Кагарлицкий Борис Юльевич

Колташов Василий

Яковлева Александра

Глущенко Ирина

Вилонов Николай

Паульман Валерий

Эрну Василие

Очкина Анна

Соловьёв Сергей

Овсянников Иван

Козырев Максим

Игрунов Вячеслав

Ведута Елена

Кривошанова Анастасия

Варварство, социализм или...

Содержание

5 Варварство как итог либеральной контрреформы

8 КРИЗИС КАПИТАЛИЗМА

Николай Вилонов

Социализм как историческая возможность

40 Василий Колташов

Что заменит неолиберализм?

49 Борис Кагарлицкий

Эпоха войн и революций

59 ИНТЕРВЬЮ

Сергей Соловьёв

Точка невозврата пройдена

72 АНАЛИЗ

Валерий Паульман

Нравственность и социальная революция

89 Иван Овсянников

Евангелие от Мамоны

96 Анна Очкина

Незнайки на коне

108 ИНТЕРВЬЮ

Ирина Глущенко

Модернизация на кухне

117 ДИСКУССИЯ

Круглый стол «Школы экспертов»

Глобализация, СССР, Россия.

119 Максим Козырев

Глобализация, опыт СССР и сценарии развития экономики России

139 Елена Ведута

От варварства к планированию через разделение труда

150 Борис Кагарлицкий

Наши перспективы и кризис буржуазной цивилизации

163 Вячеслав Игрунов

Упадок и шанс России

169 КНИГИ

Александра Яковлева

В чём состоит наше «общее» благо?

173 Василий Колташов

Империализм от зародыша до титана

178 Авторы

Варварство как итог либеральной контрреформы

В начале XX века Роза Люксембург произнесла знаменитую фразу: «Социализм или варварство!» Может быть, это было несколько несправедливо по отношению к историческим варварам, тем самым, от которых ведут своё происхождение большинство граждан сегодняшних европейских государств. В конце концов, именно из варварских нашествий на Европу родился новый мир, породивший современную цивилизацию. В этом была своя закономерность. Не варвары разрушили цветущую цивилизацию Рима, а сама эта цивилизация на определённом этапе развития уничтожила себя. В этом отношении логика Розы Люксембург более чем понятна: буржуазная цивилизация идёт по пути античной, разрушая собственные основания. И она либо рухнет, уступив место новому варварству, которое восторжествует на её руинах, либо уступит место социализму, который является логическим завершением процесса демократизации, начатого буржуазными революциями прошлого.

В XX веке пророчество «красной Розы» сбылось в обеих своих частях. Социализм стал из теоретической идеи практической возможностью. Он не восторжествовал — вопреки советской пропаганде — «полностью и окончательно» на одной шестой части суши и в других местах, где были провозглашены коммунистические принципы, но он вышел за рамки идеологических построений и утопических мечтаний, его пытались реализовать, за него боролись. Социалистические отношения, пусть и непоследовательно, но получали возможность для развития в самых разных уголках мира от Сибири до Швеции. С одной стороны, социал-демократические правительства внедряли в западное общество элементы солидарности, коллективного принятия решений и нетоварной экономики. Их демократический социализм был не более чем дополнением к капитализму, корректировкой системы, сохранявшей прежние основания. С другой стороны, советский общественный строй, провозглашая социализм в идеологии, был далёк от этого идеала на практике, но не был он и полностью чужд ему. Огромное влияние, которое СССР оказал на историю человечества, связано именно с героической попыткой прорыва к новым общественным отношениям. Эта попытка потерпела крах, но даже в виде трагической неудачи советский опыт остаётся главным содержательным, идеологическим «стержнем» истории XX века. Социализм присутствовал в мире как реальная практика, даже если он не сложился в качестве победоносной системы.

Но и варварство продемонстрировало в XX веке свои возможности — мировые войны, фашистские диктатуры, атомные бомбы, напалм, сталинские лагеря и стадион в Сантьяго-де-Чили, новые технологии массового уничтожения людей, не менее изощрённые и жестокие технологии их массового оболванивания — вот ещё один вклад ушедшего столетия в историю человечества.

Начало нового века выглядит в идеологическом плане совершенно иначе, чем начало века прошлого. Итогом потрясений ушедшего столетия должно было стать благополучие потребительского общества в политической оболочке стабильной либеральной демократии. И то и другое было предложено в качестве нового светлого будущего всего человечества, даже если изрядная его часть пока не имела доступа ни к плодам демократии, ни к радостям потребления.

На деле, однако, утопия нового либерализма оказалась самой недолговечной и неубедительной из всех утопий, покорявших умы людей за последние столетия. В отличие от либерализма классического, неолиберализм не смог предложить людям сколько-нибудь внятного набора духовных ценностей или яркой, вдохновляющей перспективы. В отличие от своего именитого предшественника он был явно не в ладах с идеей прогресса, даже если время от времени говорил о прогрессивных методах или людях, демонстрирующих своё превосходство над отсталой массой наиболее эффективными способами добывания денег. Не случайно единственный философский текст неолиберализма был посвящён «концу истории». Эта идеология не видела будущего и боялась его.

Однако закономерное разложение неолиберализма (сперва как идеологии, а потом и как экономического порядка) в условиях исторического поражения социализма привело не к возвращению левых идей на авансцену общественной борьбы, а к распространению ещё более реакционных и мрачных воззрений и практик. И дело не только в возрождении ультраправых сил, которые казались полностью разгромленными в военном и политическом плане после Второй мировой войны. Дело не только в национализме, расизме и ксенофобии, которые вышли из подполья (что случилось с политкорректными европейцами — они резко изменились под влиянием кризиса или просто «перестали притворяться»?). В конечном счёте самую большую опасность устоям современной демократической цивилизации представляет сам неолиберализм, стремительно утрачивающий всякую, даже внешнюю связь с прогрессивным либерализмом прошлого. Избавившись от социалистического вызова, справившись с угрозой революции, капитализм начал дичать на глазах. Ведь именно эта угроза восстания и свержения делала правящие классы социально ответственными, а капиталистические отношения «цивилизованными». Партии организованного пролетариата выступали на протяжении XX века в роли дрессировщика рынка. Но этого дрессировщика в одних странах к концу столетия съели, а в других случаях он сам присоединился к хищникам, надеясь на участие в разделе добычи.

Неолиберализм не находит ответа на вопросы, порождённые противоречиями его собственной модели, но он сохраняет политическое и идейное господство в условиях, когда ему нет альтернативы. Правящие классы не могут ничем эффективно управлять, но не могут и быть отстранены от управления. Власть разлагается. Её практика становится всё менее рациональной, а итоги подобной деятельности — всё более разрушительными. Идёт наступление на социальную сферу, разрушение пенсионной системы, здравоохранения, образования. Рынок распространяется на те сферы жизни, которые были тщательно защищены от него — ради стабильности и воспроизводства самого же капиталистического общества — на протяжении предыдущих столетий буржуазного развития.

Социализм потерпел поражение, варварство торжествует.

Но является ли подобное торжество варварства окончательным и необратимым? Или перед нами лишь драматический и страшный момент истории, за которым последует новый подъём освободительного движения? Быть может, угроза нового варварства заставит нас мобилизовать все свои силы и ресурсы для нового рывка, для того, чтобы самим подняться на борьбу и поднять за собой окружающее общество? И может ли Россия — страна, пережившая после падения «советского коммунизма» один из самых радикальных и разрушительных неолиберальных экспериментов в Европе, стать страной, где в конечном счёте новое варварство потерпит такое же решающее поражение, как фашистское варварство потерпело под Сталинградом?

Будущее темно, а вера в неизбежно прогрессивный ход истории рухнула вместе с надеждами на быстрое торжество социалистических идеалов, типичными для радикальной интеллигенции начала прошлого века.

Ясно лишь одно: если у нас не будет — в политическом смысле — нового Сталинграда, то рано или поздно нас ждёт новый Освенцим.

КРИЗИС

КАПИТАЛИЗМА

Социализм как

историческая возможность

Николай Вилонов

Тексты о том, что такое социализм, зачем он нужен, каким образом возможно к нему перейти, пишутся, как правило, по одной причине: автора не устраивают, полностью или частично, тысячи других работ на ту же тему, написанных раньше. Не устраивают или как неверные или как неполные, или как несвоевременные. Данный текст — не исключение.

Плоха ли, хороша ли эта, очередная попытка, мне судить сложно. Но своевременна ли она? Думаю, что своевременна. Мировое социали-стическое/коммунистическое движение уже не первый десяток лет терпит тяжёлые поражения (иногда перемежающиеся скромными победами): в России партии, созданные на волне антикапиталистического, ан-тинеолиберального движения 1990-х годов почти развалились или как КПРФ, медленно и неуклонно сходят на нет, теряя и остатки оппозиционности (революционной эта партия не была никогда), и активистов; а радикальные левые, в отличие как от националистов, так и от либералов, преуспели только в самовос-производстве, в поддержании существования мельчайших групп, крайне далёких от того, чтобы играть самостоятельную политическую роль. В такой ситуации особенно необходимо обратиться к основаниям. Вопрос, которым вынуждены задаться сегодня российские социалисты, неприятный, горький, неизбежный, ключевой вопрос, состоит в том, нужен ли вообще сейчас социализм как политическая перспектива, социализм как историческая возможность? Или социалистическая идеология — это лишь остаточное свечение прошлого, маргинальная культурная традиция? И начинать этот анализ надо не с защиты идеалов, не с «ценностей», самоопределения по отношению к советскому прошлому, и тому подобных важных вещей, а с анализа объективной ситуации, тенденций развития мирового и российского капитализма в XXI веке.

Мировой капитализм сегодня

Мировая ситуация характеризуется, прежде всего, затяжным депрессивным периодом истории глобального капитализма. Последние почти сорок лет (начиная с 1973 года) продолжается неуклонное замедление темпов роста мирового ВВП, сопровождаемое также замедлением инвестирования и накоплений.

Вот, например, данные Мирового банка о темпах роста мирового ВВП, (исчисленного в долларах США 2000-го года) с 1960-го года по 2008 год.

С данными Мирового банка вполне согласуются данные МВФ.

Например, вопросу о сравнительной характеристике деловых циклов в разные исторические периоды была посвящена третья глава Мирового экономического обзора МВФ за 2003 год. Там, в частности, отмечалось, что период с 1973 по 2000 гг. значительно отличался от предыдущего периода 1950–1972 гг. Так, если ежегодный рост ВВП в период 1950–1972 гг. составлял, в среднем, 5,3 % в год, то в период 1973–2000 гг. он составлял, в среднем, лишь 2,6 % в год. В то же время, периодические кризисы в 1973–2000 гг. стали, по сравнению с 1950–1972 гг., более продолжительными, а периоды подъёма, напротив, более кратковременными.

Диаграмма № 1. Темпы роста ВВП в мире, 1960–2008 гг.[1]

Таблица № 1. Некоторые особенности деловых циклов (1950–2000 гг.)[2]

Период Бреттон-Вудской системы (1950–1972 гг.)

Период, последовавший за крахом Бреттон-Вудской системы (1973–2000 гг.)

Средние ежегодные темпы роста

5,3%

2,6%

Этапы деловых циклов:

Средняя продолжительность периодов роста (годы)

10,3

6,9

Этой общемировой тенденции вполне соответствует преобладающий тренд в развитых капиталистических странах, в странах ОЭСР, как свидетельствуют данные Мирового банка за тот же период, с 1960 по 2008.

Диаграмма № 2 Темпы роста ВВП стран ОЭСР 1960–2008 гг.

График № 1. Инвестиции, накопление, и платёжный баланс в процентах от ВВП, в развитых капиталистических странах (1970–2005 гг.), по данным МВФ [3]

Замедление темпов роста оказывается в странах ОЭСР довольно естественным образом сопряжено с сокращением темпов накопления и инвестиций.

Практически единственным динамически развивающимся регионом с быстрыми темпами роста, высоким уровнем инвестиций и пр., оставалась в течение последних десятилетий Юго-Восточная Азия, в первую очередь — Китай[4].

В условиях неблагоприятной конъюнктуры капиталисты сокращают издержки производства, прежде всего за счёт трудящихся.

Отсюда проистекает замораживание реальных заработных плат, рост безработицы, распространение неформальной занятости (о чём речь пойдёт ниже), наступление на систему социальных гарантий.

График № 2 Доля заработной платы в добавленной стоимости, в странах Большой семёрки с 1970 по 2005 гг., в процентах[5]

Это позволяет несколько увеличить норму прибыли, но, одновременно, ещё больше ограничивает спрос. Отметим, впрочем, что само по себе восстановление нормы прибыли в 1980-е годы — это спорный тезис. Эволюция нормы прибыли (произошло ли в 1980-е годы восстановление или нет, и если произошло, то компенсирует ли оно падение 1960-1970-х годов), является предметом оживлённой дискуссии среди марксистских экономистов. Различные оценки динамики нормы прибыли объясняются тем, что, во-первых, разные авторы считают прибыль разных предприятий (одни включают финансовый сектор, другие нет, и т. п.), во-вторых, что по-разному оценивают стоимость капитала этих предприятий (а норма прибыли — это отношение полученной капиталистом прибыли к стоимости его капитала). Одни считают по исторической стоимости (сколько средства производства стоили капиталисту на момент приобретения) другие — по текущей стоимости (сколько они стоят сейчас). Но даже те, кто считает, что норма прибыли в 1980-2000-е годы восстановилась, не отрицают: подобное увеличение нормы прибыли за счёт трудящихся ограничило спрос и не создало стимулов для долгосрочного инвестирования[6].

Сокращение инвестиций в производство происходит одновременно с ростом выплачиваемых корпорациями дивидендов и с перетеканием средств в финансовую сферу[7]. Начиная с 1980-х годов, финансовый сектор экономики всё в большей степени отрывался от производства и торговли, становясь ареной самовозрастания фиктивного капитала[8].

Раздутые активы корпораций (переоценённые ценные бумаги, ипотечные обязательства и т. п.) создают возможность и для корпораций, и для частных лиц увеличивать свою задолженность. Поддерживаемый задолженностью потребительский спрос оказывается важнейшим способом стимулировать замедляющийся экономический рост, не давать ему остановиться. Когда же очередной биржевой, кредитный и т. п. пузырь лопается, наступает кризис.

«На протяжении последней дюжины лет мы были свидетелями необычной ситуации: продолжение капиталистического накопления буквально определялось приобретшими историческую значимость спекулятивными циклами»[9].

С чем связаны подобные черты развития мирового капитализма? Основная причина здесь — это вялотекущий кризис перепроизводства.

Кризис перепроизводства, со своей стороны, имеет несколько аспектов.

Во-первых, он был вызван обострением международной конкуренции. Предпосылкой этого обострения стал быстрый рост, на протяжении нескольких десятилетий, производства в США, в странах Западной Европы (особенно в ФРГ) и в Японии. Причём наиболее тяжело обострение конкуренции сказалось на промышленности.

