэродромах очень крупную воздушную группировку, более чем в три тысячи самолетов. Также имелось более пятисот самолетов в авиации Чан Кай Ши. Однако это были исключительно поршневые машины — «тандерболты», «мустанги», В-25 и В-26. Ф-80 имели лишь 18я истребительно-бомбардировочная группа (12я, 44я, 67я эскадрильи, база Наха) на Окинаве, 51я истребительная (16я, 25я, 26я эскадрильи) и 49я истребительно-бомбардировочная (7я, 8я, 9я эскадрильи, база Мисава) в Японии. 8я истребительно-бомбардировочная и 35я истребительная группы (прим — в ВВС США, группа это аналог нашего полка — В.С.), тоже в Японии (база Итадзуки), находились в процессе перевооружения. Но даже если их брать в расчет, то мы имели всего пятнадцать эскадрилий реактивных истребителей на весь Дальний Восток — при том, что русские сосредоточили там десять истребительных дивизий, больше тысячи Миг-15, уже освоенных летным составом! При том, что Миг-15 превосходил даже Ф-84 (которые на лето 1950 находились лишь на территории США и в Англии). Также имелись три полка ночных перехватчиков Як-25 (Сахалин, Владивосток, Харбин). И две бомбардировочных дивизии, оснащенных Ил-28. С началом военных действий, воздушная группировка Советов была еще усилена — так, прибыло еще как минимум, три полка на Ил-28, вошедших в состав ВВС Тихоокеанского флота, и немецкие штурмовые полки на Ме-262В.

И высшее командование американских вооруженных сил, и лично генерал Макартур, пребывали в блаженном неведении, отдавая приказы, совершенно не отвечающие обстановке, и приводящие к бессмысленным потерям. А необоснованные угрозы применения нами ядерного оружия уже по советским войскам еще больше взвинтили обстановку, толкнув Советы действовать предельно решительно и жестоко. И расплачиваться за безответственность таких, как Рэнкин и Робертсон, пришлось ни в чем не повинным пилотам!

Прежде СССР очень нервно реагировал на нарушение своего воздушного пространства, причем бывали случаи, когда преследование нарушителей продолжалось и над нейтральной территорией — однако полеты вдоль границы без ее пересечения обычно не вызывали жестких мер. Но уже 2 сентября 1950 года, RB-29 из 17й разведывательной эскадрильи, летящий над Балтийским морем был атакован и сбит русскими истребителями, причем без всякого предупреждения (экипаж погиб). В это же день такой же разведчик из 13й развед. эскадрильи, пытавшийся провести обследование района Баку также был сбит без предупреждения, над территорией иранского Курдистана (экипаж схвачен и выдан советскому командованию). На протесты американской стороны, было официально заявлено, что в свете заявления Макартура (не подтвержденного, но и не опровергнутого Вашингтоном), все потенциальные носители ядерного оружия у советских границ будут уничтожаться, как прямая угроза безопасности СССР.

Что вызвало возмущение американских военных. Военный министр Эйзенхауэр открыто заявил Президенту Стеттиниусу, что в отсутствии разведки он не гарантирует своевременного обнаружения советских приготовлений нападения на страны «свободного мира». Тем более, что политическая ситуация в Европе и так накалилась до предела. Но холодным душем были известия из Китая — выходит, что американская воздушная дубинка вовсе не настолько тяжела, а скорее даже, подгнила?

Даже в штабе Макартура не знали о заявлении Рэнкина, что «США применят ядерное оружие для деблокады окруженных войск». 2 сентября планировался налет силами трех бомбардировочных групп Стратегического Авиационного командования (19я группа взлетала с Окинавы, 24я и 31я из Японии, на цель шли общим строем). Однако русские отнеслись к угрозе всерьез — и платить за чужой длинный язык пришлось летным экипажам!

Отчего не был учтен катастрофический опыт боев над переправами Хуанхэ 29 августа? И бой 30 августа над тем же местом, что было назначено целью в этот раз? Уже тогда было ясно, что поршневые самолеты не могут противостоять русским реактивным. Отчего не было принято во внимание, что маршрут полета пролегал на запад параллельно фронту, и локаторы на вражеской территории отлично видели большую группу самолетов, а значит русские имели время поднять истребители и собрать их на подходе к цели? И ведь командование 19й группы указывало Макартуру на эти сомнительные аспекты — получив в ответ грубый окрик, исполнять, а не искать оправданий для отказа! И восемьдесят один бомбардировщик был послан на верную смерть! В Европе В-29 уже заменялись на В-50 и В-36, оставаясь большей частью в эскадрильях специального назначения. На Дальнем Востоке ветеран В-29 оставался пока основным типом «стратега», хотя была уже одна группа (11я) оснащенная В-36.

После это войдет в историю как «Шэньдунская бойня». Советы бросили в сражение четыре полных полка Миг-15, почти полтораста первоклассных истребителей — причем в уверенности, что наши самолеты несут атомные бомбы, отчего русские пилоты атаковали с яростью камикадзе. «Мустанги» с аэродрома Циндао прикрыть своих подопечных не могли, их просто растерзали как пес тряпку, от полного уничтожения истребители 91й группы спасло лишь то, что советские не считали их приоритетными целями, стараясь бить прежде всего бомбардировщики. Раньше считалось, что строй В-29 за счет своего оборонительного вооружения может легко отбиться от атак истребителей, что в целом, было подтверждено в налетах на Японию. Оказалось же, что системы наведения стрелковых турелей В-29 не отрабатывают по высокоскоростным целям, а дальность действительного огня русских авиапушек калибра 37 и 23 гораздо больше, чем пулеметов «браунинг» 12.7. Было сбито шестьдесят два бомбардировщика, еще семь не дотянули до базы, или разбились при посадке, и шесть В-29 пришлось списать как не подлежащие ремонту, избитые так, что непонятно, как долетели — и практически в каждом экипаже были убитые и раненые; ни один из вернувшихся самолетов не мог быть отправлен в повторный вылет, требуя ремонта, также было сбито двадцать три «мустанга», русские потерь не имели! И не подлежало сомнению, что если бы бомбардировщики не отвернули, а пытались прорваться к цели, шли до конца, то не уцелел бы никто! После чего на базах среди летного состава возникло брожение, граничащее с мятежом, «мы не камикадзе», экипажи открыто отказывались исполнять боевой приказ, пока не будет обеспечено прикрытие. Которого быть в тех условиях не могло — как уже сказано, мы всего имели на театре военных действий реактивных истребителей меньше, чем русские бросили в тот единственный бой! И у Ф-80 явно не хватало дальности, сопровождать бомбардировщики до цели.

Макартур однако требовал повторить вылет. Послав В-36, у которых было больше шансов, на его взгляд. На что командир 11й группы полковник Скотт заявил, что без прямого приказа из Вашингтона он не пошлет на убой ни один экипаж — по некоторым данным, слова были крайне недипломатичными. В историю же вошло — вы понимаете, сэр что мы только что расписались в нашем воздушном бессилии? Хотите чтобы это было еще наглядней показано всему миру?

Скотт был прав. Нельзя было найти более наглядного доказательства, что отныне, как и в прошедшую войну, реальная дальность бомбардировщика равна дальности истребителей его сопровождения. А ни Ф-80, ни Ф-84 категорически не годились на эту роль! То есть, в случае большой войны — уничтожения Советов первым ударом не будет, поскольку бомбардировщики до Москвы, Ленинграда, Киева, Горького, Сталинграда, не долетят. Реальным был лишь сценарий постепенного продавливания вражеских рубежей: авиация из Англии и Дании превращает в радиоактивную пыль лишь ближние территории — Германию, Австрию, Италию, после занимаемые нашими войсками, туда переносятся авиабазы, и аналогично, следующий этап. Однако этот план вызвал ужас у командования сухопутных войск — расчеты показали, что по самому оптимистическому сценарию, атомными бомбами нанести русским потери больше тридцати процентов невозможно, а оставшееся придется добивать в наземном сражении! А насколько это легко и вообще реально — спросите у Гитлера в аду! Тем более, что наши европейские союзники, которым по плану была отведена роль пехоты, показали резко отрицательное отношение.

(Примечание переводчика. Автор сглаживает углы. По его мнению, массовые уличные беспорядки в Париже, Лионе, Гавре, Марселе, когда полиция стреляла в народ, и число убитых и раненых насчитывалось сотнями — «янки, гоу хоум», «мы не хотим быть американским пушечным мясом», «при Петене шли умирать за Еврорейх, сейчас за прибыль банкиров с Уолл-Стрит, может хватит?» — это всего лишь отрицательное отношение?).

Макартур однако упорно не желал понимать очевидного. Для него, истинного патриота своей страны, было подлинной ломкой устоев, что Америка пусть и временно утратила господство в воздухе. Только этим можно объяснить его приказ, завершившийся «воздушной Цусимой» — хотя Цусимский пролив лежал несколько к северу, эта воздушная битва вошла в анналы истории именно так. Когда с русской стороны участвовали, по уточненным данным, сорок истребителей Миг-15, которым противостояли восемьдесят шесть Ф-80. В результате, Советы признали потерю одиннадцати своих истребителей, в обмен на семьдесят девять «Шутинг Старов», если включить сюда еще два разведчика Ф-80А, также попавших на зуб русским «стрелам». Стоит заметить, что не все потери пришлись на собственно воздушный бой, не меньше десяти Ф-80 упали в море, не дотянув до дома, еще один разбился при посадке. Потери составили тридцать шесть пилотов погибшими и пропавшими без вести, еще тридцать восемь оказались в русском плену, спасти удалось лишь пятерых — столь низкий результат объясняется тем, что русские сбили летающую лодку-спасатель, по их заявлению «не несшую положенных опознавательных знаков», после чего дальнейшие вылеты в район боя пришлось прекратить, так как прикрыть спасателей от русских «стрел» было нечем. Но стало ясно, что США не только уступают Советам в оснащении военно-воздушных сил реактивной техникой, но и качество этой техники сильно уступает русской.

А потом был Шанхай. И мир застыл в ожидании кровавой развязки, на пороге новой войны. Но Америка колебалась. Да, формально западный блок превосходил коммунистический, по числу ядерных зарядов, по удобному расположению баз. Однако у Советов оказались неожиданно сильные козыри — и никто не знал, что еще спрятано у них в рукаве! Пределом для одной атомной боеголовки считалось тридцать, сорок тысяч тонн тротилового эквивалента — термоядерная супербомба была лишь гипотезой, и вдруг оказалось, что у СССР это оружие уже имеется в войсках! И Западный мир вовсе не был единым и сплоченным перед красной угрозой — слова Форрестола, «лучше быть мертвым, чем красным», не встретили в Европе никакого понимания. Никто не ждал энтузиазма от французов, но и Британская Империя категорически отказалась поддержать США в будущей войне!

Все могло быть иначе — окажись у Америки реальный воздушный меч, вместо бумажной дубинки. После дипломатического разрешения ситуации, когда призрак всепланетного атомного пожара отступил, были сделаны правильные выводы. Поршневые самолеты выводились из боевого состава ВВС США, передаваясь в Национальную Гвардию, или латиноамериканским, азиатским и африканским странам, или даже в частные руки. Уже зимой 1950 взлетел F-84G фирмы Рипаблик, а на Локхиде дан «зеленый свет» уже существующему проекту F-80E, оба со стреловидным крылом. Аутсайдером оказалась Норт-Америкэн, пытавшаяся переделать свой проект истребителя FJ-1 «Сейбр» (делался по заказу Флота) также на стреловидное крыло (прим. — в нашей истории, прототип «Сейбра», заказанный ВМС США, действительно был прямокрылым. Только назывался «Фьюри», имя «Сейбр» получил уже сухопутный вариант — В.С.) — новый F-84 имел летные данные не хуже, но был почти доведен. Наконец, в 1951 на вооружение будет принят американский фаворит в Китайской войне, «гроза Мигов», F-88, «Небесный демон» фирмы Макдонелл.

Но это будет уже другая история, и другая битва. Из грани Третьей Мировой войны — в вялотекущий конфликт «войны по доверенности», китайцы убивают китайцев, а военная помощь извне строго дозирована, и контролируется ООН.

Капитан 1 ранга Скворцов Сергей Степанович, «Три Эс» (в 2012 командир БЧ-2 атомной подводной лодки «Воронеж»). Ракетный крейсер «Варяг», Восточно-Китайское море к югу от острова Ченджу.

Кому война, кому мать родна. Вот не думал, что придется мне, как полковнику Тиббетсу, по мирному городу, ядрен батоном стрелять! Впрочем, какой он мирный — там «вероятного противника» (хотя какой он «вероятный», если до такого дошло) тысяч пятьдесят голов. Подкатывает мне судьба случай, в компенсацию, что вместе со всеми, на «Воронеже», отличиться не успел!

Мы ведь в последний раз ракетами стреляли по немецким кораблям в ноябре сорок второго, в Порсангер-фиорде. А за «мирным атомом» в Атлантику ходили уже без меня! «Граниты» все выгрузили, сдали на «Второй минно-торпедный арсенал», это после его Курчатов для своих целей прибрал, а поначалу там действительно был объект флота, под нас построенный. Ну а дальше — ребята воевали, а я и еще десяток моих подчиненных чины и награды зарабатывали на полигонах и КБ. Так как слова о «крылатых ракетах — национальном оружии советского флота», были восприняты на самом верху максимально серьезно!

Дьявол, он ведь в мелочах! Копировать движок «гранита» (который в свою очередь, облегченная и форсированная «одноразовая» версия того, что был на Миг-21) — а где вы возьмете материалы и технологию их обработки? Приборы наведения — даже не бортовой комп, а просто гироскопы, реле, исполнительные привода, тут ведь важно, чтобы все не просто срабатывало, но с заданной точностью и быстротой. А локатор, на порядок выше существующих в этом времени? Аэродинамика — для отработки которой, контрольная аппаратура нужна, и сверхзвуковая труба? Ну и изюминка «гранита», искусственный интеллект, когда одна ракета в залпе координирует остальные, распределяет между ними цели.

Конечно, воспроизвести все не удалось. И то, что вышло в итоге, походило на образец примерно как Миг-15 на Миг-31. Или в этом времени, как «ньюпор» прошлой войны на Як-9. Но это летало! И даже, представьте, попадало в цель!

Планер и движок отрабатывали в виде «скоростных бомб». Припоминаю что было в той истории, откуда мы провалились, такое — нечто, похожее на сильно урезанный Миг-21, подвешивали к Ту-4 и сбрасывали на большой высоте. С пилотом внутри — и работа эта была смертельно опасной, поскольку даже катапультироваться на такой скорости, и с теми креслами, это огромный риск. Здесь же кроме «рекордного стенда», ракетного Як-1000, сверхзвук испытывали и на наших изделиях, летающих над Каспием и степями западного Казахстана. Под конец, летало уже вполне надежно, и могло быть принято на вооружение в варианте некоего аналога Фау-1, с ядерной боеголовкой точность на двухстах километрах выходила приемлемая. Причем назвали, вот юмор, так же как и у нас — «гранит», лишь с номером 1. И что еще забавнее, это числилось самолетом (сделали еще и пилотируемую версию, используемую как «многоразовый носитель» испытываемой аппаратуры). Проблема была, как воткнуть туда шасси, даже самой простой, «велосипедной» схемы!

Гранит-2, это была версия с телеуправлением. С вариантами — ракету ведет локатор с самолета, или на ракете телекамера, передает изображение в реальном времени. Тоже гемор был страшный, хотя бы с отработкой автомата высоты — чтобы оператор ракету в землю не вогнал, задано что ниже определенного уровня идти нельзя, эту минимальную высоту надо держать автоматически. Поначалу она была сто метров, и условное попадание фиксировалось по проходу над целью. Затем, отработали «клевок» на цель (тоже, сколько возились, пока добились уверенного попадания в щит десять на десять метров). И первоначально для устойчивого телеуправления самолету наведения надо было идти в прямой видимости ракеты. После это расстояние довели до тридцати километров.

Гранит-3, версия с самонаведением. В версии как РЛС, так и телевизионной — вот представьте телевизор, с очень крупной разверткой, пиксели как квадраты на экране. Но если вам не видами любоваться, а тупо выводить самый темный в центр, то по оптически контрастной цели (корабль в море) работает вполне приемлемо. Главное — не излучает, и сама не поддается помехам!

А теперь представьте все это в одном флаконе! Может идти автономно, по заданному курсу. Принимает команды на коррекцию траектории. И под конец, команда включить режим СН!

Даже складные крылья появились, в сорок девятом. Но это пока экзотика, так что основной версией остается с обычным крылом. Подвешивается под бомбардировщик Ту-4 или Хе-277 (придется поршневым старичкам еще побыть в строю, пока Ту-95 нет). Так что против американских авианосцев — может работать лишь у нашего берега, где истребители прикроют. Но и это уже немало!

Восемь лет адовой работы! В отпуск ездил только три раза, в ведомственный санаторий в Крыму. Вот только (поймут ли это потомки, в сытом и безопасном времени) действительно за душу брало, дать стране уникальное оружие, опережающее время лет на десять, если не больше! Чтоб мне усталость — но вот их солдатам и морякам, смерть! Ну и платят тут мне, по мерке 2012 года, наверное, как гендиректору «Газпрома». Живу на всем казенном. Даже семья — в прежней жизни женат был, разбежались, а в этой… Лиза-Лизавета, вот интересно, тоже наверное Анечкин кадр? Комсомолка, спортсменка (ну это счас у подавляющего большинства советских девушек встречается), студентка, и просто красавица, не знаю как с точки зрения конкурсов красоты конца века, но точно в моем вкусе. Повоевать не успела, в эвакуации была, а отец у нее под Смоленском погиб. В самом деле любит, или по Анечкиному приказу? Обидно, понимаешь, в человеке разочароваться будет!

И главный фронт. Обеспечить боеспособность оставшихся «гранитов»! За исключением тех, которые разобрали для изучения. Шесть боеголовок, по пятьсот килотонн — если считать, что у США сейчас где-то сотня с хвостом бомб, равных хиросимской той истории, так это выйдет даже перевес по тротиловому эквиваленту! Даже с учетом что одну боеголовку благополучно рванули в сорок восьмом, под землей, чтоб американских шпионов не смущать, а еще одну разобрали для изучения. Я все ж больше эксплуатационник и по тактике, проектирование же ракет лишь в основе знаю! А там куча контрольно-измерительной аппаратуры нужна, чтобы проверить боеспособность. И особые условия хранения — «ну это мы обеспечим, товарищ Скворцов, вы только скажите, какие». Интересно, какое место на планете в этом времени более секретное и охраняемое, наше хозяйство или форт Нокс?

Местными «гранитами» стреляли с самолетов, как я сказал, с наземных стационарных установок, даже железнодорожную разработали, для нужд береговой обороны. А вот наши родные так не могут, у них перед пуском контейнер должен заполняться водой. «Воронеж» с севера уводить уже не было технической возможности. И тогда чья-то светлая голова (убью!) придумала:

— А отчего не воткнуть пусковую в любое корыто? Способное отгрести от берега миль на двести, радиус прикрытия авиацией — и дать залп.

Первый наш «ракетный крейсер» родился на том же Каспии. Самоходная баржа, бывший нефтевоз, выглядела… ну примерно как первый авианосец Рабочее-Крестьянского Красного Флота «Коммуна» (Волга, 1919 год), такая же нефтяная баржа, на которой базировались гидропланы М-9 (прим. — реальная история — В.С.). Две пусковых (хотя никогда залпом не стреляли, но технический резерв иметь надо), подходящие как для «гранитов» местного изготовления, так и для подлинных, из XXI века. Сперва отстрелялись здешними изделиями (больше десяти пусков), и в завершение, потратили один «гранит» наш. Решили, что нужна уже мореходная платформа, для отработки тактических задач, а то и для реального применения.

На момент капитуляции Японии, почти весь ее флот был на морском дне (только, в отличие от иной истории, здесь к этом и наши хорошо руку приложили). И вот, при разделе японского флота — достался нам учебный крейсер «Кашима». Верно говорят, что с шулером играть не садись — единственный уцелевший линкор «Харуна» по жеребьевке достался америкосам, и лишь затем, чтобы утопить его в сорок восьмом при испытании атомной бомбы. Тяжелый крейсер «Такао» (самый удачный класс японских кораблей!) забрали британцы. Легкий крейсер «Сакава» — французы. Еще два крейсера, тяжелый «Аоба» и легкий «Ойода», на момент капитуляции бывшие в ремонте, постановили не делить, а пустить на слом. Наконец, учебный «Кашии», однотипный с нашей «Кашимой», достался голландцам! А нам — этот вот недомерок, хотя и в приличном техническом состоянии, относительно новый (постройки 1940 года). Размером за шесть тысяч тонн, всего четыре ствола главного калибра в двух башнях, броня чисто символическая, ход 18 узлов — правда, помимо экипажа предусмотрены помещения для двух сотен курсантов. И вот, из этого корыта — предстояло сделать грозу морей!

И ведь сделали! Плюс — что вражьи шпионы ничего заподозрить не могли. Загнали эту «Кашиму» к стенке Морзавода, в самый дальний затон, еще в сорок шестом, и совершенно не спеша (конструкция пусковых еще была не отработана) стали «переделывать под советские стандарты», как официально значилось. Катапульту с него еще при японцах сняли, поставив на освободившееся место за единственной трубой дополнительные зенитки — теперь их долой, зато появилась на палубе надстройка довольно уродливой формы, скрывающая две пусковые под «граниты», установленные жестко, в направлении вправо и вперед. Заменили радиоаппаратуру, и еще зенитки, японские 25мм автоматы (в девичестве, французские «гочкисы» образца еще двадцатых) на наши новые 30мм (клон АК-230). Главный калибр остался тот же, как и машины. Запасных ракет не было. Такой вот получился ракетный крейсер «Москва-лайт» — назвали «Варяг», до появления в нашем флоте более современной боевой единицы, достойной этого славного имени.

Однако это плавучее недоразумение, коим волей Верховного Главнокомандующего командует ваш покорный слуга, способно реально запулить «гранитом» на дистанцию в двести морских миль — а с ядерной боеголовкой, и подальше. Уже испытали стрельбой, в пустынном районе Охотского моря, возле Шантарских островов (забытый богом медвежий угол — в будущем я про него в книгах Федосеева, писателя и путешественника, читал). Прошло нормально — хотя по инструкции, в мирное время запрещено заряжать ракеты в обе пусковые одновременно, а после старта положено тщательно осматривать палубу на предмет повреждений и возгораний. Весь экипаж, двести семьдесят три человека, под подпиской о неразглашении ходит. Так что пока мы, смею надеяться, может и не туз в рукаве, в военно-морском споре с янки, но уж валет точно.

Еще в начале августа мы перешли из Владивостока в Порт-Артур. Шли под охраной двух сторожевиков, и наши самолеты все время над головой крутились. В исторической гавани увидели эскадру, крейсер «Молотов» и четыре новых эсминца. Под охраной которых сейчас идем на юг. С заряженным в пусковую ядерным «гранитом», привет из двадцать первого века! Сколько было головняка, все системы ракеты проверить, и сказать, сработает с гарантией процентов девяносто! А на десять оставшихся, как я понял, какая-то подстраховка есть.

Когда по условленному радиокоду вскрыли запечатанный пакет — мне захотелось выругаться, а затем дерябнуть стакан водки. Мать-перемать, ладно, разгрузка американской дивизии, но сколько же там народу будет, совершенно постороннего мирняка? Но против приказа не попрешь!

— Да сволочи они там все! — сказал товарищ П.П.Корчагин, присланный куратором данной операции (и персонально моим — ведь арестует, а то и пристрелит, гад, если взбрыкну!) — отставить интеллегентские сопли, мы коммунисты, должны приказ Партии не задумываясь выполнять! Тем более, нет там «наших» — советское консульство приказ получило эвакуироваться, иные граждане СССР тоже там не замечены, ну а местные сплошь белокитайцы, оплот и опора Чан Кай Ши! И чем меньше этой сволочи будет, тем чище на земле!

Товарищ Корчагин казался мне реликтом из комсомольских двадцатых. Когда «Гренада моя», и все просто, рубай шашкой гадов, которые не как мы! И что ж такой в ведомстве у нашего «жандарма» делает — до того, из тех людей мне исключительно умные и циничные попадались, как сам комиссар ГБ Кириллов Александр Михайлович (хотя узнал я позже, что фамилия его это псевдоним прилипший, как у Владимира Ильича). А ты случайно, с Николаем Островским знаком не был, он не с тебя имя и фамилию своего персонажа взял? Отвечает, что нет, случайно совпало. И вообще, морока с этими именами — вот знал он человека с именем Ледав — Лев Давидович Троцкий, так у того были большие неприятности в тридцать седьмом!

— Или мы их, или они нас, товарищ Скворцов! Есть большое опасение, что вторая бомба упадет на наших в Китае, американцы прямо пригрозили. А затем, и на Харбин или Хабаровск. Так что — выбора нет. Не мы начали — и наше дело правое!

Ну, если так… Но водки после точно напьюсь!

Этот же день. Восточно-Китайское море.

Попав в СССР по ленд-лизу, этот пароход, ничем не выделяющийся в сотенной серии ему подобных, стал называться «Биробиджан». Успел отличиться в дальневосточной войне сорок пятого года, высадив десант в Маоку на Сахалине. Был возвращен в народное хозяйство — но в сорок девятом, мобилизован в состав ВМФ. Как было объявлено, для переделки в минный заградитель (в мирное время?), и действительно, на палубе появились минные рельсы, в корме лацпорты, и еще 76мм зенитки на баке и на юте, и 37мм автоматы в средней части, на спардеке. Но вот антенны необычной формы совершенно не были характерны для минного заградителя, не были они похожи и на стандартные для РЛС. И, хотя работы велись под большим секретом, удалось узнать, что трюм (целый трюм!) занимала аппаратура непонятного назначения, которую привезли и монтировали не рабочие верфи, а какие-то неразговорчивые люди в военной форме, после чего крышка трюма была намертво задраена, а у тамбура, через который единственно можно было туда попасть, круглосуточно стоял вооруженный часовой. А в соседнем трюме был смонтирован мощный дизель-генератор. И в завершение, прежняя команда с транспорта, поднявшего флаг вспомогательных судов ВМФ СССР и получившего имя «Луга», была полностью списана и заменена военным экипажем.

Русские хотят провести свой «эксперимент Радуга»? (Прим. — у нас более известен как «Филадельфия» — В.С.) Было желательно проследить! Так что разведка США получила приказ тщательно наблюдать за всем, связанным с этим судном!

И когда пришло сообщение, что «Луга» вдруг покинула Владивосток, а затем была обнаружена воздушной разведкой у корейского берега, курсом на юг, это первоначально вызвало недоумение. Ведь казалось логичнее проводить секретные эксперименты где-нибудь в дальнем углу Охотского моря, вдали от чужого наблюдения!

Затем кому-то в штабе пришло на ум сопоставить этот факт с тем, что русские ответственные лица, как удалось узнать, несколько раз называли «Лугу» — «маяком». Этот Чин имел достаточно высокий допуск к тайнам, чтобы слышать о поисках «двери в будущее», доступ к которой якобы есть у русских — что разведка пыталась выяснить, еще пять лет назад. В свете текущих событий, его доклада хватило, чтобы поставить на уши сначала Дальневосточное командование ВМС США, а затем и больших людей в Вашингтоне.

После ядерного удара по Сиани, и ультиматума Макартура, русские подозрительно молчат — но вывели в море «маяк». Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, кто придет на посланный сигнал!

Генерал Дуглас Макартур, главнокомандующий вооруженными силами США на Дальнем Востоке. Шанхай, 5 сентября 1950.

Какой к чертям, «фактор Х», есть он или нет? Если он есть, то это русское корыто может его притянуть? Так уничтожить к чертям!

Послушайте, мы стерпели, когда япошки утопили «Пэней»? Когда ваш противник полез за кольтом, надо стрелять первым. И мы, как джентльмены, целим пока не в лоб — я ж не приказываю сбросить Бомбу на Москву! — а дипломатично прострелим руку. Пусть русские видят, что мы начеку!

Флотские откажутся? Плевать, поднимите авиацию из Японии! Заодно пусть потренируются на плавучей мишени! Исполнять! Я за все отвечу!

А после — пусть будут переговоры! Которые всегда должны — с позиции силы. Чтобы оппонент видел, мы с ним шутить не намерены!

Радиопереговоры, Шанхай — Вашингтон. Защищенный канал связи Армии США.

— Босс, Дуг приказал потопить какой-то русский транспорт в море, чтоб «показать твердость позиции США». Пресечь?

— Всего лишь транспорт? Ничего не предпринимайте.

Через два часа. Вашингтон, Белый дом. Президент Эдвард Стеттиниус, Госсекретарь Джон Ф.Даллес.

— Джон, вы идиот! Докладывать мне о таком в самом конце, среди «прочего»? Немедленно отмените!

Через пять минут. «Прямой провод» Шанхай — Вашингтон.

— Господин Президент, генерала Макартура нет в штабе! Он выехал, вместе с генералиссимусом Чан Кай Ши.

Через десять минут. «Прямой провод» Токио — Вашингтон.

— Господин Президент, поздно! Над морем идет воздушный бой! Я не могу выдернуть своих парней, их изобьют на отходе!

Еще через десять минут.

— Господин Президент, Шанхай не отвечает!

Над Восточно-Китайским морем. 5 сентября 1950.

Победитель получает все. И горе проигравшему.

— Су-ко бле-ать — сказал Джимми — и к чор-то-вой мадер!

Он мог остаться на базе. Поскольку не был официально приписан к 35й истребительной группе, а являлся всего лишь пилотом от «Локхид», демонстрирующим возможности F-80. Освоение реактивных истребителей в войсках сопровождалось резким ростом аварийности, доходило до того, что даже опытные пилоты, имеющие за плечами войну, просто боялись летать на «этих гробах». И Джимми их отлично понимал, вспоминая как сам впервые сел в кабину «Шутинг стара» пять лет назад. Небо над Окинавой, бешеных япошек, и парни из эскадрильи, кто не вернулись — Тейт, Чендлер, и еще Ральф Уивер «Пират», живой, но ставший калекой, в двадцать шесть лет, прикованный к креслу. А Джошуа Джонсон, хороший парень и верный друг, кто грозил «за нашего Джимми любому морду набью, хоть он и ниггер» — погиб, не сумев совершить то, на чем сорвал свой джек-пот Джимми. Жизнь, она такая — как спорт, где победитель получает все, ну а проигравший все теряет. Так заведено Господом нашим, как сказал мистер капеллан — и грех на этот порядок обижаться!

Если конечно, игра по правилам. Как пять лет назад, парни из «Локхид» честно выполнили свою часть договора. Спасли его, Джимми, от гнева самого Макартура — конечно, неделя военной тюрьмы были далеко не медовым месяцем в отеле «Плаза». Но быстро появился и адвокат с журналистами — и Джимми с удивлением узнал, что оказывается, он уже числится в подчинении Флота, который единственно имеет право его наказать — но считает все мелким дисциплинарным проступком, наказание за который Джимми уже отбыл, при чем тут армеец Макартур, при всем уважении к его чину? Ущерб для репутации Армии США — ну а мы считаем гораздо большим ущербом для репутации ВМС США, что парень, впервые сумевший взлететь на Ф-80 с палубы, получил в награду военную тюрьму!

И деньги выплатили честно. Голова могла закружиться — столько он не зарабатывал раньше и за год! И предложили работу, пилотом на «Локхид» — после фотографий в газетах, и репутации героя! Если бы тогда еще удалось «Локхиду» пропихнуть свой товар на только Армии, как раньше, но и Флоту! Но «Грумман», оказалась ловчее — хотя как сказал мистер Ламберт, вроде большой человек с Фирмы, «у груммановцев самолеты дерьмо, зато связи с моряками дано налажены». Хотя Джимми и так не жаловался — платили на «Локхиде» в разы больше, чем на армейской службе!