«В решающие годы (1965–1973)… расходы на рабочую силу росли в непромышленном секторе экономики США…в среднем на 4.7 % в год, на 50 % быстрее, чем в промышленности…потому что производительность труда в непромышленном секторе росла значительно медленнее, чем в промышленности… Несмотря на это, в непромышленном секторе норма прибыли в те годы сократилась на 13 %…а в промышленности на 40 %…Причины такого расхождения ясны. Производители в непромышленном секторе, защищённые от международного перепроизводства, поразившего в то время промышленность, могли поднимать цены в среднем на 4,4 % в год, чтобы сохранить свою норму прибыли. Промышленники, напротив, находились в условиях перепроизводства, порождённого обострением… конкуренции на международном уровне; поэтому они могли поднимать свои цены не более чем на 2.1 % в год, в среднем»[10].

В последующем на мировой рынок, и без того насыщенный, вышли новые индустриальные страны Юго-Восточной Азии, наконец, «мастерской мира» стал Китай. Сочетание относительно высокого технологического уровня и низкого уровня стоимости рабочей силы сделало победу азиатской, прежде всего китайской, индустрии над промышленным производством других частей света почти неизбежной.

В то же время рубеж 1960-х и 1970-х годов стал временем, когда в развитых капиталистических странах произошло относительное насыщение рынка промышленно производимыми предметами потребления.

Как известно, одним из результатов второй мировой войны стало в Западной Европе, а отчасти и в США, «государство благоденствия», социальное государство т. е. режим, основывавшийся на весьма значительных уступках правящего класса рабочему движению, на создании системы социальных гарантий для широких слоёв трудящегося населения, на резком повышении уровня жизни трудящихся, на интеграции рабочих партий и профсоюзов в политическую структуру и в систему регулирования трудовых отношений.

Таблица № 2. Стоимость рабочей силы в промышленности в различных странах мира, в долларах США (данные за 2005 год или за год, указанный в таблице)[11]

Страна

Средняя ежемесячная заработная плата в промышленности, в долларах США

В процентах к заработной плате в США

США

2898,2

100

Япония

2650,2

91,4

Южная Корея

2331,4

80,4

Аргентина (2001 г.)

837,5

28,9

Венгрия

732,7

25,3

Чехия

612,0

21,1

Польша (2004 г.)

585,9

20,2

Чили

432,4

14,9

Турция (2001 г.)

427,5

14,8

Мексика (2004 г.)

341,9

11,8

Бразилия (2002 г.)

308,7

10,7

Перу

237,8

8,2

Китай (2004 г.)

141,3

4,9

Таиланд (2003 г.)

133,5

4,6

Филиппины (2004 г.)

98,8

3,4

Индонезия (2001 г.)

54,1

1,9

Индия (2003 г.)

23,2

0,8

Экономической основой этой системы был быстрый рост производства, характерный для развитых капиталистических стран в 1950-1960-е годы, и, в особенности, быстрый рост производительности труда в промышленности. Рост производительности приводил к удешевлению предметов потребления, которые становились доступны самым широким слоям населения. Именно 1950-1960-е годы становятся временем широчайшего распространения автомобилей, телевизоров, холодильников, другой бытовой техники. По мере увеличения доступности, увеличивался спрос, что, в свою очередь, служило мощнейшим фактором поддержания экономического роста.

К началу 1970-х годов пределы такого расширения спроса были, в основном, исчерпаны. Наступило относительное насыщение.

Вот, например, данные по структуре спроса в одной из крупных западноевропейских экономик, во Франции (таблица 3).

Таким образом, спрос на услуги рос значительно быстрее, чем спрос на промышленные товары.

Собственно, разнообразные теории «постиндустриального общества», получившие широкое распространение именно начиная с 1970-х годов, имеют своей реальной основой не что иное, как указанное выше изменение спроса, и большую уязвимость промышленности перед лицом неблагоприятной мировой конъюнктуры.

Таблица № 3. Структура потребительского спроса во Франции, 1970, 1994 гг.[12]

Разновидность товаров

1970

1994

«Традиционные», в том числе:

35,6%

24%

Пища

26%

18,3%

Одежда

9,6%

5,7%

«Фордистские», в том числе:

23,6%

23,9%

Средства транспорта

13,4%

16,4%

Бытовая техника

10,2%

7,5%

Социальные блага и услуги, в том числе:

40,8%

52,2%

Жильё

15,3%

21,3%

Здравоохранение

7,1%

10,2%

Досуг

6,9%

7,4%

Другое

11,5%

13,2%

Общее количество

100%

100%

Сфера услуг, несмотря на увеличение её удельного веса, по-прежнему отличается меньшими темпами роста производительности труда, чем промышленность. Воздействие «новой экономики» 1990-х годов оказалось в этом отношении весьма ограниченным, затронув лишь несколько отраслей. Начиная с 1980-х годов замедление роста производительности труда наблюдается как в промышленности, так и в сфере услуг[13].

Промышленность была и остаётся локомотивом капиталистической экономики. Её замедление приводит к общему замедлению.

Впрочем, в так называемых «слабых звеньях» капиталистического мирового хозяйства дело не ограничивается замедлением роста. Одним из непосредственных проявлений упадка является тенденция к деиндустриализации.

К деиндустриализации в России (российские тенденции довольно типичны для большинства стран бывшего «реального социализма», ныне ставших частью капиталистической периферии и полупери-ферии) мы ещё вернёмся в следующих статьях. Сейчас же остановимся на проблеме деиндустриализации в так называемых «развивающихся странах», точнее говоря, в странах старой капиталистической периферии и полупериферии.

«Развивающиеся страны»: «преждевременная деиндустриализация» и неформальная занятость

Обратить внимание именно на «преждевременную» деиндустриализацию в странах периферии особенно важно.

О деиндустриализации в развитых капиталистических странах говорят много и часто. Эта деиндустриализация превосходно укладывается в разнообразные «постиндустриальные» концепции. Дескать, сфера услуг, информационные технологии, производство знаний — вот сегодняшний локомотив прогресса. Развитые капиталистические страны уже достигли того уровня, когда от индустриального общества они переходят к «постиндустриальному». Поэтому, мол, доля промышленности в ВВП развитых стран сокращается. Поэтому же сокращается и доля занятых в промышленности.

Проблема этих теорий в том, что они плохо согласуются с деиндустриализацией в развивающихся странах, в странах, в которых ещё очень далеко до завершения индустриализации. Исходя из концепций постиндустриального общества, можно и нужно сказать, что деиндустриализация в странах, которые ещё толком не вышли из аграрного «этапа» своей истории, является явно «преждевременным», а потому ненормальным развитием событий; но вот объяснить, почему события так «ненормально» развиваются, постиндустриальные теории не помогут.

С другой стороны, деиндустриализация в «развивающихся странах» плохо согласуется и с широко распространёнными, особенно в среде левых, упрощёнными представлениями, что, якобы, «на самом деле ничего не меняется». Якобы, «просто» происходит перемещение промышленности из стран индустриального Севера, из стран «золотого миллиарда», в страны «третьего мира». Промышленность при этом, якобы, лишь растёт, и вместе с ней растёт численность индустриального рабочего класса.

На деле же наблюдается значительно более сложная картина. О росте промышленности и росте промышленного пролетариата можно безоговорочно говорить только применительно к Восточной и Юго-Восточной Азии. Выше я уже приводил ссылку на данные МВФ о макроэкономических показателях Китая, являющегося ныне основным мотором этого региона. Не удивительно, что динамичные страны Азии переживают действительную индустриализацию и рост промышленного пролетариата. Но это далеко не так в других частях «третьего мира».

Вопрос о развитии промышленности в странах Азии, Африки и Латинской Америки за последние десятилетия подробно рассматривается, например, в работе эксперта ЮНКТАД (Конференция Объединённых наций по торговле и развитию) С.М. Шафаэддина[14]

Приводимые им данные свидетельствуют, что из 46 «развивающихся стран», динамику промышленного развития которых он анализирует, лишь в 20 (расположенных, в основном, в Азии) доля добавленной стоимости, производимой промышленностью, в ВВП выросла в период с 1979 по 2000 год. В остальных же странах доля промышленности в ВВП сократилась. Стоит отметить, что среди этих последних — не только Гватемала и Гаити, но и такие, довольно развитые страны Латинской Америки, как Мексика, Чили, Бразилия, Аргентина. В тот же период, в тех же странах наблюдалось развитие добывающих отраслей промышленности, пищевых производств и т. п., в ущерб производствам, технологически более сложным; таким, например, как химическая промышленность, производство оборудования и т. п. Отдельные исключения, вроде вновь появившихся в ряде стран Латинской Америки предприятий по сборке автомобилей или электроники, или вроде созданной в середине XX века, но сохранившейся до наших дней, несмотря на либерализацию, аэрокосмической отрасли в Бразилии, не перевешивают общую тенденцию примитивизации производства и деиндустриализации[15]. Причины этого Шафаэддин также указывает достаточно недвусмысленно: промышленность развивающихся стран, создававшаяся в предыдущий период, в период им-портзамещающей индустриализации середины XX века, слишком слаба, чтобы выдержать неолиберальные реформы и полную либерализацию торговли, и гибнет под ударами международной конкуренции.

Таблица № 4 Разница темпов роста промышленности и ВВП, в среднем в год, в процентах[16]

Регион, страна

1970–1980 гг.

1980–1993 гг.

1993–2003 гг.

Азия:

Китай

5,3

1,5

1,9

Индия

1,2

1,1

0,8

Индонезия

6,8

6,0

1,7

Южная Корея

7,6

3,2

1,7

Малайзия

3,8

4,1

1,4

Пакистан

0,5

1,3

0,9

Филиппины

0,1

— 0,6

— 0,3

Шри-Ланка

— 2,2

2,7

1,1

Таиланд

3,4

2,6

2,1

Латинская Америка:

Аргентина

— 1,2

— 0,4

— 1,2

Боливия

1,5

-

— 0,1

Бразилия

0,9

— 1,9

— 0,3

Чили

— 2,6

— 0,7

— 1,6

Колумбия

0,4

— 0,2

— 4,3

Эквадор

1,0

— 2,1

— 0,6

Мексика

0,7

0,5

0,1

Перу

-

-

— 0.6

Венесуэла

2,2

— 0,8

— 1,1

Преобладание тенденций деиндустриализации подтверждается и рядом других данных.

Эта таблица показывает, в частности, что если ещё в 1970-е годы в большинстве стран Латинской Америки наблюдалось превышение темпов промышленного роста над общим темпом роста ВВП (нормальное явление в промышленно развивающихся странах, в странах, проводящих индустриализацию), то к 1990-м и 2000-м годам ситуация изменилась на обратную. Почти везде рост промышленности отстаёт от роста ВВП (тоже, как мы помним, замедлившегося).

Те же самые тенденции деиндустриализации подтверждает и динамика структуры занятости. Структура занятости изменяется в сторону сферы услуг не только в промышленно развитых странах, которые, якобы, уже превзошли индустриальную стадию развития, но практически повсеместно. «В период с 1980 по 1997 год, занятость в сфере услуг выросла с 19,4 % до 26 % в Африке, с 46 % до 55,1 % в Латинской Америке, с 34,6 % до 43 % в Азии и с 42,9 % до 55,6 % в Европе»[17].

Таким образом, мы видим, что даже в Азии в сфере услуг создаётся значительно больше рабочих мест, чем в промышленности. То же самое наблюдается и в Африке, и в Латинской Америке. Именно в сфере услуг, а не в промышленности, находит работу большинство людей, приходящих в город из деревни в «развивающихся странах». В Латинской же Америке, в дополнение к этому, видна ещё и отчётливая тенденция сокращения числа занятых в промышленности.

Разумеется, сфера услуг объединяет очень разнородные занятия. Структура этой сферы, например, в Европе, существенно отличается от её структуры в Латинской Америке.

Данные, приводимые в этой таблице (табл. 6), конечно, недостаточны, в том числе и потому, что всё ещё отличаются слишком высоким уровнем агрегирования, объединяя в одной рубрике (например, в нижней строке) довольно разнородные виды услуг. Тем не менее, весьма показательным является то, что в странах ОЭСР финансовый сектор являлся в 1990-е годы крупнейшим работодателем в сфере услуг. В Латинской же Америке почти такое же количество людей (33 %) было занято в торговле и в общественном питании, в том числе, естественно, в мелких и мельчайших предприятиях с низким уровнем производительности труда и часто с неформальной занятостью.

Таблица № 5. Структура занятости, в процентах от общего количества экономически активного населения, в различных регионах мира в 1980-е — 2000-е годы (вплоть до 2006), в среднем по региону[18]

Сельское хозяйство:

1980-е гг.

1990-е гг.

2000–2006 гг.

Африка

45

41

36

Азия

46

49

39

Промышленно развитые страны

9

8

8

Латинская Америка

21

16

15

Промышленность:

Африка

18

18

19

Азия

21

19

20

Промышленно развитые страны

31

28

26

Латинская Америка

25

24

22

Сфера услуг:

Африка

35

41

45

Азия

31

21

36

Промышленно развитые страны

58

61

65

Латинская Америка

52

60

62

Таблица № 6. Структура занятости в сфере услуг в странах ОЭСР и в Латинской Америке, в 1990-е годы[19]

Латинская Америка

Страны ОЭСР

Темпы роста

Доля от общей занятости в сфере услуг

Темпы роста

Доля от общей занятости в сфере услуг

Торговля, рестораны, гостиницы

5,7%

33,8%

2,0%

25,9%

Коммунальное обслуживание (электричество, вода, газ) и транспорт

4,2%

8,9%

0,4%

6,3%

Финансовые услуги, страхование, рынок недвижимости

5,6%

11,1%

3,7%

33,2%

Социальное, муниципальное обслуживание, обслуживание отдельных лиц

3,0%

35,7%

1,3%

29,6%

Так называемая «неформальная экономика» играет важную роль в сфере услуг, особенно в «развивающихся странах». Без анализа неформальной экономики и неформальной занятости невозможно понять ни основные черты сферы услуг, ни основные черты экономики в целом в этих странах.

В наиболее широком смысле под неформальной экономикой понимается деятельность в сфере, не регулируемой законодательством данной страны, в том числе трудовым законодательством. Соответственно, «неформальная занятость» — это занятость в неформальной экономике в качестве наёмного работника или же самозанятого.

Неформальная экономика весьма разнородна. Здесь присутствуют работники мелких и мельчайших предприятий, люди, занятые надомным трудом, разнообразные самозанятые (уличные торговцы, челноки, ремесленники и т. д., и т. п.). Но сюда же всё чаще относятся и временно/частично занятые работники вполне формальных предприятий, стремящихся «оптимизировать» свои штаты, т. е. сократить издержки на рабочую силу и обеспечить «гибкость» в её использовании.

Оценки количества неформально занятых, как правило, не очень надёжны — ведь речь идёт именно о том, чтобы оценить не заявленную, не отражённую в обычном регистрационном, налоговом и т. п. учёте деятельность. Эти оценки разнятся в зависимости от того, как именно формулируется понятие неформальной занятости в той или иной стране, от того, какими методами идёт её выявление, от того, какие регионы охватываются выборочными исследованиями и т. д.

То обстоятельство, что эти исследования в разных странах проводились по-разному, означает, что сводные данные по регионам, тем более по миру, будут неизбежно приблизительными. Тем не менее, большинство экспертов признаёт, что в период 1980-х -2000-х годов неформальная занятость росла или, как минимум, не сокращалась в «развивающихся странах», в Латинской Америке, в Африке, в Азии. В этих странах большинство занятых по-прежнему — неформально занятые. В развитых капиталистических странах неформально занятые составляют меньшинство, тем не менее, тенденции к их росту появились и здесь. В 1990-е годы возникла и сразу начала быстро расти неформальная занятость в странах «переходной экономики», т. е. в бывших странах реального социализма, особенно в странах СНГ[20].

Вот некоторые цифры из доклада Международной Организации Труда от 2002 года: в Африке в 1990-е годы неформально занятыми были более 80 % людей, работающих не в сельском хозяйстве, при этом 90 % новых рабочих мест возникали также в неформальной экономике. В Латинской Америке число неформально занятых в городах выросло с 1990 по 1997 год с 52 % до 58 % (в конце 1990-х определение неформальной занятости было в большинстве стран Латинской Америки несколько изменено: если раньше в число неформально занятых попадали работники предприятий с числом занятых менее 10 человек, то после 1998 года к их числу относятся работники предприятий с числом занятых менее 5 человек, из-за чего данные по 1990-м трудно сопоставлять с данными по 2000-м годам).

Что касается Азии, то уровень неформальной занятости очень сильно варьировался, в тот же период, от страны к стране, составляя от 45 % до 85 % занятых не в сельском хозяйстве. В ряде наиболее промышленно развитых стран Азии, таких, как Япония, Корея, Китай, наблюдалась тенденция к сокращению неформальной занятости, хотя кризис 1997 года её существенно подорвал. Даже в Европейском союзе в конце 1990-х годов роль неформальной экономики была существенной. Объём производства в этом секторе был равен, в среднем, 5-16 % процентов ВВП. При этом, в ряде европейских стран, таких, как Италия или Греция, этот объём достигал 20–25 % (Италия) или даже 29–35 % (Греция)[21].

Стоит отметить, что осмысление неформальной занятости различными экспертами весьма сильно различается. В середине XX века, вплоть до 1970-х годов (когда, собственно, и было введено в оборот само понятие «неформальная занятость») неформальная экономика рассматривалась как пережиток прошлого, который исчезнет по мере развития тех стран, где неформальная экономика ещё играет важную роль. В настоящее время стало очевидно, что неформальная экономика никуда не уходит.

Стало также ясно, что неформальная занятость существует и растёт не только в условиях неразвитости, но, отчасти, и в условиях промышленного роста. На нынешней стадии развития капитализма рост промышленности создаёт не только «формальные», но и (а порой — в первую очередь) новые «неформальные» рабочие места. Это связано с тем, что капиталисты стремятся сократить издержки на рабочую силу и оптимизировать её использование. Поэтому часть производственных операций передаётся субподрядчикам — мелким и мельчайшим предприятиям, которые или не зарегистрированы сами, т. е. являются неформальными предприятиями, или, во всяком случае, используют труд неформально нанятых работников. В итоге, этот сектор неформальной экономики растёт не вместо, а вместе с ростом промышленности[22].

В то же время возникла и школа экономистов, пытающаяся радикально пересмотреть традиционные взгляды на неформальную занятость. Это направление мысли связано, прежде всего, с именем перуанского либерального экономиста Эрнандо де Сото, доказывающего, что неформальная экономика — это вполне полноценная и динамичная часть экономики, главная проблема которой — недостатки правовых систем и правоприменительных практик в «развивающихся странах» и в странах «переходной экономики». Дескать, неуважение к частной собственности, бюрократизм, чрезмерные налоги — всё это загоняет экономически вполне полноценные предприятия в теневую зону. Отсюда и высокая доля неформальной экономики в этих странах. Из этой точки зрения логически следует, что для прогрессивного развития экономики развивающихся стран надо убрать излишние бюрократические барьеры и укрепить права собственности. Подобная концепция пользуется вполне понятной популярностью в правящих кругах всего мира.

Тем более примечательно, что в упоминавшемся выше совместном докладе экспертов Всемирной торговой организации (ВТО) и МОТ, несмотря на все усилия авторов «воздать должное» всем существующим точкам зрения, в том числе и концепции де Сото, подчёркивается, что проблемы неформальной экономики вовсе не сводятся к правовым препонам.

Так, в неформальной экономике заняты, по большей части, низкоквалифицированные, хуже оплачиваемые работники[23]; предприятия неформальной экономики, уже в силу своего размера, оказываются, как правило, неспособными успешно развиваться, накапливать капитал, привлекать квалифицированных сотрудников, повышать производительность труда[24].

То, что неформальная экономика, в основном, является зоной низкой производительности труда и застойной бедности, подчёркивается и во многих других исследованиях, например, в докладе эксперта МОТ Роберта Палмера, посвящённого производительности труда в неформальной экономике[25].

2000-е годы не принесли сокращения зоны застойной бедности и низкой производительности, каковой является неформальная экономика. Так, в приводимом выше совместном докладе экспертов МОТ и ВТО, в частности, отмечается, что по сравнению с началом 1990-х годов уровень неформально занятых в городах несколько сократился в среднем по Африке (за счёт меньшинства стран, прежде всего — Эфиопии, в то время как в большинстве стран неформальная занятость осталась неизменной или даже выросла), почти не изменился в Азии, несколько вырос в Латинской Америке[26]. Разумеется, не нужно забывать о неполноте всех этих подсчётов. Их смысл, скорее в том, что они показывают тенденцию, а не в абсолютной точности.

«Стихийность» и «сознательность» неолиберальной глобализации

С середины 1990-х годов неолиберальная экономическая политика международных финансовых институтов и подавляющего большинства национальных правительств стала подвергаться всё более жёсткой критике. Полемические упражнения вокруг неолиберальной глобализации часто происходят по одной и той же схеме: «всё происходящее — неизбежно, это объективный, экономически, даже технологически обусловленный процесс», — говорят сторонники неолиберализма. «Ничего «объективного» и неизбежного в вашей политике нет. Иной мир возможен», — возражают альтер-глобалисты.

Очевидно, что попытки выдать глобализацию за полностью объективный, чуть ли не технологически обусловленный процесс, представляют собой сильнейшее упрощение, причём осуществляемое в корыстных целях.

Никакие изменения в человеческом обществе не происходят помимо сознания, помимо решений, принимаемых теми или иными субъектами в своих собственных интересах. Плохо или хорошо, адекватно или неадекватно, но люди отдают себе отчёт в том, что и зачем они делают. Это в полной мере относится и к неолиберальному проекту. Стихийного, в смысле необдуманности и непреднамеренности, в нём очень мало.

Экономика многих стран периферии пала жертвой не столько стихийных процессов, сколько вполне сознательно проводившихся структурных реформ, предполагавших открытие внутреннего рынка периферийных стран для международной конкуренции, приватизацию государственных предприятий, дерегуляцию экономики, сокращение социальных расходов, экспортную ориентацию производства и т. п. Эта политика вполне последовательно навязывалась странам периферии ведущими капиталистическими державами и представлявшими их интересы международными финансовыми институтами с начала 1980-х годов[27]. Существуют продуманные, разработанные, типовые рекомендации, как этот стандартный набор мер, проводимый в жизнь, несмотря на сопротивление населения[28].

Понятно и то, что эти меры проводились и проводятся в интересах вполне определённых групп — транснациональных корпораций, финансовых спекулянтов, значительной части местных капиталистов «реформируемых» стран[29].

Замораживание реальных заработных плат, сокращение «лишних» сотрудников, вывод капитала из промышленного производства в развитой капиталистической стране в финансовую сферу, или же в промышленность, но где-либо на периферии, чаще всего — в Юго-Восточной Азии, сокращение налогов на бизнес и социальных расходов государства — все эти меры также проводятся в жизнь потому, что они отвечают вполне конкретным, ближайшим, сиюминутным интересам вполне определённых групп капиталистов.

Однако сила неолиберального проекта в том, что он выражает как ближайшие, непосредственные интересы очень влиятельных групп капиталистов, так и интересы всего капиталистического класса в целом, соответствует объективной логике развития этого класса. И в этом смысле, с точки зрения общеклассовых интересов капиталистов, неолиберальная политика действительно выглядит не чьим-то произволом, а объективной необходимостью. Лукавство апологетов неолиберализма в том, что они выдают общие интересы капиталистического класса за общие интересы человечества.

Отдельная корпорация сокращает свои издержки на рабочую силу и обеспечивает свободу движения своих капиталов? Безусловно. Так действуют многие корпорации? Да. Они совместно лоббируют соответствующую политику национальных правительств и международных институтов, популяризируют соответствующие идеи? Да. И эти действия оказываются наиболее отвечающими главной классовой задаче капиталистов — подавить трудящееся большинство, запугать его безработицей и ухудшением жизненного уровня, принудить его работать больше за меньшую плату, восстановить свою классовую власть[30].

Деиндустриализация, как в развитых странах, так и в «развивающихся», разрушение экономик стран периферии тоже отвечает интересам не только отдельных ТНК, местных компрадоров и международных финансовых спекулянтов, но и всего капиталистического класса в целом.

Во-первых, таким образом происходит неизбежное в условиях кризиса перепроизводства, пусть и вялотекущего, разрушение «избыточных» производительных сил. Избыточны они, разумеется, лишь в смысле возможности извлечения из них прибыли, а не в смысле удовлетворения тех или иных потребностей населения (этот последний фактор как самостоятельный вообще в расчёт не берётся). Периферийные экономики страдают, как и всегда от кризисов капитализма страдают наиболее слабые.

«Объективность» этого процесса вовсе не исключает того, что слабыми становятся те, кто проиграл борьбу, кого в это незавидное положение вытолкнули, те, кто не смог защититься. Наоборот, борьба, ведущаяся всеми возможными средствами — это именно тот механизм, посредством которого при капитализме осуществляется конкуренция и «отбор» и между отдельными предприятиями, и между странами.

Во-вторых (и в долгосрочном плане это ещё более важно), деиндустриализация, раздувание сферы услуг, распространение неформальной занятости — это то, что подрывает позиции рабочего класса, ослабляет его сопротивление давлению со стороны капиталистов.

Хорошим введением в эту проблематику является подход Иммануила Валлерстайна и других представителей мирсистемной школы. Как известно, Валлерстайн считает, что в истории капитализма одним из важнейших факторов усиления рабочего класса, укрепления его экономических и политических позиций перед лицом капиталистов, было превращение полупролетарских, частично занятых, неустойчиво занятых, полукрестьянских слоёв — в полноценный, живущий на заработную плату пролетариат[31].

Эта концепция, в сущности, является прямым продолжением классического марксистского взгляда на пролетариат как на авангард трудящихся масс. Сама структура капиталистического производства и, прежде всего, капиталистической промышленности, организует пролетариат, объединяет его, превращает его в естественного руководителя для полупролетарских, крестьянских, мелкобуржуазных и т. п. масс. В этом же русле рассуждают и представители мирсистемной школы.

«Полностью пролетаризированные наёмные работники — это люди, работающие в городах на основе полной и формализованной занятости, доход которых полностью или почти полностью составляет заработная плата.

Неквалифицированные наёмные работники в городах, имеющие, как правило, временную или неустойчивую занятость, принадлежат к полупролетариату. Они часто оказываются безработными. Их заработной платы недостаточно, чтобы обеспечить выживание, поэтому они оказываются вовлечены в мелкую торговлю или ремесло, или работают в неформальном секторе, чтобы повысить свой уровень доходов. В периферийных и полупериферийных странах многие представители полупролетариата — это трудовые мигранты, которые часть своей жизни проводят в городе, а остальное время — в сельской местности. Значительная часть их доходов имеет своим источником семейное сельскохозяйственное производство… Мелкие сельскохозяйственные производители, живущие в сельской местности, как известно, называются крестьянами. В странах периферии и полу-периферии крестьяне и полупролетарии часто принадлежат к одним и тем же семьям. Многие полупролетарии часть своей жизни являются крестьянами и наоборот… Среди трудящихся полностью пролетаризированные наёмные работники (пролетариат) отличаются более высоким уровнем образования, лучше организованы, имеют более сильные позиции перед лицом работодателей и получают более высокие доходы. По сравнению со странами центра, для стран периферии и полупериферии обычно характерна меньшая численность специалистов, относящихся к среднему классу, меньшая численность полностью пролетаризированных наёмных работников, но значительно большая численность полупролетариата»[32].

Капиталисты, со своей стороны, всегда стремились, по мнению Иммануила Валлерстайна и его единомышленников, заменять слишком хорошо организованных и слишком много требующих рабочих неприхотливой полудеревенской, полупролетарской рабочей силой. Это приносило частичный успех, однако, в конечном счёте, результатом становилось вовлечение в ряды наёмных работников новых слоёв трудящихся, которые с течением времени тоже становились организованными и требовательными. Так происходило постоянное расширение пролетариата, прираставшего всё новыми полупролетарскими слоями. К концу XX века начала ощущаться ограниченность резервуара деревенской рабочей силы. Это значит, по Валлерстайну, что в скором времени капиталистам будет некем размывать организованные ряды пролетариата. Это будет серьёзнейшим вызовом для капиталистов и, возможно, началом конца капиталистической системы[33]. В таких условиях общеклассовый интерес капиталистов очевиден — задержать рост пролетариата, втягивание полупролетарских элементов в пролетариат. А если возможно, то даже повернуть этот процесс вспять, осуществить частичную по-лупролетаризацию пролетариата, в том числе — и квалифицированного. Как мы видим, именно это и происходит, в форме деиндустриализации, роста сферы услуг, неформальной экономики и т. п.

Разрушение производительных сил, созданных самим же капитализмом на предыдущих этапах его развития, подрыв ранее сложившихся общественных отношений, форм социальной общности — вот в чём главный общеклассовый интерес капиталистов сегодня. Регресс становится преобладающей тенденцией капиталистического развития. При этом деградация капиталистического общества оказывается, парадоксальным образом, и деградацией того класса, который должен был бы стать его могильщиком (в XX веке, как известно, это даже почти получилось). Теперь же пролетариат становится более слабым, менее организованным, говоря короче — более полупролетарским.

Во всяком случае, таковы тенденции, преобладающие в мировом капитализме последних тридцати лет.

Перспективы преодоления кризиса

Способен ли капитализм выйти на новый виток прогрессивного развития? Абстрактно говоря, в этом нет ничего невероятного. Если вспомнить теорию длинных волн, восходящую к работам Кондратьева, то можно сказать, что перед нами не что иное, как длинная понижательная волна, на смену которой придёт, рано или поздно, волна повышательная. Но проблема в том, что, в отличие от короткого цикла, смена длинных волн капиталистической экономики не происходит автоматически. Точнее говоря, любая повышательная волна рано или поздно сменялась понижательной под действием своей внутренней логики развития. Но для того, чтобы повышательная волна пришла на смену понижательной, внутренней логики мало. Из истории известно, что эти переходы происходили через социально-политические потрясения, притом тем более масштабные и катастрофические, чем большего развития достигал сам капитализм. Можно сказать, что длинные волны роста заканчиваются кризисом перепроизводства, так же как и периоды роста в коротком цикле; только кризисы, завершающие длинную волну, на порядок мощнее, и до основания потрясают всё общественное здание.