Но и поручения давали, рисковые. Так, что иногда казалось — ему тут улыбаются, но держат затем, чтобы «было кого не жалко». Тем более, что F-80 поначалу и был машиной очень норовистой, не каждому по силам — да и сам Джимми дважды катапультировался из падающего самолета, а вот другие испытатели разбивались насмерть! Но за пять лет «детские болезни» изжили, и модель F-8 °C казалась Джимми ничуть не более сложной в пилотировании, чем старый добрый Р-40 «уорхок», на котором он дрался с гуннами над Европой. Однако попробуй объясни это зелени, пришедшей в строевые эскадрильи уже после войны! Старые опытные пилоты, отлетав свою норму, ушли из ВВС — те, кто остались, были сейчас комэсками или звеньевыми. А самолеты в большинстве остались прежние — «мустанги», «тандерболты», «корсары» составляли львиную долю авиапарка. Может, это было и правильно в самом начале — страшно представить, сколько бы парней побилось, пересади сразу после войны на реактивные всех! Это могли себе позволить лишь русские, где «ты один — никто, лишь толпа, это все»; в газетах писали, что при освоении их Миг-15, очень рискованной конструкции, аварийность достигала пятидесяти процентов, то есть из севших в кабину разбивался каждый второй! Но всем было ясно, что поршневые истребители против реактивных шансов не имеют — неторопливость перевооружения объяснялась финансами, и тем что «у других так же». Оказалось — не так!

Что большие парни из Вашингтона не поделили с русскими? Да, у тех совершенно не американские правила — как вчера говорил капеллан 35й на проповеди, «наша вера, это вера сильных, кто сам возьмет свое по праву — их вера, это вера слабаков и неудачников, надеющихся на соседа». Вот только Джимми был убежден, что учить кого-то жить, это самое неблагодарное дело — так пусть бы русские жили своими «колхозами», с общими женами, детьми и имуществом, как сектанты из Юты, нам-то до этого что? Они совращают китайцев в свою коммунистическую веру? Так ведь не нас — какой с того Америке убыток? Умники говорят про «рынки сбыта» — так простите, Джимми не слышал, чтобы эти китайцы прежде покупали много американских товаров? Так зачем должны гибнуть в Китае американские парни? И зачем он, Джимми, тоже летит туда, откуда можно не вернуться?

Ведь жизнь, казалось, повернулась светлой стороной к бедному черному парню из трущоб! Хорошая работа, свой дом (правда, пока не выкупленный полностью), обращение «мистер..», а не «эй, ниггер», успех у мисс (и не только черных!), есть уже кандидатуры, чтобы семью создать. Может быть та актрисочка, кто говорит что русская княгиня, ее отец после революции бежал от большевиков в Париж, а потом от немцев за океан — и до чего русские сентиментальны, сначала от меня нос воротила, а как я с ней, несколько слов на ее языке, так готова уже, пришлось еще выучить, чтоб с ней болтать… И работа на музыкальном поле — не забыл господин Миллер своего давнего знакомца, вот только полеты много времени и сил отнимают, но и музыка останется, для души. Даже тот говнюк Уокер, что на него, Джимми, бочку катил, с помощью своего дядюшки из Вашингтона, и то заткнулся — тут как ни странно, русские помогли, прислав судейским официально заверенные показания Хартмана, того гунна, что на самом деле сбил Уокера над французским Брестом, так что обвинение в «умышленном расстреле своего ведущего местью за мордобой» рассыпалось в прах. Все есть — о чем когда-то мечтал!

Но командир 35й истребительной сказал на общем инструктаже — парни, это очень важно для Америки! Мой старый друг, он сейчас высоко сидит, кто мне приказ передал, после добавил — представь, что русские заключили сделку с дьяволом. И на том корабле, который мы должны утопить — то, что ему откроет двери в наш мир. Он говорил это, совершенно серьезно. А потому — Соединенные Штаты надеются, что вы исполните свой долг!

А в 35й группе — половина летного состава на «Шутинг старах» налет имеет, ну совершенно смешной! И даже его учебный аналог в летных школах далеко не все видели — Т-33 массово лишь с прошлого года пошел. И сколько из этих парней не вернется, или будет как Ральф Уивер, в инвалидном кресле в двадцать с небольшим лет?

И приняли его тут хорошо. Хотя это было чудо, «негр, летающий на реактивном». Или же, еще один эффективный ход фирмы «Локхид», направившей в эту миссию именно его — уже если негр может, то крутым белым парням, грех не уметь?

Ну и — но Джимми никогда бы не сказал это вслух — в счастливой жизни тоже были свои отрицательные стороны. Она казалась слишком пресной — для него, привыкшего зубами выгрызать себе лучшее место под солнцем! И по мере того, как F-80 становился все более послушным и «укрощенным», все более сильным становилось желание — нет, не безумного риска, а подтверждения, что ты не неудачник, не слабак, не размазня! Что ты будешь готов преодолеть вызов, брошенный тебе судьбой!

А открыть дорогу дьяволу? Джимми никогда не был особо религиозен. Но также был и далек от русского атеизма, предписывающего взрывать церкви и убивать священников. Ведь если о какой-то вещи говорят уже тысячелетия, явно не самые глупые люди, то наверное, она того стоит? Хотя мистер Шоу, уже упомянутый капеллан 35й истребительной, а одновременно и командир 39й эскадрильи (прим — в ВВС США эскадрильи имеют «сквозную» нумерацию — В.С.), подполковник, награжденный двумя Серебряными Звездами, говорил — если в городе над жителями есть шериф, то в мире над нами, русскими, британцами, гуннами, лягушатниками, макаронниками, маками, и кто там еще — нет никаких полицейских и судей! Что прекрасно, так как позволяет сильному взять свое. И справедливо, поскольку если кто-то владеет тем, что не может удержать, это высшая несправедливость и есть. В этом были, есть и будут причины всех войн, с библейских времен и до конца света. А Господь смотрит на это с высокой трибуны, и делает ставки на победителя!

Стив Белью — Степан Белов, когда-то учивший его, Джимми, русскому языку, был русским? Нет, он — гражданин Соединенных Штатов, вон у самого генерала Эйзенхауэра были немецкие корни, и что? И вообще, разве мало примеров, когда даже лучшие приятели бьют друг другу морды, а после снова дружат? Так что даже интересно, так ли русские хороши в бою?

Русские хорошо прикрывали свое корыто — парни из 8й эскадрильи тактической разведки (летали на тех же «Шутинг Старах», в разведывательной модификации RF-80A) докладывали о двух эсминцах эскорта, и истребительном патруле в воздухе, не менее шести Миг-15. Причем уже успели сбить одного разведчика, неосторожно приблизившегося к цели. Благо, была облачность — и разведчики объект не теряли, наблюдая издали. Скоро придет расплата — что могут сделать шесть русских истребителей против двух полных авиагрупп, шести эскадрилий? Правда, три из них были истребительно-бомбардировочными, 8й авиагруппы, не обученные вести воздушный бой. Но это были те же F-8 °C, быстрые и верткие, только несшие под крыльями по восемь 127мм ракет.

Шли рассредоточенным боевым порядком. 40я эскадрилья, двенадцать машин, умчалась вперед, группой «расчистки воздуха», чтобы снести русское прикрытие. За ней шла 39я эскадрилья (восемнадцать истребителей), тремя эшелонами по высоте, на десяти, двадцати и тридцати тысячах футов. Под ней, снизу прижимаясь к облакам, на высоте всего пять пятьсот, шли ударные, тремя волнами, все три эскадрильи 8й истребительно-бомбардировочной группы. И замыкала боевой порядок 41я истребительная, в которой был и Джимми.

Слой облаков начинался от шести тысяч футов. Довольно плотный — снизу не было видно, что творится наверху. Но при таком своем численном перевесе, ждать больших неприятностей не приходилось. Все задумывалось, как один короткий мощный удар — топим русскую лоханку, летим домой, не надо мечтать, что вы перебьете всех русских в воздухе, оставьте что-то и другим, ок? Так сказал Большой Чин на предполетном инструктаже.

Вдруг пропала радиосвязь, в наушниках был лишь треск и шипение. На резервной волне было то же самое. Джимми слышал, что русские применяли подобные штучки еще на той войне с гуннами, глуша передачи на чужой волне. Это было неприятно, но не могло сильно помешать — ведь разведчики из 8й эскадрильи успели дать координаты цели, уже достаточно близкие, чтобы русские успели выйти из этого квадрата моря необнаруженными.

И лишь когда сверху, через облака, посыпались первые огненные кометы сбитых, Джимми понял, что что-то пошло не так.

Подполковник Гриб Михаил Иванович, Герой Советского Союза, командир 6-го гвардейского истребительного полка ТОФ. Над Восточно-Китайским морем, 5 сентября 1950.

Прав оказался тот, из Конторы — на войну ехали, на войну и попали!

Сухопутные воевали еще с 27 августа, сразу как началось. Ну а мы, авиация флота, пока лишь бдили. В отличие от войны сорок пятого года, когда в воздухе драки с самураями начались задолго до объявления войны — здесь американцы вели себя в целом прилично, не буду отрицать. Ну и у нас приказ был — исключительно при нарушении, никаких атак над нейтральными водами!

Сидели мы на самом юге Кореи. На острове Ченгду аэродром подскока был, обычно там от нас тоже звено базировалось, редко эскадрилья. Летали над морем, обеспечивали ПВО флота и баз. За пять лет, как там Мао и Чан били друг друга, ощущение что «вот сейчас начнется» притупилось как-то. Дерутся там, «белые» и «красные» — а после нам политработники разъяснили, что Мао конечно «красный», но как китайский Троцкий, а потому мы к нему настороженно и не слишком помогаем. Вот товарищ Гао Ганн — это наш, как и корейские товарищи, их мы никому обижать не дадим! Так ведь и не трогал их никто!

И вдруг, завертелось! Сначала в Китае — знали мы, что такое атомная бомба, учебный фильм видели, и лекцию слушали — но когда нам сообщили, что американцы пытались такую же на Порт-Артур сбросить? У нас, есть грех, поначалу кое-кто даже не поверил, знакомым звонил туда, злостно пользуясь служебным положением — так было? А в ответ, с матюгами, мы тут чуть не сгорели все, весь город видел — зенитчикам спасибо! И политработники тут же — это оказывается, такая американская манера, даже без всякой войны, вот спор у вас с ними, так они вам по морде для сговорчивости, и продолжают разговор, искренне себя в войне с вами не считая. Так что, не лови ворон, и готовься ответить. А ответка будет — иначе они стопроцентно, еще раз попробуют!

Наши корабли в море мы прикрывали уже не раз. Но тут задача была особая. Какой-то пароход, курсом на юг, это в такое время и по сути, во вражеской зоне? В непосредственном сопровождении, два эсминца, а дальнее прикрытие, целых два крейсера и четыре эсминца, идут километрах в пятидесяти к западу — такое обычно конвоям придавалось, а не одиночным транспортам! Мы же должны прикрывать его непрерывно, вот до этой точки. А дальше что? И что там на этом корыте ценное такое? Но приказ — надо выполнять!

Мороки было! Пока у нашего берега, хватало — в воздухе четверку держать, остальные на земле, в готовности к взлету. А вдали, у «мигаря» продолжительность полета час с небольшим, и это если на крейсерском режиме, воздушный бой не вести — часто меняться приходилось! Теоретически, есть такой хитрый прием как дозаправка в воздухе — выдвигается штанга перед кабиной, и надо ей в конус, болтающийся перед тобой на конце шланга попасть, дальше автоматика сама шланг подключает, тебе лишь крантик открыть, и керосин в баки. Да только от винтов заправщика такая турбулентность, что даже четырехтонный «Миг» мотает, а как конус мечется, представьте сами — старлей Веткин из второй эскадрильи сказал, это как клизму дикой царапающейся кошке ставить! (Прим. — дословно, «пытаться запихнуть спагетти в задницу дикой кошке». Сказано итальянским пилотом, летавшим на «торнадо» во время «Бури в пустыне». В оправдание того, что итальянский контингент так и не сумел освоить эту операцию в боевых условиях — В.С.). Тесновато на Ченгду, аэродром бывший японский, и подходы неудобные, там в центре острова гора, причем высокая, чуть меньше двух километров, вот представьте, как на посадку заходить? Но пришлось туда, всем полком. И целая эскадрилья в воздухе! Правда посчитали мы, что не так много и требуется — дважды всем перемениться, вот и конечная точка уже. А как наши назад пойдут?

На четвертной смене и случилось. В воздухе была первая эскадрилья, и еще из штабного звена, лично я, и штурман полка майор Хватов в ведомых. Итого, четырнадцать Миг-15. Причем американцы явно что-то заподозрили, крутились возле их разведчики, да не «крепости», а реактивные, одного третья эскадрилья уже завалила.

Ходили сильно разомкнутым строем. Новый боевой порядок, не было такого в ту войну, лишь у реактивных появился — звено из шести самолетов, три пары. Слышал, что из-за этого американцы, из облаков издали смотрящие, не смогли разобрать, сколько нас — одна шестерка или две. И наша пара в довесок.

Облака — с редкими разрывами, но как одеяло. Где-то на тысяче восьмистах — две четыреста, ни сверху вниз не разобрать, ни наоборот. Помогло, что внизу у моряков, что мы прикрывали, был радар и сидел авианаводчик. Он нам и сообщил, что враги идут. Большим числом — с явно недружественными намерениями. А согласно приказу, мы имели право, и должны были, атаковать!

Радио — я «орел-один», веду бой, поднимай всех! Ну, теперь лишь десять, пятнадцать минут продержаться!

И слово «туман, туман, туман», вот так, три раза — это тоже было обусловлено. Знакомо, еще по той войне — стоит внизу глушилка и забивает связь на вражьей волне. А мы — связь имеем, у нас длина волны другая!

Наводчик дает целеуказание. Ммать, сколько же их — несколько групп на разных высотах! Но вот с тактикой «расчистки воздуха» мы хорошо знакомы, ее немцы часто применяли. Ну, наводчик, не подведи! На скоростях придется играть!

За нас было, что американцы здесь радиолокационного поля не имели. А значит, и дальнего обнаружения. А мы знали, где они — и успели позицию занять, выше и в стороне, покинув район обычного патрулирования. Их разведчики, если и видели, то сообщить не могли — связи-то нет!

Лезем вверх, на форсаже. Высота и скорость, наше все! Помню характеристики их Ф-84, лучшего, что у американцев тут может быть… а ведь выходит, как Отечественная наоборот, бой Ме-109 против «ишачков», только в роли немцев, мы. Это в смысле, что противник в горизонтали не уступит, а то и сильней, но вертикали — наши! Ну и преимущество в связи, даже если есть у них глушилка, то далеко, а наша, под боком! Значит у них будет каждый сам за себя — а мы командой. Оглядываюсь — истребители идут, как на схеме в классе тактики, одно звено выше и правее, второе ниже и левее моей пары. Высота двенадцать с половиной, с локатора указывают, враг на десяти, мы ему слева заходим, хорошо бы еще в ракурсе на «восемь часов», а уж на семь или шесть, предел мечтаний! Нет, не успеваем чисто в хвост, но атаковать уже можно. И ведь солнце на юге — то есть у нас за левым плечом будет, когда развернемся в атаку. А вот им придется через солнечный диск взгляд переводить, чтобы оглядывать наш сектор — и видно хуже, и зайчики в глазах. Вот, вижу их — как группа точек далеко внизу! «Орлы», я «Орел-один», атакуем!

И вниз. Скорость за тысячу! А эти, в прицеле растут, вот уже силуэты различаю, пожалуй что Ф-80, нос заострен, и Ф-84 компактнее смотрится на картине, вживую-то я их пока не видел! Мы на них сверху, и догоняем, они на крейсерском режиме шли, где-то шестьсот, то есть дистанция на километр сокращается за секунды! Они эшелонами идут, по четверкам, сдвинувшись тоже к солнцу. Так значит нижние и увидят не сразу! Вот одни из американцев задергался, заметил — а связи у них нет, нам обещали, что и основной и резервные частоты у них шумом забьют! Стреляет, из шести пулеметов, просто перед собой, чтобы своих предупредить. Поздно!

Чем слетанная эскадрилья от новичков отличается? Тем, что каждая пара свой маневр знает. Цели разобрали — и первая атака наша, самых верхних снесли мгновенно, вот чем калибр 23 от 20 отличается, а снаряд вдвое тяжелее, двести грамм и девяносто, и начинка уже не тротил а посильней. Ну а 37мм просто разваливает истребитель на части. Они там успели разомкнуться — но из-под атаки уже не выйти никак, не выскочить из «конуса прицела». Бьем! Оценить результат времени нет, проскакиваем вниз, и сразу на выход из пике, и высоту не терять, и не дать тем времени ситуацию оценить — ох, в глазах темно, но все ж хорошая вещь, противоперегрузочный костюм, интересно, у американцев они есть? Вверх, быстро! Теперь и оглянуться можно.

Американцы из боя не вышли, хотя снесли мы у них половину. Даже, на верхнем эшелоне двое их дерутся с нашей четверкой — уже пытались схему боя построить, чтобы не дать нам выскакивать наверх, ловить когда скорость потеряем — хорошо, и это было обусловлено, одно наше звено вниз не пошло, осталось в прикрытии, отрабатывали мы эту тактику на учениях. Янки упорные — хотя в эскадрилью «расчистки воздуха» ведь должны были самых опытных воздушных бойцов подобрать. Но мы на виражи не лезем, а идем на вертикаль, им за нами не угнаться. А теперь повторим!

Еще несколько комет к земле. И закрутился «догфайт». Врагов еще пятеро, нас тринадцать, одного не хватает, во втором звене, «орел-два», кто? «Орел-два-семь», лейтенант Жердев, из молодых, под пулеметы попал, тянет прежним курсом, на север, домой, двое его добить пытаются, нехорошо раненых обижать! «Орел-два» без моей команды отреагировал, успел свиражить, и пять мигов против двух шутингов, это даже не смешно! Ну вот, одного завалили, с дымом и пламенем, второй непонятно, вроде закувыркался, но выровнялся и вниз потянул. Слышу, «орел два-два, добей». Трое оставшихся американцев, наконец сообразив что сегодня не их день, ныряют в облака.

Авианаводчик орет, главная цель на подлете! То есть самая большая группа. Кто-то наверху, а внизу ударники, черт, их выбить! Снова собираемся в единый строй, только «два-два» с ведомым подбитого все же прикончили, теперь отстают. А счет на секунды!

Высота пять пятьсот. Выйти на десять тысяч уже не успеем. На одном горизонте с их средним эшелоном, вижу уже, на встречных курсах! Завязнем с ними на виражах, верхние свалятся на нас, ну а нижние будут просто статистами. В принципе, шансы неплохие… для немцев было бы! Нам рассказывали, их хваленые асы вот так любили, в бой с истребителями ввязались, себе личный счет — а что штурмовики в это время прикрываемый объект раскатают, на то хартманам плевать!

На встречных курсах — нас перехватить не успевают. Разлетаемся, взаимно без ущерба. Но нас одиннадцать, их шестеро, а верхние где? Вниз идут, своим на помощь — было бы хуже, если бы ждали нас наверху, не давая высоту набрать! Сейчас снова будет свалка — а вот так получите! «Орел-один-один», бей нижних! Мы прикроем!

И первое звено, все шестеро, пикирует на четверку Ф-80, идущую над самыми облаками! Всех вынести не получилось — но одного достали! И сами ухнули в облака! А наверху драка, «орел-два», на вертикаль уходи!

И голос в эфире — я орел-один-один, тут их внизу дофига! Бьем!

Голос авианаводчика — подходите к «рубежу один»! То есть, дальше которого супостата к цели пускать нельзя!

Орлы, я орел-один, вниз! Бьем ударных!

И ныряем в облака — обычно, таким маневром выходят из боя. Пробиваем, и — мать-перемать, да сколько же вас тут?

И завертелась карусель, на высоте от пятисот до полутора! «Шутинг стар» для «мига» все ж не добыча, как «мустанг». Но и не противник на равных — у нас вес на тонну меньше, а движок выдает тяги на полтонны больше. И нагрузка на крыло у нас меньше, так что крутимся как черти на сковородке! Ох, бляяя…. что бы без противоперегрузочных костюмов делали?! И щитки на фюзеляже, «воздушные тормоза», тоже оказались иногда полезным делом — скорость сбросить, противник перед проскочит! И разгоняемся мы резвей! И вооружение у нас — все ж Миг несколько пуль 12.7 словить может без особой беды, а вот наши снаряды с мгновенным разрывом, это надо видеть! Вот одиночный Р-80 идет пересекающимся, ведущего потерял — успеваю поправку внести и насаживаю на очередь — и он взрывается, рассыпаясь на обломки!

Но большая группа американцев уходит вперед, к цели! Вырываюсь из свалки — вижу, что это сумела сделать еще одна пара. И мой ведомый, Санька Туров, идет за мной!

А они даже не маневрируют! Смешно, разве можно уйти от нас в горизонтали? Захожу в хвост, стреляю — вот, горит, падает! Переношу прицел на его соседа, короткая очередь, тоже готов! Зеленые что ли, не пытаются ни отвернуть, ни даже в облака уйти, совсем же рядом, над головой! Валю третьего, как мишень. Итого, пять у меня за сегодня, сколько снарядов осталось? Пропускаю вперед Саню, он валит четвертого. А они все рвутся вперед, ну прямо как наши Илы — только стрелков у них нет, хвосты прикрыть нечем! Еще один готов!

Голос по радио — «орел-один, сзади» — и обрывается! Вторая пара, что за нами рванула, дерется с пятью американцами. Вернее, один — второго нашего уже сбили!

И голос авианаводчика, «прошли рубеж один», подходите к «ноль» — то есть там, где и нас и их встретят корабельные зенитки. Орлы, что там у вас?

Значит, впереди — ударники. А позади — истребители прикрытия. И лишь мы двое можем им как-то помешать! Так что — работаем дальше. В той эскадрилье, что перед нами, еще девятеро. Захожу в атаку на оставшегося без пары — а он уже маневрирует, сцуко, скольжением в сторону уходит, ну так мы скорость уравниваем, и бьем. Это выходит, у них ведомые были, кто лишь за хвост командира держаться умел?

Мы с Саней успели завалить еще двоих, когда нас достали. «Миг» задрожал под ударами пуль, дергаю машину в облака, не слушается, и мигает лампочка «пожар». Дергаю ручку катапульты на высоте меньше километра. Страха не было — лишь мысли все сделать как надо, спину выпрямить, руки к подлокотникам прижать. Если не успеет раскрыться, я тоже ничего не успею почувствовать! Но раскрылся, как положено. И надувная лодка из аварийного запаса тоже сработала исправно.

А Санек вроде, уйти успел. Не видел я падающий «миг» с синей «четверкой». Что над головой творится — но бой быстро смещается вперед. Остается лишь надеяться, что наши подберут. Ну и последнее средство, на крайний случай! Как шесть лет назад у итальянского берега было. Такой же талисман в кармане ношу.

А кто там плавает, метрах в трехстах? Наш или американец? Если наш — то вдвоем и выживать легче. А если враг — убью, или в плен возьму. И лишний аварийный запас, что у него — мне не помешает.

То же время и место. Джимми.

Вот и не верь после в «счастливый» камуфляж! На фирме «Локхид» уже привыкли к причудам одного из своих пилотов, не садиться в самолет, не нарисовав на нем свой собственный знак, приносящий удачу. Не разрисовывать весь истребитель в «русские» цвета, зелено-черный сверху и синий снизу, но хотя бы изобразить на киле пятиконечную красную звездочку и под ней перекрещенные молот и кривой длинный нож. Издали это было похоже на кровавый череп с костями — за что сам Джимми получил прозвище, «Красный Пират» — прилепилось настолько, что даже сделалось позывным.

Причем оба раза, когда ему, уже работая на «Локхид», приходилось катапультироваться из падающего самолета, это была машина без «счастливого знака», исходной окраски! И вот, третий раз здесь — когда командир группы расшумелся, мы с русскими вроде как воюем, так что эту гадость сотри. И в самом деле, неудобно, пришлось закрасить. И вот…

Джимми с уважением относился к русским пилотам — помня рассказы своего механика, Стива Белью. Но можно ли считать великой авиационной державой — ту, где летают на деревянных самолетах? Японцы тоже были храбры, и дрались, себя не жалея — и спасло это их от «охоты на индеек», избиения в воздухе над Тихим океаном? У русских же было очень небольшое число реактивных истребителей, похожих на Ф-80 (так было в справочнике), также указывалось, что они проводят опыты с самолетами со стреловидным крылом — что по мнению инженеров с «Локхид», также невысоко характеризовало русских конструкторов. Японцы под конец тоже пытались что-то сделать, с крылом обратной стреловидности — и эти истребители в конечном счете, оказались более опасны для собственных пилотов! А за соломинку «чудо-решения» обычно хватается тот, кто не рассчитывает победить.

И вдруг, все перевернулось! Русские «стрелы» — которых оказалось неожиданно много, в этом конфликте у них вообще не были замечены поршневые истребители — устроили бойню «мустангам» над Шэнси. Затем досталось «суперкрепостям». Правда, в обоих случаях русские имели дело не с реактивными. А в Воздушном Корпусе Армии США решительно все были уверены, что Ф-80, это лучший истребитель в мире, превосходящий даже британские «вампиры» и «метеоры»! Новейший Ф-84 номинально имел лучшие характеристики — но про него ходили разговоры, что при скорости свыше пятисот миль в час самолет превращается в неуправляемый снаряд, а трудности с наземным обслуживанием вызывают ужас у механиков, и что его топливная система замерзает в мороз — отчего на последней модификации Ф-84Д двигатель работает не на керосине, а на 100-октановом бензине. Джимми не летал на Ф-84, потому не мог подтвердить или опровергнуть эти слова. Но хорошо помнил, каким норовистым был Ф-80 в самом начале своей карьеры, так что надо думать, и Ф-84 «Тандерджет» имеет все шансы стать грозой неба и страхом для врагов Америки. Главное, пилоты 35й истребительной группы были уверены, идя в бой — мы их одолеем!

Положа руку на сердце, Джимми не был настолько спокоен. Еще по прилету сюда, пообщавшись с летным составом, он был поражен фактом, что частям Воздушного Корпуса, находящимся на удаленных театрах, даже керосин выделяют в количестве, явно недостаточном даже для боевой подготовки! Положение спасало наличие командиров с военным опытом — а молодые пилоты, пришедшие уже после войны, летали лишь по знакомым маршрутам между японскими авиабазами, в хорошую погоду и при идеальном навигационном обеспечении с земли, полетов же на полный радиус и по незнакомым маршрутам не было вообще. Мало того, были проблемы с материально-техническим обеспечением (и это в американских ВВС!), не хватало подвесных баков, кислородных масок и еще некоторых жизненно важных вещей! А эскадрильи истребителей-бомбардировщиков, в дополнение ко всему, за последний год ни разу не проводили стрельб ракетами по наземным целям — и сейчас, когда пришло время идти в бой, были пилоты, кто никогда не применял свое основное оружие, даже на полигоне! И командование, видя это, пребывало в олимпийском спокойствии, считая что ВВС США и так превосходят всех в мире! (прим — все факты, относящиеся к 1949–1950 нашей истории, перед Корейской войной, подлинные! — В.С.).

Но — как говорил Стив Белью, «есть такое слово, надо». Приказ отдан, надо выполнять. И не завтра, все учтя и исправя, а прямо сейчас. И шли на запад-юго-запад сорок четыре ударных Ф-8 °C и сорок два истребителя — все боеготовные самолеты 8й и 35й авиагрупп.

И тут пропала связь — только «трески и писки». Джимми покрутил веньер и пощелкал переключателями. На резервных частотах было то же самое. Джимми оглянулся, как там ведомый? И похолодел! Не потому, что самолёт Карсона опасно приблизился, а сам Карсон отчаяно жестикулировал пытаясь показать, что у него отказала рация. Боевой строй эскадрильи сжался и скомкался, потому что все ведомые стали «жаться» к самолётам своих ведущих, это означало только одно — рации отказали у всех!

Джимми представил, каково сейчас приходится молодым пилотам, никогда не летавшим над морем, умевшим лишь держаться за хвост ведущего, и вдруг потерявшим связь — случись с ним что, или просто потеряйся, так даже домой дорогу найти не сумеют! И никому не могут сообщить о своих проблемах! Поэтому и «жмутся» сейчас молодые пилоты к своим ведущим, хотя прекрасно понимают как это опасно. Умом понимают, но ничего не могут с собой поделать. Это защитный рефлекс, который у нормального человека изживается только путём длительных и многочисленных тренировок. Которых у этих парней не было

Затем далеко впереди из облаков вниз протянулась дымная полоса. И еще одна, и еще. Это падали сбитые, и Джимми встревожился. Значит, две эскадрильи, бывшие наверху, уже вели с кем-то бой! Трудно было понять, кого сбивают, наших или нет. Но что происходит наверху, было решительно не разобрать!

И тут сверху свалились незнакомого вида самолеты, чуть меньшего размера чем «Шутинг стары», со скошенными назад крыльями. Это были опытные воздушные бойцы, судя по тому, что «вывалившись» из облаков, сориентировались они мгновенно — один из Ф-80 правофлангового звена, оказавшийся на их пути, был тотчас сбит! Хорошо, что атака русских пришлась не на истребителей-бомбардировщиков, идущих плотным строем впереди — тогда жертв могло быть больше. К чести парней из 35й, внезапная атака противника их не деморализовала и они не собирались уступать. И завертелась круговерть воздушного боя!

В «догфайте» русские оказались неожиданно сильны. А их самолеты!.. это было нечто!.. Уже в первые минуты боя Джимми понял, что русские истребители быстрее, и лучше разгоняются, особенно на вертикали. И намного быстрее гасят набранную скорость! Хорошо, что тут бой шел в диапазоне, от уровня моря до низких облаков и у русских не получалось полноценно реализовать своё превосходство в вертикальном маневре! Число сражающихся с обеих сторон возрастало, сверху появлялись все новые участники битвы. В сравнительно небольшом пространстве крутился клубок истребителей, протыкая трассами небо. Падали в море «миги» и «шутинг стары», распускались купола парашютов — тех, кому повезло. И Джимми тоже крутился, стрелял — кажется, он попал в одного русского, но не был уверен. Бой был таким, что приходилось опасаться столкновений, и «дружеского огня». Хорошо хоть, распознать своих и чужих было легко, по форме крыльев!

А ударники уходили вперед. И тут Джимми увидел, как сначала одна, затем другая пара русских, вырвавшись из свалки, устремились в погоню. Помня о задаче, прикрывать, он тоже рванулся вперед, за ним ведомый, второй лейтенант Карсон. И тут двое русских развернулись и атаковали в лоб. Джимми сумел увернуться, а Карсон — нет. И завертелся еще один клубок, двое русских и пять американцев — только сейчас Джимми заметил, что его примеру последовал еще кто-то.

Тем временем вторая русская пара беспрепятственно атаковала ударных. Там же ведомые совсем зелень, они даже уворачиваться не умеют, лишь идти за ведущим, и стрелять куда стреляет он! Это ведь будет не бой, а убийство!

И русские стреляли по мальчишкам, как по мишеням. Когда Джимми и еще двое наконец подоспели на помощь — за двух сбитых русских, потеряв троих, считая Карсона. Надо запомнить, что на виражах Ф-80 пожалуй что сильнее «стрелы», при условии своего численного превосходства, и если враг не может уйти наверх! А в злосчастной эскадрилье ударных осталась половина, семеро из четырнадцати! И Джимми сбил того русского, кто в этот момент, увлекшись, добивал очередную жертву — и тут же был сбит сам, ведомым русского убийцы. Рванул за рычаг катапульты, молясь чтобы все сработало как надо — это устройство иногда делало пилота калекой, ломая позвоночник. И лишь влезая на плотик поверил, что остался жив.

Надо сказать, что воды Джимми боялся. Хотя уже приходилось ему плавать в море на спасательном плотике, в сорок третьем, после того боя с Хартманом у французского Бреста. Но все равно, вода до горизонта казалась ему чем-то абсолютно нечеловеческим. И он хорошо помнил, что говорил инструктор — даже в теплой воде, человек в спасжилете выживает сутки. На плотике — где-то вдвое дольше, но это когда волнения нет. А еще, тут водятся акулы, которые охотно вами пообедают, особенно если почуют вашу кровь. Наконец, человеку для выживания нужна еда и вода — далее следовал страшный рассказ, как находили такие же плотики с высохшими трупами, болтающимися в море месяцы а то и годы. Хотя, это значит, акулы могут и за такое время не встретиться, раз не сожрали?

Джимми проинспектировал свой запас. Одна кварта воды (прим. -0.94л — В.С.), пачка галет, шоколад. Нож, компас, рыболовная леска с крючком. Ракетница, фальшфееры. Кольт 45 калибра, с одним магазином. И собственная фляжка с виски. Еще не забыть парашют — инструктор говорил, из него можно сделать парус, или плавучий якорь, или укрытие от солнца, или приспособление для сбора дождевой воды. Парашют однако намок, и Джимми порядком намучился, пока сумел вытянуть его на плотик, при этом не перевернувшись.

Воздушный бой над головой давно стих, переместился к западу. Самолеты кружились далеко над горизонтом — маленькие точки, едва различимые глазом. Джимми напрягал зрение, но не мог уже различить на такой дистанции «крестики» Ф-80 и «стрелы» русских. Зато видел еще одну, нет, две полоски дыма, прочертившие небо, падали сбитые, кто?

— Эй ты, сука, хенде хох, живо!

Джимми обернулся. Ярдах в двадцати на волнах болтался похожий плотик. И сидящий там человек держал в руке пистолет. Джимми выхватил кольт, подумав, что очень неудобно стрелять со столь неустойчивой и тесной опоры. А еще, его плот повернут боком, а у русского прямо на него, меньшая размером мишень, и более устойчива. Джимми пригнулся и представил, как пуля дырявит резину. А вода, не сказать, что теплая — и если он будет даже легко ранен, то инструктор говорил, акулы чуют запах крови за много миль!

Потому, Джимми было страшно. Он не боялся врага в воздухе, или даже на земле. Но представить себя среди жидкой субстанции, по которой до тверди под ногами как в небе до земли, сколько точно, он не помнил, но слышал, что и тридцать тысяч футов может быть… и тонуть будет как падать, долго и медленно — уж лучше было, в воздушном бою! А когда Джимми было страшно, он орал — слова, которые слышал от Стива.

— Эй! — окликнул русский — ты что, наш что ли? Отчего не знаю — у меня в полку черных морд не бывало отродясь!

— Я военнослужащий Армии США — выкрикнул Джимми в ответ. Строго говоря, сейчас он пребывал в «гражданском» статусе, пилота-испытателя фирмы «Локхид» (спасибо Макартуру, который своим приказом успел Джимми воинского звания лишить, а для флотских принять в офицерские ряды негра, было чересчур. Ну а сам Джимми о восстановлении справедливости не озаботился — на фирме и так ему платили независимо от погон). Теперь же он подумал, а вдруг при взятии в плен его сочтут некомбатантом, нарушившим статус — и потому, подлежащему расстрелу, как пойманный бандит?

— А откуда по-нашему знаешь? — продолжал допытываться русский — и сдавайся, не дури! Тут нас лишь наши подобрать могут, с вероятностью четыре из пяти. Так что деться тебе некуда.

— Но один из пяти за меня? — ответил Джимми — слушай, а у меня к тебе другое предложение. Если сейчас будем драться, то с большим шансом, оба ко дну пойдем. Так что давай не будем — а просто, чей корабль подойдет, тому в победители, ну а другому, в плен. Может, мне за тебя еще и медаль дадут. Или тебе за меня.

Русский подумал, и кивнул.

— Согласен. Только стволы убрали.

Джимми сунул кольт в карман. Русский тоже спрятал пистолет. Джимми подумал, что если их долго не найдут, то они еще могут сцепиться насмерть — ведь два аварийных пайка на двоих или на одного, разница большая. Но пока им двигало любопытство — ведь не часто вот так удается поговорить с тем, кто только что в тебя стрелял в небе?

— Слушай, и какого черта вы на нас напали? — спросил русский, подгребя ближе — или ваш Макартур нам уже войну объявил?

— Мы напали? — воскликнул Джимми — это вы нас атаковали первыми.

— После того, как вы летели такой бандой в направлении прикрываемой нами цели? — усмехнулся русский — и не ври что просто вылетели прогуляться. У вам был приказ, потопить там кого-то, честно?

— Был — ответил Джимми — приказано, мы должны были исполнить.

— Ну а у нас был приказ, защищать — сказал русский — а что бывает за неисполнение, тебе известно. Или у вас трибунал называется по-другому?

— Нам сказали, что там, на вашем корабле, смертельная угроза для Америки — сказал Джимми — вроде даже «вы с дьяволом заключили договор, и там ключ для его прохода в наш мир». Я не знаю, командир так сказал.

— Нету дьявола — заметил русский — и бога тоже нет. Ну сам подумай, ты вот в церковь ходишь? А если бог, как попы говорят, всемогущий и всевидящий, то это ему зачем? Так же и черт, если он был и впрямь так силен, зачем ему чья-то помощь? Говорил я с теми, кто концлагеря освобождал — так это было реально, и куда страшнее чем котлы и сковородки, как попы про ад рассказывают. А Гитлер куда опаснее был какого-то сатаны. Теперь вот вы лезете. Зачем в Сиани людей без вины спалили?

— Меня там не было — сказал Джимми — но думаю, что если наш Президент решил, что те, кто там, представляют угрозу для Америки, и отдал приказ, то нельзя было не подчиниться? Если честно, то я не знаю, за что в Китае воюют Мао с Чан Кай Ши, и почему вы поддерживаете одного, а мы, другого. Но я думал, что великие державы всегда могут договориться, чтобы спор местных вождей не перерастал в большую войну?

— Ну что вы за подлая нация? — спросил русский — в голову вам не приходит, что у тех же китайцев может быть свое мнение? Нет — только так, как хотите вы!

— Отчего же: наверное, будет по демократическому закону — предположил Джимми — как у нас две партии, так и тут. Устроить выборы, спросить всех, за кого они, за Мао или за Чана? За кого большинство — тот президент. Так же сенаторы, губернаторы, министры — как эти чины зовутся в Китае, мандарины?

— Ой, уморил! — расхохотался русский — я тут, на китайской границе, с самой войны. Которая с японцами. И что по ту сторону творится, наслушался, знаю! Как представлю — маовцы и чановцы послушно подчиняются воле кого-то, кто будет организовывать и считать голоса! А после, стройными рядами и колоннами, расходятся по местам — раз этого выбрали, подчиняемся ему! Знаешь, как на самом деле будет? Всеобщая бойня — у тех большинство, сейчас это исправим! И так, пока не надоест, или всех не перебьют.

— Вижу, вы тоже не слишком уважаете своего Мао? — спросил Джимми.

— Он был нашим — ответил русский — а оказался, тот еще фрукт! На наши земли рот разевает. А наш сейчас — Гао Ган. У которого сейчас покой, порядок, заводы и шахты работают, КВЖД наша.

— Ясно — сказал Джимми — у вас с ним бизнес. А на нашу территорию, чтоб конкурента не было, напустили Мао, чтоб война шла, и никакого бизнеса быть не могло. Когда же мы захотели это прекратить, то и вы вмешались, не дали. Так же как в Чикаго, я щенком был, территорию делили — банды с «томми-ганами» друг друга крошили, а в итоге решалось, какой босс с этого района дань берет.

— Ну ты сказал! — возмутился русский — у вас организованная преступность. А у нас — целый народ, к лучшей жизни. И конечно, промышленность, чтобы это обеспечило!

— Я и говорю, выгодный бизнес — кивнул Джимми — работает что-то, прибыль дает, это называется бизнес. А у каждого бизнеса должен быть хозяин. Если как у вас, все общее, ну значит это ваши федералы… как это по русски, власть в целом? И ни один хозяин свой бизнес разорять не даст. Вы свой защищаете, мы свой. Конкуренция.

— Давно учил я политэкономию — сказал русский — слушай, а все-таки, откуда ты по-нашему знаешь? На потомка эмигрантов-белогвардейцев точно, не похож!

Делать было все равно нечего, и Джимми рассказал — про Португалию сорок третьего, про своего механика Стива, про «счастливые» цвета, про концерт с Гленом Миллером, это ведь не могло составлять никакой тайны? В ответ русский спросил, уж не тот ли он американец, чьи песни «Ya — istrebitel» и подобные ей исполняли как-то раз по московскому радио, поет на смеси русского с английским?

— Так вы крутили мои песни без моего ведома? — спросил Джимми — а мои авторские отчисления? Пользуетесь, что в Москве нет моего агента.

— А песни чьи? — ответил русский — у нас их еще в сорок втором исполняли, сам слышал. Тогда и ты нам плати!

— Паритет — заметил Джимми — хотя знаешь, когда эта война закончится, и если я с авиацией прекращу, пойду в джазмены, то может быть приеду к вам с гастролями.

— Не могу обещать того же — сказал русский — мне до отставки еще долго. И вряд ли к вам в Америку выпустят, да и не тянет совсем.

Разговор плавно переместился опять на тему прошлой войны. Русский с интересом слушал, как Стив в Португалии подкручивал мотор «уорхока» Джимми. И какие там, и после во Франции были воздушные бои.

— А в общем, Р-40, самолет не очень. Даже подкрученный, был с «мессом» на равных, ну может чуть лучше. Як-9У был гораздо сильней!

— Ну ты скажешь! — обиделся Джимми — у вас же самолеты из фанеры.

— Так и у англичан были — сказал русский — видел наверное вблизи их «москито»? Вот честно скажу, я на Яке делал то, что на «хоке» никогда бы не смог! Да и наши новые, на которых войну заканчивал. Ла-9 от Ла-7 в собственно бою почти не отличается. Разница лишь — что его без ангара хранить можно, а дерево быстро гниет. Но на войне, где истребитель живет два-три месяца, это вполне терпимо. Зато — проще и дешевле.

— Виски? — предложил Джимми, откупоривая флягу — подгребай, угощаю. Слушай, вот не пойму, а с чего нам воевать?

— Так вам акулы капитализма приказали, вы и пошли — ответил русский — слушай, а сам-то ты из пролетариев? Или у вас бывает и черная буржуазия?

— Владельцы своего бизнеса? — переспросил Джимми — бывают, а как же? Кто-то лавку держит, кто-то мастерскую. А больше, конечно, на заработке. Это у вас своего ничего нет, все федералам принадлежит.

— Ну ты сказал! — возмутился русский — кто ж у меня мою личную собственность отнимет? А, ты имеешь в виду, если прибыль и в оборот, вот плохо политэкономию помню? Так и такая есть — артели, это когда несколько человек объединяются и строят мастерскую, или даже маленький заводик. А колхозы по-твоему, это что — налог и обязательные поставки сдал, остальное твое! Есть и одиночки, что-то чинить-клепать, никто их не запрещает. Вот большое что-то иметь, это нельзя — завод, банк, пароход, железную дорогу. Это все — государственное! Так у вас что, много хозяев?

Джимми подумал, загибая пальцы.

— Да пожалуй, что мало — ответил он — из тех, кого я знал. Но это наша, американская мечта. Вот я сейчас на заработке у кого-то — а хочу на свой собственный бизнес накопить, и оттого работаю, лучше, старательнее.

— Ага, нам рассказывали: чистильщик обуви может стать миллионером — расхохотался русский — и сколько таких было, один на миллион? Сказки это все!

— А ваши сказки другие — ответил Джимми, вспоминая, что когда-то рассказывал Стив — как лежал Иван-дурак на печи, и ждал что ему с неба свалится.

— Сам ты дурак — ответил русский — вот я сам не граф, не буржуй, а из деревни под Черкассами, это от Киева недалеко. А теперь вот, подполковник авиации, в тридцать один год — и может, еще до генерала дослужусь! У нас говорят, за тобой служба, а за товарищем Сталиным награда не пропадет.

Джимми взглянул с уважением. Подполковник — очень большой чин! (прим. — в США нет маршальских званий. Потому, полковник или подполковник там на должности, которая у нас была бы генеральской — В.С.). Выше, чем командир эскадрильи. Командир группы, не ниже!

— Все равно, у нас лучше — упрямо сказал Джимми — все по-честному. Вот я заработаю десять тысяч долларов, и сам могу открыть свое дело. А у вас, то ли заметят тебя, то ли нет.

— У вас какой-нибудь Рокфеллер прибыль получит, и в свой карман — ответил русский — и мое: хочу, пропью, проиграю, прогуляю. Или как помру, сыну оставлю — а если сын дурак? У нас справедливее: все идет в общее, всему народу. Потому, скоро мы вас обгоним и перегоним, и по промышленности, как товарищ Сталин обещал.

— А мы по-вашему не хотим — ответил Джимми — вот мечтаю свой бизнес начать. И думаю, что в Америке большинство парней меня поддержит.

— Дались вы нам! — ответил русский — идея мировой революции уже неактуальна, как Троцкий подох. А товарищ Сталин говорит — будем строить социализм в одной стране. Ну и в тех, кто с нами.

— Понятно — заметил Джимми — решили не навязывать свои правила бизнеса всем, а расширять территорию своего. Это как у нас война была сто лет назад — из-за спора, такие как я собственность белых, или работают на белых? И как тогда спорили, какой-то штат за Север или за Юг, нам учитель рассказывал — так сейчас воюем, чей Китай, ваш или наш.

— Чушь! — заявил русский — мы Китай присоединять не собираемся.

— А какая разница — заметил Джимми — как у нас, что южнее Рио-Гранде, то наше. Хоть там правят такие же макаки, как Мао или Чан.

— Летят — вдруг сказал русский — слышишь, летят!

И стал доставать ракетницу. Джимми тоже вынул свою. Красная ракета — сигнал бедствия, одинаковый во всех странах.

И чуть в стороне прошла пара «мигов». Видели или нет, непонятно! Быстро ушли куда-то на юго-восток.

Через четверть часа с северо-востока показался еще один самолет, двухмоторная летающая лодка «каталина». Заметив плотики — так как изменила курс, шла прямо к терпящим бедствие. Стала заходить на посадку.

Джимми и русский прекратили разговор. Кому из них домой с победой?

Сел, подруливает. Видны красные звезды на хвосте.

— Ну что, погребли? — сказал русский — или хочешь остаться? Может, и тебя твои подберут!

Джимми отрицательно качнул головой. Перспектива провести на плоту посреди моря еще бог знает сколько времени, и возможно, стать ненайденным мумифицированным трупом, как рассказывал инструктор, пугала его куда больше, чем русский плен.

На борту русского гидроплана уже были, кроме экипажа, один подобранный русский пилот (бывший спутник Джимми оживился — Лешка, хорошо что живой!), и двое американцев (Джимми никого не узнал в лицо, ну а те, если и узнали, то не подали вида). Кольт у Джимми отобрали, но относились вполне пристойно, без оскорблений. Где-то через час «каталина»-амфибия приземлилась на русском аэродроме, выгрузила пассажиров, и даже не дозаправляясь, снова пошла на взлет, искать сбитых. Спасенные русские здесь были явно хорошо знакомы всем — ну а пленных отвели в сторону. Джимми встревожился, а вдруг сейчас их всех расстреляют, и никто никогда не узнает об их судьбе? Но появился врач с санитарной сумкой, стал спрашивать, нужна ли кому-то помощь.

— Эй! — окликнул Джимми русского подполковника на прощание — ладно, сейчас тебе повезло. В следующий раз, возможно, повезет мне!

— Ты даже не представляешь, как тебе повезло, артист, что тебя подобрал наш самолет, а не ваш — был ответ — у нас ведь правило: русские не сдаются!

И Михаил Гриб достал из кармана гранату-лимонку с вставленным запалом. Усмехнулся, глянув на вытянувшееся лицо Джимми. Повернулся, и зашагал куда-то через летное поле.

Из книги А.Бушков. Свет над волнами (загадки, тайны, сенсации). Записано в 2000 г (альт-ист).

Да, я отлично помню тот день, 5 сентября 1950 года.

Мне было тогда двадцать восемь, я был в звании каплея. А «Луга» была первым кораблем, которым я командовал. Не судно — боевой корабль, раз числится минным заградителем, несет орудия и военно-морской флаг. Числился минзагом — но в октябре сорок девятого, когда я получил назначение, мне было сказано, по секрету и под подписку о неразглашении, что на самом деле это специализированный корабль «радиовойны», оснащен особой аппаратурой, которая может делать невидимым для вражеских локаторов не только себя, но и целую эскадру.

У нас два трюма были набиты какой-то радиоаппаратурой. Здоровенные ящики, причем некоторые, из броневого листа, к которым подходили кабели. Контрольные пульты — приборы, лампочки, тумблеры. Два дизель-генератора, в каждом трюме свой, но с возможностью при необходимости работать и на соседа. Антенное хозяйство, странного вида, решетками, как у локатора — но не поворотные, а намертво закреплены. И нечто, больше всего похожее на прожектор, установленный вертикально, с синим стеклом. Старшим над всей этой электроникой был инженер-каплей, не наш, не с ТОФа, и при нем десяток мичманов и старшин-сверхсрочников, матросов не было ни одного. Как мне сказали, «твои обязанности, привести корабль в указанное место — его обязанности, сделать там, что нужно». Не задавать лишних вопросов, и вообще, не лезть куда не надо! Небывалое дело на флоте, где командир на корабле, это царь и бог, и должен быть в курсе всего? Ну а когда это тебе говорит командир бригады, в присутствии начальника Особого Отдела? И вот зуб даю, эти «электрики», не кадровые моряки! Есть множество мелочей, по которым это видно — так вот, они может и бывали на кораблях, и не единожды, но не флотские были, однозначно! Люди из Конторы, ГБ или осназ? Может быть, настань «момент истины», предъявил бы каплей-электрик свои полномочия. Но до того не дошло.

Еще одна странность — отчего у нас не было настоящих учений? На флоте ведь положено — лишь когда корабль сдает все элементы курса боевой подготовки, только тогда он считается полностью боеготовым. Если мы должны были «делать невидимыми», то отчего это не было проверено, в каком-нибудь глухом углу Охотского моря, вдали от чужих глаз и антенн? А у нас все сдавали зачёты, даже артиллеристы отстрелялись по мишеням на полигоне, но вот «электрики» ничего подобного не делали, только колдовали со своим хозяйством, то один дизель запускали, то другой. Так было все время, до того дня.

Сначала мы получили приказ перейти в Пусан. Нас сопровождали эсминцы, «Тбилиси» и «Отчаянный», первый был уже заслуженным старичком, бывший лидер постройки сорокового года, а второй новейшего проекта, «32-бис», универсальная артиллерия 130мм в башнях по два ствола, восемь 57мм автоматов ЗИФ, и на «Тбилиси» стояли такие же на месте зенитных трехдюймовок. А нам вот новья не досталось, спарки В-11 уже тогда считались полным отстоем, из-за совершенно пещерной СУО, особенно в сравнении с ЗИФ, где и радар, и счетно-решающее устройство, и силовые привода на стабилизированных установках — в общем, морская версия отличной армейской системы С-60. А у нас даже спарок было лишь две, а еще две, это одинарные 70-К того же калибра, и без водяного охлаждения ствола! Ну и две 76мм 34-К, того самого типа что сняли с «Тбилиси». По меркам Отечественной, мы были вооружены очень даже неплохо, на уровне эсминца «семерки»… против врага уровня «юнкерсов-87». А отбиваться пришлось от тридцати реактивных штурмовиков! Хотя, вот не знаю, будь у нас нормальное ПВО, было бы все по-иному?

Затем приказ — на выход в море. Конкретно нам — выйти в точку, от острова Ченгду на юг, почти на широту Шанхая. Там отработать своим радиохозяйством, и возвращаться домой. Причем эсминцам было приказано, умереть, но выполнение нами поставленной задачи обеспечить! А еще, над нами постоянно крутились наши реактивные, нас прикрывая — целой эскадрильей, постоянно, невиданное дело в ту войну!

До острова Ченгду с нами шел и другой отряд кораблей — крейсер «Молотов», с ним еще бывшее японское недоразумение, числящееся крейсером, однако же с гордым именем «Варяг», и четыре новых эсминца, такого же типа как «Отчаянный». Но у них была своя задача — после они отвернули на северо-восток, наверное пошли к Порт-Артуру. А мы — на юг, как было указано.

Это было ночью на 5 сентября. А в 11.05 по радио передали — «цель воздушная групповая, высота, курс, скорость. Предположительно — американцы». На кораблях сыграли боевую тревогу, и истребители разом ушли на восток. У нас радара не было, при всей нашей мудреной технике, я мог следить за ходом боя по сообщениям с «Отчаянного», и еще в сети была станция с Ченгду — на горе поставленная, видела далеко. А вот связь американцам рубили мы — выдавали «белый шум» на указанных частотах. Откуда список частот взялся — так у них на штурмовиках стояла хорошо знакомая нам станция SCR-274-N, нам по ленд-лизу шла. Так что было понятно, сначала наших «мигов» хорошо на американцев навели, и они там крепко пощипали, но больно супостатов оказалось много. С Ченгду взлетели еще две наши эскадрильи, но по всему выходило, что отбиваться нам придется поначалу самим!

Ордер наш был — кильватерная колонна, курсом почти точно на юг. Головным «Тбилиси», замыкающим «Отчаянный», ну а мы посреди. Погода — облачная, но не шторм, волна слабая, балла два-три.

Я всю ту войну на ТОФе был, так что пикирующих «юнкерсов» не видел, мне рассказывали, страшно, даже у бывалых людей по первому разу душа в пятки уходит. Ну а тут не зрелищно со всем — точки мелькают у самого горизонта, у американцев тогда главным оружием были не бомбы с пикирования, а 127мм эрэсы с горизонтального полета, пуск с двух-трех миль. Вот только попасть под такой залп, все равно что на суше под «катюшу». Или под залп их эсминца, даже больше — «гиринги» шесть стволов такого калибра несли, а один штурмовик, сразу восемь реактивных снарядов! А мы гражданское судно по нормам прочности и живучести, нам много и не надо!

Первую атаку отбили. В основном благодаря главному калибру «Отчаянного», четыре стотридцадки и снаряды с радиовзрывателями куда эффективнее наших двух трехдюймовок, ну а для ЗИФов дистанция была почти что предельная. Причем как доложил дальномерщик, два штурмовика нырнули в волны. Тогда американцы разошлись двумя волнами в разные стороны, одна группа свернула на север и прошла у нас далеко за кормой, а вторая на юг. Ну а мы с курса не сворачивали, только ход раскочегарили до максимального. А много ли его — эсминцы по нам равнялись, а мы хоть и не «либерти» а более быстроходная версия, «виктори», больше восемнадцати дать не можем, как ни старайся! Хорошо, что у американцев связи не было, они скоординировать атаку, чтобы обе группы одновременно, не могли. Ну а мы вертелись — больше, конечно, эсминцы, но и нам приходилось, руль на борт, и резкий поворот — насколько это возможно для грузового судна в четырнадцать тысяч тонн. Но ведь при любых условиях, в маневрирующую цель попасть труднее?

Американцы были упорны и храбры, этого у них не отнимешь. После, читая воспоминания выживших участников этого боя (изданы были в нашем переводе, в начале семидесятых) я нашел там, что у них ведомые были зелень, могли только за командиром идти и стрелять куда он — и потому более опытные пилоты-ведущие старались подойти ближе, чтоб не промазали, а ведь могли, залп с предельной дистанции, попали или нет, неважно, и полетели домой? Но они очень старались нас достать, даже если до того придется покрутиться под огнем! И пускали ракеты, когда были уверены.

Первым попадание получил «Тбилиси», окутавшись дымом и огнем. И тогда каплей-инженер телефонировал мне — командир, мы уже можем работать. Успеем — тогда и погибать не жаль! А что от меня требуется — всего лишь, держать корабль на постоянном курсе, и ничему не удивляться?

Что было в эфире, сказать не могу. Рассказывали мне после, что был мощный импульс в широком диапазоне, слышный чуть ли не в Москве — может и врут, так как ни в каких документах и мемуарах я о том не нашел. А из обоих наших трюмов вверх ударили столбы синего света, хорошо видимого даже днем! Наверное, картина была феерическая, если смотреть со стороны, а особенно сверху?

Американцы как остервенели. Но мы огибали «Тбилиси», потерявший ход, и вышло так, что эсминец принял в себя залп ракет, идущий в нас. А «Отчаянный» крутился, как черт на сковородке, среди разрывов, огрызаясь бешеным огнем, и как-то ему везло, что ни одного попадания. Когда «Тбилиси» уже валился на борт, синий свет погас, а на мостике появился инженер-каплей и заорал радостно — получилось! Все отработало, прошло! А затем взглянул на самолеты, и погрозил им кулаком — опоздали, гады! И радист передавал это на берег, открытым текстом — не было времени шифровать.

А затем досталось и нам. Что бывает, когда в транспорт попадает сразу полдюжины пятидюймовых снарядов, а затем с коротким интервалом, еще и еще? Я успел еще подать команду «оставить корабль» — а дальше был какой-то провал. Помню себя уже на плотике. Из девяноста восьми человек экипажа «Луги» спаслись лишь двадцать шесть, причем из «электриков», лишь двое. Но инженер-каплей был жив, я после видел его на борту «Отчаянного». Из экипажа «Тбилиси», двухсот девяноста человек, спасли сто тридцать пять. И на «Отчаянном» были убитые и раненые, от близких разрывов и осколков.

Мне казалось, прошло много часов. А весь бой занял шестнадцать минут, о том есть запись в вахтенном журнале «Отчаянного». Когда прилетели наконец две свежие эскадрильи «мигов», и дали же они американцам! Если даже американцы признали, что у них от двух авиагрупп, по-нашему полков, уцелело девять самолетов. Нескольких сбитых пилотов «Отчаянный» успел выловить, после нас там еще «каталины»-спасатели работали, и торпедные катера подошли.

А меня, как на берег, то сразу в Особый отдел. Вместе со всеми выжившими из экипажа. И взяли подписку о неразглашении. Чтобы под угрозой наказания, не говорить ничего иного, что в официальную версию вошло. Как отряд кораблей советского ВМФ в Восточно-Китайском море подвергся неспровоцированному нападению американской авиации — что послужило поводом для ноты Правительства СССР американцам. Не было ни синего света, ни радиоаппаратуры, ни «электриков». В самом буквальном смысле — когда я после не удержался, и знакомого, на кадрах сидящего, спросил про инженер-капитана, так ответ был — нет и не числилось никогда в экипаже «Луги» никого с такой фамилией! И вообще, было вас не девяносто восемь, а восемьдесят пять, по всем документам. Да как же это — они ведь у нас полгода довольствие получали? А вот так, по всем бумагам, и ничего не знаю. И ты молчи, пока не дали по ушам!

Я и молчал, уже пятьдесят лет, пока срок подписки не вышел. Но вот любопытство одолевает напоследок — что же это было такое? Что за секретный эксперимент и зачем он был нужен? У знакомых технарей спрашивал, сути не объясняя, а лишь описывая эффекты, что это могло быть? И нет внятного ответа!

И уже на берегу мы тогда узнали, что случилось в Шанхае. По времени, как раз в ту минуту, когда мы включали синий свет. Совпадение? Не верю! Но как такое возможно — прожектор зажег, и чтобы луч вверх, и где-то за сотни километров полгорода разнесло? И что там могло рвануть, с силой в пятьсот килотонн — если опять по официально признанной истории, первая термоядерная боеголовка, изготовленная в СССР, была испытана лишь в пятьдесят первом, год спустя? И не было еще тогда дальнобойных баллистических, и сами американцы пишут, что не видели нашего самолета, и не было бомбы на парашюте, тогда основной способ применения ядерного оружия? Загадка!

Может и вправду наши ученые тогда открыли — читал после то ли «Науке и жизни», то ли в «Технике-молодежи», про изобретение профессора Петра Филиппова, сделанное еще в 1903 году, «передать энергию взрыва на расстояние тысячи километров, так что, сделав взрыв в Петербурге, можно будет передать его в Константинополь. Способ изумительно прост и дешев»? И что этот человек, сам погибший в результате своего эксперимента, никак не похож на шарлатана. Но отчего тогда это не получило развития, и мир так и не узнал ничего об оружии, более сильном и неотвратимом, чем ракетно-ядерное — даже баллистическую ракету можно сбить, но как отразить передачу взрыва? Или СССР и США договорились не выпускать этого джинна из бутылки — или же процесс мог пойти неуправляемо, уничтожив всю планету?

Может быть, так и было. Отчего после Шанхая, гибели тридцати тысяч американцев, военной истерии в США — реакция американской верхушки, как и нашего правительства, была на удивление спокойной? Войны, даже мировые, начинались из-за меньшего! Но обе стороны явно были заинтересованы договориться — что и было достигнуто.

Какую роль в этом сыграли мы, экипаж «Луги»? Я не знаю. И скорее всего, не узнаю никогда. Но может быть, вам повезет пролить свет на эту таинственную историю?

Из сообщения ТАСС

Сегодня 5 сентября 1950 в 4.00 по московскому времени, самолёты ВВС США атаковали отряд кораблей Тихоокеанского флота СССР, в составе эсминцев «Отчаянный», «Тбилиси», и военного транспорта «Луга», находящийся в нейтральных водах, в точке с координатами 32 градуса с. ш, 128 в.д. В результате атаки эсминец «Тбилиси» и транспорт «Луга» были потоплены. В настоящее время у нас нет ответа на запрос Наркомата Иностранных Дел СССР к Государственному Департаменту США, следует ли расценивать данное действие как объявление войны правительством США Советскому Союзу. Учитывая заявление генерала Макартура, являющегося Главнокомандующим Вооруженными силами США на Дальнем Востоке — которое так и не было опровергнуто Правительством США, а следовательно, признано за официальную точку зрения — а также провокации и угрозы со стороны вооруженных сил США и союзной им Китайской республики, самым вопиющим из которых была попытка бомбардировки советского города Порт-Артур, советское правительство приняло решение нанести предупредительный ядерный удар мощностью 500 килотонн в тротиловом эквиваленте по базе американской армии, находящейся в Китае, в городе Шанхай. Советское правительство заявляет, что в случае если США немедленно не прекратят боевые действия на Дальнем Востоке, то СССР снимает с себя всякую ответственность за последствия и оставляет за собой право нанесения подобных ударов по континентальной территории США и их военным базам находящимся в любой точке мира.

Шанхай. 5 сентября 1950.

Порт, это лишь место, где разгружаются и загружаются суда? Как посмотреть!

Так было с давних веков, как стоит город Шанхай на реке Хуанпу, в двадцати километрах от слияния ее с Великой Рекой — Янцзы. Приходила джонка с товаром для уважаемого купца Ванна или Чжана, и оный купец уже ждал с лодками, или повозками и толпой нанятых грузчиков-кули, товар тут же перекидывали для отправки по воде или посуху. После были клипера «белых дьяволов», извергающие из своих трюмов опиум и европейские товары, а поглощающие чай и фарфор — грузились, стоя посреди реки, с барж-плашкоутов. И океанские пароходы видело это место — глубины реки хватало, и грузчики были столь же расторопны, товар уходил из трюмов непосредственно потребителю, или от отправителя шел прямо в трюм.

Но сменялись эпохи, и порт индустриального времени уже походил на фабрику. Никакие грузчики не успевали немедленно отправить товар, да и хранить груз и брать за это деньги тоже было выгодным. Уже не набережная, где гуляет публика, а рядом с борта судна сбегают грузчики с мешками — а целые кварталы складов с подъездными путями, в том числе и железнодорожными. Такой вид к концу века девятнадцатого обрели порты Европы и США. А вот в Шанхае с этим было плохо — слишком плотно сжал город в свои объятия территорию у реки! И река Хуаньпу была достаточно глубокой для пароходов в три, пять, семь тысяч тонн (распространенный тоннаж в 20е — 30е годы ХХ века), но после второй Великой Войны стандартом грузового судна стали «Либерти», в огромном количестве проданные частным судовладельцам. Которым в Хуаньпу было уже тесно и мелко!

Но Порт — это еще люди! Целый микрокосм, сформировавшийся давним и естественным путем. Имеющий самые сложные, родственные и имущественные связи как внутри себя, так и с окружающим миром. Знающий тут все ходы-выходы, всех и вся. Осознающий свою значимость и ценность для самых Больших Людей — поскольку Шанхай был для Китая выходом в большой заморский мир, примерно как для СССР Ленинград и Одесса в одном флаконе. Если вдуматься, то сам Шанхай был в цинские времена и после — самым «некитайским» из китайских городов, космополитом-иностранцем. А источником этой особости, и богатства, был Порт.