Почву для «золотого века» 1940-1970-х годов расчистили Великая депрессия 1930-х и Вторая мировая война. Эти потрясения омолодили капитализм, но они могли его и убить.

Вполне понятно, что после этого правящие круги капиталистических стран стремятся избегать острых и глубоких, системных кризисов, смягчать их и оттягивать. Именно это они делают и сегодня.

Решительное преодоление хронического кризиса, избавление от создаваемого им общего депрессивного фона потребовало бы, вероятно, масштабного разрушения «избыточного» производства в развитых капиталистических странах, и перемещения центра мировой капиталистической системы в Восточную Азию. Однако размах борьбы, неизбежной при реализации этого сценария, поставил бы под вопрос само дальнейшее выживание как капитализма, так и всего человечества в целом. Готовности к такого рода решительной, в том числе вооружённой борьбе, мы сейчас не наблюдаем ни со стороны стран старого капиталистического центра, ни со стороны потенциального претендента на гегемонию. Пока они предпочитают находить модус вивенди в рамках существующего экономического порядка, хотя поддерживать этот порядок становится всё труднее.

Предсказать, как конкретно будут развиваться события в течение ближайших двадцати, тридцати, тем более пятидесяти лет, очень сложно. Тем не менее, возможно кое-что понять в будущем, остановившись на максимально долгосрочных тенденциях развития. Прежде всего, это тенденции в сфере взаимодействия человечества с окружающей средой. Соотношение капитализма с экологией будет оказывать сильное воздействие на развитие человеческого общества в XXI веке.

Энергетические пределы капитализма

Экологические проблемы с каждым десятилетием привлекают всё большее общественное внимание. В последнее время о них говорят, чаще всего, в связи с ожидаемыми, а отчасти уже происходящими изменениями климата. Изменение климата — это действительно важный вопрос. Однако проблемы отношения человечества с окружающей средой отнюдь к нему не сводятся. Не менее, а в определённом смысле и более важную проблему представляет возможное исчерпание природных ресурсов, в том числе — полезных ископаемых.

Наиболее известным аспектом проблемы исчерпания полезных ископаемых является проблема так называемого «пика нефти».

Концепция «пика нефти», впервые выдвинутая в середине XX века американским геологом М.К. Хаббертом применительно к добыче нефти в США, предполагала, что уровень добычи нефти в определённый момент достигает пределов возрастания, после чего начинает неотвратимо и неуклонно сокращаться. Важнейшим подтверждением идеи Хабберта стало то, что он спрогнозировал пик добычи нефти в США на рубеж 1960-1970-х годов, и этот прогноз сбылся. Механизм, определяющий подобную траекторию, сводится, в общем, к тому, что, во-первых, чем более истощено какое-либо месторождение, тем труднее продолжать там добычу нефти, и, во-вторых, что наиболее богатые и удобные к разработке месторождения исчерпываются, естественно, в первую очередь. После США концепция «пика нефти» подтвердилась на целом ряде других стран. Вопрос о пике нефти в мировом масштабе ещё остаётся открытым.

Эксперты спорят о том, наступил ли уже мировой пик нефти или нет. Однако открытие новых месторождений достигло своего пика ещё в 1960-е годы[34] и с тех пор неуклонно сокращается. Пик добычи в таких условиях — лишь вопрос времени. Пессимисты полагают, что он уже достигнут примерно в 2005–2008 гг., оптимисты, в том числе официальное Международное энергетическое агентство, относят его к 2020-м годам. Вслед за ним последует пик газа и пик угля. О сроках, опять же, можно спорить. Но общую тенденцию повышения издержек (не только в стоимостном, но и в натуральном выражении, т. е. большая энергоёмкость, материалоёмкость и т. д., добывающей отрасли) при добыче топливных полезных ископаемых, также как и всё большего количества других невосполнимых ресурсов, оспорить трудно[35].

Методологически концепция «пика» применима к любым полезным ископаемым. Так, в некоторых исследованиях показывается, что на горизонте маячит пик добычи большинства металлов и других полезных ископаемых[36]. Однако и один только (значительно более близкий) пик добычи топливных полезных ископаемых, прежде всего нефти, означает, что современная энергетическая система, основанная на их использовании более чем на 80 %, оказывается перед серьёзнейшим вызовом.

Хотелось бы подчеркнуть, что речь идёт не только и не столько об «апокалиптическом» сценарии их полного исчерпания. Само по себе повышение издержек при их производстве неизбежно будет тяжёлым ударом по мировой экономике. Ударом, который отнюдь не компенсируется совершенствованием технологий, энергосбережением и т. д.

Совершенствование технологий, конечно, вполне реально. Точно также бесспорно, что их развитие позволяет переходить к более эффективному и, тем самым, к более экономному использованию топлива. Однако если мы посмотрим на то, как в реальности сочеталось повышение эффективности использования, например, топлива, и объёмы его потребления, то увидим, что рост потребления значительно превосходил повышение эффективности использования.

«Следует отметить, что огромное увеличение потребления топлива произошло несмотря, а, вероятно, даже благодаря огромному повышению эффективности преобразования топлива в энергию. Иначе говоря, повышение эффективности не приводит к сокращению потребления топлива. Происходит ровно обратное: резко сокращаются цены, а спрос ещё более резко увеличивается»[37].

Авторы только что процитированной работы подробно, с множеством данных, показывают на примере экономики США XX века, что рост объёмов производства на порядок, а в случае, например, с производством электричества, и на два порядка превосходил рост эффективности использования топлива[38]. Разница естественным образом покрывалась за счёт соответствующего увеличения объёмов потребления топлива. Повышение эффективности использования топлива приводит к уменьшению затрат топлива на единицу продукции и, следовательно, к сокращению издержек. Но именно это сокращение издержек приводит к новым инвестициям в этой отрасли, к бурному росту производства и, таким образом, к росту потребления топливных ресурсов в абсолютных значениях.

Иначе говоря, даже если рост ВВП в промышленно развитом капиталистическом обществе происходит быстрее, чем рост потребления энергоресурсов, он всё равно требует роста потребления энергоресурсов в абсолютных значениях.

Сторонники той точки зрения, что с течением времени потребление энергии становится всё менее важным для роста капиталистической экономики, часто ссылаются на данные последних десятилетий, которые показывают, что разрыв между темпами роста потребления энергии и темпами роста ВВП увеличивается.

И действительно, это так. Однако, во-первых, нужно помнить, что как раз 1970-е годы, когда явно обозначилось это расхождение, стали началом того депрессивного периода, в котором весь мир, в том числе и страны капиталистического центра, во главе с США, находятся сейчас. Во-вторых, что более существенно, некоторые исследования показывают, что более экономное расходование источников энергии связано с тем, что повысилась доля потребления нефти за счёт доли потребления угля, т. е. произошёл частичный переход от менее качественного к более качественному источнику энергии.

График № 3. Рост ВВП и рост потребления энергии в США[39]

Таким образом, если бы не изменение структуры потребления топлива, если бы не увеличение доли нефти, то тенденция роста потребления топлива в 1980-е -1990-е годы была бы значительно ближе к тренду 1940-х -1960-х годов.

Промышленный экономический рост XX века был, таким образом, связан с наличием обильной, доступной, т. е. дешёвой даже при условии колоссального роста спроса нефти. Завершение «золотого века» было, в том числе, и завершением века дешёвой нефти. Конечно, колебания стоимости нефти начиная с 1970-х годов были вызваны и политическими причинами, и краткосрочными колебаниями деловой активности, и даже просто биржевыми спекуляциями. Но важно то, что эти колебания тесно взаимосвязаны с колебаниями экономического роста. И важно то, что наступление пика нефти означает, что помимо краткосрочной конъюнктуры существует долгосрочная, фундаментальная тенденция неуклонного повышения издержек и в то же время сокращения объёмов в нефтяной отрасли; тенденция, которая не может не приводить к росту цен и, следовательно, не может не тормозить экономический рост.

График № 4 Рост ВВП и рост потребления энергии в США, с поправкой на изменение структуры потребления топлива[40]

Как видим, график 5 отчётливо распадается на две части. В 1950-1960-е годы краткосрочные колебания темпов роста (чёрная линия), в среднем остававшихся высокими, практически никак не соотносились с ценами на нефть (серая линия). Нефть оставалась дешёвой. В начале 1970-х годов происходит резкий скачок цен на нефть (хорошо известный кризис 1973–1974 гг.), что было сопряжено с глубокой рецессией. Последующее сокращение цен на нефть позволяет отчасти восстановиться экономическому росту. Но экономический рост теперь, в 1980-е -2000-е годы, как правило, тянет за собой вверх и цены на нефть. В середине 2000-х годов, непосредственно перед всемирным кризисом 2007–2009 гг., цены на нефть, как можно видеть, обогнали экономический рост, что, впрочем, было связано, в наибольшей степени, с биржевой конъюнктурой.

График № 5. Мировой экономический рост и цены на нефть, исчисленные в долларах США 2006 года, данные с 1950 по 2006 гг.[41]

В любом случае, исходя из всего вышесказанного, нужно признать, что и дешёвая нефть, и быстрый экономический рост на прежней технологической основе остались в прошлом.

Альтернативная энергетика? Перспективы и пределы

Дальнейший рывок промышленного развития, теоретически, мог бы быть связан с переходом на другие источники энергии, качественно более дешёвые, и с большей энергетической отдачей, чем топливные полезные ископаемые (нефть, газ и менее удобный, но всё ещё широко используемый уголь). Однако на сегодняшний день такого перехода (ещё?) не произошло.

Наоборот, энергетическая отдача от топливных полезных ископаемых неуклонно уменьшается в связи с исчерпанием более доступных и более качественных месторождений. Промышленная экономика оказалась в ситуации, когда не только нет новых моторов роста, но и старые начинают работать хуже. С одной стороны, нет нового качественного скачка в эффективности производства энергии. С другой стороны, то топливо, на котором в основном базируется существующее производство энергии, становится более труднодоступным и дорогим.

Разумеется, существуют многочисленные источники энергии, альтернативные топливным полезным ископаемым: от ядерной энергетики до биомассы, от гидроэнергетики до использования энергии ветра и солнца. Однако не случайно именно топливные ископаемые «во главе» с нефтью по-прежнему играют решающую роль в мировой энергетике.

Альтернативные источники энергии, вплоть до настоящего момента, превосходят по совокупному уровню издержек производства топливные полезные ископаемые.

Подчеркнём, что речь идёт не только о стоимостных издержках, не только о денежном выражении издержек, которое, естественно, подвержено влиянию множества факторов, в том числе и краткосрочных, вплоть до биржевых спекуляций. Речь идёт и об издержках в натуральном выражении.

Для оценки издержек в натуральном выражении используются разные показатели, одним из наиболее распространённых является показатель EROEI, оценивающий энергетические издержки производства энергии.

EROEI — это отношение того количества энергии, которое получено из определённого источника, к той энергии, которая затрачена, чтобы добытую энергию получить. Т. е., например, EROEI нефти — это отношение того количества энергии, которое даст сжигание барреля нефти, к тому количеству энергии, которое потребуется, чтобы этот баррель добыть. Формула EROEI: (ER/EI — Энергетическая отдача / Энергетические инвестиции). Иначе говоря, EROEI — это отношение той энергии, которая производится энергетическим сектором экономики, но поступает в остальные сектора общественного хозяйства (энергетическая отдача ER), к той энергии, которая потребляется внутри самого энергетического сектора для его производственных нужд (энергетические инвестиции EI).

Значение EROEI записывается, например, вот так: 10:1. Это означает, что тот источник энергии (точнее говоря, производственный комплекс, занятый его получением), о котором в данном случае идёт речь, даёт остальной экономике в 10 раз больше энергии, чем потребляет. То же самое может быть записано и просто «10».

При интерпретации значений EROEI нужно иметь в виду следующие ограничения:

1. С измерением EROEI связан ряд достаточно очевидных проблем.

• В капиталистической экономике основной интерес для хозяйствующих субъектов представляет учёт в денежной форме. Учёт в натуральной форме ведётся не всегда. Поэтому сбор сведений о том, сколько на каждой стадии производства потрачено энергии в натуральных показателях, затруднён чисто технически — далеко не всегда соответствующие данные можно найти.

• Достаточно очевидно, что данные по EROEI какого-либо источника энергии будут носить усреднённый характер. EROEI, допустим нефти, зависит не только от её сорта, от региона/ страны, где идёт добыча и т. п., но изменяется даже в зависимости от конкретного месторождения. EROEI, например, гидроэлектростанций, настолько зависит от их месторасположения и настолько сильно варьирует, что попытка посчитать среднее значение в этом случае оказывается вообще лишённой смысла.

• Третья техническая проблема связана с определением границ анализа. Понятно, что для того, чтобы посчитать энергию, затрачиваемую на добычу нефти, мало посчитать только непосредственные затраты. Необходимо включить и те затраты энергии, которые пошли на создание оборудования, используемого для добычи. Но ведь и это оборудование было создано с помощью другого оборудования, при создании которого тоже использовалась энергия. Учитывать ли это? До какого момента прослеживать эти энергетические цепочки?

• Принимая во внимание наличие этих технических проблем, а также неполноту данных, мы не должны удивляться тому, что сведения о EROEI тех или иных источников энергии, которые можно встретить в соответствующей литературе, будут, как правило, разниться. Поэтому часто имеет смысл приводить не точное значение, а диапазон оценок от минимального до максимального.

2. С другой стороны:

Количество энергии, которое расходуется, чтобы добыть энергию, никоим образом не является постоянной величиной. EROEI может как увеличиваться, так и уменьшаться.

• Так, в случае с топливными полезными ископаемыми тенденция уменьшения EROEI оказывается связана с теми причинами, о которых мы говорили выше в связи с идеей «пика». Поэтому говоря о EROEI нефти, газа, угля, нужно уточнять, данные какого времени приводятся. Например, нефть США 1930 года — это совсем не то же самое, что нефть США 2005 года, если рассматривать EROEI той и другой.

• В то же время, изменение технологии способно привести к увеличению EROEI.

• Достигнуто это может быть за счёт увеличения количества энергии, получаемой из определённого количества топлива (т. е., в выражении ER/EI увеличивается числитель) или за счёт более экономного расходования энергии, нужной, чтобы вышеупомянутое топливо добыть (произвести). В этом случае увеличение EROEI происходит за счёт уменьшения знаменателя.

• Таким образом, познавательную и практическую ценность представляют не столько значения EROEI в определённый момент времени, сколько динамика этих значений, основные тенденции.

• Анализировать эти тенденции нужно, увязывая их с тенденциями (как чисто технологическими, так и экономическими) развития соответствующих отраслей энергетики.

Диаграмма № 3. EROEI различных источников энергии[42]

Учитывая всё вышесказанное, мы, тем не менее, должны констатировать: исследования, сравнивающие различные источники энергии по ряду характеристик, и прежде всего, по их EROEI, показывают, что совокупные энергетические издержки в натуральном выражении, при использовании как сегодняшних месторождений нефти, так и альтернативных источников энергии, уже сегодня оказываются в несколько раз выше, чем это было при использовании угля и нефти в первой половине — середине XX века.

Это касается даже таких наиболее исполнимых вариантов, как ядерная энергетика и ветроэнергетика.

Какие изменения EROEI альтернативных источников энергии можно ожидать?

Естественно, здесь сложно давать прогнозы со стопроцентной уверенностью. Всегда остаётся возможность надеяться на технологическое чудо. Однако посмотрим с этой стороны на ветроэнергетику и ядерную энергетику.

В молодых отраслях, к числу которых относится ветроэнергетика, безусловно, возможны существенные технологические изменения, возможно значительное совершенствование. Более того, опыт развития отрасли за последние десятилетия показывает, что эти совершенствования действительно происходят.

Так, например, «в течение последних 25 лет, производительность ветряных турбин увеличилась в сто раз» — отмечают горячие сторонники развития ветряной энергетики из Energy Watch Group в своём докладе 2008 года.[43] Эти, и некоторые другие усовершенствования, создают устойчивую тенденцию сокращения издержек в отрасли.[44]

Однако и в этом, в целом апологетическом, докладе не отрицается, что для ветряной энергетики характерны высокие капитальные затраты.[45] Связано это, прежде всего, с переменным характером ветра. Ветер дует то сильнее, то слабее, поэтому ветряные энергетические генераторы, естественно, не могут всё время работать в полную силу. Загрузка всего лишь на 20–30 % — это, в целом, нормальный показатель для ветряного генератора. Уже поэтому их нужно в несколько раз больше, чем производящих такое же количество энергии электростанций на угле. Кроме того, если ветряки должны обеспечивать заметную долю производства электроэнергии, то слабый ветер в одном регионе должен компенсироваться подачей электроэнергии из другого региона, где сейчас ветер сильный. С другой стороны, наилучшие места для размещения ветряных генераторов (где сильный ветер чаще всего бывает) часто располагаются далеко от мест жительства и работы основных потребителей. Поэтому неудивительно, что жизнеспособная ветроэнергетика — это огромные, протяжённые сети, соединённые друг с другом.

«Протяжённые, объединённые энергосистемы разных районов, соединяющие сотни ветряных генераторов и тысячи турбин, существенно сократят неустойчивость, характерную для ветряной энергетики».[46]

И даже в этом случае, ветряные генераторы могут обеспечивать базовую нагрузку на электросети, но для покрытия пиковой нагрузки, по признанию автора доклада, потребуются дополнительные источники энергии, как-то газовые электростанции и/или мощности, позволяющие аккумулировать и хранить энергию (аккумулировать, когда ветер сильный, с тем, чтобы использовать в период слабого ветра).[47] В совокупности, необходимость строить протяжённые энергосети, соединение энергосетей, решение проблемы аккумулирования и хранения энергии, решение проблемы непрерывной подачи энергии, несмотря на прерывистость и изменчивость ветра — всё это вопросы, на которые нет простого и дешёвого ответа. Автор доклада, тем не менее, уверен, что все эти проблемы будут преодолены.

“Из-за того, что расходы на топливо, получаемое из невосполнимых природных ресурсов, растут, мы ожидаем, что вопросы… могут быть решены, и будут решены в разумные сроки» [48].

Иначе говоря, даже апологеты ветряной энергетики[49] признают, что её решающее конкурентное преимущество — это постоянное, неотвратимое удорожание топливных полезных ископаемых. Но значит ли это, что EROEI самой ветроэнергетики вырастет? В последнем позволительно усомниться. Весьма вероятно, что преимущества, вызванные совершенствованием конструкции самих генераторов, будут уравновешиваться необходимостью осуществлять значительные капиталовложения в строительство сетей и вспомогательных мощностей (которые будут тем более необходимы, чем большей будет доля ветряной энергетики в энергетическом производстве).

Что касается ядерной энергетики, то это уже достаточно зрелая отрасль, что, до некоторой степени, снижает вероятность кардинальных усовершенствований. Помимо значительных вложений и денежных, и материальных в строительство АЭС и обеспечение их функционирования, а затем, по прошествии 30–40 лет, демонтажа, ахиллесовой пятой ядерной энергетики остаётся захоронение отходов. Все существующие к настоящему моменту решения и дороги, и ненадёжны.

Конечно, определённые усовершенствования реальны. Но вот лучше ли они существующих практик? Можно, например, осуществлять строительство таких реакторов замкнутого цикла, например, бридеров. Это позволило бы решить проблему захоронения отходов и может стать актуальным в случае нехватки урана (который тоже относится к числу невосполнимых природных ресурсов). Однако ни проблему безопасности, ни проблему высокой затратности ядерной энергетики это не решает. Реакторы замкнутого цикла требуют существенно больших затрат по сравнению с широко распространёнными реакторами открытого цикла, по некоторым оценкам — в 4 раза.[50]

Есть, как известно, и другие предложения, связанные с развитием ядерных технологий. Например, уже не первый десяток лет обсуждается возможность освоения термоядерного синтеза. Однако в настоящее время термоядерный синтез ещё не относится к числу доступных источников энергии. Предстоят, вероятно, ещё десятки лет сложных и дорогостоящих исследований, успешность которых ничем не гарантирована, и десятки лет, которые будут отделять разработку технологии от её внедрения. В итоге, даже если термоядерная энергетика окажется возможной, ожидать её раньше середины века

не реалистично. Говорить о её стоимости, естественно, преждевременно, хотя весьма возможно, что она также будет очень дорогой.

Подводя промежуточные итоги, мы должны признать: даже при условии резкого повышения эффективности альтернативной энергетики и при условии вложения колоссальных средств (в разы превышающих мировой ВВП) в соответствующую инфраструктуру, человечество будет обречено в XXI веке пользоваться значительно более дорогой энергией, чем в XIX–XX веках, а также более редкими, более труднодоступными, более дорогими минеральными ресурсами.

Кроме того, исчерпание нефти и перестройка энергетики, исходя из предполагаемых сегодня вариантов (повышение роли угля, ядерной энергетики, ветроэнергетики), будет означать, что доля электроэнергии в энергетической системе увеличится, а доля топлива — резко упадёт. Издержки на производство топлива, постольку, поскольку речь идёт о топливных полезных ископаемых, а не о биотопливе, рентабельном лишь в некоторых регионах, будут неуклонно расти. Это будет тяжёлым ударом по тем звеньям сегодняшней экономической системы, которые в наибольшей степени завязаны на топливо, в том числе транспорт и сельское хозяйство. Не стоит забывать, что сельское хозяйство зависит ещё и от минеральных удобрений, производимых из газа и нефти.

Кризис промышленно организованного капиталистического сельского хозяйства, основанного на хищнической эксплуатации почв, вызывающей быструю эрозию, станет, вероятно, одним из важнейших, опаснейших следствий энергетического кризиса. Эта сельскохозяйственная система до сих пор избегала краха за счёт интенсивного использования минеральных удобрений и высокой производительности труда, обеспеченной широким применением сельскохозяйственной техники. Однако по мере исчерпания нефти и газа (играющих важную роль в производстве минеральных удобрений и пестицидов тем более, необходимых в качестве горючего для сельскохозяйственной техники) перспективы выживания индустриально организованного сельского хозяйства становится всё более сомнительным.[51]

Вероятным следствием станет понижение производительности труда в сельском хозяйстве, сдвиг от капитало- и энергоёмких технологий к трудоёмким. В ещё одной работе вышеупомянутых авторов[52]показано, в частности, что органическое земледелие без использования минеральных удобрений и пестицидов способно давать урожаи, в целом не уступающие урожаям, которые даёт обычная система ведения сельского хозяйства, а порой даже и более высокие. Однако органическое земледелие, даже при условии использования сельскохозяйственной техники, требует существенно больше человеческого труда, чем земледелие, опирающееся на использование минеральных удобрений и пестицидов. По различным данным эта разница колеблется от 7 % до 75 % (в зависимости оттого, где, при каких природных, климатических и т. д. условиях производились опыты); в случае, который исследовали авторы цитируемой статьи, это превышение составило 35 %. Очевидно, что ограничение использования сельскохозяйственной техники вызовет ещё больший рост затрат человеческого труда, чем отказ от минеральных удобрений и пестицидов.

При этом сокращение и удорожание источников энергии — далеко не единственная проблема в отношениях капитализма и окружающей среды. Дело в том, что наряду с исчерпанием невосполнимых природных ресурсов для нашего времени характерна и перегрузка экологических систем, обладающих, в принципе, способностью к регенерации. Загрязнение окружающей среды бытовыми и промышленными отходами, уничтожение лесов, чрезмерное изъятие (для сельскохозяйственных, бытовых, промышленных нужд) пресной воды — всё это различные аспекты этой перегрузки. Об этих вопросах нужно писать много, подробно и отдельно, так же как и о проблеме глобального потепления, которое будет означать, с высокой степенью вероятности, череду засух и наводнений, превращение целых регионов в непригодные для обитания.

Но ограничимся пока тем, что уже сказано. Оценить, насколько велики будут последствия энергетических вызовов для мирового капитализма и для человечества, весьма сложно. Как легко заметить, расходятся и данные по количеству ресурсов, и по экономической рациональности их использования, и, тем более, прогнозы по поводу развития технологий. В случае резкого сокращения доступных ресурсов, прогнозируемого рядом авторов, можно ожидать, что потребление энергии вообще не сможет расти, что, более того, оно к середине XXI века даже сократится почти на треть, от нынешнего уровня.[53]В этом случае наиболее вероятным сценарием станет катастрофа, масштабы которой трудно оценить.

Но даже если есть техническая возможность этой катастрофы избежать, то для этого потребуются огромные и разумно планируемые капиталовложения.

Важно подчеркнуть, что если вопрос реконструкции энергетики будет регулироваться «невидимой рукой рынка», то это приведёт к краху даже в том случае, если техническая возможность его избежать существует.

Дело в том, что как уже неоднократно отмечалось в этой статье, альтернативные источники энергии становятся рентабельными постольку, поскольку растут цены на топливные полезные ископаемые. Но ведь рост цен на них — отнюдь не линейный процесс. Как мы видели, цены растут в тот момент, когда растёт спрос, когда мировая экономика переживает период оживления. Затем наступает кризис (одной из причин наступления которого могут оказаться и раздутые цены на топливо). В условиях кризиса падает спрос, и раздутые цены на топливо могут также упасть на какое-то время, как это было, например, во время последнего кризиса 2007–2009 годов. В итоге, необходимые инвестиции в альтернативную энергетику будут откладываться и откладываться. А, между тем, топливные ископаемые нужны, в том числе, и для того, чтобы строить масштабную инфраструктуру альтернативной энергетики, будь то линии электропередач, или АЭС, или ветрогенераторы, или гидроэлектростанции и т. п. Иначе говоря, переход к альтернативной энергетике — такое дело, что с его реализацией можно безвозвратно опоздать.

Разумеется, на практике неолиберальные государства осуществляют масштабное вмешательство в экономику. Более того, без государственного субсидирования, т. е., фактически, без централизованного перераспределения средств от населения к частным корпорациям, неолиберальный капитализм вообще бы не мог существовать. Порой, несмотря на все декларации о сокращении государственного вмешательства, оно осуществляется напрямую, как это было в США в 1980-е годы, например, через военные расходы бюджета. Порой, как это было в 1990-е годы, 2000-е годы, государство поощряет раздувание спекулятивных пузырей, а затем спасает крупные корпорации и банки от краха с помощью льготных кредитов.[54]

Субсидируют государства и энергетическую отрасль. Нет ничего невероятного в том, что это субсидирование, по крайней мере, в части капиталистических государств, продолжится и в дальнейшем, и в более широких масштабах.

В этом случае, энергетическая реконструкция будет происходить. Но стоимость энергии, как из традиционных источников, так и альтернативной, будет всё равно расти. В этих условиях, даже если отвлечься от продолжающегося сорок лет вялотекущего кризиса перепроизводства, повышение издержек производства будет создавать депрессивный фон, препятствовать росту частных инвестиций в экономику, особенно в промышленность. В результате, рост производительности труда также останется низким. Зто значит, что в большинстве отраслей не будет происходить быстрого удешевления ни средств производства, ни предметов потребления. Отсюда следует воспроизводящийся высокий уровень издержек производства и ограниченность потребительского спроса. Иначе говоря, депрессивные тенденции будут преобладать, а прибыль капиталистами будет повышаться за счёт дальнейшего сокращения издержек на рабочую силу. Авторитаризм, замаскированный формальной демократией или откровенный, является наиболее естественной политической формой для такого общественного устройства.

В условиях удорожания, а в худшем случае — острой нехватки природных ресурсов и неравномерного их распределения по миру, вмешательство неолиберального государства будет обращено не только и не столько на долгосрочную энергетическую реконструкцию, сколько на попытки взять под свой контроль природные ресурсы за пределами своих границ. Это служит ещё одним, очень весомым стимулом для усиления империалистической политики ведущих государств. Политика эта, в перспективе, может привести к острым конфликтам между ними, но, в первую очередь, означает ещё более активное подчинение и разграбление слабых периферийных стран.

Вообще, проблемы, порождаемые экологическим кризисом, будут «решаться» таким образом, что ведущие капиталистические державы будут сталкивать последствия кризиса на слабые страны и, по мере возможности, друг на друга, а внутри каждой страны расплачиваться в наибольшей степени будут наиболее бедные и незащищённые слои. Нехватка ресурсов, упадок промышленности и сельского хозяйства приведёт к запредельному росту цен на необходимое — на еду, воду, отопление для жилищ и проч. Но при этом ресурсы будут по-прежнему тратиться на удовлетворение избыточных потребностей платёжеспособных слоёв населения. Это будет происходить, вероятно, на фоне дальнейшей, ещё более быстрой деградации окружающей среды, масштабного изменения климата, засух, наводнений, других природных катаклизмов, делающих непригодными для хозяйственной деятельности целые страны и регионы.

Наряду с ведущими капиталистическими государствами-крепостями (внутри которых, впрочем, социальное расслоение будет тоже усиливаться), будут расширяться зоны социального бедствия, хаоса, тотальной варваризации.

Сколь долго сможет продолжаться такая эпоха — эпоха вялотекущей депрессии, растущего неравенства, ожесточённой борьбы за ресурсы между странами и корпорациями, социального регресса в большинстве частей света, региональных экологических и экономических катастроф? Завершится ли её существование войной всех против всех, общим крахом и распадом основ цивилизованного общества? Погибнет ли в этом случае человечество как биологический вид и как социум или сможет, пережив чудовищные страдания, возобновить свою историю на каком-то новом витке? Или, всё же, социальная революция предотвратит самое худшее и позволит человечеству сохранить хотя бы часть завоеваний цивилизации? Какой будет в этом сложном XXI веке судьба России? И чем в подобных условиях может и должна стать политика социалистов? Вот вопросы, по которым необходима сегодня политическая дискуссия.

Что заменит неолиберализм?