В котором сформировалась своя мафия — нет, не презренные «триады», бывшие не более чем на подхвате у больших уважаемых людей, для решения проблем с наемной рабсилой и всяких деликатных вопросов. А просто, сообщество этих Больших Людей, оседлавших товарно-денежные потоки — ну и конечно, челядь, служащая своим господам, и «вольные» любители ловить рыбу в мутной воде. Китайский чиновник той эпохи — это существо, органически не могущее видеть, как хоть что-то имеющее ценность проплывает мимо его кармана! А если поток ценностей велик — представляете, каких размеров акулы плавали в той мутной водичке?

Особенно в тяжелые времена, когда «разность потенциалов» между объемами ценного имущества, проходимого через Порт, и жуткой нищетой в провинции (а значит, спросом) буквально зашкаливала. Процесс выглядел пристойно — ну можно ли называть банальным воровством, тотальную смычку «материально ответственных лиц» с Большими Чинами в интендантстве? Хотя хватало и акул меньшего калибра, представляющих «генералов» и коммерсантов из провинции, эти предпочитали не беспокоить понапрасну Больших Людей, договариваясь с кем-то уровня смотрителей складов. Ну а совсем мелкие «вольные стрелки», за десятком ящиков патронов, которые можно после продать хоть провинциальным «генералам», хоть криминалитету, хоть даже красным, или черту с рогами, лишь бы платил — не брезговали и ночью лезть к дверям с ломиком, если представлялся случай. Вы сомневаетесь в словах генерала Стилуэлла, каким-то образом подсчитавшего, что 98 процентов американской помощи не доходит по назначению (на фронт, раньше против японцев, а теперь против красных), а исчезает по пути неведомо куда?

Крали все. Тушенку и сухпайки — в голодающей стране, архиликвидный товар! Армейские ботинки и обмундирование — кстати, Армия США в ту войну выгодно отличалась от прочих разнообразием формы, применительно к каждому театру и времени года. Телефонные аппараты и полевой кабель — за такое, удавится от жадности любой «генерал». Колючую проволоку. Цемент. Саперное имущество — даже лопаты и ломы, тоже находили сбыт! И уж конечно, оружие и патроны — в этой истории, Мао еще не сказал свою крылатую фразу про винтовку и власть, но на сороковом году смуты эта идея понятна была даже самым тупым. И даже автотранспорт — поскольку никакой автоинспекции в тогдашнем Китае не было, и никто не стал бы спрашивать какого-нибудь уважаемого господина Ли, откуда у него вдруг взялся американский «виллис» или даже «студебеккер»? Большие Чины вывозили свой груз законно, эшелонами и баржами — и конечно, все документы формально были в порядке, или вы думаете, что конторы вроде «Рогов и копыт», это лишь изобретение Ильфа и Петрова? Чины пониже везли вагонами и грузовиками — тоже, предъявив какую-то бумажку с какой-то подписью и печатью, и не надо спрашивать, сколько они за нее заплатили и кому! Фигуры меньшего ранга договаривались непосредственно с кладовщиками и охраной. Ну а мелочь лезла в склады сама — и чаще всего попадала под пули охранников, но на место павших героев тут же вставали новые, поскольку кушать хочется всем.

Изжить это не удалось ни цинскому правительству, ни республике, ни японцам. Китайская портовая мафия оказывалась бессмертнее любой сицилийской. Самый беспощадный террор (если у кого-то хватало решимости) уничтожал отдельные элементы, но не разрушал Систему в целом. Которая была уже настолько неотъемлемо вплетена в функционирование самого Порта, необходимого всем — что разрушить ее можно было, лишь уничтожив до основания сам Порт. А решимости обычно не хватало — с учетом факта, что самые большие люди в Китае имели с Порта собственный доход. И в свете этого, любые грозные обещания «навести порядок»… вы в борьбу пчел против меда верите?

Американцы поначалу во внутренние дела своего китайского союзника не вмешивались, в надежде что раз ему нужна победа, то в порядке у себя он заинтересован. Так что напрасно Стилуэлл слал свои депеши в Вашингтон, даже всерьез предлагая отказаться от поддержки Чан Кай Ши в пользу Мао, у которого воруют не в пример меньше. Затем настало время тревожиться и за океаном. В иной истории, где Гражданская война в континентальном Китае завершилась в 1949 году, объем американской помощи был относительно небольшим. А если войне не видно конца, фронт стабилизировался, и кажется, «еще немного, еще чуть-чуть», и в то же время страха поражения нет? Сколько США поставили в воюющий гоминьдановский Китай… это вопрос интересный, если учесть нюансы, о которых будет сказано ниже. Но цифры, фигурирующие в некоторых источниках, превосходят ленд-лиз в Англию в прошедшую войну!

И львиная доза оплаченного американским налогоплательщиком пропадала неизвестно куда! Сначала были попытки идти прежним, хорошо знакомым путем. Правительству Чан Кай Ши было выставлено требование арестовать и казнить нескольких установленных казнокрадов. Исполнили, лучше не стало. Морская пехота учинила самый настоящий налет на портовые склады и конторы, расстреливая на месте всех кто пытался сопротивляться или бежать, или просто показался «подозрительным». Что привело лишь к дезорганизации работы порта на целый месяц, и соответствующим убыткам. К начальнику порта и его заместителям были приставлены «комиссары» от Армии США, с правом полного контроля и решающей подписи. Помилуйте, откуда американским офицерам досконально разбираться в китайской документации — «бумага есть, подпись-печать на месте, разрешаю вывозить». Как ни парадоксально, но репрессии привели даже к увеличению воровства — ведь никто теперь не был уверен что завтра удастся украсть столько же, сколько сейчас?

В общем, китайская портовая мафия сделала для поражения Чан Кай Ши столько же, как самая успешная подпольно-диверсионная организация, работающая на коммунистов. Понимали ли это американцы? Наверное, да!

В 1948 году даже у генерала Макартура, прежде с философским спокойствием смотрящего на дела китайских союзников, лопнуло терпение. В иной истории Новый Порт в устье Янцзы и на островах был построен даже не при Мао, а еще позже, при Дэн Сяо-Пине, с американской помощью. В этой реальности к его сооружению приступили гораздо раньше. В более позднее время Шанхай поглотил вся территорию до Большой Реки — а тогда, там где Хуанпу впадает в Янцзы, где с давних времен была крепость, прикрывающая Шанхай с моря, и стоял маяк, был город Усун. Новый порт строили чуть выше по течению Янцзы, где еще с начала века на холмах стояли береговые форты (сейчас снесенные за ненадобностью), и называли сначала Нью-Усун, но несолидно — и стало, Нью-Шанхай. Средства взяли из статьи расходов, на строительство военных баз США и развитие военной инфраструктуры. А мобилизованная китайская рабсила была почти бесплатной. Тем более, что железная дорога уже была подведена. За два года на берегу встали сборные склады-ангары, из металлических листов, и домики для собственного персонала — китайцы допускались лишь как безмолвные «подай-принеси». Больше всего возни было с причалами у насыпной стенки — но американцы имели уже достаточный опыт по организации военной логистики в самых диких местах. Ну и конечно, колючая проволока и вышки по периметру — «китайцам и собакам вход воспрещен», как в былые колониальные времена в европейском сеттльменте — если только эти китайцы тут не работают. И казармы для подразделения морской пехоты, несущего караульную службу — а также все сопутствующее для американского городка, чьи черты обрел Нью-Шанхай: бары, офицерский клуб, гауптвахта, хозяйственные постройки, даже плац для торжественных построений перед зданием главной конторы, она же штаб, с обязательным звездно-полосатым флагом на флагштоке.

И было наконец покончено с китайским воровством — по крайней мере, на этом этапе! Правда, тут же стали ходить возмутительные слухи, порочащие доблестную Армию США, что кое-какое ценное имущество, числящееся завезенным в Новый Порт, на самом деле там и не видели, а куда оно делось, это вопрос! И что опиум в чайнатауны городов Западного Побережья попадал не только на каких-то плавучих корытах под сомнительным флагом, но и на борту американских военных транспортов, и даже боевых кораблей. Но это ведь просто слухи, не так ли?

Конвой с войсками 33й пехотной дивизии вошел в порт 4 сентября. К обеду следующего дня, личный состав был уже на берегу, оставалось лишь закончить с техникой и тыловым имуществом. Самые нетерпеливые успели сбежать в Шанхай, в поисках развлечений, но большая часть людей ждали завершения разгрузки, укрываясь от дождя в портовых складах, спешно оборудованных под подобие казарм. Дождь был — не ливень, как при тайфуне, но приятного мало. Еще в порту наличествовал усиленный батальон 9го полка 3й дивизии морской пехоты, несший караульную службу, 467 человек гражданского персонала и около полутора тысяч китайских грузчиков-кули. Командир дивизии объявил, что «нас собирается инспектировать сам Дуг Макартур», что не вызвало восторга, стоять под дождем в парадном строю — впрочем, и начальство в такую погоду не будет слишком внимательно к нашему виду! Однако же без четверти двенадцать дождь прекратился, стало проглядывать солнце.

На Янцзы, кроме транспортов ожидающих разгрузки, поскольку места у новопостроенной стенки нашлось не всем, выстроились парадом корабли охранения — тяжелый крейсер «Бремертон», три эсминца, восемь эскортных миноносцев (у нас бы их причислили к классу СКР). ПВО Шанхая имелась в наличии — но появление здесь воздушных сил красных китайцев считалось невероятным, а потому все ограничилось развертыванием РЛС на правом высоком берегу, авиагруппой на военном аэродроме («корсары» морской пехоты), и несколькими 20мм зенитками, играющими роль и «противопартизанской» обороны. Также, на одном из кораблей эскадры по уставу, неслась радиолокационная вахта — в указанный час, это был эсминец «Сарсфилд».

Именно с него в 11.51 (время местное) на расстоянии 52 мили была обнаружена необычно скоростная цель (если верить локатору, ее скорость превышала 1500 миль в час — милю проскакивает за 2–3 секунды). Очень скоро она, как показалась оператору РЛС, спикировала и пропала из видимости. Дежурного офицера не было в рубке, и оператор решил пока сделать запись в журнале. На это у него ушли все секунды из числа тех, что еще оставались.

А «Гранит-И», перешедший на маловысотный режим со скоростью в полтора М, глотал каждые две секунды по километру. Китайский рыбак Ван Хэпин после будет рассказывать, как ревущий дракон пронесся над его лодкой так быстро, что его даже нельзя было увидеть, но даже его рева хватило, чтобы лодку чуть не утопить — а после на юго-западе зажглось второе солнце. Бедный китаец ничего не слышал о поражающих факторах ядерного взрыва, ему просто повезло, что полоса дождя, оказавшаяся на пути, сильно ослабила световое излучение, а для ударной волны было далековато, и радиоактивный след, волею ветра, прошел стороной. Всем, кто оказался в этот момент в Ново-Шанхае, повезло гораздо меньше.

Генерал Дуглас Макартур, освободитель Китая от коммунизма, ехал в Новый Порт принимать парад. Сначала от резиденции через бывший европейский сеттльмент — широкие прямые улицы, многоэтажные дома, совсем как в Сан-Франциско, стеклянные витрины, нарядная публика, вышедшая приветствовать генерала-освободителя, обещавшего спасти Китай от коммунистической заразы. Европейцы уехали отсюда еще перед японской оккупацией (а нейтралы, во время ее) — кто-то после вернулся, но большинство нет, так что в прежних отелях и квартирах селились богатые и принадлежащие к власти китайцы. Затем кварталы стали беднее, народ пооборванней, вот уже и предместья пошли, грязные и тесные халупы, вонь — хорошо, что быстро за город выехали, дышать стало свободнее. Дорога, по которой ездили американцы, содержалась в порядке, за это спрашивали строго. Вот и городок Усун — скромнее Шанхая, но все ж тут приличная публика из Шанхая селилась загородными дачами, за заборами аккуратные каменные особняки, и люди на тротуарах так же руками машут и американскими флажками. Меня любят и приветствуют — интересно, как это нравится Чан Кай Ши, чья машина идет следом? А ведь мог бы сесть рядом — это что, фронда с его стороны, или он просто не умеет себя показать?

Впереди были видны ворота, монументальное сооружение с пагодообразной крышей — вот что за привычка у китайцев, ставить на дорогах такие «триумфальные арки» без стен рядом? Машина с генералом проезжала мимо большого трехэтажного особняка за железной решеткой, и тут вспыхнул ярчайший свет! Макартур сразу понял, что это такое, и ощутил ледяной ужас — но ум его не был парализован, его хватило чтобы заорать «стой», если здесь тень от дома, то нас от огня защитит, а вот перекресток впереди, это смерть! Тут пришел звук, и ворота впереди вдруг разлетелись в щепки, а массивная крыша, рассыпаясь на глазах, унеслась куда-то вдаль, и головной броневик охраны, успевший выскочить на открытое место, закувыркался как спичечный коробок! Тяжелый «паккард», в котором был Макартур, поехал боком, затем опрокинулся, встал на крышу. Было видно как снаружи летят какие-то обломки и кирпичи. Земля дрожала, как при землетрясении. Сколько это длилось — минуту, две, больше?

А когда все стихло, стал слышен многоголосый ор, стоны и плач. Подбежали солдаты, помогли высокопоставленным лицам выбраться наружу. Макартур больно ушиб голову и плечо, Чан Кай Ши скулил как собака, кажется он сломал ребра или ключицу, среди свиты и охраны убитых было на удивление немного, но пострадавших в той или иной степени, почти все. На ходу остался лишь бронетранспортер, замыкавший кортеж. Дома вокруг выглядели как обгрызенные — частично обрушившиеся, все без крыш, труб, и конечно, ни в одном окне не было ни одного стекла. Металось пламя пожаров. Среди обломков, усеявших прежде чистую мостовую, во множестве лежали тела, целые и обгорелые, в одежде и без нее, кто-то шевелился и стонал, кто-то возился рядом, пытаясь помочь, и кричал по-китайски — наверное, требовал врача? А со стороны Нового Порта вставало сплошное зарево и поднимался густой черный дым.

— Они хотели убить меня! — подумал Макартур — проклятые комми! Как они посмели? И что это было — на вид, гораздо мощнее, чем наша Бомба в лагуне Тарава в сорок восьмом! И боже мой, как наши парни в порту?

К чести генерала, о своих людях он действительно заботился. Приказав ехать назад, первым делом даже не в консульство в Шанхае, а в американскую комендатуру, он немедленно отправил в порт спасательную экспедицию, включая саперов, врачей и местных пожарных. Рации отчего-то не работали, посыльный прибыл только через шесть часов с докладом — порта нет. Складов с имуществом нет. Транспортов нет. Выживших нет.

Эсминец «Сарсфилд», оказавшийся всего в полутора километрах от эпицентра, погиб. Как и все транспорта — включая и те, которые затонули, выгорев до основания. Уцелели «Бремертон», эсминец «Лири» и четыре эскортника — но и на них были снесены мачты, трубы, антенны, часть надстроек и орудий, имелись убитые и раненые в экипажах — то есть, все корабли полностью утратили боеспособность и нуждались в заводском ремонте.

И чему поначалу не было придано значения, все уцелевшие корабли и территория бывшего Нового порта (место проведения спасательных работ) оказались в зоне радиоактивного заражения. Так что к числу пострадавших после придется приплюсовать и тех, кто пытались тушить пожары и разбирать завалы, в надежде найти живых. И всех выживших моряков с эскадры. Общее число американских потерь составит тридцать одну тысячу человек, считая получивших тяжелую форму лучевой болезни.

А вот сам город Шанхай отделался на удивление легко. Были разрушения и жертвы в северном предместье — но это следует отнести лишь к ветхости и пожароопасности старых деревянных построек. Число погибших китайцев было даже меньше чем американцев. Хотя никто не вел по ним статистику последующих потерь от лучевки.

Макартур же вечером 5 сентября… исчез! Где он скрывался, данные разнятся — сам же генерал, появившись перед публикой лишь после урегулирования кризиса, заявил, что опасался навлечь новый ядерный удар на ни в чем не повинных американских парней. Что не прибавило ему авторитета.

Журнал «Пари матч». Опубликовано 7 сентября 1950.

У китайских берегов на мирный русский транспорт напала американская авиация.

Сбив ответным огнем семьдесят самолетов, русский пароход бортовым залпом разнес порт Шанхай, утопив эскадру Флота США и уничтожив высаженную дивизию Армии США.

Командующий советским торговым флотом адмирал Лазарев сказал, что если провокации американской военщины не прекратятся, то такие же мирные пароходы появятся возле Нью-Йорка и Сан-Франциско. И он не отвечает за то, что случится с теми, кто попробует этому помешать.

У.Черчилль (представитель Британии в ООН). Интервью в «Гардиан», 7 сентября 1950.

Никто и никогда не может упрекнуть меня в любви к коммунизму. Но я абсолютно убежден: новая война, это конец Британской Империи!

Американские военные обещали всем, что эпоха долгих кровавых войн и грязных окопов прошла. Что новая война будет быстрой и чистой, и обыватели в тылу даже не будет ее ощущать — а просто, наши самолеты сбросят атомные бомбы на врага, точно так же как раньше делали это на полигонах, после чего остается лишь принять капитуляцию. Да, так было бы — если бы у той стороны не было своих Бомб. Если бы в мире были одни лишь США, а прочие на уровне папуасов.

Последние события в Китае показали, что «воздушного блицкрига» не будет. Что у русских есть отличные истребители, которые превосходят наши машины так же как во времена Перл-Харбора японские «зеро» превосходили наши довоенные самолеты. Я не случайно привел пример Японии — когда слышу утверждения об американском экономическом превосходстве, которое должно обеспечить конечную победу. То хочу спросить — вы же не подвергаете сомнению, что превосходство США над Японией было еще больше, и тем не менее японцы держались четыре года! Так отчего кто-то считает, что новая война, при самом лучшем для Америки исходе, продлится меньше шести, семи, восьми лет? Когда противники — Россия, Германия, Италия (которая в 1941 году одна превосходила Японию по промышленному потенциалу)?

Китай показал — США отстают от СССР по нескольким ключевым видам вооружения. Конечно, американская наука и промышленность может наверстать упущенное — но на это требуется время. Значит, начало войны будет как и сороковой — сорок первый годы: наступление агрессора по всем фронтам, и сдача ему территории. Даже наши военные аналитики уверены, что русским войскам потребуется максимум неделя, чтобы выйти к Каналу. После чего Советы уничтожат Британию, даже без вторжения — представьте, что то же самое, как в Шанхае, случится с каждым из наших портов? Когда мы еще не оправились от минувшей войны. Боюсь, что вторжение советско-германского десанта будет тогда просто как «удар милосердия». Таким образом, в первый период войны СССР захватит Европу, а также продвинется на Ближнем Востоке, в Китае. И вы после такого считаете, что война будет быстрой и легкой?

Участь Европы будет даже хуже, чем туземцев, которых в прошлом веке вразумлял Королевский Флот. Поскольку после обстрела шестидюймовыми снарядами, большинство негров и азиатов оставались живы. Нас же просто уничтожат, если мы окажем сопротивление. А те, кто сдадутся без боя, может и сохранят в целости свои дома и заводы — но лишь до тех пор, пока американцы не придут их «освобождать», все помнят, как они прокатывались по Франции в сорок четвертом, сметая огнем все на своем пути, «жизни наших парней дороже собственности французов», ну а теперь представьте, как это будет выглядеть с атомным оружием! Может быть, еще лет через двадцать Европа поднимется, как «доминион» США. Но Британской Империи не будет — кто-нибудь верит, что Канада и Австралия сохранят верность несуществующей Метрополии? А что станет с Индией и африканскими колониями, какие новые черные фюреры, подобные вождю Авеколо, там появятся, мне страшно и вообразить!

Отчего Европа должна погибать за американские интересы? Рискну высказать мысль, что и Атлантический Оборонительный Союз с участием США не только не нужен европейцам, но и прямо опасен — никого не защищая, он лишь навлекает на Европу угрозу войны. В конце концов, наша честь и наши интересы в Китае совершенно не были задеты. В 1904 году Франция ответила России, что заключенный между ними военный союз не применим к азиатским делам — так что воюйте с Японией сами. Отчего бы нам не поступить по этому прецеденту?

Вы хотите знать мнение не только мое личное, но всех европейцев? Взгляните на Данию, «передовой бастион войны с коммунизмом». Лично у меня впечатление, что все датчане в последние два дня вдруг вспомнили про шведских родственников, друзей, или свои дела здесь, и поспешили в гости. Поинтересуйтесь статистикой в полицейском управлении — и могу держать пари, что вся эта публика уедет назад не раньше, чем завершится кризис. И прочтите новости с биржи, цены на недвижимость в Дании, Бельгии, Голландии, да и Франции. И расценки страховых компаний, которые или отказываются работать с недвижимостью, или взвинчивают ставки, да еще и требуют предоплату. Вам нужно более наглядное доказательство, насколько европейцы желают погибать за амбиции дяди Сэма?

Может, русские и варвары, жестокие и беспощадные даже к своим. Но их слова не расходятся с делом — своей крови, пролитой чужими, они не прощают никому. И не имеет значения, даже если это США — держава, считающая себя первой в мире. Русские не вмешивались, пока китайцы убивали китайцев — но как только пострадали их граждане, тут же последовал ответ.

И я хочу обратить ваше внимание еще на один факт. Русские всегда приходят за долгом по своим счетам. Если Шанхай был платой за Сиань, то за совершенно необъяснимую атаку авиации США на их корабли, когда погибло не пятьдесят граждан СССР, а больше — их счет еще не предъявлен!

Так отчего европейцы, в том числе и Великобритания, должны расплачиваться по чужим счетам?

Ответ Представителя СССР в ООН на гневную речь Хокона Седьмого, короля Норвегии (сама речь не приводится, поскольку о ее содержании ясно будет из ответа). 7 сентября 1950.

Ваше величество, вы говорите с этой трибуны, что «ради войны с Россией, вступили бы в сотрудничество даже с самим сатаной» — это вы США имеете в виду? Или вы сейчас вели переговоры еще с кем-то?

Вы требуете, чтобы именно США, «в искупления греха сотрудничества с коммунизмом», отвоевали у нас Шпицберген, Нарвик, провинцию Финнмарк, да еще Мурманский край? Почти дословно повторяя претензии к нашей стране некоего господина Квислинга, сейчас пребывающего в тюрьме за коллаборционизм и сотрудничество с нацистами, а также за свою прямую вину в оккупации Норвегии Рейхом в 1940 году — то есть деяние, однозначно толкуемое как государственная измена. Странно что столь опасному преступнику даже в тюрьме созданы такие привилегированные условия, что он выступает с речами, которые тиражируют газеты и озвучивает правитель страны, да еще с трибуны ООН! Замечу, что означенная персона, приняв участие в вербовке добровольцев в дивизию СС «Викинг», совершившую кровавые преступления на оккупированной советской территории, по законам СССР считается военным преступником, подлежащим наказанию не только по норвежским, но и по советским законам! Требования о его выдаче наш МИД уже передал норвежским властям.

Вы сказали, что «Норвегия не в состоянии мобилизовать армию, способную воевать с Россией, но готова предоставить свою территорию под базы для Армии, ВМС и ВВС США». Следовательно, эти места законно попадают в список целей, по которым СССР вправе нанести ядерный удар, согласно заявлению Советского Правительства от 5 сентября сего года.

Уильям Херст — редактору «Нью Йорк Морнинг Джорнал». 7 сентября 1950.

Это что за бред? Число погибших китайцев меньше, чем наших американских парней? Вы понимаете, как это будет смотреться?

Кто там вообще дохлых китайцев считал? Пишите — не меньше миллиона жертв! Что значит, в порту столько не было? Нью-Шанхай, сам Шанхай, какая разница? Тем более, что кажется и там были пожары и разрушения?

Пишите — Шанхай стерт с лица земли варварским оружием русских коммунистов! Погибло больше миллиона человек, желающих спастись от натиска безжалостных красных орд! Те, кто выбрали свободу и демократию — но никогда уже ее не увидят! И даже нацисты не были так жестоки, сжигая в печах уже мертвых, после газенвагена, а не живых, целыми семьями! Фотографий добавьте, пострашнее — можно из архива взять подходящие. Хоть японские, после нашей бомбежки Токио в сорок пятом. Кто там будет азиатов по лицам различать, тем более жареных? Там еще дети были, попавшие под напалм — вот их и вставьте крупным планом, чтобы слезу выбить.

И конечно, отдельно крупные фото и статьи про наших парней. Свяжитесь с военным министерством — пусть дадут несколько имен и биографий. Кто, откуда, родители, жена, дети — и как эти парни, оставив дом и семью, отправились в далекую чужую страну, чтобы и там была демократия. И погибли за американские ценности и идеалы.

Ранчо в Кентукки. Все те же почтенные джентльмены без имен. 8 сентября 1950.

Так кто все-таки правит Соединенными Штатами Америки?

Президент, согласно Конституции, имеет все полномочия, в том числе и Верховного Главнокомандующего. Подобно капитану корабля в море — который на борту, единоличный царь и бог! Имеющий абсолютную власть, в том числе и судебную, и полицейскую, над любым членом экипажа или пассажиром. Даже если этот пассажир, владелец судна — капитан имеет право его арестовать и поместить в судовой карцер, «с наложением кандалов», как было записано еще в начале ХХ века в морских кодексах многих стран.

Вот только решившегося на такое капитана, по прибытии в порт тут же вышвырнут вон. Со стопроцентной гарантией, что больше его не возьмет на работу никто — не только капитаном, но и просто на офицерскую должность. А потому, спорить с судовладельцем не посмеет ни один капитан, находясь в здравом уме. Даже если это идет вразрез с его морским опытом — Эдвард Смит, капитан «Титаника» в том роковом рейсе, вам бы ответил, встретится ли айсберг на курсе, еще неизвестно, а вот господин Исмей, владелец компании «Уайт Стар Лайн», спешащий в Нью-Йорк, недоволен будет обязательно. И хотя капитану после этого рейса обещана пенсия — но все же лучше выйти «беспорочно» чем со скандалом.

А политика — занятие куда более сложное и опасное, чем морское дело. Правда, и судовладелец, коль он не дурак, не станет навязывать капитану свое мнение прилюдно, роняя его авторитет. Точно так же, никто из подлинных Хозяев (а дураки среди них также не встречаются) никогда не будет афишировать свое влияние и власть. Во-первых, зачем принимать на себя ответственность за непопулярные меры и вину за ошибки, во-вторых, работа публичного лица отнимает много времени, в-третьих, какая польза от публичности, кроме как потешить честолюбие? Те, кому надо, и так знают, кто есть кто — ну а прочим, это необязательно!

Четверо почтенных джентльменов были очень занятыми людьми. И очень важной должна быть причина, заставившая их, собраться здесь, проделав неблизкий путь. Из Калифорнии, из Техаса, из Чикаго — ну а хозяин ранчо летел сюда из Нью-Йорка, благо тут рядом был и аэродром для гостей, личная бизнес-авиация для Больших Людей существовала еще до войны. То, о чем будут беседовать эти персоны, имело для мировой политики не меньшую значимость, чем встреча иных глав государств — но здесь не было журналистов, а прислуга и охрана давно усвоили, что излишнее любопытство крайне пагубно для жалования а то и здоровья.

— Джентльмены, рад Вас видеть моими гостями — Первый джентльмен, финансист изо всех сил пытался сохранить самообладание, подобающее потомку старой американской аристократии, но, получалось это у него не слишком хорошо — не составляло труда заметить, что он находится на грани нервного срыва. Другое дело, что гости пребывали не в лучшем состоянии — прошу Вас, располагайтесь. Позвольте предложить Вам кофе, сигары, виски, коньяк.

— Виски, если Вас не затруднит — попросил джентльмен из Сан-Франциско — двойную порцию, без льда и содовой.

— Мне тоже — подал голос техасец, от которого шел явственный аромат 'успокоительного от 'Джека Дэниэльса''.

— А, я предпочту коньяк — мрачно высказался толстяк, прилетевший из Чикаго — за эти двое суток я выпил больше виски, чем обычно выпиваю за месяц — надо разнообразить напитки. И это было обязательно, выбрать место в такой глуши?

— Разумная осторожность не есть трусость — заявил хозяин — и вам, джентльмены, я бы не советовал в ближайшие дни появляться в Нью-Йорке. А также в Бостоне, Филадельфии, Майами, Нью-Орлеане, Сан-Франциско, Лос-Анжелесе, Сан-Диего, да и Вашингтон на подходящем от моря расстоянии, чтобы русские могли его «зашанхаить». Я даже здесь не уверен — вы видели стройку у меня на заднем дворе, так это бомбоубежище, черт побери! И такой же противоатомный бункер сейчас копают для нашего Президента — лучше перестраховаться, чем быть поджаренным.

— Представляю, что начнется по всем Штатам, когда публика узнает подробности — произнес калифорниец — или все же нет? Свобода прессы, это конечно, хорошо, но иногда лучше ее придержать, ради национальной безопасности. В конце концов, никто не может утверждать, что это не был русский бомбардировщик?

— Зато это знаем мы — сказал финансист — информация точная. Абсолютно достоверно, что бомба не была сброшена с самолета на парашюте. Зато есть свидетели, из местных, на другом берегу Янцзы, слышавшие «полет ревущего дракона», от одного звука слетали крыши с лачуг — но в небе было пусто. И есть двое, которые заметили «что-то», летевшее с невероятной быстротой и совершенно беззвучно — за какие-то секунды до того как услышали рев.

— Так беззвучно или с шумом? — спросил техасец — а то я не понял.

— Эксперты объяснили, что так бывает, когда объект летит быстрее звука — сказал хозяин — сначала он пролетает над вами в полной тишине, а звук приходит, когда уже никого нет. Причем «быстрее» значит не на четыре процента, как в рекордном полете нашего Х-1, а раза в полтора-два, судя по разнице времени, если свидетель не ошибается! Я не полуграмотных китайцев имею в виду — один из видевших, это американец, причем офицер-зенитчик, волю случая оказавшийся на побережье. Известные нам летательные аппараты, зарегистрировавшие рекорды в ФАИ — русский «Гранит-1» и наш Х-1 — способны на довольно большой высоте и в течение очень малого времени из-за огромного расхода топлива разогнаться всего лишь до 1,04 скорости звука — хотя не известно какой реальный максимум у русской машины. Но всё равно, не похоже на пролет «ревущего дракона» по всему маршруту и возле земли! Как мне авторитетно заявили, существующее ПВО в принципе неспособно пока перехватить такое! Есть еще вопросы, отчего я желаю держаться подальше от Нью-Йорка, до тех пор пока кризис будет не урегулирован? Впрочем вы знаете, что и Президента в Вашингтоне сейчас нет — осторожность не трусость!

— Так! — сказал калифорниец — срочно организовать в газетах, про русский бомбардировщик. Никаких «непонятно что». Джентльмены, вы что не понимаете, что начнется на бирже, если сказанное вами станет известно? Что и территория Штатов отныне уязвима, а особенно побережье. Что будет с ценами на собственность — про панику я молчу!

— Русские в таком состоянии, когда наши В-29 из Англии вполне дотягиваются до Москвы, живут уже сколько лет — заметил толстяк — и что-то не вижу у них паники.

— Может все-таки и был самолет? — спросил техасец — помнится мне, когда русские именно так уничтожили флот желтомордых макак пять лет назад, бросая с бомбардировщиков что-то отдаленно похожее?

— Не было самолета! — ответил финансист — как раз в это время к востоку от Шанхая находилась наша авианосная эскадра. Радиолокационное наблюдение велось как положено — уж самолет класса Ту-4 или Не-277, а других носителей чего-то похожего у русских нет — обязательно бы заметили! Джентльмены, я понимаю ваше беспокойство биржевыми делами. Но сейчас речь идет не о прибылях, а о выживании, и Америки, и нас персонально, о физическом выживании, черт побери! Вы понимаете, что мы сейчас в одном шаге от войны с Россией?! При том, что вся наша атомная мощь, на которую мы надеялись, это семь десятков бомб, силой от двадцати до пятидесяти тысяч тонн тротила, общей же мощностью где-то в полтора миллиона. И это, повторяю, весь наш арсенал! А Советы взорвали пятьсот тысяч, как следует из их заявления, треть этой величины, в одном ударе! И это подтверждено нашими экспертами, по величине и площади разрушений — «от четырехсот до семисот тысяч». При том, что у нас не было никакой информации о наличии о русских такого оружия. Но я сомневаюсь, что дядюшка Джо вот так, в самом начале партии, бросил бы на стол единственный козырь? Так что примем за наиболее достоверный вариант, что такие бомбы у Советов есть еще! И носители, не сбиваемые и даже не обнаруживаемые нашей ПВО.