Василий Колташов

Чем закончится кризис? Сколько ещё он продлится? К чему приведёт? Сколько десятилетий отделяют человечество от социализма? Ждёт ли нас в ближайшем будущем экономический застой или самый динамичный и интересный подъём за всю историю капитализма? Возможна ли ещё революция в науке, технике и строении экономики? Какой может она оказаться? Что за мир предстанет перед нами после кризиса?

Всякий острый и продолжительный кризис системы капитализма создаёт ощущение встающего на горизонте варварства. В XX столетии чувство катастрофы буржуазной цивилизации вызывали Великая депрессия 1929–1933 годов, спад 1973–1982 годов и даже забытые потрясения кризиса 1899–1904 годов. В 2008 году мир столкнулся с новым тяжёлым кризисом, и апокалиптические настроения опять получили подпитку. Среди левых стало традицией противопоставлять угрозе варварства (будто заново рождаемой всякий раз кризисами капитализма) социализм — «реальную альтернативу». Между тем в марксистском понимании социализм — это не вариант на выбор (от лат. alternatus — другой), а закономерный итог развития капиталистического способа производства.

Социализм, или коммунизм, это общественный строй, приходящий на смену капитализму в результате его развития. Социализм невозможно ввести декретом и его нельзя выбрать всякий раз, как капитализм почувствует себя плохо, погрузится в большой кризис. Чтобы понять, когда история подведёт человечество к революционной смене формации, необходимо верно представлять логику развития капитализма. Именно с этим связана одна из основных идеологических проблем современных коммунистов.

Кризис левого движения — предмет многочисленных констатаций. Одни определяют его начало с неудачи европейских революций 1918–1923 годов, другие склонны видеть его зарождение в 1950-е или 1960-е годы, когда левые партии пошли по пути реформизма, а молодёжь дала пример яростной вспышки протеста с последующим разложением «новых левых». Все события истории классовых битв XX столетия имели объективную обусловленность. Ошибки вождей, предательство бюрократии и крен партий стоят на почве экономических условий. И если хорошо понимать логику движения этих условий, а это логика эволюции капитализма, то возможно разобраться не только в содержании запутанных событий, но и в том, как скоро мир способен достичь социализма. Становится понятно: какие преграды стоят на пути этого движения и как долгий регресс общества подготовляет революции прогресса.

Капитализм деградирует и разрушает многие завоевания социального развития — таков популярный в левой среде тезис. Его нельзя назвать безосновательным, но логика его приверженцев формальна. Рост капиталистической экономики действительно замедлился по сравнению с 1950-1960-ми годами. Однако в истории он неоднократно изменялся: 1880-1890-е годы он был намного ниже, чем в 1850-1860-е годы. Затем, после бума 1920-х годов, он оказался чрезвычайно слабым в 1930— х годах. Означали ли эти колебания, что капитализм уже подошёл к пределу своего развития? Безусловно, нет. Опершись на открытие Николая Кондратьева легко заключить, что в повышательные периоды (1850–1873 годы или 1949–1973 годы) развитие шло быстрее, чем в промежуточные — понижательные отрезки истории. Одна волна сменяла другую. Но какова была природа этих перемен?

Всякий раз в истории мирового капитализма повышательный период характеризовался более активным промышленным ростом. Быстрее увеличивался спрос, в то время как во время понижательных волн он поднимался медленнее. В этом плане 1982–2008 годы как время понижательной волны не выделяется ничем особым. Большая частота и длительность кризисов перепроизводства отражает неустойчивость роста. Рынок насыщается быстрее, а увеличивается медленнее. И это никак не говорит о ползучем — тянущемся три десятилетия кризисе перепроизводства. Промышленные циклы остаются, подъёмы и спады сохраняются.

Гораздо важнее констатации низких темпов хозяйственного роста вопрос о его природе — о происхождении потребления. Окончание полосы нестабильности 1970-х годов не привело к повсеместному внедрению робототехники в производстве и сфере услуг, как ожидали некоторые эксперты-футуристы.

Техническое перевооружение многих производств в Европе, Японии и США состоялось. Но это была уже во многом инерция прежнего подъёма. Дорогая энергия и дешёвая рабочая сила перевесили новые промышленные технологии. Производства в странах периферии со старой техникой и низкооплачиваемыми пролетариями оказались более выгодными, чем многие хорошо оснащённые фабрики на Западе.

Но для начала нового подъёма было недостаточно включения в процесс производства армии дешёвых слабо квалифицированных тружеников. Это компенсировало фактор дорогих энергоресурсов, хотя с началом нового подъёма цены на нефть (с 1986 года) стали снижаться. Движение к дешёвой рабочей силе обеспечивало снижение себестоимости товаров, но эти товары требовалось сбывать. Покупателями стали рабочие старых индустриальных государств. Революция в информационных системах дала корпорациям новые возможности контроля за рассредоточенными по планете предприятиями и породила новые отрасли, значение которых для неолиберального подъёма 1982–2008 годов было колоссальным.

Производство компьютеров, мобильных телефонов, революционных музыкальных устройств и иной новой техники соединило достижения робототехники и дешёвый ручной труд. Именно эти инновационные отрасли предложили мировому рынку обилие новых товаров, а главное создали или помогли создать многочисленные рабочие места. Застой в одних сферах экономики в эру неолиберализма совмещался с прорывами в других. Как в любые длинные периоды капиталистического развития, повышательные или понижательные, подъём открылся после тяжёлого кризиса с успехов новых отраслей. Они потянули за собой всю глобальную сеть производства. Рост числа занятых в сфере услуг был частью этого процесса, включая переформатирование международного разделения труда. Капиталы кочевали из страны в страну в поисках всё более выгодных условий эксплуатации, дешёвого сырья и рабочей силы.

Деиндустриализация в странах полупериферии, включая постсоветское пространство и Латинскую Америку, была порождена сравнительной невыгодностью местных условий для транснационального капитала. Распад советской системы произошёл относительно поздно. К тому времени корпорации уже сократили инвестирование в одни экономики и усилили в другие, где рабочая сила была дешевле и имелись иные преимущества. Поэтому одни страны переживали в 1990-е годы бум, а другие индустриальный упадок после роста в 1980-е годы. Однако в целом глобальное хозяйство продолжало промышленное развитие. И всё же совершенно неверно оценивать десятилетия неолиберализма как время чистого прогресса, эволюционного движения вперёд. Процесс носил противоречивый характер. Во многом общество вынуждено было отойти назад по сравнению с динамичным временем 1950-1960-х годов.

Либеральные идеологи провозгласили единство свободного рынка и демократии. На деле неолиберализм усилил реакцию, как в государствах Запада, так и в большинстве стран вообще. Она приняла различный характер. В одних государствах (более развитых) для неё было характерно осторожное и планомерное наступление на завоевания трудящихся, в других — жесточайшее подавление любого сопротивления эксплуатации, свободомыслия или даже сомнения. Власти помогали усилению религиозности, разрушали образование и науку. Свободно перемещающийся капитал использовал локальные, изолированные рынки труда, сохраняя раздробленность мировой экономики, и также он старался дефрагментировать общество.

Образовательная и культурная деградация трудящихся, неоднородность национальных социумов и дефицит свободы передвижения рабочей силы долго не вступали в противоречие с ростом экономики. Они не препятствовали накоплению, но снимали многие проблемы монополий — позволяли легче осуществлять нужную политику.

Рост числа занятых в коммерческой сфере услуг за период 1980-2000-х годов был в огромной мере связан с изобилием и дешевизной рабочих рук. Именно этот ресурс сдерживал долгое время экспансию торговых сетей, мешая им целиком пожрать мелкую торговлю. Информационнокоммуникационная революция 1970-х годов обеспечила корпорации необходимыми средствами для расширения и усложнения деятельности. Она позволила ускорить вынос производства в страны периферии. Но этот процесс сравнительно мало расширял мировой рынок. Большая интенсивность труда, возросшее вовлечение замужних женщин в экономику наряду с недорогими кредитами (продукт избытка капиталов) поддерживали в странах центра увеличивающееся потребление. Однако перенасыщался рынок сравнительно быстро.

Расширение коммерческой сферы услуг в развитых капиталистических странах шло параллельно с уменьшением сферы услуг общественной. Сокращение социальных расходов было призвано создать новые или расширить старые рынки. Так, плохая общественная система очистки воды давала шанс на увеличение продаж домашних фильтров или воды в бутылках. Заброшенные правительствами дороги облегчали создание платных трасс. По аналогичному сценарию развивалась частная медицина, дома для пенсионеров и учреждения образования.

Компании мало заботились о создании оптимальных по персоналу систем управления, торговли или оказания платных услуг: они могли много нанимать и легко увольнять. В сфере питания использование официантов стабильно доминировало над самообслуживанием. Возможности техники активно использовались для контроля наёмных работников, но слабо — для сокращения трудозатрат. В сфере услуг капиталу легче было осуществить удлинение рабочего дня, чем в промышленности. Основанием таких изменений являлся подешевевший труд, включая труд иммигрантов. В странах периферии процесс шёл подобным образом.

Постепенно мировой капитализм столкнулся с противоречием дорогих энергоресурсов, поднявшейся цены рабочей силы в странах периферии, исчерпанием рынков США и ЕС. Важным событием оказалось замедление развития электроники. Дальнейшее снижение цен на промышленные товары требовало снижения издержек. Капитал видел, прежде всего, возможность удешевить рабочую силу, пользуясь наступившим в 2008 году экономическим кризисом. Но чем успешнее решалась такая задача в рамках национальных экономик, тем уже делался потребительский рынок. Не удивительно, что, пройдя три года, кризис так и не пожелал завершиться. Неолиберальный капитализм попал в тупик.

Снятие породивших мировой спад частных противоречий вполне возможно при капитализме. Но путь к этой цели лежит не через дальнейшую рыночную либерализацию общественной жизни и лишение трудящихся прежних прав, а через стимулирование роста потребления. Такой «социализм» пугает корпорации, но уже он один может привести к преодолению спада. Предварительно мировую экономику ждёт новая острая фаза кризиса с крахом спекуляций и многочисленными банкротствами. Обусловит её исчерпание возможностей монетарного поддержания стабильности. Финансовые власти США добились затягивания кризиса. Но временное снятие некоторых признаков не устранило его причин.

Кейнсианство потерпело крах как буржуазная политика в странах центра потому, что оказалось более невыгодным монополиям. Переход к неолиберальной политике обеспечил корпорациям новые возможности накопления, а главное — приспособление к условиям, возникшим на планете в результате краха колониализма. Ресурсы бывших колоний и зависимых рынков были по-новому поставлены на службу капитализму. Немаловажной оказалась роль открывшихся с крушением «реального социализма» рынков. За счёт них произошло типичное для многих понижательных волн территориальное расширение экономики мирового капитализма.

Кейнсианство не может просто вернуться как инструмент преодоления кризиса. Эта модель предпо-латала поддержание потребления в развитых индустриально странах за счёт эксплуатации рабочей силы и природных ресурсов колониальной и полуколониальной периферии. Вздорожание сырья — сырьевой кризис 1960-х годов — подорвало основу кейнсианской экономики в странах центра.

В современных условиях капитализму, чтобы выжить, придётся пойти на большие уступки трудящимся, чем это было возможно во время расцвета кейнсианства. Локальные рынки должны будут объединиться, а борьба за сбыт обострится ещё до конца нынешнего кризиса. Для перехода к хозяйственному росту государству придётся перейти от эпизодической поддержки потребителей к стратегии экономического регулирования при стимулировании роста платёжеспособности широких слоёв. Капитал должен будет сделать ставку на новую технику и квалифицированный труд. Коммерческая сфера услуг видоизменится, возможно, значительно сожмётся. Общественная сфера, стимулируемая государством, наоборот возобновит быстрый рост.

Однако не стоит ожидать подарков от буржуазии. Лишь действия трудящихся масс наряду с углублением рыночного кризиса помогут капиталу осознать, что возникает угроза крушения всего эксплуататорского строя. Потеря эффективности экономики сделает даже сравнительно слабые удары рабочего движения более ощутимыми для корпораций.

Капиталу придётся взять на себя издержки по преодолению кризиса (его наиболее острый этап мы ещё увидим). Рынки начнут сливаться, как это не единожды было в истории, а конкуренция между мировыми группами крупного капитала усилится. Рост мировой торговли не прекратится с торжеством протекционизма, наоборот, рост больших рынков окажется ещё большим. При этом буржуазное государство должно будет выработать стратегию выращивания, поддержания и защиты рынков. Карликовые страны лишаться перспектив. Большинство оффшоров, вероятно, будет ликвидировано.

Структурные изменения, как можно ожидать, включат транспортную революцию, и общее развитие коммуникаций не в частных, а общеэкономических интересах. Коммерческое поле вообще сократится. Платная медицина, образование и некоторые иные виды бизнеса могут быть даже запрещены как паразитические. Их национализация, как и перемены в целом, не произойдут без активного вмешательства масс. Но не стоит думать, будто капитал от этого только проиграет. Его концентрация, видимо, возрастёт, а избавление потребителей от многих расходов на услуги высвободит средства для покупки промышленных товаров. На пользу монополиям пойдёт и дальнейшее вытеснение мелкого и среднего бизнеса.

Капитализм неоднократно видоизменялся, проходя через смену волн в большие кризисы. Он может измениться ещё раз. Он может взять на вооружение многое из того, с чем беспощадно боролся в эру неолиберализма. При этом зрелость классового сознания рабочих остаётся недостаточной для того, чтобы заменить буржуазный строй революционным порядком и шагнуть к социализму. Капитализм как мировое явление не исчезнет пока не дойдёт до предела возможного развития. Этот предел близок, но он ещё не достигнут. Впереди новый этап общественного развития, в ходе которого, вероятно, подготовка предпосылок новой формации завершится.

Структурные изменения в капиталистической системе должны будут произойти вместе с переменами в технике. Всякая смена длинных волн в истории сопровождалась научно-техническими переворотами. Изменения могли затрагивать далеко не все отрасли общественного производства. При переходе к понижательным волнам они были менее масштабны. Однако, они всегда происходили. Нынешний кризис подготовляет повышательный период развития. Породившие потрясения мировой экономики противоречия указывают на необходимость масштабной революции в науке и технике. Отсутствие её признаков в первые годы спада ещё не означает, что эти перемены не произойдут позднее — на финальном этапе глобального кризиса. Какими они могут оказаться и в каких областях совершатся?

Большинство экономистов как правого, так и левого толка предсказывают после окончания глобального кризиса слабый подъём. Вероятно, всё будет наоборот. Подъём должен будет оказаться большим. Общество привыкло считать инновационной информационную сферу. Энергетика, производственное оборудование и даже транспорт воспринимаются как нечто консервативное — подошедшее к пределу развития. Но предела развития техники не существует. Вздорожание одних энергоресурсов при капитализме создаёт предпосылки для перехода на новые. Древесный уголь был заменён каменным, а его потеснили нефть и природный газ. В 1960-1970-е годы экономика капитализма вплотную подошла к повсеместной роботизации и автоматизации производства. Возврат к принципам широкого применения робототехники требует, прежде всего, доступности большого количества дешёвой энергии.

Энергетическая революция — это главное, что ожидает человечество в рамках предстоящих научно-технических перемен. Важной частью индустриальной революции станет появление новых синтетических материалов, по качеству не уступающих старым, но значительно более дешёвым в производстве. Одни отрасли ждёт упадок, другие — расцвет. Сложно сказать, как конкретно произойдёт технологический скачок. Но можно предположить, что прорыв в энергетике обеспечит атмосферное электричество, о котором так много говорил Никола Тесла. Дешёвая энергия облегчит развитие транспорта. И если будут открыты двигатели нового принципа или революционные способы сохранения энергии, то возможным окажется, например, массовое производство персональных летательных аппаратов. Автомобиль уйдёт в прошлое. Возможно появление и других отраслей. Старые отрасли должны будут существенно измениться; так, с помощью новых материалов и дешёвой энергии возможна революция в жилищном строительстве.

Исторический опыт капитализма, подтверждённые им законы указывают; настоящий кризис несёт человечеству не угрозу варварства, а новый переворот в его жизни. Качественные перемены в системе капитализма потребуют возврата к политике повышения образовательного уровня трудящихся, социализации иммигрантов, вывод их из искусственных гетто неформальной занятости. Должны будут подняться стандарты оплаты труда и расшириться социальные гарантии.

Наибольшие темпы роста можно ожидать не в странах центра, а в экономиках полупериферии и периферии неолиберального капитализма. Последние страны должны будут самостоятельно преодолевать социальный кризис и пройдут через череду революций. Дешёвая низко квалифицированная рабочая сила не будет востребована, но окажутся ценными потребители и образованный персонал. Это противоречие будет разрешено через политику повышения культурного уровня масс и всеобщей занятости. Продолжительность рабочей недели сократится. Это станет дополнительным стимулом для перехода к новой технике.

Было бы наивно ожидать, что описанные перемены станут возможными с добровольного согласия монополий. За годы кризиса капитал не только осознает полный экономический крах неолиберализма, но и должен будет отступить перед напором классового движения.

Сегодня любые проекты реформ, улучшающие положение рабочего класса, воспринимаются правительствами и капиталом как наглые, абсурдные и недопустимые. Это настроение предстоит сломить. Усилившееся в кризис наступление на права трудящихся не приведёт к восстановлению роста, зато оно вызывает растущее возмущение низов. Даже реформирование капитализма в целях преодоления глобального спада потребует во многих странах политических революций.

Современная экономика ещё нуждается в низкооплачиваемом труде иммигрантов из отсталых стран. Но снижение этой потребности уже создало условия для обострения политической ситуации во многих странах. Восстание народных масс Киргизии в апреле 2010 года показало путь перемен для стран периферии, где неолиберализм создал тяжелейшую социально-экономическую обстановку. Деградация классового сознания трудящихся более развитых стран не была тотальной. Массы способны на борьбу за лучшее будущее, но вряд ли готовы для нового общественного строя — социализма. Формирование его материальных предпосылок ещё не завершено. Ненужность класса собственников должна приобрести всеобщую очевидность, а участие трудящихся в управлении экономическими объектами стать необходимым. Всё это невозможно ещё на нынешнем этапе истории.

На новой структурнотехнической базе ещё при капитализме могут быть сняты многие проблемы окружающей среды. Затраты на преодоление экологических проблем способны оказаться относительно невелики. Массовая переработка старого мусора при дешёвой энергии может стать высоко рентабельным делом. Всё это не имеет ничего общего с либеральным мифом о «зелёной экономике» с ветряными генераторами, солнечными батареями в Сахаре, биотопливом и отдельными мусорными урнами для стекла, бумажек и пластика.

В Докладе ИГСО «Кризис глобальной экономике и Россия» от 9 июня 2008 года нами была названа примерная продолжительность кризиса, в который тогда ещё мало кто был готов поверить. Предполагалось, что пик кризиса — основное падение придётся на 2009–2010 годы. Депрессия с перестройкой экономики для нового развития должна была растянуться до 2013 года. Расчёт строился на опыте предыдущих больших кризисов капитализма. Администрация США и правительства других стран смогли осуществить беспрецедентную финансовую накачку корпоративного сектора. Потери спекулянтов были восстановлены, а сами спекуляции возобновились почти с прежней силой. По некоторым оценкам частный сектор планеты получил 15 трлн, долларов, а эмиссия американской валюты превысила к 2011 году 9 трлн. Развитие кризиса замедлилось, что делает повторный крах вопросом ближайших месяцев или лет. Затягивание кризиса может привести к окончанию его позднее, чем мы прогнозировали. При этом социально-политические перемены получают дополнительное время на вызревание.

Некоторым аналитикам кажется, что современный кризис капитализма похож на кризис 1970-х годов. В глаза бросается ставка правительств на старые проверенные механизмы регулирования, странные победы с их помощью над падением экономики и новые — ещё большие проблемы в итоге. Технологическая революция тогда произошла не в преддверии проблемной эпохи (как это было прежде), а уже в ходе неё. Не секрет, что многое в компьютерном и программном мире тех лет было создано энтузиастами в гаражах. Но современный глобальный кризис — это 1970-е годы наоборот. Движение в нём происходит не к установлению неолиберальной экономики, а от неё. Капитализм должен пройти от краха эффективности старой модели, через отчаянные попытки её спасти, к установлению новой.

По окончании современного кризиса миру потребуется приблизительно 25 лет, чтобы подойти к новому большому кризису. Установление нового типа регулирования не избавит экономику от кризисов перепроизводства и от очередного системного кризиса — кризиса пределов волны. Скорее всего, переход от застоя к подъёму на новой технологической основе не произойдёт во всех странах одновременно. Запаздывающие области планеты будут обречены на особенно сильные политические потрясения. Посткризисный подъём не уничтожит отсталость, напротив — её степень ещё более возрастёт, но он резко сократит пространство отсталости. Снятие проблемы неравномерности развития будет уже задачей нового исторического переворота.

Вероятно, предстоящий повышательный период окажется последним в истории капитализма. Удешевление товаров за его время дойдёт до пределов товарности производства. В ходе него общество, очевидно, столкнётся с индивидуализацией заказов на продукт. Прогресс техники позволит выпускать вещи по индивидуальным параметрам. Общество окажется и более гуманным, и более сознательным. Класс собственников предстанет к концу зарождающейся волны главной преградой дальнейшего прогресса. Причём — преградой требующей полного и скорейшего устранения. Сужение рыночных отношений по итогам настоящего кризиса со временем окажется недостаточным. Они вообще превратятся в преграду хозяйственного развития.

В рамках капитализма ответом может стать новое издание «смешанной экономики». Обобществление ряда отраслей позволит сохранить эффективную эксплуатацию труда в корпоративном частном секторе. Национализированные отрасли промышленности будут субсидировать коммерческие предприятия. Капитализм не утратит свои «родовые признаки». Противоречие между наёмным трудом и капиталом сохранится, как сохранится и борьба классов. Но в отличие от неолиберальной эпохи её значение резко возрастёт. Это отразится и на политике: вес масс в ней вновь поднимется. Развернётся борьба за новые социальные реформы. Возродятся и обретут новые черты массовые рабочие партии.

Немаловажным итогом нынешнего мирового кризиса должно будет стать изменение структуры потребления. Признаки этого уже заметны. Но без экономического переворота они не могут быть прочно закреплены. Развитие сельского хозяйства в новую буржуазную эпоху далее пойдёт по промышленному пути. Экологические стандарты смогут сделать его продукцию более чистой, а технологическая революция поможет сделать производство пищи более массовым и доступным. Питание и здоровье сотен миллионов людей улучшится. Логично также предположить новый прогресс медицины при её доступности (декоммерциализации).

Три тягостных десятилетия неолиберализма сделали из противников капитализма пессимистов. Вера в прогресс (не говоря уже о желании постичь его логику) была утрачена не только обществом, но и многими передовыми его представителями. Однако прогресс существует. Но чтобы твёрдо поверить в него, его необходимо понять. Движение вперёд полно трагедий и противоречий, однако оно неизменно. И капитализм идёт туда, где ему предстоит исчезнуть.

Эпоха войн и революций

Борис Кагарлицкий

Вот и прожили мы больше половины.

Как сказал мне старый раб перед таверной:

«Мы, оглядываясь, видим лишь руины».

Взгляд, конечно, очень варварский, но верный.

Иосиф Бродский.

Письма римскому другу

Если суммировать смысл статьи Николая Вилонова, то он может быть выражен одной фразой: нам предстоит «эпоха вялотекущей депрессии, растущего неравенства, ожесточённой борьбы за ресурсы между странами и корпорациями, социального регресса в большинстве частей света, региональных экологических и экономических катастроф». Этот глубокий пессимизм автора в отношении развития капитализма предопределяет и драматичную актуальность его потребности в новом социалистическом проекте. Подобный проект является не столько порождённой историческими интересами трудящихся альтернативой капиталистическому порядку или, напротив, — в соответствии с представлениями Маркса — естественным порождением и итогом этого порядка, сколько единственно возможной стратегией спасения человечества от катастрофы, в которую её заводит развитие капитализма. Иными словами, социализм приходит не после капитализма, а вместо него. Различие далеко не сводимое к перемене взаимодополняющих слов. Если марксистская традиция видела в развитии капиталистической экономики предпосылки для возникновения нового порядка, то, с точки зрения Вилонова, мы сейчас наблюдаем и будем наблюдать деградацию. Объективно положение дел становится не лучше, а хуже, в том числе и с точки зрения перспектив социального преобразования. Но диалектическим образом (и здесь Вилонов мыслит вполне в марксистской традиции) именно этот упадок делает социализм не просто возможностью, а прямой общественной необходимостью (как срочное применение мер по тушению пожара является не следствием развития предпосылок, сложившихся в ходе распространения пожара, а просто единственным способом этот пожар остановить). В такой ситуации роль левого движения состоит в том, чтобы идя против течения, опираясь на остатки сил, мобилизуя весь свой исторический потенциал, повторить подвиг барона Мюнхгаузена, вытащив самого себя из болота за волосы, а заодно и вытащить своего «коня» в виде инертного и неспособного к стихийной революции общества. Если этот прорыв, опирающийся не столько на «предпосылки», сколько на политическую волю, возможен, то мы получим этику своего рода трагического оптимизма. Если он оказывается невозможен, то нам остаётся только пессимизм и роль бессильных наблюдателей безудержного процесса деградации и варваризации капитализма.

Взгляд вполне понятный и обоснованный с точки зрения современной ситуации. Вопрос лишь в том, до какой степени он верный. И в какой мере однозначны выводы, напрашивающиеся, казалось бы, из фактов и анализа, которые мы находим в статье Вилонова.

Невозможно отрицать драматизм сложившейся в современном мире ситуации. Затяжная депрессия капиталистической экономики сочетается с беспрецедентной политической слабостью левых сил, которая отражает не только идеологический кризис социализма, но и социальный кризис труда. Но в то же самое время мы видим, как на наших глазах в глобальном масштабе проявляются все признаки революционной ситуации, описанной Лениным. Важнейшим из них является кризис верхов: правящие круги не могут управлять по-старому. С одной стороны, «ручное управление», над которым так любят смеяться либеральные публицисты в России, сейчас становится нормой для большинства стран мира, включая старейшие капиталистические демократии. В долгосрочной перспективе управлять обществом и экономикой так невозможно, а вернуться к привычной практике уже не удастся. С другой стороны, положение низов наглядно ухудшается, и массы демонстрируют наглядное нежелание мириться с ситуацией — они бунтуют, протестуют, сопротивляются. На таком фоне забавно слушать ламентации многочисленных левых идеологов, которые пеняют трудящимся, что их выступления носят оборонительный характер, что они пытаются сохранить своё положение в рамках потребительского общества и далее в том же духе. Все великие революции начинались с «консервативных» выступлений масс, которые не хотели жить «по-новому», если под этим понималось резкое ухудшение их жизни. Народ сверг в 1917 году русского царя не потому, что проникся социалистическим сознанием, а потому что не хотел «жить по-новому» в окопах Мировой войны и в голодных очередях Петрограда. Массы всегда готовы терпеть угнетение, если оно остаётся в рамках привычной «нормы», с которой они мирятся десятилетиями и столетиями. Но в том и проявляется кризис верхов, что поддерживать эту «норму» для сохранения существующего порядка в изменившихся условиях уже не удаётся.

При этом, однако, мы видим полное отсутствие сколько-нибудь заметного «субъективного фактора» революции в форме марксистских организаций, радикальных рабочих или народных партий, объединённой общими идеями интеллигенции. А некое подобие массовых мобилизаций происходит либо вокруг ведущих оборонительную борьбу профсоюзов, либо, того хуже, под знамёнами ультраправых, фашистских группировок. И если в конце 1920-х годов подъём фашизма в Европе был в значительной мере ответом на подъём левых сил, то теперь во многих странах ультраправая идеология развивается не как «чёрная тень» левого движения, а как вполне самостоятельный политический феномен.

Для того чтобы объяснить сложившуюся ситуацию, недостаточно ссылаться на идеологический крах коммунистических партий или другие политические события недавнего прошлого. Но также недостаточно давать «статическую» картину того, что мы имеем. Необходимо разобраться в природе сегодняшнего кризиса и, поняв его происхождение, оценить его перспективы.

На мой взгляд, в высшей степени наивно связывать кризис современного капитализма с исчерпанием физических ресурсов, как это делают, кстати, многие представители социальных движений и сторонники «экологического социализма». И дело не только в том, что значительная часть потенциально необходимых для производства ресурсов на планете не только не используется, но и не разведана. Специалисты прекрасно знают, что даже в России, ресурсное богатство которой определяется не каким-то особым везением или божьим даром, а беспрецедентным в мировой истории уровнем развития геологоразведки в советский период, имеется ещё огромное количество неразведанных месторождений самых разных видов сырья. Дело даже не в том, насколько дорого освоение этих месторождений — с развитием технологий оно становится дешевле, а не дороже. В конечном счёте, дело вообще не в ресурсах, а в способе их употребления. Иными словами, современное общество и современный капитализм используют ресурсы неэффективно, расточительно и зачастую просто контрпродуктивно (когда хозяйственное развитие создаёт больше проблем, чем решает). В такой ситуации, даже если бы доступные человечеству ресурсы были бы в 10 раз больше, чем сейчас, они просто были бы исчерпаны в 10 раз быстрее.

Не кризис вызван дефицитом, а дефицит порождён системным кризисом, исчерпанием социально-экономической модели. Потребительское общество, которое было создано капиталистической системой в качестве способа примирения труда и капитала хотя бы в наиболее развитых странах, подходит к своему концу.