Присутствующие поскучнели, очевидно, представив. Джентльмен из Калифорнии налил себе еще виски и выпил залпом. Техасец последовал его примеру.

— Дальше, два варианта, какой из них вам больше нравится, джентльмены? — продолжил хозяин — что в СССР уже серийно производятся и стоят на вооружении не атомные, а водородные бомбы, которые у нас пока существуют лишь в теории. Или что наш эксперимент по поиску черной кошки в темной комнате дал результат — мы нашли! Не кошку, а целую пантеру, разозленную и готовую нами пообедать. Если русские действительно имеют военный союз с потомками, инопланетянами, чертями, неважно с кем — с теми, у кого есть оружие, намного превосходящее наше. И они не медля пускают его в ход. Кто-то беспокоился насчет «бешеного Дуга», удастся ли удержать его под контролем? А если второе предположение правильно, а оно косвенно подтверждается боем над русским корытом, и радиоперехватом, что «мы успели!», то сейчас в море плавает еще один Полярный Ужас, который не колеблясь отстреляется хоть по Перл-Харбору, хоть по Сан-Франциско, хоть по Вашингтону — ведь пришельцам по большому счету, плевать на этот мир, это не их дом, и им нечего бояться нашего ответа? Так что, не стоит осуждать Флот — тех, кто знали, и поспешили отдать нашей эскадре приказ уходить в Манилу на полной скорости, будто за ними гонится сам сатана. Чтоб не вводить в искушение гостей, ищущих кого бы сейчас утопить.

— Может, стоило бы попробовать? — спросил техасец — если это всего лишь корабль. Пусть намного более совершенный, но корабль.

— Как? — ответил вопросом финансист — парни из ВМС тоже думали, и решили. Этот враг не появляется на поверхности — значит авиация, наш самый сильный компонент ПЛО, вне игры. И даже если как-то удастся его накрыть… эксперты не могут дать гарантию, что апокалипсическая картина волны в полмилю высотой, при взрыве атомного, или уже водородного «котла» сверхсубмарины, не может стать реальностью. Вы предлагаете всю эскадру, два авианосца, два линкора, тридцать кораблей прочих классов, и десять тысяч американских парней — в камикадзе записать? И нет никакой гарантии, что те, из-за Двери, еще кого-то не пришлют! И еще больше разозлятся, если у них как у русских, «своей крови не прощаем».

— А мы собираемся простить? — спросил калифорниец — электорат не поймет. Погибло вдесятеро больше американских парней, чем в Перл-Харборе! У призывных участков уже толпы народа, с самыми патриотичными настроениями! Не завидую советским, оказавшимся в Штатах — кого поймает толпа линчевателей! О, черт! Если русские действительно такого не прощают, как монголы… Писали же — когда Джо объявлял войну нашей макаке Чану, после Сианя, то сделал это словами Чингисхана, «ты хотел войны — ты ее получишь». А как монголы поступали с убийцами их послов?

— Тогда пункт первый, нашего решения — заявил хозяин — русское посольство в Вашингтоне взять под усиленную охрану. Хоть армию привлечь, если полиции мало! Пока русский ответ на Нью-Йорк не упал. И вообще, всех советских на нашей территории — интернировать. Ради их же безопасности — вежливо и в приличных условиях.

— А гибель наших парней простить? — спросил техасец.

— Не простим — ответил хозяин — но не сейчас, черт побери! Черчилль прав, читали ведь его интервью — если мы прямо сейчас объявим войну Советам, нам придется отступать, получая удары. Первым делом, мы потеряем еще шестьдесят тысяч наших парней в Китае — весь экспедиционный корпус, включая парашютистов и морскую пехоту. Гарнизон Циндао просит помощи, которой не будет — при господстве в воздухе русской авиации, да еще скорее всего и вторая «моржиха» там, посылать корабли для эвакуации будет просто самоубийством.

— Тогда и Окинава, и Япония под вопросом — заметил военный — если конвой или эскадра, лишь добыча для Полярного Ужаса. А транспорты поодиночке, это легкая добыча для авиации и обычных субмарин. С большой вероятностью, мы лишимся и всего Китая, и островных владений.

— То же самое будет в Европе — продолжил хозяин — или кто-то надеется на галльскую ярость французов? При том, что мы даже свои военные грузы туда доставить не можем без проблем! «У нас в порту сегодня нет рабочих для разгрузки». По опыту войны — что было в Австралии! — приходится присылать наших солдат, в сопровождении военной полиции. Что совершенно не является нормальным.

— Так завербуйте рабочих хоть в Бостоне или Нью-Йорке — сказал толстяк — или, отчего бы и в Армии не сформировать особые рабочие части, подобные «морским пчелам» Корпуса Морской Пехоты? Если даже у русских есть подобные войска, называемые «stroybat». А брать в них можно хоть всякую шваль, хоть даже китайцев!

— Время! — ответил военный — пока пройдет по бюрократии, пока дадут деньги, пока сформируем и доставим.

— Во Франции действительно так плохо? — спросил толстяк — или газеты как всегда, приукрашивают? Лионский инцидент — это настолько серьезно, ведь вроде бы порядок наведен?

— «Это было даже не преступление, это ошибка» — процитировал хозяин — бросить полк, сформированный из жителей этого города, на усмирение в нем же беспорядков, причем с приказом стрелять по бунтовщикам? Да еще на юге Франции в бывшей русской зоне, где до сих пор сильно влияние левых? Верно, все тихо, приказ отменен, солдаты вернулись в казармы, забастовка продолжается. А Де Голлю вопрос, что делать — не наказывать, это создать опасный прецедент, а наказать, угроза бунта в других полках. И я боюсь предположить, что будет, когда согласно «президент-акту», не Де Голль и его правительство, а наши генералы отдадут приказ французским войскам идти на фронт!

— А отчего бы не? — удивился техасец — там же не только русские, но и немцы, можно ведь и на этом сыграть? Защитим нашу Марианну или как ее там от грубого немецкого насилия!

— Это им в сороковом году помогло? — спросил финансист — и погодите, вы еще увидите, что будет через два-три дня здесь, в Нью-Йорке. А уж через неделю… Трансатлантический лайнер через Атлантику идет пять-шесть дней. Грузопассажирский пароход — вдвое дольше. Как сообщают из Европы, вся «приличная публика» так спешит убежать от «ужасов войны» сюда в Штаты, что судоходные компании обогатились, продавая билеты едва ли не с аукциона! Владельцы грузовых трампов ставят нары в твиндеки, как в войну возили солдат — и даже такие места пользуются бешеным спросом! Находятся и столь предприимчивые, что покупают плавучие корыта чуть ли не с корабельных кладбищ и срочно переделывают под перевозку людей. Все это до нас пока еще не доплыло, но скоро прибудет. Тогда мы увидим в нью-йоркском порту, вавилонское столпотворение — и пожалуй, мы при желании прямо там можем экспедиционный корпус сформировать? (прим — в 1950 году трансатлантические авиаперевозки уже были, но с крайне малым пассажиропотоком. Лайнеры вроде «Юнайдед Стейтс» или «Куин Мэри», перевозящие ок.2000 человек можно было счесть по пальцам — и их хватало, в мирное время. Что будет, когда бежать от войны одновременно захотят хотя бы 100000 человек, со всей Франции, Великобритании, Голландии, Бельгии? — В.С.)

— Если наша военная полиция сумет догнать рекрутов — пошутил калифорниец — и не вижу проблемы, был же прецедент с евреями! Самых приличных, взявших билеты на «Куин Мери», можно и пустить — ну а корыта с шатрапой заворачивать в Мексику, на Кубу, да хоть назад в Европу! Но мы отвлеклись — так я верно понял, на европейцев в будущей войне мы рассчитывать никак не можем?

— Не больше, чем Гитлер на свой «еврорейх» — пожал плечами хозяин — если помните, как он на последней речи поносил даже не русских а «проклятых предателей, не желающих сражаться за свою свободу от большевизма». А у европейцев память свежа — уж если французские газеты публикуют такое: взгляните, передали по фототелеграфу!

Изображение газетного листа, и карикатуры — узнаваемая пародия на широко известные, еще с той войны (и кажется, те были русского происхождения!). Лишь вместо немца нарисован американский солдат, а то и сам Президент Стеттинуис в мундире. Который, опасливо пригибаясь, выпихивает из окопа француза, «вперед камрад, в атаку», в оригинале «за Еврорейх» было, а тут «за Атлантический союз». Или, обгоняя бегущего француза, оборачивается и кричит, «куда бежишь, паршивый лягушатник, остановись и прикрой мое организованное отступление». Или бросает ощипанного галльского петуха в пасть злому русскому медведю, «съешь сначала его, а я пока смоюсь». Ну и оригинальное — «опять на Остфронт?», сильно потрепанный француз на костыле, но в мундире и с винтовкой получает пинок под зад от американского генерала, указующего рукой на восток.

— Наш посол уже заявил протест — сказал финансист — и получил издевательский ответ про свободу печати и предпочтения рынка. Джентльмены, запретить эти пасквили мы можем, но не в них дело. Ясно, что французы воевать не пойдут. К тому же на их боевой дух сильно подействовала война в Индокитае, выбив и тех активных, кто еще уцелел. Да, и еще обстоятельство: в техническом отношении французская армия не прогрессировала совсем. Имеется небольшое количество реактивных «вампиров» закупленных у англичан, ведутся переговоры с нами о поставке Ф-80, есть собственные опытные разработки, причем последняя, Марсель-Дассо 450, весьма удачен, на уровне Ф-84 — но подавляющая часть авиации, это поршневые самолеты, которых по китайскому опыту, и боевыми считать больше нельзя! Танки, наши «шерманы», есть какое-то количество огнеметных «Индиана Джонсов» (Прим — в альт-истории, прозвище танка, сделанного на базе В-1, похожего на машину из фильма, здесь выпущенного на экраны в 1943 году — В.С.). Артиллерия — встречаются образцы еще Первой Великой войны. То есть, нам придется брать их на довольствие. Ну и тот факт, что самые боеспособные французские части с лучшим офицерским составом застряли в Индокитае и вряд ли оттуда выберутся до разрешения кризиса. Общий итог — если французы хотя бы не будут нам мешать, это максимум, чего мы от них получим в войне. С бельгийцам, голландцами получше, а вот боеспособность датчан и норвежцев не выше французской. Англичане, это единственный наш серьезный союзник в Европе — но вот будут ли они воевать за нас, это вопрос. Черчилль своей позицией очень сильно испортил нам дело. Да и не он один. Так что примем как должное — самый оптимистичный для нас сценарий войны сейчас, это отступление с большими потерями, на первом этапе. Советы захватят всю Европу, вряд ли Англия долго продержится, она в сороковом против одной Германии висела на волоске. Затем последует от шести до восьми лет войны на истощение, где наша промышленная мощь даст нам шансы на возвращение на Евразийский континент году на пятом, и последующую победу. Это, повторяю, самый лучший вариант — есть еще версия, что наша промышленность и население тоже пострадают, и у нас не хватит потенциала для победы — и после тех же долгих лет войны, будет заключен мир, в общем соответствующий «доктрине Монро», западное полушарие нам, восточное Советам. Наконец худший — если у Джо в рукаве есть еще козыри, нам неизвестные, или активно вмешаются те, из-за Двери. Тут варианты — от вдалбливания нас в каменный век, с полным уничтожением крупных городов и девяноста процентов промышленного потенциала, до оккупации нашей территории армиями континентальных держав. Для более точного анализа недостает данных.

На этот раз мрачное молчание затянулось.

— Черт, черт! — наконец сказал калифорниец — ну а если все-таки Джо блефует? И мы ошибаемся — и никакой Двери нет?

— А если есть? — спросил хозяин — даже с шансом один к шести. Вы бы сыграли в русскую рулетку — когда на кону само существование Соединенных Штатов?

— Дверь есть — произнес техасец — Маньчжурия, Дацин? Если это не доказательство, то что вам еще надо?

История была примечательная. В сорок шестом году русские развернули масштабные работы в ничем не приметном маньчжурском городке Дацин — где, как достоверно было установлено, никем и никогда прежде не проводилось геологоразведка и не добывали никаких полезных ископаемых. Ради маскировки, возможно было таковые работы провести, и сделать «открытие» — но видно, советских сильно поджимало время! Еще до геологов, в Дацине появились саперные части и немеряно согнанных китайцев, которые тут же начали строить инфраструктуру — склады и емкости для хранения нефти (когда еще и не начинали бурить!), дороги, пристани на Сунгари. Затем прибыло больше двадцати геологических партий, тут же начавших разведочное бурение, причем оборудование было заказано в Германии еще за год до того. Первый фонтан нефти забил в декабре 1946 года, судя по срокам бурения, нефть залегала на большой глубине — а значит, русские точно знали где искать! И еще до этого события, была начата дорогостоящая реконструкция нефтеперерабатывающего завода в Хабаровске, и заказаны баржи-танкеры на верфях Комсомольска. Летом 1947 года уже работало больше пятидесяти промышленных скважин. Причем все усилия добыть достоверную информацию, как узнали про нефть, завершились ничем — на месте знали лишь про планы и распоряжения, спущенные из Москвы. А в Москве в наркоматах (потеряв кого-то из агентов) удалось лишь выйти на слухи о «японском следе». Который однако был проверен со всем тщанием — к обиде и озлоблению японцев, которые лишь теперь узнали, что в конце войны задыхались от нехватки бензина, сидя буквально на нефтяной бочке!

— И это не все — продолжил техасец — когда мои люди собирали информацию по Дацину, наткнулись и на факт, что геологи, «открывшие» якутские алмазы в сорок третьем, шли туда, уже имея примерные указания, что и где искать. При том что официальной наукой существование кимберлитовых трубок там считалось невозможным. Есть и еще факты, не объяснимые ничем, кроме того, что русские знали. То есть, вероятность помощи именно из будущего, а не от каких-то инопланетян, ну бога и чертей можно пока оставить — довольно высока. И что делать, если в темной комнате пантера есть? И она оттуда выскочит, когда мы сами ее раздразним?

— Если есть, то и так выскочит — заметил военный — может, лучше сейчас… Что изменится за пять, десять лет? Мы учтем ошибки — но ведь и Советы станут сильнее?

— Мне кажется, вы не правы — протянул толстяк — пока они ответили, как сами считают, соразмерно: на один наш удар, один их. И «моржиха», та самая, на Севере, вышла в море. Но нет ни мобилизации русских войск, ни выдвижения их к границе! Джентльмены, вам не кажется, что Советы, и те кто за ними стоят, отвечают нам нашей же манерой, «нанесем вам удар, для вашей сговорчивости, и продолжим беседу»?

— Или считают, что еще успеют — бросил военный.

— Предположим, фактор Х есть — задумчиво произнес толстяк — или даже, не имеет значения… обратите внимание на то, как они повели себя в Европе! Это ведь не просто военный захват, а военное обеспечение недружественного поглощения конкурирующих компаний, очень похожее на то, что мы сами делали в Германии после прошлой Великой войны. Конечно, детали отличаются — но принцип тот же самый.

Собеседники онемели — так взглянуть на проблему не пришло в голову никому.

— Черт побери! — выругался всегда холодно-корректный аристократ. Но тогда это наши конкуренты в глобальном масштабе!

— Дерьмо шелудивого койота! — вторил ему «ковбой»-нефтяник — эти парни, кто бы они ни были, хотят провернуть то, что мы делали последние три дюжины лет! Или даже раньше, если с испанской войны считать.

— Они не завоеватели, как Гитлер и японцы — продолжил толстяк — и не фанатики мировой революции, жаждущие облагодетельствовать человечество «самым передовым строем», какими были совсем недавно. Теперь они методично выстраивают свой бизнес, сначала в Европе, теперь и в Азии, забирая собственность нашу, «кузенов», европейцев и японцев. И очень нервно относятся, когда кто-то посягает на их дело. Но тогда с ними есть шанс договориться. Ведь и мы тоже можем, при их отказе, доставить кучу проблем их бизнесу! Война не нужна и им тоже — судя по тому, что они не наносят следующий удар, а ждут нашей реакции. Иначе их танки уже рвались бы к Ла-Маншу. А они вывели в море «моржиху», и возможно, возле Китая еще одну, и ждут. Готовые ударить, если мы нападем. Надо немедленно остановить идиота Макартура — если Шанхай был ответом на Сиань, то счет за своих моряков они еще не предъявили! Джентльмены, как хотите — но я за то, чтобы попробовать договориться, о разделе рынков и сфер влияния. Простите, но так карта легла — здесь и сейчас, они сильнее! Я и в прошлый раз говорил, что это чистой воды авантюра, искать в темной комнате черную кошку, которая там то ли есть, то ли нет — уже тогда предполагая, что там может быть не кошка, и даже не пантера, а саблезубый тигр! И какого черта теперь удивляться, что зверюга откусила вам руку, и хочет сожрать вас целиком?

— А что делать с электоратом? — спросил военный — с толпой, которая уже готова идти воевать?

— Пропаганда — ответил толстяк — не вы ли мне когда-то доказывали, что это такой же процесс, как реклама, ну а так называемое общественное мнение, тогда не более чем товар? И что вложив очень большие деньги, можно даже добиться, чтобы ниггера избрали Президентом? Ну так думаю, сейчас перед нами куда более простая задача, чем протащить черного в Белый Дом? Если например, завтра в газете появится статья от лица неких мистера и миссис Смит из Де-Мойна, штат Айова (Прим — образ типичных обывателей из американской провинции, далеких от мировой политики — подразумевается не столько географический провинциализм или экономическая захудалость, а присущий американцам провинциализм мышления в концентрированном виде — В.С.). Сначала, скажут они, правительство тратило наши доллары, деньги налогоплательщиков, на помощь желтозадой макаке, чтобы она воевала с ручной обезьяной мистера Сталина. Можно подумать, что в Америке не на что потратить деньги — но, ОК, пусть так. Потом джентльмены в Вашингтоне не придумали ничего лучшего, чем отправить наших парней в этот Китай. Какого дьявола это было надо, решительно непонятно — разве китайцы покупают нашу кукурузу и свинину?! Но парни из Вашингтона зачем-то решили влезть на 'задний двор' мистера Сталина и отобрать его бизнес в Китае. Для этого они с того, что ударили атомной бомбой по русским, убив их людей — да, федеральное правительство рассказывает нам, что целились в китайцев, русские попали под удар случайно — но мы-то не идиоты, и хорошо все понимаем! Пока желтые убивали желтых, все было ОК; пока наши парни убивали желтых, не пытаясь влезть на 'задний двор' русских, все оставалось ОК; как только правительство сбросило атомную бомбу на русских в этой китайской дыре, а бешеный Дуг пообещал русским сбросить бомбы на их города, мистер Сталин ответил. Но если кто-то лезет к вам на ферму, да еще стреляет в вас из своего кольта, угрожая вас убить, разве вы не вправе защищаться?! Вот мистер Сталин и защищался, только и всего — он ведь так и заявил, сказав чистую правду. И это, джентльмены, лишь мой скромный набросок — не сомневаюсь, что профессионалы напишут куда лучше.

— Пропаганда уже раскручена — сказал военный — в газетах уже обсуждают теорию какого-то европейца, Свена Гедина, что славянская раса, это вовсе не белая европейская, при некоторой внешней схожести. А такое же звено эволюции на пути от обезьяны, как ниггеры.

— Глупо — решительно заявил толстяк — во-первых, это создаст мнение, что «уделать их легче легкого — разве ниггер может драться на равных со стопроцентным американцем?!». А ведь недооценивать сильного противника смертельно опасно — нам мало проблем, возникших из-за идиотизма Дуга и этого Ренкина? Во-вторых, вы япошек забыли, как они сначала выставили нас слабаками, а когда война пошла не так, остановить машину пропаганды уже было невозможно? А в-третьих, запросто может получиться, что какой-нибудь идиот вроде Ренкина захочет указать русским ниггерам их место — так я думаю, нам нужна война лишь когда мы будем готовы победить в ней и извлечь из нее выгоду, а не по воле какого-нибудь второго лейтенанта, который, перебрав кукурузного горлодера, решит доказать, что он самый крутой парень в эскадрилье? Если они действительно бизнесмены, то я не думаю, что делать бизнес с русскими хуже, чем с 'кузенами', лягушатниками или гуннами — все мы имели дело с европейцами, руководствуясь принципом, сформулированным мистером Веспасианом. И, вообще, хороший партнер тот, совместно с которым вы зарабатываете хорошие деньги. Джентльмены, речь никоим образом не идет о капитуляции! Нам нужно будет показать свою силу, чтобы не вводить наших визави в соблазн решить проблему по методу, сформулированному мистером Макиавелли, но ни в коем случае не провоцировать их, как это сделал Дуг — в конце концов, мертвецам ничто земное не нужно.

— Ладно — нехотя сказал финансист — тогда, предлагаются следующие шаги:

Первое — касаемо русских на нашей территории, их посольства, и прочих представительств. Уже решили.

Второе. Мы немедленно запрашиваем Сталина на предмет его согласия принять нашего эмиссара. Нам нужна деэскалация китайского конфликта — кроме того, мы предлагаем русским начать переговоры по определению 'правил игры' в колониальных конфликтах, а, также, установлению 'правил безопасного поведения' в точках соприкосновения наших вооруженных сил на море, на суше и в воздухе. Можем в компенсацию предложить возможность закупки у нас запрещенного к продаже красным оборудования для промышленности — если этого окажется мало, как максимум, добавим установление для СССР режима наибольшего благоприятствования в торговле.

Третье. Мы немедленно начинаем проект 'Манхэттен-2', по созданию термоядерного оружия — он получает первостепенный приоритет по финансированию.

Четвертое. Мы начинаем модернизацию наших ВВС — нам нужны истребители и бомбардировщики, не уступающие русским. И срочное перевооружение строевых частей новейшей техникой. Этот проект также приоритетен.

Пятое. Мы настраиваем пропаганду на сдержанное отношение к русским — не стоит обострять отношения без нужды. За основу стоит взять сдержанное неодобрение с порицанием и критикой отмены частной собственности, но без какой-либо их демонизации и громогласных истерик.

Общий курс — становиться сильнее. И постоянно искать, когда противник сделает ошибку, покажет слабость. Тогда — взыскать с него все уступленное. У Вас есть возражения или дополнения?

— Надо активизировать экономическую и научно-техническую разведку в невоенной сфере России — заметил толстяк. Если все так и обстоит, как мы предполагаем, то мы быстро увидим активизацию работ в этой сфере, ведь красным понадобятся товары для завоевания рынков.

— Поддерживаю — кивнул военный. Заодно мы сможем вычислить людей, играющих в русской экономике ту же роль, которую мистер Лазарев играет на флоте — или, хотя бы понять, что такие люди, несомненно, есть. Возможно, мы сможем выйти на большевиков из будущего без посредничества мистера Сталина.

А вы уверены, что там в будущем, большевики? — прищурился толстяк — не имел дело с ними лично, но приходилось общаться с твердолобыми пуританами; могу заверить, что эта публика скорее умрет, чем откажется от малой толики своих принципов. И если русские сейчас ведут себя совершенно не по-большевистски — то может, и там тоже не коммунисты сидят? Что тут про партийность адмирала Лазарева говорили?

Китай. Полуостров Шантунг. Начало сентября 1950 года.

Советская танковая армия шла на Циндао.

Стальной каток, воплощенный ужас врагов России. Три танковые дивизии (корпуса, по организации Великой Отечественной). Восемьсот танков и САУ, включая тяжелые ИС из входящего в штат тяжелотанкового полка, ИСУ-152, СУ-122-55, и это без учета зенитных самоходок, 240мм минометов «Тюльпан» на танковом шасси, саперных и ремонтно-эвакуационых машин. В каждую дивизию входил мотострелковый полк на БТР, гаубичный полк на мехтяге, зенитный полк и дивизион «катюш». Были придана 10я штурмовая инженерно-саперная бригада, полк «катюш», тяжелый корпусной артполк и вторым эшелоном, две корейские стрелковые дивизии, посаженые на машины. Двигался слаженный боевой механизм, в четко отработанном взаимодействии всех своих частей — включая тыловиков, связистов, саперов. Наступала Советская Армия, за пять лет до того с боем прошедшая две трети Европы — конкретно же Шестая Гвардейская танковая День Победы встретила в Австрии, и командовал ею тогда генерал Кравченко, который и сейчас вел войска в бой. И очень многие офицеры, и даже сержанты и солдаты-сверхсрочники были фронтовиками — отлично усвоившими науку побеждать.

Теоретически, этот каток можно было остановить. Целыми тремя способами. Массированным авиаударом (теперь, и с применением ядерного оружия). Встречной атакой подобной танковой армады. Выставить на пути долговременную оборону, качественно построенный укрепрайон. Ну и конечно, комбинацией всего перечисленного. Вот только на этом конкретном театре противник ничем из этого не располагал! «Шутинг стары» куда-то пропали, поршневые «мустанги» и «тандерболты» откровенно боялись появляться в зоне действия советской войсковой ПВО и истребителей Миг-15. Все «валентные» танковые дивизии Армии США в Китае сейчас сидели в окружении в Шэнси, почти в тысяче километров к западу. Ну а линия обороны без защитников — это как Великая Китайская стена без гарнизона.

Гарнизон Циндао (второго по значимости китайского порта, после Шанхая) включал 4й полк (из состава 3й дивизии морской пехоты, дислоцированной на Окинаве), тыловые подразделения 82й воздушно-десантной дивизии, другие тыловые части Армии США — в общей совокупности, эквивалент одной дивизии. Также насчитывались значительные силы китайцев, свыше сорока тысяч солдат, однако же с очень низким боевым духом и дисциплиной. В порту находилась эскадра гоминьдановского флота, в составе легкого крейсера «Чхэн Хэ» (бывший американский, тип «Омаха») и четырех эсминцев. На складах имелось большое количество боеприпасов, продовольствия, другого военного имущества. Чисто номинально, положение Циндао имело сходство с Севастополем октября сорок первого — когда попытка немцев ворваться в город с ходу была отбита, после чего оборона длилась еще восемь месяцев. Но Циндао — колониальный китайский город, обороняемый заокеанскими войсками — не был Севастополем.

Старшим военным чином Армии США в Циндао был генерал Оливер Спаркс — «толковый военный, но без боевого опыта». Его действия, опирающиеся на здравый смысл, были в общем разумны, при имеющихся силах и средствах. Еще 28 августа, когда стало известно о советском наступлении и развале северного фронта, Спаркс отдал приказ о мобилизации китайцев на строительство оборонительных рубежей — вернее, о восстановлении старого, еще немецкого, 1914 года, но также, с истинно американским размахом, начала строиться линия обороны поперек всего полуострова Шаньдун, протяженностью почти сто километров! К работам были привлечены, по официальным источникам, 90 тысяч китайцев! А занять рубеж, по замыслу Спаркса, должны были китайские части, включая спешно формируемое ополчение.

План имел серьезный недостаток: даже полностью построенная по нему оборона могла отразить набег воинства Мао — но никак не натиск советской танковой армии! Другой ошибкой Спаркса была явная переоценка боевого духа китайцев, «ведь это их страна, их война, ради защиты от коммунистической угрозы?». А ведь уже 28 августа до Циндао добежали те, кто успел при первых признаках катастрофы на фронте погрузиться в машины и даже поезда, и поспешить в безопасный тыл! И этих «обстрелянных солдат» панически боявшихся еще раз столкнуться с наступающей Советской Армией, приказом Спаркса включали в свежеформируемые части «для придания им устойчивости»! Где эти «герои» рассказывали новобранцам о том, что такое, попасть под советский стальной каток — очень скоро все в Циндао знали, что русские, это ужасные демоны, раздавившие в пыль доселе непобедимых японцев — но, безжалостные в бою, они щадят сдавшихся и не трогают мирное население. И офицеры, поставленные командовать над свежесформированными частями, тоже не желали ни умирать за идеи Гоминьдана, ни препятствовать массовому дезертирству!

Спаркс же пребывал в эйфории, видя бумажную отчетность по формированию китайских частей — согласно которой, на оборонительный рубеж было отправлено 75 тысяч солдат в составе более чем ста отдельных батальонов — созданию полков и дивизий мешал недостаток офицеров, в особенности штабных. Уверенность американского генерала была столь велика, что еще 4 сентября он отправил в штаб Макартура радиограмму, «лично клянусь стоять до конца», повторив текст Гольвитцера, оборонявшего Циндао в 1914 году три месяца от десятикратно превосходящих числом японцев! На карте обстановка смотрелась весьма внушительно. Отрезвление последовало очень скоро.

. На современных картах река Хуанхэ впадает в океан севернее полуострова Шаньдун, на котором стоит Циндао. Но в период с 1938 по 1956 годы, когда дамбы, ограничивающие ее течение, были взорваны, и еще не восстановлены, Хуанхэ изменяла русло, вливаясь в Восточно-Китайское море южнее Шаньдуна. Таким образом, на пути советских войск не было естественной водной преграды. И разведывательные группы Шестой Танковой вышли к «рубежу Спаркса» уже 4 сентября. К удивлению советских солдат, ожидавших увидеть подготовленную оборону, они обнаружили лишь кое-как отрытые окопы, иногда с колючей проволокой впереди, и толпу деморализованных китайцев, спешащих поднять руки при виде русских танков! Это было настолько странно, что в штабе армии сочли, что противник просто не успел занять позиции. Совершив ночной марш, советские танки прошли через линию обороны к утру 5 сентября.

Следует отметить еще один факт. Китайские сообщения о наступающей русской танковой армии генерал Спаркс счел паникерством. Лишь этим можно объяснить его приказ атаковать «прорвавшего рубеж противника» силами мобильной группы, разведывательный батальон морской пехоты (30 легких танков) и две роты, посаженные на машины. Было воистину чудо, что остаткам отряда удалось пробиться назад — два танка, две машины, тринадцать человек! Которые доложили, что вели бой не с китайцами, а с русскими!

Спаркс не придумал ничего лучше, чем выслать парламентеров. Потребовав у советского командования объяснений, какого черта они тут делают, разве между СССР и США объявлена война, мы же были союзниками совсем недавно? В ответ Кравченко, полностью разобравшийся в обстановке, ответил в духе Суворова под Измаилом. Здесь танковая армия, готовая начать решительный штурм. Вам и вашим людям от лица советского командования предлагается интернирование до конца кризиса. Через четыре часа моя артиллерия откроет огонь, и никакого разговора уже не будет — а во время штурма, пленных обычно не берут. Но это будет все ж гуманнее, чем ваша атомная бомба.

Что было делать Спарксу? Китайцы не оказывали ему никакой помощи. Дезертирство стало всеобщим, больше того, банды мародеров грабили склады и нападали на одиночных американцев и мелкие группы. Самым наглядным примером было поведение экипажей китайских кораблей — с которых дезертировало больше половины, включая офицеров — опасаясь выходить в море, так как прошел слух о «русском подводном драконе», истребляющем целые флоты. А американские военнослужащие открыто говорили, что не желают подыхать за проклятых макак, которые сами не хотят воевать за свой же интерес!

Тем не менее, первоначально Спаркс отверг предложение о капитуляции, как противное воинской чести. 6 сентября начался штурм Циндао, в котором решающую роль сыграла 10я ШИСБр. К вечеру в руках американцев остался лишь порт и несколько прилегающих к нему кварталов, простреливаемых насквозь. Морские пехотинцы США были храбрыми солдатами — но привыкшими до того к совсем другой войне. Десант на небольшие островки, с массированной поддержкой авиации и корабельной артиллерии требует несколько иных навыков, чем сухопутное сражение против превосходящего противника, в уличном же бою морская пехота, даже оснащенная базуками, уступала «бронегрызам», обученным работать в городских условиях штурмовыми группами при поддержке брони (в том числе и огнеметных танков).

Ночью на 7 сентября Спаркс запросил капитуляции, «чтобы спасти жизни парней». От американского гарнизона Циндао уцелело меньше половины. В плен были взяты четыре тысячи военнослужащих США, и тридцать тысяч китайцев (включая гарнизоны Вэйхайвея, Чифу). Советскими трофеями стали двадцать шесть боевых кораблей, вспомогательных судов и плавсредств ВМС Китайской республики, склады с большими запасами военного имущества, сооружения военно-морской базы.

А в это время в США.

Америка знали президентов — глупцов, пьяниц, воров, мерзавцев. Но еще не знала президента- труса!

Президент Соединенных Штатов Эдвард Стеттиниус отбросил газету. Подумал, что те, кто это пишут, отлично понимают его мотивы, и сами на его месте поступили бы, скорее всего, точно так же — но таковы правила, ничего личного, политическая борьба! Подставившегося — тут же обливают грязью. Но все-таки, лучше быть живым трусом, чем радиоактивным пеплом?

В Перл-Харборе погибло две тысячи американцев, и это стало смертным приговором для Японской Империи. Какую цену должны заплатить русские за тридцать тысяч американских трупов? Вся Америка ревела — толпы добровольцев осаждали армейские вербовочные участки. Американцы были уверены, что очень скоро Россия капитулирует и Москву войдет победоносная американская армия! Ведь США — это первая, самая сильная Держава мира! Не добывшая военных лавров в недавней великой войне лишь потому, что Советы влезли первыми! Но у Америки больше атомных бомб, а также самолетов, кораблей, танков, пушек, да просто солдат! Чего Президент медлит — надо скорее войну объявлять!

И вдруг услышать от Первого Лица — такое!

«Американцы! Соотечественники! Я отлично понимаю ваш гнев и вашу боль. Но, с горечью я должен признать, что в настоящее время Соединенные Штату уступают России в средствах ведения современной войны. Никогда прежде Америка не воевала с тем, кто превосходит ее по разрушительной мощи оружия. А я не большевистский комиссар, чтобы посылать недостаточно вооруженных американских парней под ядерные бомбы русских! У нас, слава Господу, демократия — и если американскому народу угодно совершать массовое самоубийство, то он вправе выбрать себе другого президента. Я же вижу своим долгом, предупредить народ Америки от совершения им ужасной ошибки по незнанию. СССР не предъявляет США никаких территориальных, экономических требований, не требует сменить общественный строй на коммунистический. Пока на территорию собственно Соединенных Штатов не упала ни одна бомба, я умоляю американский народ внять голосу разума и не объявлять в настоящее время войны Советскому Союзу…».

А как хотелось бы — войти в историю Президентом, создавшим Pax America! Вытерпеть первые год-два, когда действительно придется отступать, как в Северной Африке или на Тихом океане в сорок первом. Ну а затем, мы выставим пятнадцатимиллионную армию, великий Флот, колоссальную воздушную мощь! Наши ученые и инженеры обеспечат нас самым лучшим оружием, и Бомбами, и реактивными самолетами, и суперкораблями, и танками! И один лишь СССР у нас на пути к власти над миром — прочих можно не принимать в расчет! И после победы — британцы когда-то гордились что владеют всего лишь половиной мира, они нашего прекрасного мира не могли вообразить! Нет, мы не звери, как гитлер, и даже в сдавшейся России не станем истреблять поголовно всех — лишь тех, кто не примет наших ценностей и откажется подчиниться! Это разумно — что в мире должен быть один хозяин! И больше никто не допустит появления любой силы — военной, экономической — не подконтрольной Америке, а оттого, потенциально опасной. Какой это был бы прекрасный мир, богатства, процветания, демократии, свободы торговли — как в благословенные двадцатые, до Депрессии! Вот только надо всего лишь — сделать то, что Гитлеру не удалось. А до него — Наполеону. Причем неудачник — заплатит головой!

Дьявол, какой привлекательной и лживой оказалась концепция «чистой воздушной войны», когда врага разносят в пыль, а свой электорат узнает о войне лишь из победных сводок! А оказалось, что сухопутную армию заменить нельзя ничем! На весь дальневосточный театр, Америка имеет две пехотные дивизии в Японии и одну на Филиппинах — и еще неполная дивизия морской пехоты на Окинаве, все остальное надо из Штатов везти! И где выгружать, если Циндао взят русскими, а порт Шанхая разрушен? И нет никакой гарантии, что при выгрузке не случится того же самого. На наших макак, судя о тому, как они бежали от русских танков, надежды нет никакой. А у русских и красных китайцев там больше ста дивизий — то есть, при начале большой войны, Китай в принципе удержать невозможно! И к тридцати тысячам мертвецов в Шанхае и восьми тысячам в Циндао придется приплюсовать еще семьдесят, наш корпус, окруженный возле Сиани, и 82ю десантную — русские точно их не выпустят живыми, а попавшие в китайский плен будут завидовать погибшим в бою! И под громадным вопросом, удастся ли удержать Японию — если Советы решат высадить там десант, как на Сахалин и Курилы пять лет назад. С учетом того, что там оборонялись тоже две дивизии, япошек — и русские стерли их в порошок, не слишком утомясь! Аналогичный расклад и по Европе — судя по тому, что творится во Франции, помощи от европейских союзников будет не больше, чем от вояк нашей макаки Чан Кай Ши! И нет никакой надежды на всесокрушающую воздушную дубину — во-первых, она оказалась гнилой, «мы не камикадзе», в летных частях чуть до бунта не дошло, а во-вторых, ответ прилетит, и как бы не куда тяжелее! Очень хочется войти в историю Президентом-победителем! Ну а если выйдет — Президентом, при котором Америка проиграла?

Мифический «фактор Икс»? Лучше о том не думать — потому что если за спиной Сталина, Россия из века так двадцать пятого, то легче сразу капитулировать! Как японцы, когда к ним явилась эскадра Перри. Но если массового вторжения еще нет, значит и там какие-то проблемы? Или русские блефуют? Но вот же — Бомба, одна как треть всего нашего арсенала! Причем как удалось выяснить, носитель, которым был нанесен удар по Шанхаю, имеет несомненное сходство со снарядами, что запускались с русской «моржихи» еще на Севере в сорок третьем. А нам достоверно известно, что та самая сверхлодка находится все там же, на русском Севере, а не на Тихом океане. И Советы не могли построить еще одну на своих дальневосточных верфях. Значит, русские и в самом деле открыли дверь, и сейчас возле китайских берегов плавает еще одна «моржиха», ища кого сожрать? И если вспомнить, что эксперты накопали по разгрому немецкого флота — например, как и чем был «Тирпиц» потоплен! — то становится страшно! Ведь самый мощный флот против такого врага, это смертники, пуск снаряда из-под воды миль со ста, и прямое попадание в «Мидуэй» или «Монтану», пятьсот килотонн, если от авианосного соединения после и останутся какие-то ошметки, о выполнении задачи точно можно забыть! Может, это все блеф — но есть желающие проверить?

Русский посол заявил — если на любой город СССР или союзной ему державы будет сброшена атомная бомба, ответ будет сокрушающим. «Шанхаю повезло — одна бомба и в стороне. А представьте, к примеру, на Нью-Йорк несколько, и одна на Манхеттен?». И ведь реально — подойдет суперподлодка, и даст залп? Причем от этой угрозы Флот спасти не сможет — адмиралы уже заявили, что им требуется не меньше пятисот эсминцев, чтобы держать в океане постоянную завесу, на протяжении четырехсот миль от всего побережья США, и то гарантии нет!

Слава Господу, толпа на улице этого не знает. Иначе бы Нью-Йорк, Филадельфия, Майами, Нью-Орлеан, Сан-Франциско, Лос-Анжелес, да все приморские города Штатов бы мгновенно обезлюдели! Что творится в нью-йоркском порту, куда начали прибывать пароходы из Европы, набитые беглецами — уверенными, что чудом спаслись из будущего атомного ада! А что будет, когда до этой публики дойдет, что Нью-Йорк при таком раскладе куда более опасное место, чем какой-нибудь Дижон? Может и впрямь, как в шутку посоветовал «Эйк» Эйзенхауэр, приказать военной полиции отловить всех боеспособных мужчин и сформировать из них «европейский освободительный корпус»? Особенно из тех, кто громче всех орет, как этот поляк, Миколайчик — едва ли не сразу как сойдя на причал, устроил пресс-конференцию, призвав Америку как можно скорее освободить Польшу от русского варварского ига — а там, по докладу ФБР, еще какие-то румыны, чехи, греки, венгры, и даже совсем экзотические народы вроде латышей, и все орут, требуют, чтобы доблестная американская армия вернула им их страны, томящиеся под сталинской тиранией! А после и в американских газетах пишут, что «у нас президент — трус»!

Или этой сволочи лишь с безоружными воевать, а реальной помощи от них не дождаться? Хотя бы потому, что многие их них убеждены, что раз они сюда приехали, бросив свои дома и бизнес «ради борьбы с мировым коммунизмом», то правительство США обязано их здесь кормить?

А ведь было бы легче — если бы в союзе со Сталиным оказались уэллсовские марсиане на своих треножниках! По крайней мере, это сплотило бы все страны и народы планеты — под началом, угадайте кого? — против предателей всего человечества! Вот только, если верящие в «фактор Икс» правы, то придут те, кто внешне люди, а внутри — коммунистические фанатики. Вернее, не только фанатики, в отличие от японцев. Если у Советов получилось здесь, за короткое время, подготовить первоклассные кадры — военные, научные, технические — из полуграмотных крестьян? То что будет, если подобной «селекцией» собственного народа заниматься век, два века?

Они нас догонят. И перегонят. И похоронят. Если их не остановить! Понимают ли те, кто обвиняют меня в «русолюбии», что я ненавижу этот проклятый славянский народ еще больше, чем Гитлер — но никогда не скажу это журналистам, репутации повредит! Но ненависть не должна отменять ум — как вчера в Нью-Йорке возле советского консульства некий полицейский сержант крикнул разъяренной толпе:

— Дурачье! Я сам с удовольствием бы вздернул всех этих комми на фонарях. Вот только сразу после я бы удирал отсюда куда подальше. Пока в ответ сюда не свалится русский подарок, как на Шанхай. Если все началось из-за какой-то полусотни дохлых русских коммуняк — а в этой конторе, что позади меня, их столько же! И для меня они гарантия, что Нью-Йорк завтра не сгорит — ведь не станут же Советы бомбить своих? А вы — кретины!

К сожалению, такие умные полицейские нашлись не везде. Советское посольство в Вашингтоне удалось отстоять — но несколько консульств и торгпредств были разгромлены и разграблены. А еще, толпа ловила и била русских, даже тех, кто не имел никакого отношения к СССР, а эмигрировал давно, или родился уже в Америке; также доставалось полякам, чехам, сербам — за схожие фамилии. Причем полиция, особенно поначалу, старалась бесчинств «не замечать». И вопрос, что Советы потребуют (а ведь потребуют!) в компенсацию. И не только от нас — погромы были и в Европе, особенно во Франции, «ультрапатриоты» искали и били русских и немцев, и в Норвегии, там король орет, словно советские Осло бомбили а не Шанхай!

Вытерпеть год-два войны, а потом? Если утратим Англию и Японию (передовые плацдармы для развертывания десантных сил), то возвращение на Евразийский континент станет чрезвычайно трудным и кровавым — если вообще возможным. А про то, сколько обойдутся два года проигрываемой войны, не стоит и говорить. Даллес-старший конечно, беспринципный мерзавец, но не дурак, сказал здравую вещь — если речь идет о подготовке нашего ответного удара, что зачем этим заниматься в ходе войны, в мирное время ведь будет эффективнее? Так что, хотя сейчас в Москву летит чрезвычайный посланник, чтобы обсудить условия мира — мы ничего не забыли и не простили, и предъявим счет! Когда будем готовы!

Вот только здесь и сейчас это будет выглядеть, как наше поражение. И конец политической карьере некоего Эдварда Стеттиниуса — избиратели такого не прощают! Но пусть простит Америка!

А если русские тоже будут готовиться? — пришла в голову мысль — и за эти годы отсрочки станут еще сильнее? А нам придется затянуть пояса — ясно, что с сокращением армии перестарались, и авиацию надо всю перевооружать, и моряки уверяют, что им для организации надежной обороны против удара с моря потребуется не только вернуть в строй все, что после 1945 года вывели на консервацию, но и строить еще, в мирное время содержать флот как был в войну! А США конечно страна богатая, но все ж казна у нее не бездонная, а военный бюджет не резиновый! Как Англия была вынуждена отказаться от «двухдержавного стандарта», иметь флот равный флотам двух следующих после нее по силе держав — отказаться в мирное время, в 1922 году, после победы в Великой Войне — из-за опустошенной этой победой казны!

Так хотелось быть первым президентом «Пакс Америка», идущей к миру и процветанию, и чтоб все прочие склонялись перед единственной Державой, следовали ее правилам и отдавали свою прибыль! А ощущаешь себя — немецким рейхсканцлером тридцать третьего года, который тоже хотел вывести свою страну в повелители мира.

Но этим будет заниматься уже мой преемник. Ну а мне придется снов вернуться в бизнес — жизнь не кончена еще!

Жизнь не кончена? Сердце вдруг сдавила щемящая боль. Президент хотел протянуть руку к кнопке звонка, вызвать секретаря — но рука онемела. Затем поверхность стола, за которым он сидел, ударила в лицо, и свет погас.

Не вынес мук совести — писали одни газеты. Искупил малодушие своей смертью — писали другие.

(прим. в нашей истории Э.Стеттиниус, госсекретарь, затем представитель США в ООН, умер от сердечного приступа в октябре 1949, в возрасте всего 49 лет. В альт-истории ему было отпущено чуть больше — В.С.).

Нью-Йорк, таможня. 8 сентября 1950.

К вашим услугам — Поль Фаньер, литератор. С восторгом вступаю на благословенную американскую землю. Давно мечтал приобщиться к высокой культуре вашей великой страны.

Мсье офицер, скажите, отчего с нами тут обращаются, как гестапо со славянскими рабами? Эти вонючие бараки, вооруженные солдаты! Карантин — так мы ведь не враги Соединенных Штатов, мы поспешили сюда всего лишь затем, чтобы спастись от ужасов войны!

Мсье офицер, вы шутите? У меня плоскостопие, астма, врожденный порок сердца (все справки от врачей имеются!). И я уже не в том возрасте, чтобы геройствовать! Мсье, не надо так шутить — «свободному миру все равно, сдохнешь ты за него здоровым или больным». Как вы смеете так разговаривать с приличными людьми — я вам не какой-нибудь голодранец-пролетарий!

Мсье офицер, так эти слухи, правда?! Что Советы бомбили Шанхай с моря, и Нью-Йорк, это следующая цель? Тогда я требую, чтобы нас всех немедленно отправили в безопасное место! Мы все поспешили сюда, бросив дома, собственность, бизнес, а кто-то даже и семью! Ради борьбы с мировым коммунизмом — и это нам благодарность?

Мсье офицер, так речь идет лишь о Вспомогательном Корпусе Армии США? А не в грязные окопы и под русские танки? Работать на ниве пропаганды — иначе «сидите здесь пока русские бомбы не упадут»?! Конечно я согласен — где подписать?

Мсье офицер — тогда как вам моя идея, которая возможно, заинтересует и Голливуд? Нет, не про «миллион диких зверей-казаков, поедающих на завтрак немецких детей», этот образ еще во времена Гитлера успел устареть. А что если коммунизм, это болезнь, превращающая людей в подобие «зомби», из романов Говарда и Лафкрафта? Агрессивных кровожадных монстров, внешне похожих на нас, но жаждущих захватить весь мир! Механизм заражения еще надо придумать — укус, рукопожатие, через кровь, через секс? Нашествие зомбокоммунистов, уже поглотившее несчастную Европу — и только Америка и Британия пока еще острова свободы! И потому, не может быть никакой пощады — даже если кто-то был вчера вам другом или родным, но вот подхватил красную заразу, и уже не человек а зомби-коммунист! И святая война за спасение всего человечества! Как думаете, сколько мне отвалят за сценарий?

Валентин Кунцевич, он же «Скунс». 8 сентября 1950.

Ну вот, дошли наконец! Начинаем работать.

Объект «Колодец» (названный так в Плане) — авиабаза Синьчжун в центральном Китае. В тридцатых с нее летали «ишачки» с нашими летчиками-добровольцами, спасали китайцев от налетов японской авиации. Теперь же собака-Чан Кай Ши пустил сюда американцев, против нас.

Ну не против Мао же? Зачем иначе здесь, по данным разведки — эскадрилья новейших реактивных В-47? Которых пока что во всех ВВС США, кот наплакал? Пока в боях не замечены — логично, берегут для решающего удара. Например, по нашим городам в Сибири — Иркутску, Красноярску, Новосибирску, вполне дотянутся отсюда! И есть информация, что сюда могли доставить атомные бомбы. Что тоже логично — если лететь через Китай, над пустыней Гоби, и пересечь нашу границу над горами Тянь-Шаня, то ПВО там гораздо слабее, чем в Европе или на Дальнем Востоке.

Еще не война — балансирование на грани. Формально ведь СССР и США пока еще в мире? Уж лучше бы определенность — до последнего момента было неясно, нас авиация поддержит, или так и будем играть «китайских партизан», за которых никто не в ответе? Врезать бы по этой чертовой базе, как по Шанхаю — но то ли с «гранитами» возникли технические проблемы, то ли Сталин решил оставшиеся козыри (числом три, по пятьсот килотонн) придержать, то ли решил, что тогда уж точно, скатимся в Третью Мировую? Не знаю, я при немалом чине и осведомленности, к высшим политическим тайнам СССР не допущен, в отличие от нашего Адмирала. Я знаю лишь приказ — ни один В-47 отсюда взлететь не должен! Это — приоритет, ну а выживем ли мы все, это уже на втором месте!

Как дошли? На американской технике, колонной, два БТРа с зенитками, тридцать грузовиков, восемь «тачанок», так тут прозвали то, что в нашем времени назовут «джихад-мобилем», джип-«виллис» или «додж три четверти» с крупнокалиберным пулеметом. В китайских тылах сейчас нечто — на севере полный разгром, больше ста дивизий Чан Кай Ши под советский каток попали — положим, для китайцев это не проблема, наловят еще пару миллионов рекрутов, поставят в строй, вот еще двести дивизий. Но вся система китайского государства держалась на том, что Чан Кай Ши один получал от американцев помощь, и распределял ее среди прочих «баронов-генералов», требуя взамен подчинения. Теперь же стало ясно, что и Чану, и его хозяевам сейчас сильно не до того. То есть, выживай кто как может — а применительно к гоминьдановскому Китаю, скорее хватай все, до чего можешь дотянуться!

И стал Китай южнее Хуанхэ — одним Диким Полем, где все воюют со всеми (вернее, все грабят всех), и жизнь человеческая, и прежде дешевая, стала стоить многократно дешевле патрона. Людей в деревнях еще хватает — а когда боеприпасы довезут, это вопрос!

Прежде подобием «военной полиции» здесь были личные войска Чан Кай Ши, поддерживающие какой-то порядок. Теперь по пути нас дважды пытались ограбить — и если в первый раз какие-то придурки, поставив на дороге «блокпост», похоже, просто не разглядели сначала, сколько нас, ну а как поняли, что сами в подавляющем меньшинстве, то сразу сдулись, ну мы у них просто оружие отобрали, и пошли все вон — то второй раз пришлось драться всерьез! Хорошо, что и у китайских разбойничков нет опыта, если добыча попадается сильно зубастая, дорогу перегородили грамотно, но зачем главные силы держать не развернутыми к бою, думали, что поступим как читал когда-то, «когда девять британцев встречают десятерых немцев, то они, предварительно убедившись что немцев десять, благоразумно выбрасывают белый флаг» (прим. — Л.Успенский, «60я-параллель» — В.С.). Ну а мы поступили, «попав во вражье окружение, лупи врага на поражение», каждый в своем секторе, на соседей не отвлекаясь, ну и автоматических стволов у нас было больше, и стреляли гораздо лучше, а китайские бандиты лупили в белый свет как в копейку, целясь «куда-то в направлении». Главаря поймали живым — изображая американца, спрашиваю его, как ты посмел напасть? А когда Стругацкий ответ перевел, то я выпал в осадок.

— Завтра вы, янки, из Китая уйдете. Вы и русские сожжете себя новыми бомбами. У нас тоже многие умрут, если война будет на нашей земле — но нас много, и даже если погибнет половина китайцев, останется другая половина. А вас уже не будет совсем!

Философ доморощенный — я думал, это лишь Мао скажет, про выжившую половину. Приказал я его, и еще нескольких, кого мы взяли, в расход — что еще делать? Заодно, своих китайцев из особого батальона к крови приучить — учения все-таки не совсем то. Даже наши офицеры-фронтовики морщились, когда я приказал после боя за мост, пленных американцев-десантников, даже не расстрелять, а штыками (игольчатыми, от мосинских карабинов, и прилепленных к ППС, чисто китайский сюр!) — а желтомордым хоть бы что, «будет исполнено, товалища комадила»! До того я им короткую речь толкнул, что вот эти америкосы конкретно виноваты во всех бедах китайского народа, а значит и каждого из вас, так что будет справедливо — вот любопытно, а без этой накачки приказ бы исполнили? Ничего личного, пиндосы — надо было вбить в головы этим солдатикам, что «американец это враг», почему — ну просто потому что американец! Поскольку мне с ними завтра в бой — и если кто-то подведет, это конкретно мой шанс уменьшает, чтоб я вернулся, а враги сдохли!

Хотя для меня второе, даже важнее. А своя жизнь ценность имеет, лишь чтоб успеть еще больше пиндосников поубивать. За все, что они с моей страной в иной уже истории сделали… сделают еще! Поскольку в их «дружбу» не верю ни на грош — или же, с такими друзьями, никаких врагов не надо!

Себя накачиваю перед боем? А хотя бы! Даже Смоленцев, когда мы виделись последний раз, месяц назад, сказал, «ты звереешь — ненависть к врагу нужна, но нельзя, чтобы кроме нее ничего!». Ему легко, он корни пустил в этом времени, итальянку свою нашел, и по-настоящему счастлив. А я, по большому счету, так перекати-полем и остался — вот если провалюсь завтра в еще один «параллельный» мир, катастрофой для меня это не будет!

И наверно, лишь об одном жалеть буду — что с фашистами разобрался, а пиндосам долг вернуть не сумел по-настоящему, мало их убивал!

По пути подобрали американца. Едем — и видим, бежит кто-то руками машет и орет, белые звезды на машинах увидел, ну и решил, свои! Совсем не похож на военного, без оружия и документов, одет в какое-то жуткого вида тряпье, но назвался — Генри Бэнкс, первый лейтенант (по-нашему, старлей), из 85й эскадрильи, еще неделю назад был подбит «штурмуя русские позиции — это был сущий ад», до своих не дотянул, упал на территории гоминьдановцев, вроде союзники, но…

— Парни, эти желтомордые, ну совсем как наши ниггеры! Когда за тобой сила, голову склоняют, а когда ты один, так и норовят нож в спину, ограбить, убить!

Короче — местный «батька-атаман», как это по-китайски, приказал американца схватить, и, кто за тебя больше заплатит? Твои, чтоб мы тебя живым вернули, или русские, когда придут, за ценного пленника? Естественно, отобрали все ценное, включая форму и ботинки, избили — но этот Бэнкс умудрился сбежать! И забежать от погони на территорию уже другого «генерала-атамана», кормился по случаю, что-то украдет, что-то подберет, благо что не зима и не Сибирь. История, как в приключенческий роман — но нас конкретика интересовала, поскольку оказался наш герой с той самой базы, куда нам надо. Так что, как только великомученика накормили, то отправил я его в кузов моей командирской машины, к Стругацкому, пусть разговорить попробует, и свой английский проверит. Ну и конечно, там еще четверо наших были, не китайцев.

Едем дальше, пары часов не прошло — слышу из кузова возню, затем в кабину стучат. Вижу, американец, в помятом виде, лежит мордой вниз, руки за спину скручены, Репей (Саня Репьин, знаю его с сорок второго, с Ленфронта) на него сапог поставил, чтоб не рыпался, Дед, Нукер и Рыбак тоже на взводе и злые.

— Расколол он нас — докладывает Стругацкий — «вы не американцы», и хотел автомат у Деда схватить. Ну и пришлось его…

Вот суко! Хотя следовал ожидать — язык, это важное, но не единственное! Есть еще множество мелочей, которые не местный (но выдающий себя за такового не знать просто не может). Ну как москвич или питерец двадцать первого века не знал бы, что такое «Зенит» и «Спартак» — даже если сам он не футбольный фанат. Оттого кстати, реальным а не киношным шпионам (если они не уроженцы этой страны) всегда легче брать «легенду» заезжих иностранцев, чем местных (как наша компания здесь изображала «испанцев» в Риме в сорок четвертом). Ну что ж, Генри Бэнкс, кончилось твое везение, и зря ты зубы скалишь, думая что к тебе отнесутся, как к военнопленному. Мы ведь сейчас не солдаты а диверсы, в чужих мундирах! А походно-полевой допрос, это дело очень неприятное — хотя бы тем, что в самом начале объекту просто делают больно, не спрашивая ничего, а чтоб психологически сломать. Вот и приступайте — Репей старший (вопросы задает), вы трое ассистируете с объектом, Брат (это Стругацкого «позывной») переводит и записывает. И отставить интеллегентские сопли — это тоже наша работа!

Останавливаться ради процесса — а зачем? В кузове «студера» места хватает, чтоб работать. Раскололи американца до донышка, ну куда он денется? Вообще-то про Синьчжун мы знали достаточно, особенно после «бойни Мустангов над Шаньдуном», когда пленных летунов ловили десятками — но информация лишней никогда не бывает. Ну а после — жертвы полевых допросов никогда живыми не остаются, будут обвинения в нарушении конвенций, оно нам надо? Ну а пропавшими без вести в этом Китае — совершенно никого не удивить. Не было тут никакого американца, привиделся он нам, забыли уже, как галлюцинацию!

Что мы знаем про место нашей работы? Сидят там кроме уже упомянутой эскадрильи бомбардировщиков (четырнадцать машин) еще полноценная истребительная группа, три эскадрильи, но не реактивные, «мустанги». Охрана в усиленный батальон, есть бронетехника — взвод легких танков, шесть штук «халф-траков», столько же бронеавтомобилей. Зенитная батарея, шесть 40мм «бофорсов». Периметр обнесен проволокой, есть вышки с пулеметами, прожектора — а вот дотов Бэнкс не видел, и мины перед ограждением, лишь на отдельных немногих участках. Постройки — часть еще прежние, часть быстровозводимые бараки, но вот казармы охраны как раз там, где мы и предполагали. Дальнее патрулирование ведется нерегулярно, обычно лишь мотопатрулем по дороге, перед приходом очередного конвоя. Хотя бывало, что конвой появлялся и без уведомления. Всего на базе до тысячи американцев. Но охранную службу несут не слишком усердно, с Афганом и Чечней той истории не сравнить — ну не бывало прежде, чтоб даже самые отмороженные китайские бандиты нападали на американские базы, хотя малый конвой на глухой дороге, не говоря уже об одиночках, пощипать вполне могли. И незнакомы американцы в этой ветви истории с «Бранденбургом», не было тут Арденн, в Китае же тем более, «оборотней» пока никто не видел. Так что на территорию базы пропустят — ну не у ворот же устраивать допрос, кто прибыл и зачем, и так всем ясно, что свои!

Прав был Сунь-Цзы, или кто там изрек, что когда политика мешается в искусство войны, то выходит жо..! Тут бы гораздо лучше справилась полноценная бригада спецназа, какие уже есть в Советской Армии — ночью, группами по десять-двенадцать человек, проникла бы за периметр и устроила непуганым тыловым янки пришествие Песца! Тактика уже отработана — бесшумно снять часовых, заложить заряды под то, что беречь не надо, тихо снять вахту там, где что-то надо взять в целости, ну а если не удастся тихо — радиокоманда на подрыв, и в суматохе зачищать уцелевших! Мы делали это малым числом на острове Санто-Стефания… да еще раньше, на авиабазе Хебуктен, еще в сорок втором! Ну а теперь целые бригады спецназа ГРУ проходят «спецподготовку», среди стандартных задач которой — захват укрепленного лагеря, максимально приближенный к реальности, лишь вместо боевых патронов красящие пули-маркеры, вместо мин у периметра, сигналки, и проволока считается под током «условно» — причем обороняющиеся, обычно младшекурсники учебного центра спецназа (хотя бывало, и обычная в/ч, в рамках «противодиверсионной подготовки») знали, что на них этой ночью «нападут» — но опыт учений показывал, что для захвата любого объекта, обороняемого вот этими силами, усиленным батальоном в тысячу рыл, гарантированно хватит десяти вышеназванных групп, сотни бойцов. Но кто-то наверху не дал добро на столь масштабное задействование тех, кого официально в Китае нет. Может сам Сталин, который был по жизни очень осторожен и всегда предпочитал «синицу в руках»? В любом случае, теперь спорить бесполезно — играй тем что есть! Батальоном «китайских партизан», которых по большому счету, не жалко. Ну а мы должны по замыслу суметь выскользнуть из любой жо…, если таковая последует!

Хорошо хоть с огневой мощью — все в порядке. Шесть машин в колонне, на вид самые обычные американские грузовики GMC (не путать со «студебеккерами», хотя внешне похожи — отличаются, прежде всего, формой крыльев, как в более позднее время Зил-131 от «Урала», у одного крылья гнутые, у другого прямые). Вот только под тентом, сдергиваемым за несколько секунд — компактный пакет труб, такой же как на установке залпового огня БМ-14-17, шестнадцать 140мм реактивных снарядов, эффект посильнее, чем от прославленной «катюши»! И еще в шести машинах, запасной боекомплект, комбат и наводчики наши, расчеты китайские, надрессированы быстро перезарядить. Эта часть колонны, отряд огневой поддержки, останется за периметром, и вступят, когда мы войдем. Если войдем.

А еще, на нашей стороне общая ситуация. Китай — все же не оккупированная США территория, нет здесь у янки столько войск! Потому, слишком много завязано на «друга Чана» — который сейчас, в понимании феодальных «баронов-генералов», фигура конченная. То есть немецким орднунгом и не пахнет — и американцы после Шанхая тоже вынуждены импровизировать на коленке. Значит, на Базе приход «конвоя снабжения» без предварительного оповещения не сочтут чем-то из ряда вон — по крайней мере, сразу как врага не встретят. А нам другого и не надо!

Так, первое испытание — головной дозор радирует, что встретил патруль с Базы. И кодовое слово — что пока все норм. Следуют к нам, чтобы убедится и сопроводить. Поверят, или их как того летуна придется?

Так, два джипа, на одном крупняк, всего семь человек. Старший, всего лишь сержант — ну а у меня погоны капитана Армии США. Так что никаких неустанных разговоров, морду кирпичом — хотя нет, тут скорее усталость соответствует, что долго-долго шли, и наконец цель близко, так что давай скорее до конца маршрута дойдем, там и поговорим, ок?

А вот рации у вас не вижу. Так что нет нужды дать отмашку своим — и уйдет в эфир кодовое сообщение, и далеко на севере заработает глушилка, так что радиозапрос до Шанхая, где был штаб американских воинских перевозок, не дойдет — на который был бы ответ, что никакого конвоя к вам не отправляли. И разбираться будут уже по прибытии — когда нас впустят. Должны впустить — белые люди, в «туземной» стране, на американских машинах, однозначно должны определяться как «свои». А после — не будет уже у янки никакого «потом»!

Ну вот она, авиабаза! А в четырех километрах характерный поворот дороги, отмеченный на карте — есть четкая привязка к местности. Там отрывается хвост нашей колонны — «катюши», машины с боекомплектом, еще два грузовика и два «доджа». Артиллеристы становятся на позиции. И группа прикрытия — пулеметчики, снайперы. Восемь русских, восемьдесят девять китайцев. Комбатом там капитан Кузьминых, позывной «Кузьмич», воевал с сорок второго как раз в реактивной артиллерии, в сорок пятом при сокращении армии демобилизовался, но на гражданке не усидел, с сорок восьмого с нами. Как было обговорено, первый залп он положит по казармам охраны, на карте это вот здесь. Ну а дальше — зависит от ситуации: накрыть самолетные стоянки, склады с боеприпасами и ГСМ, жилой городок, наш экстренный отход прикрыть?

Слева от дороги китайский «шанхай». Для местного населения, база ВВС США, это и источник благосостояния, и защита от банд — ну а американцам тоже нужны и торговля, и женщины, где и на что доллары потратить? Что мне не нравится, среди толпы, вылезшей посмотреть на событие, приход конвоя (и новости, и свежий товар), вижу людей в форме — и янки в увольнении, и китайцы (значит, есть тут у них вооруженная сила, солдаты или полиция). Прикидываю, если в эти лачуги залп РС положить, этого хватит, или добавить придется?

И не понравился мне взгляд сержанта с базы. Что-то заметил, или заподозрил? Положим, до разбирательства ты не доживешь — опасно быть слишком бдительным. Если тормознут на воротах, придется прорываться — бронетранспортером на таран! С полевой фортификацией у американцев всегда было туго. Наш «блокпост» на Кавказе, видел я их, будучи в командировке в двухтысячные — это мини-крепость из бетонных блоков, какую и танковый калибр не всегда возьмет! И дорога, огражденная такими же блоками, имела изгиб, чтоб нельзя было машине прорваться на скорости, тараня ворота. Здесь же — ограждение как в концлагере, колючка с надписью «собственность Армии США», у железных ворот двое гавриков ходят с винтовками, и под навесом от дождя пулемет на штабеле мешков с песком, в стороне метров двадцать вышка, где тоже пулемет, и судя по стволу, крупняк. Видел я как-то их караульную службу (не будем уточнять, где) — часовой ходит, подкатывает джип, за рулем сменщик, становится на пост, а прежний часовой в джип и в казарму, сами меняются, без разводящего, у нас бы такого в самом задрипанном гарнизоне быть не могло! И курит на посту — ой, как бы прилетело у нас за такое!

Ну открывай же ворота, чувырла — не видишь что ли, что свои? Если тебе и показалось что-то не так — в штабе разберутся, те кто надо! Ну не было тут еще нападений на гарнизоны, не Чечня девяностых и не Белоруссия сорок третьего! И что ты можешь заметить — например, что машины на рессорах сидят высоко, недогружены? Там кузовах под брезентом по десятку-полтора бойцов, в каждой, итого вес тонны полторы вместо трех номинальных, ну а ящики, что сзади составлены, для вида груженых, пустые — трос отцепить, и всю маскировку наружу сбросить можно одним пинком, и брезент по бокам уже прорезан карманами, дерни за веревку и выскакивай наружу, на тренировках уже отработано. И расписано все, кому куда — когда сейчас начнется!

Пропустили. Едем. Метров пятьсот за ворота, развилка. К складам прямо, продовольственным и вещевым, будь мы настоящим конвоем — но нам туда не надо. А вот направо, и еще чуть-чуть — там штаб. И радиоузел рядом. Домики сборные щитовые, по капитальности как дачные, от пули и осколка совсем не защитят! У нас в Маньчжурии важные объекты на военных базах в свете «атомной угрозы» стараются земляными насыпями обкладывать, благо китайской рабсилы немеряно — по нормативам, снижает радиус поражения даже при ядерном взрыве. А пиндосы непуганые совсем, как по анекдоту, «нас-то за что?».

Двести метров до развилки — даю отмашку Репею, сидящему в кузове с рацией УКВ. Ну, Кузьмич, давай!

Что там немцы писали про работу «катюш» — «сталинских органов»? От нас до группы казарм батальона охраны, прямо по дороге, напротив складов, метров восемьсот, и то, впечатление сильное. Вы торнадо в голливудских фильмах видели — а теперь представьте это же и с пламенем, обломки и осколки в стороны летят! На мой взгляд, эллипс рассеивания чуть в сторону сместило — но и того, что прилетело по цели, было достаточно! Такие же домики, лишь большего размера — и ни одного целого не осталось, и все там горит! Может, кто там и выжил — но уж точно, не организованная боеспособная сила!

А нам повод свернуть, от пекла подальше. К штабу! Тем более, на базе начинается бардак — все выскакивают, бегают, кричат, через какое-то время сориентируются — но несколько минут неразберихи точно есть! И подруливают, как обговорено — две машины, к штабу. Две, чуть дальше, к домику у вышки с антеннами, там узел связи. И еще к жилому городку — к общежитиям офицерского состава, к гарнизонному бару (где обычно собираются офицеры), к казармам технарей. Пиндосов бегает много — но оружие вижу у немногих, и то, в большинстве пистолеты, у офицеров — а технику или связисту на своей базе при стволе ходить зачем? И горохом сыпятся из кузовов натасканные китайцы, автоматы наперевес, приказ — убивать всех американцев, если только товарищ командир кого-то не прикажет, живым!

И трещат наши АК-42 и ППС китайцев, очередями по американской толпе. И летят гранаты в окна штабного домика. Жалко, если погибнут ценные «языки» — но кто-то ведь уцелеет? И бьют зенитки с бронетранспортеров — наши зенитки, двадцатимиллиметровыми, по караульным вышкам.

Вы приход Песца заказывали, пиндосня? Так получите с доставкой — это вам не ядрен батоны скидывать на наши города!

Ковбои хреновые, это вам не вестерн — ну кто же в бою из пистолета палит, стоя на месте во весь рост? Редко кто успевал выстрелить больше одного раза. Безоружным не позавидуешь — хотя и находились отдельные герои, кто пытался броситься на моих китаез, схватив что попало, а то и с голыми руками, на кулачках против «калашей»! Были и благоразумные, кто вскидывал лапки вверх и орал «ноу!» — но под пулями ложились все.

Кто-то пытался забаррикадироваться в домиках. И стрелял из окна — пока в ответ не прилетала граната. Или очередь из АК, пробивающая тонкие доски насквозь. Некогда нам сейчас было возиться с пленными, пока исход боя неясен, и нельзя было за спиной оставлять живых. Так что кажущийся хаос боя на самом деле был железным порядком, многократно отработанным на тренировках — в темпе расширять свободную от врага территорию, особенно ключевые пункты, стрелять и забрасывать гранатами все чужое, что шевелится в секторе перед тобой. Сектор и направление наш командир определяет — а на процесс очистки, хватает и китайской дрессировки!

Мы тоже несли потери. Кого-то достали шальные пули. Самое хреновое было, когда на поле боя появился танк, легкий «чаффи», успел расстрелять две наши машины и положить больше десятка человек, до того как сам словил гранату из РПГ. И еще когда американцы все же собрались и контратаковали нас организованно — вот только очень похоже, больше чем наполовину это были наспех собранные и вооруженные тыловые, а вся их толпа уж точно не была слаженным подразделением с опытными командирами, так что мы отбились, ну а когда артиллеристы положили еще один залп «катюш» в район за спины наступающих, откуда набегали все новые группки — похоже, там кто-то пытался организовать сопротивление! — отступление пиндосов превратилось в бегство. Тогда мы пошли дальше — и уже, почувствовав что бой нами выигран, стали брать в плен тех, кто поднимал руки.

А когда все завершилось, и мы посчитали потери — у нас выбыло двое, Леха Кучеров из Горького, и Витя Лазаренко из Одессы. И еще четверо «трехсотые», двое серьезно. Китайцев выбыло (убито, или тяжело ранено) сорок пять, в строю осталось двести сорок один боец, считая с подошедшими артиллеристами. Живых американцев оказалось больше трех сотен — удача, что у охранного батальона был обед, и их хорошо накрыло в казармах. Комендант базы был убит в штабе, зато майор, командир бомбардировочной эскадрильи, оказался среди пленных. Из бомбардировщиков, пять были абсолютно исправны, остальных, когда зачищали территорию, побило пулями — мелкие пробоины в разных местах, ну а вдруг что-то важное задето? Еще трофеями были больше сорока «мустангов», один транспортный «дуглас», и еще один громадный четырехмоторник, на сильно подросший ДС-3 похож. Также — склад топлива, и бензин, и керосин для реактивных. И боеприпасы. А вот атомных бомб не было! И, по показаниям пленных, не завозили!

Что делать дальше — правильно, радировать в штаб и ждать указаний. Ясно, что мы не виноваты, что самых ценных трофеев (за которыми даже было предусмотрено, самолеты прислать) не оказалось. Но все равно осадочек останется — так ведь, хоть что-то полезное добыть?

— Репей, зашифруй и радируй. Рыбалка успешно, акул тут нет и не было. Пруд с водой, пять жирных карпов плавают, остальных готовы жарить. Ждем указаний.

То есть — базу захватили, бомб нет. Полоса цела, пять В-47 в исправности, с остальных готовы снимать секретное оборудование. Для чего нам были приданы двое авиаспецов, чтоб смотрели и указывали — бой просидели с Кузьмичем, теперь подтянулись, уже осматривают трофеи. Полчаса не прошло, приходит ответ — варите уху по-китайски.

Слава те господи! Варите уху — это значит, сидите и ждите, сейчас прилетим. Как минимум, «трехсотых» с трофеями отправим… хотя сколько надо бортов, чтобы поднять почти три сотни человек, да и технику бросать не айс, так что ползти нам назад через Китай, как тут закончим. А было бы, «жарьте», это значит, оприходуйте трофеи, все жгите и взрывайте, и валите назад. Было бы «жарьте пять минут», это значит, через пять, или сколько будет сказано, часов, духу вашего не должно быть в том месте. «Жарьте быстрее» — срочно все подрывайте и уносите ноги. А вот «по-китайски», это еще один головняк! Черт, часть пленных уже наши допросить успели! А впрочем, делов-то — подобрать из наших китайцев кого посмышленее, на главную роль, и еще пару со свирепыми мордами, для массовки. Проинструктировать, как себя вести — ну а мне изображать скромного русского советника при грозном китайском командире.

Совершенно нежданно, появился самолет. Не бомбер, и не разведчик — больше на транспортник похож, вроде того, который на аэродроме стоит среди трофеев. Будто примеривался зайти на посадку — но видно был озадачен как отсутствием связи (радиоузел сгорел, со всем что там было), так и ясно различимыми с воздуха следами боя (там, где поработали РС, до сих пор еще горелая земля дымилась вместо строений). Когда он прошел над полосой совсем низко, но не приземлился, а начал набирать высоту — то Кузьмич, принявший на себя обязанность начальника нашей артиллерии и ПВО и успевший оприходовать трофейные зенитки, приказал стрелять. Четыре «бофорса» по большой маловысотной цели, это убойно — но то ли сборные расчеты с техникой не до конца освоились, то ли транспорт оказался слишком живучим, но он ушел, хотя и дымил двумя моторами, да и по фюзеляжу ему должно было попасть, наводчик одной из зениток (не китаец, а наш), клялся, что промазать не мог. Как бы то ни было, падения американца мы не видели. А значит, тревога поднимется, когда он долетит или радирует — тогда, жди гостей!

Хотя, обстановку пиндосы не знают — зато помнят, что на базе было с тысячу их же народа! Неужели будут и своих бомбить? А ведь могут — решив что секретная техника к нам попасть не должна? Вопрос лишь, сколько времени у них анализ ситуации, принятие решения, и собственно организацию авиаудара уйдет? Пожалуй, несколько часов у нас еще есть?

Борт 047 — в небе над Китаем.

— Парни, что это было? Там на земле, с ума сошли?

— Командир, они явно подверглись нападению. Я отчетливо видел следы бомбежки. Может быть, и сюда русские дотянулись?

— От фронта слишком далеко. Вряд ли у русских «стрел» дальность сильно больше чем у Ф-80, так что их хватило бы лишь на путь в один конец. А против бомбардировщиков, там было полное авиакрыло, и локатор.

— А если зевнули? Судя по разрушениям, налет был не массированный. Подкралось звено на малой высоте, удачно отбомбилось, и удирать?

— Может быть. Ну а те, на земле, взбесились. Как в Перл-Харборе — после стреляли по своим, кто пытался сесть.

— Надо было все же садиться. На земле бы разобрались, что мы свои.

— Инструкция. Наш груз. Что там сказано?

— Гарри, плевать на инструкцию — сейчас мы упадем! Оба правых мотора сдохли, гидравлика отказывает, где-то утечка, и что-то с электропитанием, напряжение в сети пропадает. Если управление вырубится, нам конец!

— Не бойся, малышка в нашем брюхе — без детонаторов. Так что даже если мы упадем, она не взорвется.

— А мне плевать! Тем более под нами территория макак, а не Техас или Огайо.

— Парни, без паники! Помните присягу, казенное жалование, и долг перед Америкой. Когда мы приземлимся, то еще получим медали. И повышенную оплату.

— Гарри, мы не дотянем! Налегке, могли бы и на двух моторах, но в полном грузу, и с дохлой гидравликой… Давление в системе падает — скоро мы останемся без рулей, элеронов, закрылков и шасси! Ты берешься сесть без всего этого, и не на полосу, а куда придется?

— А ты чего хочешь? Бери парашют и прыгай! Под нами территория макак — как индейские земли, сто лет назад. И макаки Чана, это такие же бандиты, как комми. В Европе наших парней, кому не повезло быть сбитыми и попасть в руки не властей, а толпы, сажали на «чертов трон», срубается подходящее деревце, пенек остро затачивается… А макакам даже этого не нужно — тебя привяжут, живого, над молодым бамбуком, и он будет через тебя прорастать. Давай, прыгай!

— Надо радировать. И ждать помощи — нас ведь не бросят, вытащат?

— Проснулся, Том? Рация сдохла, работаем на аварийной. Пока никто не отвечает. И чтоб дождаться помощи, надо где-то сесть, и не разбиться. И молиться, чтоб наши прибыли прежде, чем ближайшая банда местных макак.

— Они не посмеют. Мы же союзники. Я слышал, что когда мы воевали с япошками, китайцы помогали нашим сбитым.

— А кто узнает о тех, кому не помогли? Парни из разведки рассказывали такое… Пока мы летим — чем дальше на восток, тем больше шанс, что нас подберут. А там — все в руках божьих!

— Парни, инструкция! Наш груз ни при каких условиях не должен попасть в чужие руки. Вы представляете, что с ним сделает какой-нибудь китайский бандит-генерал?

— Так она же без детонатора!

— А если его можно откуда-то достать? Или изготовить? Имея столько денег, за их опиум?

— Будь проклят день, когда я подписал контракт!

— Не ной, надоел. Тем более, не поможет.

— Гарри, давление! Упало резко, что-то случилось! Почти ноль — сейчас потеряем управление!

— Парни, спокойно! Озеро по курсу, будем садиться на воду! Держитесь крепче!

Штаб Объединенного Командования Вооруженных сил США на Дальнем Востоке. Шанхай. Утро 9 сентября 1950.

— То есть вы, генерал, хотите сказать, что почти целые сутки никто не заметил исчезновения из эфира базы ВВС США? И если бы не пропажа посылки, то и сейчас бы не спохватились?

— Простите, сэр но не вы ли настояли на режиме секретности? И требовали «исполнять не рассуждая», так что в итоге даже я и мои люди перестали понимать смысл? У вас есть претензии, касаемо выполнения ваших требований? Тогда какие ко мне вопросы?

— Напомню, что военная безопасность операции, это ваша ответственность. И она должна была быть обеспечена по умолчанию, не нуждаясь в особых указаниях.

— С точки зрения военной безопасности, ваш груз вообще не должен был туда попасть! Как и полтора десятка самолетов, пока что более опасных для своих экипажей, чем для врага. Вы же еще, «согласно плану», намеренно ослабили режим секретности. Про то, что вы туда отправляете, здесь знали все — не удивлюсь, если и местный персонал тоже. Ну а мы тут при чем?

— Вы предпочитаете, чтобы Сенатская Комиссия задала вам вопросы, которые пока что приватно, без суда и прессы, задаю я? Что случилось с базой ВВС Синьчжун? Пропасть без вести может рядовой Джон Доу — но никак не военный объект США! Тысяча сто человек гарнизона, особо секретная техника, а теперь еще и… Думаю, в Вашингтоне очень захотят получить ответ! Какая у нас есть информация — достоверно?

— Достоверной — немного. В 13 часов был последний сеанс связи. Мы сообщили, что рейс 047 вылетел с Окинавы, они — что ждут и готовы принять. Согласно инструкции, после приема груза должно быть передано подтверждение, но небольшая задержка все ж была допустима. Был послан запрос, Синьчжун не ответил, решили что проблемы со связью. Начиная с 20 часов, когда все мыслимые сроки для ответа прошли, мы вызывали их в эфире постоянно. Был послан офицер связи, на самолете — тоже пропал. Сегодня в 6 утра отправили воздушную разведку. Они успели передать — видим объект, на земле оживление, и следы бомбежки. А затем крик, нас атакуют «стрелы», и все. Так как у русских реактивных истребителей никак не хватило бы боевого радиуса со своей территории, то весьма вероятно, что база Синьчжун после бомбежки захвачена советским воздушным десантом, и «стрелы» взлетали уже оттуда.

— А мой груз? И самолеты?

— Сэр, выводы делайте сами.

— Вы понимаете, что в Вашингтоне сделают с нами обоими, когда узнают, черт побери?

— Простите, сэр, но это был план — дернуть тигра за усы. Я понимаю, политика — ну а ВВС тут при чем? Трудно было предвидеть реакцию Большого Джо — ну как бы мы отнеслись, если бы русские бомбардировщики с атомными бомбами завтра появились например на Кубе? Вот Советы и реагируют, предельно нервно и резко — мы на их месте вели бы себя так же. А уж после Сиани и инцидента в Цусимском проливе… вы не находите, что это было очень неосторожно, продолжать провоцировать русского медведя? При том, что отдуваться за все приходится моим парням!

— Генерал, эта операция была утверждена на самом высоком уровне. Ну кто мы, чтобы сомневаться в ее целесообразности? Тем более, что речь шла не о реальном нанесении удара — правило «fleet in being» относится не только к флоту! (прим — в данном конкретном случае имеется в виду, что свои силы, готовые к нанесению удара, являются для оппонента сдерживающим политическим фактором — В.С.). Это я и вы знаете, что В-47 из Синьчжуна вряд ли могли бы долететь даже до Иркутска, не то что до Новосибирска и Свердловска — а знают ли про это Советы? С учетом того, что нами заявлены сведения о дальности этих новых бомбардирощиков, заметно отличающиеся от истинных. Реальна угроза или нет — но Сталин обязан был ее учесть по максимуму! Что было бы для нас очень благоприятно, при проведении переговоров — куда легче договариваться, когда противник знает, что под столом ты держишь кольт, нацеленный ему в живот!

— Вот русские и учли. Скажите, сэр, вот вы там, наверху, принимаете важные политические решения. В том числе — как нам вести себя с русскими. А позвольте спросить, вы с ними встречались, общались накоротке? И лучше — в неофициальной обстановке.

— Нет. Но будьте уверены, лично я прочел о них если не все, что было написано, но половину, или треть, уж точно!

— А мне вот приходилось. В сорок четвертом, в Европе, в Контрольной Комиссии. И я заметил одну особенность — есть ли она в вашем прочитанном? То, что европейцев пугает и делает сговорчивым — русских злит и мобилизует! В то же время «по дружбе», они могут поступить себе в убыток, есть в них что-то от индейцев, у которых наши предки землю покупали за бесценок. Потому, на мой взгляд, гораздо эффективней была бы политика не угроз, а дружелюбия, наши показные жесты ради реальных уступок с их стороны. Ну а «вешать будем после», когда ослабнут. Это было бы куда безопаснее и выгоднее, чем такие авантюры как эта! Ну зачем воевать с индейцами, если с тем же результатом можно поить их «огненной водой»?

— Я доложу о ваших предложениях. Но до того нам надо вылезти из задницы, в которую мы попали.

— Я послал запрос в нашу военную миссию при штабе генерала Мо — это главный от наших макак в том районе. Просил узнать что-то через местных. Ну и — макаки может и плохие солдаты, но у Мо их, по его утверждению, триста тысяч голов в строю! И не помешает, если они, может и не отобьют Синьчжун обратно, то доставят русским кучу проблем?

— Разумно. Но вы чем-то озабочены?

— Мо не станет стараться даром. Вот если ему пообещать, ну скажем, миллион американских долларов за сделанную работу? Которую он вряд ли нам предъявит — так что выплачивать награду не придется. Но подбросить ему оружия, боеприпасов, амуниции, чего-то еще — придется, и вперед. Это в моей компетенции — а вот касаемо денег, тут желательна какая-то гарантия от Госдепартамента. Макака Мо мне на слово не поверит.

— Бумажку напишем. Но вы же не верите всерьез, что макака справится с работой?

— Простите, но для такого решения мне нужен письменный приказ. С подписью Президента.

— А вы представляете, сколько на это уйдет времени?

— А вы хотите выставить меня как единственного, кто приказал сбросить атомную бомбу на тысячу американских парней?

— Вы верите, что там остались живые американцы?

— Пока нет доказательств обратного. Или полагаете, у политиков и газет будет иное мнение?

— Тогда мне потребутся прямая связь с Вашингтоном. Вас удовлетворит копия, по фототелеграфу?

— Удовлетворит. Не завидую мистеру Баркли — начинать свое Президенство с такого приказа?

— Ради высшей цели и блага Америки, генерал! Ради мести за тысячу американцев, не просто погибших, но и убитых коммуняками с особым зверством — информация о том будет. И ради того, чтобы главное оружие Америки не попало в чужие грязные руки.

— Можно вопрос, из любопытства? На 047 борту действительно была Бомба, или?

— А какой ответ вас лучше устроит, генерал? Для Сенатской Комиссии — что это был грандиозный блеф, для запугивания Советов, а в действительности и мысли не было отправлять на передовую базу настоящие бомбы? Или для широкой американской публики — что китайские коммуняки подло завладели нашим сверхоружием, и пришлось пойти на крайние меры, во избежание последствий?

Из кн. П.Стефановский. Триста неизвестных. Глава «Укрощение „Стратоджета“». (альт-ист).

Летом 1949 года мне предложили возглавить инспекторскую группу ВВС на Дальнем Востоке.

Обстановка пришлась мне по душе. Народ хороший, работа очень интересная. Строевые части успешно осваивали истребитель МиГ-15, но полеты проводились только в хорошую погоду, в сложных метеорологических условиях сидели на земле. Поначалу высока была аварийность, и большой проблемой был штопор — на Миге его поначалу просто боялись. Проверка состояния боеготовности авиационных частей и соединений округа, постоянный контроль за техникой пилотирования, разбор разного рода неприятностей, случившихся на земле или в воздухе, и вместе с тем настойчивое внедрение полетов в сложных метеорологических условиях — всем этим были до отказа заполнены мои рабочие дни, а нередко и ночи.

За год были достигнуты большие успехи. К осени 1950, все истребительные полки Забайкальского и Дальневосточного военных округов имели в своем составе достаточное количество летчиков 1го класса (подготовлен к выполнению боевых задач в сложных метеоусловиях, в любое время суток). Был «побежден» штопор — характерен был доклад командира одного из полков:

— Штопором овладели все. Сейчас приходится уже не заставлять, а сдерживать. Многие, получив задание на три витка, самовольно штопорят до десяти.

Но без работы я не остался — число полков на реактивной технике увеличивалось. Поршневые Як-9, Ла-11, Та-152, «герои» японской войны 1945 года отходили на вторые роли, к лету пятидесятого они оставались лишь в частях, развернутых у советско-маньчжурской границы, в глубоком тылу. А полки, дислоцированные в Маньчжурии, Корее, Монголии и советском Приморье, на передовых рубежах, были все перевооружены на Миг-15. Кроме того зимой 1950 появились первые ночные истребительные части, сначала отдельные эскадрильи, затем развернуты три полнокровных полка, на дальних и ночных перехватчиках Як-25. Приведение их в боеготовое состояние тоже было одной из забот Инспекторской группы. Наконец, были и бомбардировочные части на реактивных — дивизия (4х-полкового состава) на Ил-28, перед самым началом боевых действий в Китае прибыли еще три бомбардировочных полка, вооруженных этими машинами. Думал ли я тогда, что именно с бомбардировщиком, а не с истребителями, будет связан самый напряженный лично для меня эпизод моего «дальневосточного» периода?

Мы внимательно следили за пожаром войны у наших границ, давно уже пылающим в Китае. И хорошо понимали, что лишь мощь наших вооруженных сил, армии и флота, их постоянная готовность дать отпор любому агрессору, позволяет нашим советским людям, как и народам Маньчжурии и Кореи, заниматься мирным трудом. И вот, в августе 1950 года, американские империалисты решили испытать СССР на прочность. Обстановка стремительно накалялась. Марионеточное правительство Чан Кай Ши объявило крестовый поход против коммунизма. Была сброшена атомная бомба на беззащитный Сиань. Американские самолёты без объявления войны атаковали Порт-Артур и наши корабли у берегов Кореи. Генерал Макартур потребовал от советского правительства отдать Маньчжурию гоминьдановцам. Впоследствии это объявили личной инициативой генерала, но мы понимали, что Макартур озвучивал требования истинных властителей США.

Но СССР — не та страна, с которой можно разговаривать языком силы и угроз! С первых же дней конфликта, войска американцев и их марионетки Чан Кай Ши оказались в очень тяжелом положении. Но легкость наших побед не вызвала шапкозакидательских настроений — мы понимали, что всего лишь, противник имел на этом театре, в данный конкретный момент, явно недостаточные силы. Мы выигрывали первый бой — но пока что не войну. И тогда никто в мире не знал, останется ли Сианьский конфликт локальным, наподобие Испании 1936–1939, или разразится Третья Мировая.

Мы знали твердо лишь одно: отступать до боя, приняв ультиматум Макартура — нельзя. Это будет наподобие Мюнхена 1938 года — когда мир с агрессором обернулся годами тяжелейшей войны, в гораздо худших условиях.

8 сентября 1950 года я находился в Харбине, по служебным делам, при штабе ВВС Забайкальского фронта. Внезапно меня вызвал маршал Жуков, и в присутствии высокопоставленных товарищей из Москвы поставил боевую задачу.

— Китайский партизанский отряд, действующий в тылу врага, захватил американскую авиабазу Синьчжун. Среди трофеев — пять совершенно исправных новейших американских бомбардировщиков В-47. Необходимо перегнать их для изучения на нашу территорию. В какой срок вы можете сформировать перегоночные экипажи, чтобы немедленно вылететь в Синьчжун?

Читателю для понимания вопроса следует узнать, что такое самолет В-47 и чем он был для нас так интересен. Это был первый в мире серийный реактивный бомбардировщик со стреловидным крылом — при том, что преимущества такового для американских конструкторов в то время не были очевидны, и самые массовые истребители ВВС США, Ф-80 и Ф-84 были прямокрылыми. Но Джон Ширер, конструктор фирмы «Боинг», сумел оценить выигрыш и настоять на своем решении (прим. — в нашей истории, Дж. Ширер был в составе «трофейной» научно-технической комиссии США в побежденной Германии, где ознакомился с немецкими материалами по стреловидному крылу, и настоял на введении такового на В-47. Будем считать, что в альт-истории у действительно хорошего конструктора случилось озарение, и хватило пробивной способности настоять на своем — В.С.). В итоге, появился этот самолет с воистину революционными характеристиками: по имеющейся на тот момент информации, его скорость составляла 1000 км/ч, дальность 8000 км, бомбовая нагрузка 11,5 тонн! (Прим. — для реального В-47, подтасовка: скорость завышена, дальность указана перегоночная, т. е. с максимальным запасом топлива и без бомб, а бомбовая нагрузка максимальная, т. е. на ближний радиус. Но реклама, «чтоб боялись!» — В.С.). И было ясно, что этот бомбардировщик составит основу ударных сил ВВС США в ближайшее десятилетие. В свете крайне напряженных отношений между нашими странами, и даже прямой угрозы войны, было крайне важно детально изучить оружие вероятного противника, для выработки наиболее эффективных мер противодействия.

Что новейшие бомбардировщики, выпущенные пока в самом малом числе, оказались на театре военных действий, никого не удивило. Обкатка, проверка фронтом, для выявления недостатков и учета пожеланий строевых экипажей, это давно известный прием. Но также не подлежало сомнению, что американцы сделают все возможное, чтобы их военно-технические секреты нам не достались. Так что действовать надо было быстро!

Проблема была в том, что сесть надо было за штурвал абсолютно незнакомого самолета! Когда строевой пилот, при освоении новой машины, всегда проходит курс обучения с инструктором, знающим особенности поведения именно ее! И даже летчик-испытатель имеет какую-то информацию от конструктора, чего можно ждать в первом полете, хотя бы предположительно. И дальнему перелету всегда предшествует первый вылет типа «взлетел и сел», чтобы опять же, узнать и почувствовать, как машина себя ведет. Так записано в инструкциях — которые пишутся кровью. Но нам предстояло их нарушить, иного выхода не было.

Оттого, моя кандидатура как старшего группы была безальтернативной: я был единственным на Дальнем Востоке летчиком-испытателем, с опытом освоения нескольких десятков самолетов, включая бомбардировщики. Подобрать остальной состав помогло то, что я лично знал многих в строевых частях, и не только армейских, но и ВВС ТОФ. Так как флотские пилоты в среднем имели более высокий уровень, и были лучше знакомы с иностранной техникой (что немаловажно — хотя бы потому, что у американцев приборы были градуированы не в метрической шкале, а в милях, ярдах, футах). Еще четырнадцать человек, кроме меня — трое были из группы Инспекторов ВВС: подполковник Заречный, майоры Жук и Котов. Пятеро, во главе с полковником Шишкиным, были из ВВС ТОФ (а их командир, участник «антицусимы-45», уничтожения японского флота). И шестеро, из строевых частей ВВС, в звании не ниже майора.

Летели на двух грузовых Ту-70, забитых под завязку. Кроме нас, была авиатехническая группа, десяток инженеров, в том числе и из туполевского КБ, хорошо владеющих английским техническим языком. Наземный техсостав, не только под трофеи, но и эскадрильи Миг-15, нас сопровождавшей. Еще взвод десантников, для охраны. Шесть человек — спецгруппа ГБ, для работы с пленными. На втором самолете, кроме авиатехнического имущества, корреспонденты, в том числе от «Правды». Гоминьдановская авиация нам не мешала (хотя и не летали китайцы ночью вообще!). На место прибыли уже к полуночи, садились после всех мер предосторожности, убедившись что на земле свои.

Нас встретили, только мы сошли на землю. Китаец средних лет, в нашей форме, по-уставному отдал честь и представился — капитан Ли Юншен, командир партизанского отряда «Зеленый дракон». Он достаточно хорошо говорил по-русски, как и большинство его подчиненных. Были здесь и наши советники, старшим у них был подполковник Куницын, из разведотдела фронта.

— Товарищи, что требуется от нас? А то мы по вашей авиационной части, ну ни черта. Знаем лишь, что все это должно оказаться у наших, и чем раньше, тем лучше!

И была очень беспокойная ночь. Осмотреть самолеты, убедившись в их исправности (отсутствии видимых повреждений). Обеспечить предполетную подготовку и техобслуживание — для чего потребовалось вживую переводить трофейные инструкции. Даже пленных американцев расспрашивали (хотя особого доверия к ним не было — зато вполне могли и навредить). После я узнал, что их, отобранных для помощи в добровольно-принудительном порядке, Куницын предупредил:

— Если не долетит один самолет из пяти, из вас будет расстрелян каждый пятый. Если два — двое из каждых пяти, и так далее. Ну а если самолеты вообще не смогут взлететь — вы все нам живыми не нужны! Всем ясно, или до кого-то не дошло?

В это время товарищи от ГБ работали с пленными летчиками — чтобы получить от них важную для нас информацию о пилотировании В-47, а также «выявить объекты, имеющие ценность для дальнейшей разработки». Оказалось, что это не строевые летчики ВВС США — а по крайней мере, командиры экипажей, это испытатели с фирмы «Боинг». Мне сказали, что один из них просил встречи со мной, «самым главным из русских пилотов». Это был человек уже в годах, и к моему удивлению, заговорил по-русски.

Я уже не помню его имени. Он сказал, что бывал в СССР в начале тридцатых, а в тридцать седьмом встречал Чкалова, когда он прилетел в Америку. И что мы были союзниками в недавней войне, и что его дед рассказывал, когда был еще мальцом, то видел русские корабли, пришедшие в Нью-Йорк, «когда мы воевали за свободу негров». Теперь мы воюем — почему?

Я ответил, что не мы начали эту войну. И что не хочу, чтобы атомные бомбы с таких же В-47 падали на наши города. И сделаю все, чтобы этого не было. И вообще, мы люди военные, и должны следовать присяге и приказу. Он же в ответ стал рассуждать, что раз эта война нужна одним лишь политикам, а не простым людям, то следует всего лишь переизбрать политиков, сидящих в креслах власти, и жить в вечном мире. Я прервал его, сказав что не имею времени выслушивать — сейчас же меня интересует, как благополучно долететь, можете ли вы сообщить что-то ценное?

— Все мы спешим — ответил американец — мой отец умер в доме престарелых, а я не приехал, потому что был занят бизнесом. А когда мы останавливаемся — то часто бывает уже поздно. Можно последний вопрос? У этого вашего, из разведки — я понял, что он имел в виду Куницына — глаза зверя, убийцы, когда он смотрит на нас. Могу я узнать, за что он так ненавидит американцев?

— Я прилетел час назад, и с товарищем Куницыным раньше не встречался — ответил я — но возможно, кто-то из его родных погиб от американских пуль во время вашей интервенции в нашу Гражданскую. Или вы не знали, что тридцать лет назад ваши солдаты приходили на наш Север и Дальний Восток, совсем не как друзья?

Американец встал и направился к двери. Уже на пороге он обернулся и сказал:

— На посадке не сбрасывайте газ, держите средний. Используйте тормозной парашют. Иначе нос задерет — и все. Вывести движки на взлетный режим уже не успеете.

В то время мы очень мало знали про такое явление как «подхват», характерное именно для стреловидного крыла. Причем эффективным средством против него были гребни на крыле, как на Миг-15 — но у американцев их не было. Но мне была хорошо известна особенность еще первых реактивных самолетов: очень пологая глиссада, вкупе с малой тяговооруженностью и приемистостью ТРД ранних моделей. Самолеты, которые мы сейчас пытались освоить, принадлежали к самой первой модификации, В-47А — с двигателями Дженерал-Электрик, тягой по 1800 кг (после эту величину удалось поднять до 2200, даже до 2600 кг), причем резкое движение сектором газа могло вызвать помпаж, и даже пожар. А полетная масса больше 50 тонн (взлетная, с полной нагрузкой — 71 тонна), это огромная инерция в выполнении маневров — для сравнения, наш Ту-4 имел взлетную массу 66 тонн! То есть, чтобы успешно летать на В-47, требовались одновременно навыки пилота и реактивного истребителя, и «летающей крепости»!

Но выбора не было. Надо было лететь. Ожидая, что американцы готовы нанести по базе удар — так что отдохнуть удалось всего несколько часов — и это не было роскошью, нельзя садиться за штурвал в таком полете, если до того не спал сутки! Хорошо, что приборы и оборудование в кабине были размещены, схоже с В-29 (и Ту-4). Заняв места, мы опробовали управление, даже запустили и гоняли двигатели на малом газу. Инженеры настраивали рации на нашу волну — удачно, что у нас с ленд-лизовских времен эта аппаратура была знакома, и на наших самолетах применялась! Связь в полете становилась жизненно важной — разумнее было бы сначала выпустить один самолет с самым опытным экипажем, и лишь после его приземления в месте назначения (и получения опыта), стартовать остальным, и тоже поодиночке. Но времени не было категорически — Куницын сказал, что возможно, у нас всего несколько часов до того, как сюда упадет «то же самое, что на Сиань».

Мы знали, что американцы в штатном режиме взлетали на В-47 с пороховыми ускорителями. Но это было сочтено слишком опасным — решили, что хватит полосы для большего разбега, тем более что топлива брали не полный запас. Ошибка на взлете (и посадке) была смертельной — катапультируемых кресел на В-47А не было, они появились на позднейших модификациях. А велосипедное шасси создавало дополнительные проблемы (на взлете не дает поднимать нос, требует более аккуратного приземления, и просто опасно на мокрой и скользкой полосе, особенно при боковом ветре).

Настало утро. Самолет оттащили к самому началу полосы. С которой только что ушла в небо пара Миг-15, прикрывавшая наш взлет. Запуск двигателям, сначала прогрев, затем прибавить обороты, и вот бомбардировщик трогается с места. Скорость отрыва… испытатель должен чувствовать машину, когда она готова взлететь! Больше двух километров разбег по бетонке, и наконец оторвались! Теперь полегче — лишь привыкнуть, что на все действия самолет реагирует куда плавней, чем Миг!

Штурман, майор Петровский, прокладывает курс. Нас ждут на аэродроме в Советской Монголии, две тысячи километров на север. Вражеских истребителей на маршруте не опасались — реактивных Ф-80 и Ф-84 на китайских аэродромах замечено не было, а «мустанги» перехватить В-47 никак не могли. Техника сюрпризов не поднесла, моторы работали нормально. Прошли над Великой Стеной, различимой даже с высоты в девять километров. В рассчитанное время, нас встретила пара Як-25, чтобы сопроводить на аэродром. Еще немного… и дальше началось самое ювелирное!

Вывели нас хорошо, полоса точно по курсу. Идем недопустимо низко и быстро, на прежний взгляд, привычный к другим совсем самолетам. Двигатели на среднюю тягу, еще уменьшить. И тут чувствую, что машина готова задрать нос! Прибавляю газ, снова становится послушной. А полоса уже под крылом! Радио на землю — уходим на второй круг!

Реактивный бомбардировщик виражит плохо, так что круг выходит громадный. Но вот снова заходим на полосу, уже с поправкой на первую попытку, высота, скорость! Это больше похоже на посадку с заглохшим движком, успеть «притереть» самолет к земле, не дав ему клюнуть носом! Выдержит ли шасси — вспоминаю про парашют, и выпускаю в самый последний момент перед касанием. Тряхнуло, все ж получилось грубовато — но шасси выдержало! И вот, американец катится по бетону! Только бы хватило полосы!

А после была забота — срочно на КП, и давать по радио ценные указания тем, кто летит следом. Вторым заходил Котов, он сел удачно, с первой попытки. Третьим садился Шишкин… так он же четвертым должен был вылететь, а Жук где? А черт, что ты делаешь — слишком резко, или с креном сел, легкая стойка шасси под правым крылом подломилась, и в конце пробега самолет лег на крыло, движки сильно побило о бетон, хорошо хоть пожара не было! И еще, бомбардировщик слегка помяли, когда тягачами в темпе стаскивали с полосы, чтобы освободить место для следующего. В крайнем случае, на запчасти пойдет!

Последним садился Заречный. Я видел как все случилось. То же самое, что было у меня — он учел переданные по радио инструкции, но недостаточно, и весь его летный опыт говорил об обратном, он слишком сильно сбросил газ. И самолет буквально в последний миг перед посадкой задрал нос, зацепив за полосу хвостом, а затем с размаху плюхнул на брюхо, и вспыхнул огненный шар, оставшиеся тонны керосина! И некого было спасать.

А Жук пропал. Много позже в пустыне нашли обломки. Что могло случиться, не при взлете или посадке, а полете на высоте? И почему ничего не было в эфире?

Задание было выполнено. Из пятнадцати лучших пилотов, какие нашлись на Дальнем Востоке, погибли шестеро. За два американских самолета, доставленных в Жуковский, в ЛИИ ВВС. И третий, восстановленный, но практически не летавший, а служивший наземным «эталоном».

Один из тех «Стратоджетов» вы и сегодня можете видеть в музее в Монино.

Валентин Кунцевич. Авиабаза Синьчжун.

Ты назначен быть героем? Значит будешь им!

Ну что тебе непонятно, капитан Ли Юншен? Раз сказано, «уха по-китайски» — это значит, ты базу взял, гаринзон перебил, трофеи захватил. Ну а мы лишь на подхвате — или вовсе, не было нас тут, привиделись мы тебе! Так во всех бумагах будет и в историю войдет.

Твою рожу московский корреспондент снимал? Ты интервью давал (вообще, я твой рассказ сочинил, но публике о том знать не надо)? Так расписал — в Вашингтоне прочтут, объявят врагом американского народа и персонально их Президента, хе-хе! А как «Правда» про тебя напишет — любой, кто усомнится, тот значит против Партии, Советского Правительства и самого товарища Сталина. Так что поздравляю, капитан Ли Юншен — документ и погоны сейчас вручить не могу, но надеюсь, что все здесь пристствующие, в моих словах и полномочиях не сомневаются?

Хочешь соответствовать? Русский учи! Чтоб свободно на нем говорил, а не как как сейчас! Как вернемся, в Харбин поедешь, в училище, чтоб соответствовать. А после, может быть, и в Москву, в Академию Генштаба, отчего нет? Генералом станешь — настоящим, а не таким, как у Чана, кто чин за деньги купил. Ты главное, служи — а за наградами и чинами, не залежится! Я сам старлеем был, это меньше капитана, всего восемь лет назад. Иди!

Да, повезло человеку — из «и.о. взводного» сразу в капитаны (меньше несолидно, больше уже перебор) в один миг. Просто потому, что показался мне самым толковым. Жив останется, в национальные герои выйдет, в экспонаты истории! Еще будет — я в Союз вернусь, из китайской командировки, и девушки меня станут спрашивать, «вы знали самого Ли Юншена»? Было уже такое у меня после Ирана, в сорок шестом, с другим персонажем — это позже портреты того курдского вождя, пламенно-твердокаменного борца с мировым империализмом и колониализмом, появились в наших газетах, а ведь если бы не я, не быть бы ему живым, уж очень разные вещи, скачки по пустыне со стрельбой, и «пришел и ушел, а враг помер». А ведь по годам, я вполне еще могу успеть с Че Геварой и Фиделем пересечься?

Но не будет мне третьей Золотой Звезды — в мирное время, вопросы возникнут неудобные, за что? Орденок, в общем списке — одних Красных Звезд (вместе с военными) у меня уже пять штук! Правда, платят очень неплохо, на одну месячную зарплату могу не то что «Победу», ЗИМ купить (выпускают, под тем же названием, и на тот из нашей истории здорово похож). Так вопрос, кто же я — офицер, кто за патриотизм служит, но за него и вступятся как за своего, и вытаскивать будут, и мстить — или наемник, деньги получил сдельно, и свои проблемы решай сам? И списывают таких без всякого сожаления, как я сам в Иране одного шустрика в расход вывел, который думал плату и с нас получать, и с англичан? Не бессребреник я, боже упаси — это очень даже хорошо, что могу как полярник, кто с зимовки вернулся, и полугодовой отпуск, совсем не бедной жизни! В теории могу — пока удавалось, максимум, четыре недели в Крыму, в санатории «для своих». И снова, труба зовет, где-то еще исполнить кого-то требуется, ради государственных интересов СССР! Вспоминаю персонажа из фильма про итальянцев в России — да те мафиозо передо мной и моими «песцами», что щенки, и это не хвастовство, в Италии проверено, в сорок седьмом, краткая командировка в помощь красным «комиссарам Каттани», кто там сказал что сицилийская мафия бессмертна, три раза гы от меня лично! Если все, что со мной было за эти годы, в мемуарах запишу — Бушков с его пираньей от зависти помрут! Но не будет такого — поскольку, подписку давал. Если только в сильно урезанном виде, как худлит для военно-патриотичного воспитания.

Как у Князя, в миру Святослава Князева, муза пробудилась, и высочайшее дозволение — выпустил книжку, «на борту К-25», наши военно-морские приключения в сильно сокращенном и приукрашенном виде. Циник наш светило медицины — мне советовал, на жизнь проще смотри! А у меня тоска иногда, хоть вой! И наверное, не у меня одного — вот отчего все «воронежцы» из экипажа К-25, так на Севере и кучкуются? Кто в кадрах остался, с теми ясно, пока атомарина еще в строю — но ведь и те, кто на дембель ушел, тоже, кто на Севмаше, кто у Курчатова в «арсенале-два», кто в Северном Кораблестроительном. Хотя нет никакого приказа, не разрешать, если кто-то захочет поселиться хоть Саратове, хоть в Одессе. Но вместе предпочитают — и семьи у многих, из аниных «стервочек», к Тайне нашей не допущены, но около нее.

Завидую белой завистью Адмиралу, ну и Смоленцеву конечно — таких женщин себе нашли! А я вот до сих пор холостой хожу. И отлично понимаю Ивана Варавву, персонаж из фильма «Офицеры». Не монах я, боже упаси — со сколькими девушками встречался, красивые, и не дуры, и конечно, «комсомолки и спортсменки»… а я вот такую же как одна известная всем нам, ищу. И пока, не встретил. Может, к концу века здесь научатся людей клонировать, как овечку Долли — так не доживу! Или получится, как уже было однажды, мне снова в параллельную реальность провалиться, там где Она погибнет в сорок четвертом, разведчица-партизанка наша — до того, чтоб успеть ее спасти?

Не в сексе дело? Конечно — так я о чем? Под подпиской ОГВ ходить — вот нельзя постоянно, даже среди своих, быть «на все пуговицы по уставу», себя контролировать, чтоб не проговориться, ну очень сильно напрягает! Потому, легко Адмиралу, легко Смоленцеву — у них дражайшие половины в Тайну посвящены! И даже «воронежцам» легче, у них жены не посвящены, но приближены, все поголовно из бывшей анечкиной команды, как Елена Прекрасная у кэпа, Ивана Петровича Золотарева, который Адмирала в ЦП атомарины сменил. А я чужой в этом мире остался, несмотря ни на что — близкий, но трещина есть. И будет она тогда между мной и еще кем-то проходить, и ничего хорошего не выйдет!

Кому-то от такого водку глушить хочется. Ну а мне, помня что мой здоровый организм, это рабочий инструмент, хочется убивать! Не кого попало, я ж не маньяк чикатило, а конкретно врагов СССР. Которых я, как сабатиниевский капитан Блад, и назначил — за все мои муки ответственными! Пиндосы виноваты, и в том и в этом мире — значит, чем больше их сдохнет, тем лучше!

Уже и «Брюс» Смоленцев мне говорит — не зарывайся! Не увлекайся убиением противника во вред заданию. Пока получалось у тебя по грани проходить, но именно на волоске висело! Это у молодых простительно, доказать всем, и себе, что ты — лучший: жив остался, а враги умерли. А тебе это зачем? Ну а если мне действительно легче — от осознания, что еще нескольких врагов советского народа и мирового социализма на тот свет отправил, и назад их сам господ бог не вернет, даже если убьют меня?

Я ведь, как узнал, что двое не долетели, хотел обещание исполнить — кто из пленных конкретно с этими самолетами дело имел, фамилии записаны, к стенке становись! Официально, «для морально-психологической подготовки личного состава», как пиндосскую десантуру у моста — ну сапоги мои не смешите, это для нащих ребят с гражданки еще имело бы смысл, а для таких как этот Ли Юншен, у которого на глазах японский офицер отца зарубил? Так майор Бородай, старший от ГБ, насмерть встал — летный и техсостав из пленных, особую ценность имеют. И организовал их отправку в Союз — на борту обеих «тушек» и трофейного американца (который оказался марки ДС-6, нашим пилотам знаком).

Еще, приземлили двух супостатов. Одного свалили зенитчики, в первую же ночь, приняли за штурмовик, после различили, что это самолет связи, к нам летел, могли бы и захватить! Второго сбили «мигари», разведчик крутился, высматривал, упал в пределах видимости. А у большинства из нас был «праздник хомяка и жабы», с оставшихся на земле бомбардировщиков снимали все интересное, под квалифицированным руководством прилетевших московских инженеров — так что все три транспортных борта ушли, набитые под завязку, еще погрузили ценный трофей, американскую РЛС ПВО, и запасные движки к бомберам (нашлись на складе и они), ну и как я сказал, самых важных пленных. И все равно — их живых на базе оставалось, больше чем нас! И на свободе еще кто-то бегал!

Конечно, мало вероятности, что среди них окажется кто-то подобный «бойцовому коку Райбеку», для того специфическая профессиональная подготовка нужна, и опыт, каких у технарей, и даже солдат караульной части, не встретишь. Но все равно пришлось озаботиться патрулированием территории и внутренней охраной объектов. Не считая периметра — ну, тут была главная надежда на артиллерию, еще остался боекомплект РС на три полных залпа. Однако китайцы в деревне никакой враждебности не показывали. Напротив, приперся вечером первого же дня к воротам какой-то важный тип в мундире, китайский комендант, или полицейский начальник — узнать, что произошло.

Класиков учите — как там у Пушкина было в «Капитанской дочке», действуйте подкупательно? Вещевой склад рядом с казармами каким-то чудом не сгорел, хотя с него крышу снесло и стена рухнула. Обмундирование у американцев было хорошее уже в это время, причем для каждого театра и времени года свое, удобное! А ведь все сжечь придется, когда будем уходить. Слушай, как тебя там — за каждого пойманного американца, кто прячется в деревне, платим натурой, полный комплект и ботинки. За доставленного живым — вдвое!

Ночью в деревне был слышен шум. И даже несколько раз, выстрелы. Наутро к воротам базы доставили одиннадцать живых янки — связанных, избитых, раздетых и босых. И два трупа. Напрасно американцы имели при себе, штатно, бумажку с надписью на местном языке, «окажите мне помощь», и доллары — как раз для урегулирования отношений с местным населением. Населению было проще, и доллары забрать, и бывших владельцев нам выдать. А нам еще одиннадцать рыл кормить?

На следующий день прилетали еще транспорта. Кажется, московские товарищи решили раскурочить бомбардировщики до голых остовов — снимали движки, приборы. Прибыло даже двадцать маньчжурских пилотов, перегнать захваченные «мустанги», зачем им это старье? И, головная боль — привезли «Березу», станцию РЛС и постановки помех — для обеспечения ПВО, не держать же истребители в воздухе постоянно? А мне подписка, и приказ — что секретная техника ни в коем случае не должна достаться противнику!

В Москве уже переговоры идут. На фронте, прекращение огня — наши закрепились на южном берегу Хуанхэ и встали. Что погано — значит, пиндосы на нас могут навалиться всеми силами. Ведь тут официально нет советских — есть партизанский командир Ли Юншен?

Ты, будущий Герой Китая, главное, три правила запомни, как учение вашего Конфуция. Первое — думай всегда, что впереди! Как я тебя на местности учил — залег, а впереди высматривай минимум три следующих укрытия. Так и в жизни тоже. Второе — о товарищах не забывай, кто всегда тебе спину прикроет, и поддержит, не только в бою! И третье, упаси тебя Конфуций когда-нибудь решить, что обучился всему и все умеешь — всегда может найтись кто-то более крутой, или более трудная задача! Учись всему хорошему, все полезное запоминай — тогда выживешь, может быть! А стопроцентной гарантии тебе никакой ангел-хранитель не даст — поскольку по дури можно слить любой абсолютно выигрышный расклад. И от шальных пуль-дур никто не застрахован — как мой командир, сам Смоленцев, на японской «водокачке 731» ну совсем по дурному напоследок словил — хорошо, не насмерть.

Сколько нам еще тут сидеть? Спросил бы что полегче. Думаю, что там наверху сами не ожидали такого успеха — что и база, и целых пять «жирных карпов», и куча прочих трофеев. Нет, наша «радиола» что привезли, ничем не хуже американской, которую отправили. Просто, если изделие испытать и внутреннее устройство изучить, то можно сделать нашу технику лучше, а с ихней научиться бороться. Поэтому мы своё бережем от чужого глаза, а чужое стараемся утащить.

Высокомерию ты еще не научился — хорошо. Хотя в данном конкретном случае, плохо — когда приперлись парламентеры от китайского генерала Мо, «хозяина» этой провинции. Сначала держались предельно нагло, требуя капитуляции, тогда не будут убивать с чрезмерной жестокостью, а может даже кого-то и в живых оставят. Пришлось мне выходить — увидев, что иметь дело придется не с «отрядом Мао», как они считали, а с советскими, гоминьдановцы сразу погрустнели. Ну я и объяснил популярно (Стругацкий перевел) — что русские сдаваться не могут в принципе, так что свои трупы убирать будете сами, чтоб не смердело — а теперь пошли вон! Восток, это дело тонкое — что у японцев было бы сочтено за оскорбление, у китайцев наоборот, знак что ты право имеешь с ними так. В ответ главный из китайцев стал витиевато объясняться в почтении к «грозному северному соседу», солдаты которого столь искусны, что их не затруднит перебить толпу бездельников, о которых их повелитель генерал Мо не будет жалеть. А толпа будет большой — у Мо армия в пятьсот тысяч храбрых воинов, с американским оружием, есть даже пушки и танки. Вот и пойми, он так грозит, или оправдывается, чтоб после от наших счет не получить?

Ладно — рефлексировать по-интеллегентски буду, как в Союз вернусь, целым и невредимым! Писать отчет — и гулять, с красивыми девушками, пройтись по московской улице (квартиру мне выделили в том самом доме на Ленинградке, где живут и Лазаревы, и Смоленцевы, так что все их семейства на прогулке буду видеть. И как Она смотрит на своего Адмирала… ну что ей стоило, «главстерве», воспитать в своем коллективе такую же как сама?

Вполне понимаю рыцарей какого-то там стола, вздыхающих о своей Прекрасной Даме. Даже если те рыцари — не реальные личности, а литературные персонажи.

Ну а пока — как в песне, слышанной мной в иной совсем жизни, давным-давно.

В этой проклятущей и чужой стране

Нас зовут солдатами удачи.

И летим вперед мы на стальной броне,

Выпив по стакану крепкой чачи.

Генерал Мо, один из китайских «удельных князей».

Как бедной обезьяне выжить в драке двух тигров? И не только выжить, но и остаться победителем?

Американцы заплатят мне за свою ложь! Сказали, что просят о незначительной услуге, перебить банду коммунистических партизан, напавшую на американскую базу! А там оказался русский десант — отличие от бандитов Мао, как матерого тигра-людоеда от стаи шелудивых псов! Если десять моих солдат стоили в бою одного японца, а русские растерзали японскую армию за один месяц, то сколько солдат мне надо, чтобы победить пять сотен русских, засевших на базе — как утверждают эти презренные черви из деревни, там полтысячи отборных «осназ», они перебили и пленили тысячу американцев, сами не понеся потерь!

Но как говорил Сунь-Цзы, истинная мудрость в том, чтобы во благо себе использовать и свою слабость, и силу врага!

Американцы заплатят — когда я потребую, в исполнение нашего договора, с учетом новых обстоятельств, еще оружия, и патронов. А также еды, обмундирования, и многих ценных вещей! Как без этого мы можем идти воевать против страшных русских? К тому же американцы так глупы, что пообещали заплатить за все мои потери — то есть, по числу моих убитых солдат, причем не только за их никчемные жизни, но и за все, что было у них. Что ж, они дадут мне — за каждого из сдохших голодранцев, винтовку, ботинки, мундир, каску, и паек на три… нет, на пять дней, какой положено иметь в ранце!

Ну а русские, когда придут сюда (а ведь придут, раз они с такой легкостью уничтожили нашу Северную Армию) не будут на меня в обиде — ведь я не создам им проблем? Ну что стоит для пятисот отборных русских воинов, перебить ораву швали?

Но чем больше трупов, тем больше моя выгода. И никто не посмеет сказать, что мы воевали не всерьез!

Ну а наловить новых солдат взамен сдохших — легко можно в любой деревне. Слава небесам, в смутное время даже презираемый солдатский труд становится дешевым и желанным!

Ли Хэпин, солдат армии генерала Мо.

Китай восстанет к былому величию! Ну а варвары всех сортов займут свое место, у наших ног!

Когда мы выгоним всех иностранцев. Пока вот этих, затем дойдет очередь и до других. Разберемся с предателями. И вернем исконно китайские земли, которые варвары отторгли, воспользовавшись слабостью Китая! А сейчас, убьем вот этих, кто там, впереди — и помните, канальи, кто побежит, того встретят свои же пули!

Так сказал командир полка. Когда вылез из носилок, которые поставили перед строем верные «гвардейцы». У японцев, и по слухам, у русских принято, чтоб командир вел своих солдат в атаку с саблей в руке — чего ждать от варваров, не знающих порядка? Ведь если старший сам занимается тем, что должно поручить подчиненным, какой у него будет авторитет? И кто станет такого командира слушать?

Когда-то Ли Хэпин не был солдатом. А средним сыном уважаемого крестьянина Ли Вэйдуна — который не просто был грамотен, но даже дважды пытался сдать уездный экзамен. И самого Ли Хэпина когда-то забрали из родной деревни не в солдаты, а как носильщика и для работ — но затем генерал (еще не Мо, другой), после очередного сражения велел вписать рабочих в войско. Отказавшихся — казнили. А Ли Хэпин очень хотел жить.

Солдат в Китае, это самое дно. Даже преступники, сидящие в тюрьме, считаются как минимум, не ниже — поскольку солдат часто вербуют именно из них. И сказать «я был солдатом», при достойных людях, значит то же самое, что признаться «я вор, разбойник, убийца». Хотя, как скоро заметил Ли Хэпин, в этом есть и хорошее — ведь падшему до самого низа уже нечего стыдиться! И можно, подобно чиновнику, самом брать у других все, что понравится — еду, одежду, ценности, женщин. И ничего тебе за это не будет! Если конечно, не обидишь своего начальника. Какой высший смысл наказывать того, кому и так суждено умереть завтра — и смерть эта будет вовсе не как подобает достойному человеку, в собственном богатом доме, в кругу своей безутешной семьи?

И вот, пришло время расплаты. Ли Хэпин подумал, не сбежать ли, как дезертировал он когда-то из войска того генерала, кто сделал его солдатом? Но позади уже выстроились «гвардейцы» Мо, сытые, в американских мундирах, и даже с пулеметами. Все верно — лучшие не должны умирать на войне!

Их даже не кормили — сказав, после боя, тем кто заслужит. Приказали оставить вещмешки, для лучшей сохранности. У Ли Хэпина осталась лишь старая «арисака» и четыре обоймы к ней. К его удивлению, в строй пригнали и поставили даже обозных — с бамбуковыми палками. И командир, сидя в носилках, махнул веером — вперед!

Впереди было ровное поле. И где-то в тысяче шагов, проволочная ограда чужой базы.

— Как мы перелезем через проволоку — спросил сосед Ли Хэпина у проходившего мимо взводного?

В ответ удар кулаком в зубы — ты сначала дойди до нее, кусок дерьма! И не задавай мне глупых вопросов!

Не добежал никто. Когда они вышли на поле, с той стороны ударили пулеметы. Причем в их числе были и такие, пуля из которых разрывала человека на куски. А пытавшихся отступить расстреливали пулеметы «гвардейцев». Ли Хэпин не был убит сразу, лежал с перебитыми ногами и разорванным животом — и знал, что никто не будет подбирать раненых, чтобы их лечить, ведь набрать новых солдат куда проще!

Последние мысли были о брате, Ли Юншене, оставшемся дома. И надежда, что хоть его в это смутное время избегнет проклятая участь быть солдатом.

Эпизод из знаменитого фильма «Алый восход», где Ли Хэпин умирает на руках Ли Юншена, после трагического разговора, не соответствует действительности. Лишь через много лет приедет Ли Юншен, генерал Китайской Народной Армии, узнавший наконец о судьбе своего брата, на то самое место, сначала подойдет к обелиску со звездой, на котором высечены русские и китайские имена, а затем пойдет на поле, где безвестную общую могилу давно сровняли с землей, постоит там, о чем-то вспоминая, и выпьет русской водки.

Однако в Китае эта сцена из фильма, ставшая символом той братоубийственной войны, будет считаться столь же исторической, как у нас — Чапаев, плывуший через реку Урал.

Штаб Объединенного Командования Вооруженных сил США на Дальнем Востоке. Шанхай. 12 сентября 1950.

— Итак, у макаки Мо ничего не выходит, что и следовало ожидать. Сколько там сдохло желтомордых?

— Мо прислал счет на пятнадцать тысяч убитых. Наш представитель подтвердил — лично видел поле, заваленное трупами. И он пишет, китайцы совсем не умеют воевать! Не было ни артиллерийской подготовки, ни разведки, ни какого-то отвлекающего маневра — лишь собрать толпу, и вперед. Исключительно в надежде, что у русских патроны кончатся раньше, чем свои макакские солдаты. Однако он честно старается — не его вина, что он не умеет воевать!

— А сколько он уложит завтра — пятьдесят, сто тысяч? И нам за всех платить? Видит Господь, я не хотел, но придется… Завтра Синчжун исчезнет с лица земли. Надеюсь, добить уцелевших, даже у воинства макаки Мо хватит умения?

— Мы начинаем большую войну с русскими? Они ведь ответят!

— Генерал, рассуждать о политике, совершенно не ваше дело! Неофициально же скажу — в Вашингтоне решили, что переговоры в Москве пойдут успешнее, если будут подкреплены доказательством нашей решительности! Дипломатия, поддержанная силой, и дипломатия без нее — это совсем разные вещи!

— Я всего лишь предупредил. Но тогда мой вам совет — в ближайшие дни, пока не прояснится, лучше не выходите отсюда, если вам дорога жизнь. Лично я — здесь и ночую.

— Вы полагаете, этот подвал выдержит взрыв в пятьсот килотонн?

— Ну хоть какой-то шанс. Которого у вас на улице точно не будет!

— Мы все, солдаты Америки, генерал! И должны думать о ее благе больше, чем о сохранении собственных жизней!

— А о жизнях тех шестидесяти тысяч парней, застрявших в Шэнси? На которых обозленные Советы отыграются в полной мере.

— Генерал, они солдаты и исполняют свой долг. Повторяю, это решение принято на самом верху — чтобы разговор нашего представителя с Джо не был похож на капитуляцию. Чтобы показать, что у нас еще есть зубы и мы можем больно кусаться!

Вашингтон. Белый Дом. Ночь на 13 сентября 1950.

— Джон, вы идиот! Вместе с вашим сумасшедшим братцем! Вы что, не понимаете — с позиции силы можно разговаривать лишь со слабейшим! А не с тем, кто способен ответить! Воистину, господь и судьба наградили меня истинным твердолобым ослом на посту госсекретаря!

— Господин Президент, осмелюсь напомнить, что весьма вероятно, Дверь, это не более чем блеф Дяди Джо! Наши аналитики дают семьдесят процентов вероятности, что это так!

— Аллан, а вам лучше вообще молчать! Или же — сейчас я велю принести шестизарядный кольт. И оставлю патрон лишь в одном гнезде барабана. А вы, прямо здесь, при всех присутствующих джентльменах, сыграете в «русскую рулетку». С вероятностью пять из шести — целых восемьдесят четыре процента! — что вам повезет. Беретесь?

— Но господин Президент, вы же не будете отрицать, что необходимая твердость в политике…

— Джон, если вы не видите разницы между твердостью и ослиным упрямством в совершенно неуместном положении, то вам не место на посту Госсекретаря! И вообще, я намерен инициировать сенатское расследование ваших делишек с парнями из ВВС, в обход установленного порядка и штабных структур. Пока же, если вы не хотите оказаться под судом — немедленно прикажите отыграть назад! По своим, «неофициальным» каналам — а я позабочусь, чтобы официальный приказ был отдан тоже, без промедления.

— Господин Президент, поздно! Так как днем бомбардировщикам появляться с зоне действия русских «стрел» смертельно опасно, то удар должен быть нанесен этой ночью. И самолет должен быть уже в воздухе!

— Так немедленно радируйте в штаб, кто там у вас в заговоре, в 11й авиагруппе? Прикажите немедленно повернуть назад! Опасно с бомбой садиться — пусть хоть в океан бросают! Что стоите, болван — бегом!!

Там же. Через час.

— Господин Президент, установить связь с самолетом не удалось. Были сильные радиопомехи, возможно искусственные. Сейчас в эфире молчание. По времени, удар должен быть нанесен полчаса назад. Связи с нашими представителями при штабе генерала Мо также нет.

— Дьявол! Тогда немедленно вызовите советского посла. Может быть, еще можно договориться. И, сэр бывший Госсекретарь, если русские ответят, и мы еще останемся живы — я позабочусь, чтобы вы болтались на одной виселице с этим бешеным кретином Макартуром! По обвинению в государственной измене, узурпации власти, военном заговоре, и в завершение, подделке подписи Президента!

— Господин Президент, свежие новости из Китая. В районе базы Синьчжун произошел ядерный взрыв, была видна вспышка. Более точных сведений нет. Ставка генерала Мо по-прежнему не отвечает.

— Боже, храни Америку! И видит Господь, мы этого не хотели. Как Главнокомандующий приказываю — привести Армию, Флот и ВВС США в полную боевую готовность!

Content

Влад Савин
Алеет восток