Крах потребительского общества вызван не только тем, что нет больше физических ресурсов для потребления, но и тем, что рушатся его исходные социально-экономические, психологические и культурные основания. Эта ситуация лучше всего иллюстрируется чудовищными дорожными пробками, которые мы наблюдаем не только в богатых западных странах, но прежде всего в бедных странах, начиная от нашей России, заканчивая Китаем, Филиппинами или Индией. Кризис потребления начался там задолго до того, как большинство граждан стали потребителями. И ответом на этот кризис будет не появление новых «экологических» продуктов, модернизирующих ту же потребительскую модель, а радикальный отказ от неё. Обращаясь к дискуссии Вилонова и Колта-шова, можно сказать, что независимо от перспектив новой энергетической революции для спасения современных городов нужны будут не индивидуальные летательные аппараты, а эффективный, чистый и дешёвый общественный транспорт. Индивидуальное потребление по целому ряду позиций должно будет уступить место коллективному потреблению как более рациональному и комфортному — соответствующим образом будут реорганизовываться и образ жизни, и производство. Индивидуальный потребитель просто не может оставаться дальше главным источником спроса в экономике. Он надорвался. Он ограничен в конечном счёте даже не только размерами своего кошелька, но и своим временем. Потребительское общество исчерпало ресурс времени: люди не могут потреблять больше потому, что не могут потреблять дольше. В сутках всего 24 часа и мы не можем все их до последней секунды проводить в магазинах.

Решающее значение для развития общества, однако, имеет всё-таки сфера производства. Именно перемены, произошедшие здесь за последние два десятилетия, определяют и характер современного капитализма, и отношения труда с капиталом, и перспективы развития, а также преодоления кризиса.

Политика неолиберализма сводилась к тому, чтобы снизить цену рабочей силы — заработную плату — или по крайней мере остановить её рост, а также в боле широком смысле означала рост социальных издержек, неизбежный в условиях социал-демократической модели регулируемого капитализма или иной формы социального государства. При этом, однако, требовалось сохранить потребительское общество, этим социальным государством порождённое.

В историческом плане изобретённое Дж. М. Кейнсом социальное государство и потребительское общество — близнецы-братья. Без кейнсианства не было бы массового потребления. Не было бы и массового среднего класса, к которому сегодня так любят апеллировать либералы. Неолиберализм — это не возвращение назад в экономику XIX века, попытка покончить с кейнсианством, сохранив потребительское общество, поскольку в ином случае рухнет система массового спроса, без которой современный капитализм жить уже не может.

Но как убрать одно, сохранив другое? Технически проблема решалась за счёт переноса производства в страны с дешёвой рабочей силой (точнее, с низкими социальными и экологическими издержками для капитала). В особенности перенос касался «среднего звена» производства, по отношению к труду речь идёт о среднем уровне квалификации, где сокращение зарплат даёт наибольшую выгоду. Низшим слоям рабочих сокращать зарплату уже некуда, а по отношению к высокой квалификации эта политика приводит к радикальной потере качества.

Таким образом, производственный цикл географически и, что очень важно, социально «расслаивается». Но в данном случае принципиально важно, что в новом разделении труда странам «центра» остаётся не только сегмент производства и экономики, требующий высококвалифицированного труда (включая, разумеется, информационный и финансовый сектор, технологические разработки и т. д.), но и сегмент, основанный на неквалифицированном труде. Добавим к этому технологическую революцию, которая во многом (подобно промышленной революции XIX века) обесценила прежние навыки и квалификацию, и мы обнаружим, что ситуация в мире труда изменилась качественно. В массе своей труд деградирует, при-митивизируется. Там, где раньше требовались важные навыки по управлению сложными процессами, сейчас порой достаточно ввести код и нажать кнопку. Так деградирует, например, квалификация банковских служащих. Вместе с ценой рабочей силы снижается и её стоимость, ведь культурные, психологические требования к воспроизводству неквалифицированного труда ниже, чем квалифицированного. Однако резко опустить зарплату не удаётся — её стремительное падение привело бы к краху всей системы потребительского общества. Ведь у трудящихся Запада появилась в пост-кейнсианском мире важная функция, которой у них не было или почти не было в либеральном обществе XIX века: они являются массовыми потребителями.

В итоге зарплата — цена рабочей силы — падает, но её качество и квалификация падают ещё быстрее! Буржуазия и её идеологи по-своему правы, когда жалуются, что трудящиеся получают слишком много, что предприниматели постоянно переплачивают. Только ситуация эта порождена не «жадностью» рабочих, а противоречиями самой системы и проводимой правящим классом политики. Возникает абсурдная ситуация. В одно и то же время в странах «развитого капитализма» зарплата падает, люди беднеют, а рабочая сила, если учитывать её квалификацию и качество — дорожает. В странах периферии те же тенденции обнаруживаются в секторах экономики, наиболее тесно интегрированных с западными структурами, или там, где требуется относительно более высокая квалификация. Средние классы периферии начинают по схожей логике приобретать потребительский статус и возможности, далеко превосходящие их реальный вклад в экономику.

Сломать эту систему — значит обрушить потребительское общество, но и поддерживать её невозможно. Неолиберализм упёрся в собственные пределы, и дальнейшее развитие на такой основе просто невозможно.

Теоретически, выходом, как и в XX веке, может стать возврат на новой основе к экономике дорогого труда, сопровождающийся частичной реиндустриализацией стран центра и переходом к протекционистской политике. Уже сейчас развитие промышленных технологий позволяет в западных странах резко повысить производительность труда, оставив позади страны, единственным преимуществом которых является дешёвая рабочая сила (так русская крепостная металлургия, демонстрировавшая впечатляющий рост в начале XIX века, резко потеряла западные рынки после того, как модернизировалась английская металлургия, работавшая на основе дорогого наёмного труда). Высокие экологические стандарты могут превратиться из фактора, ограничивающего промышленный рост, в стимул технологического развития и способствовать росту новой, квалифицированной занятости (возникает спрос на соответствующий тип специалиста). Экология может стать и оправданием протекционизма: либералы не примут таможенные тарифы, защищающие рабочие места, но они легко согласятся с тем, чтобы ввести меры, компенсирующие экологические издержки западных производителей перед лицом экологического демпинга азиатских стран-загрязнителей.

При этом многие достижения таких стран как Индия или Китай могут просто обесцениться, приведя там к крушению модели экспортноориентированной экономики и болезненному «пробуждению» среднего класса, обнаруживающего насколько его реальное место в обществе не соответствует его амбициям и обещаниям элит.

Препятствием для подобной переориентации капитализма, однако, остаётся сложившаяся социальная структура. Товар можно производить по-новому, но кто и как будет его потреблять? Для кого и для чего производить? Где тот новый — коллективный — потребитель, который придёт на место выдохшемуся индивидуальному потребителю второй половины XX века?

В ходе своей истории капитализм периодически проходит через периоды реконструкции, но это не безболезненный процесс успешных реформ, а череда катаклизмов. Смена модели неизбежно подразумевает новое соотношение сил в обществе и болезненное преобразование самого правящего класса, изменение иерархии и смену господствующих фракций в составе капитала. Могущественные корпорации могут потерять своё влияние, на смену им приходят новые группировки, ведущие свой бизнес совершенно по-новому. Консервативные группировки правящего класса мобилизуют мощь всё ещё контролируемого ими государства, чтобы не допустить перемен, а перемены, как показал уже XX век, приходят не столько в результате решений, принимаемых социальными верхами, сколько под давлением и под ударами снизу. Именно трудящиеся классы и их партии в XX веке по факту выступали силой, преобразующей и модернизирующей капитализм. Ленин гениально угадал это своей формулой о гегемонии пролетариата в буржуазно-демократической революции 1905 года, но это была не просто специфика исключительного момента или исключительной страны, а симптом нового века, когда преобразование капитализма и борьба за социализм соединились в единое целое, стали двумя сторонами одного и того же процесса.

Дело не только в том, что правящие классы стали инертными, утратив динамизм, присущий им в прошлой истории капитализма, и не только в том, что никакие масштабные общественные перемены невозможны без классовой борьбы и выхода на политическую арену массовых социальных движений. Дело в том, что капитализм в своей классической форме давно уже утратил потенциал для позитивного развития, но условия для глобального торжества нового общественного порядка ещё не сложились. Мир переживает такую же драму затяжного переходного периода, как некогда переживала Европа между феодализмом и капитализмом. Тогда переход затянулся на несколько столетий, начавшись уже в XIV веке и завершившись едва ли к концу XVIII столетия.

Сравнивая те далёкие времена с нынешними, можно предположить, что мы лишь по-новому переживаем знакомую историческую драму. Капитализм уже не может преобразовать сам себя, но трудящиеся классы ещё не могут успешно создать собственный социально-экономический порядок. В итоге мы видим, как возникают многочисленные переходные (и порой довольно уродливые) формы от западного социального государства до советского «реального социализма». Импульс для обновления буржуазной системы каждый раз приходит извне. Это идеи и методы, заимствованные из арсенала социалистических теоретиков (от национализации собственности до солидарности поколений, которая легла в основу пенсионной системы). Это социальное давление трудящихся классов и их организаций. Это вызов «советского коммунизма», который потерпел поражение как попытка строительства нового общества, но вынудил западный капитал пойти на радикальные социальные и экономические реформы.

Марксистские теоретики начала XX века верили, будто капиталистические отношения стихийно вызревают внутри феодализма, тогда как социализм утверждает себя «сверху» после взятия пролетариатом политической власти. Либералы с удовольствием поддерживали это заблуждение, видя в подобной формуле доказательство «демократизма» буржуазного порядка в противовес антидемократизму и авторитаризму «социалистических экспериментов». Конечно, в самом социалистическом подходе заложена потребность в сознательном и планомерном «строительстве» новых отношений — ведь его суть в контроле общества над собственным развитием. Но ложным является как представление о том, что капиталистическая система якобы сама складывается «снизу», так и представление о том, что социалистические порядки, отношения и структуры начинают формироваться лишь после победоносной революции и захвата власти передовой партией. Государство со средних веков играло огромную роль в установлении капиталистических порядков, причём само это государство не было ещё однозначно буржуазным, за него боролись, контроль над ним оспаривался различными классами и группами. Точно также и социалистические отношения начинают возникать внутри капитализма, порой стихийно, порой через реформы, которые правящие классы вынуждены принимать под давлением обстоятельств и под ударами низов.

На протяжении XX века капиталистическая система смогла выжить, «приняв в себя» большое количество элементов социализма. Смысл неолиберальной контрреформы состоит именно в том, чтобы эти элементы вычистить, ибо их постепенное накопление стало грозить стратегическому господству капитала. Количество может перейти в качество.

Буржуазная реакция пользуется откатом революционной волны XX века, крушением СССР и поражением внешнего вызова. Но торжество реакции оборачивается распадом общества как такового, ибо оно уже не может жить в условиях классического капитализма, более того, вернуться в прошлое не хотят и не могут сами носители неолиберальной идеологии, пытающиеся, например, сохранить такое порождение социал-демократических реформ, как потребительское общество. В итоге неолиберализм упирается в неразрешимое противоречие, а продолжение этой политики грозит разрушить уже не только достижения трудящихся классов, завоёванные на протяжении XX века, но и сами основы современного общественного бытия, подорвать его механизм воспроизводства и уничтожить саму буржуазную цивилизацию. Отсюда деградация и варваризация капиталистического общества, кризис образования и упадок гражданской морали. Неолиберализм в своём реакционном пафосе вынужден бороться не только против социализма, но и против наследия прогрессивного либерализма, без которого невозможна ни буржуазная демократия, ни свобода личности, ни современная культура.

Преобразование капитализма не может придти иначе, чем через борьбу политических и социальных сил, не заинтересованных в сохранении нынешней системы, исключённых из её механизма власти и не разделяющих господствующую идеологию. Иными словами, слева. Но если только антисистемным силам дано развязать процесс преобразований, ведущих систему к обновлению, то вполне закономерно, что эти силы могут — и непременно постараются — покончить с этой системой как таковой.

Любая реконструкция капитализма содержит в себе «риск» крушения капитализма. Именно эта возможность превращает эпоху реконструкции в эпоху революций. На протяжении XX века это происходило неоднократно. Если не будет радикального социального проекта, не будет и реформы капитализма. Но проект приобретает общественную значимость только через реализацию, пусть частичную. Социалистические эксперименты XX века закончились поражениями и провалами, но они оказали грандиозное влияние на историю именно тем, что были осуществлены на практике. Куда более красивые и более верные (с точки зрения абстрактной теории) проекты, оставшиеся на бумаге, не возымели и сотой доли того влияния на общественное сознание, какое имели практические попытки, пусть и окончившиеся трагически.

Единственный выход из тупика капитализма — это социалистические революции. Как показал опыт XX века, нет никакой гарантии, что итогом революции окажется победа социализма как общественного строя (точно так же, как буржуазные революции не приводили даже в случае победы к повсеместному распространению капиталистических общественных отношений). Но иного пути для прогрессивного развития человечества просто нет.

Социализм XX века оказался врачом у постели больного капитализма. Пытаясь лечить пациента, врач может ненароком убить его, но в нашем случае всё было ровно наоборот. Пытаясь убить капитализм, социализм на практике сделал его сильнее. Но попытавшись избавиться от опасных социалистических «лекарств», неолибералы поставили капиталистическую систему на грань гибели, а вместе с ней и человеческую цивилизацию. Ведь никакой иной цивилизации, кроме буржуазной у нас пока нет.

Рано или поздно капитализм всё равно либо убьёт сам себя, либо его убьют революции. Но механизм саморазрушения капиталистической системы, запущенный неолиберальной реакцией, отнюдь не приводит нас к торжеству новых общественных порядков. Скорее, наоборот. Он должен быть так или иначе остановлен.

Для этого нужна не только социалистическая политика и соответствующая теория, для этого нужна социалистическая практика. Уничтожит она капитализм или пока лишь реформирует его — это уже вопрос, на который ответит история. Но всё равно выход из кризиса лежит через антисистемную социалистическую политику.

Другой вопрос, кто станет носителем этой политики в условиях разложения традиционного рабочего класса, которое наблюдается в большинстве «старых» индустриальных стран. Однако разложение привычной социальной структуры рабочего класса не означает ни исчезновения индустриального пролетариата как такового, ни отсутствия перспектив для формирования нового социального блока, объединяющего «мир труда». И если такое объединение будет происходить в достаточно непривычных формах, то это лишь открывает огромные перспективы для социального творчества и организационной, и политической инициативы, эксперимента и новаторства. Нет никакой уверенности, например, в том, что новое политическое действие будет осуществляться в привычных и «классических» для нас формах политической партии, что все наши союзники будут идеально соответствовать нашему теоретическому идеалу, а наши собственные действия — дистиллировано чистой социалистической идеологии. Но именно в том и состоит вызов, чтобы расширить рамки социалистической стратегии, не жертвуя ни её целями, ни её принципами, ни её идеалами.

Нет причин паниковать из-за того, что к началу кризиса не сложились политические или идеологические предпосылки для его преодоления. Они будут созревать и формироваться по ходу кризиса, причём именно затяжной характер кризиса этому способствует. Вопрос не в том, насколько у левых есть объективные возможности для действия, а в том, что они могут и должны делать в сложившихся обстоятельствах.

Слабость левых сил может быть преодолена лишь практическим действием, направленным на формирование широкого «исторического блока», не сводимого к привычным для них рамкам индустриального пролетариата (от имени которого пытается говорить радикальная интеллигенция). Роль левых состоит в активной работе по формированию этого блока на политическом, культурном уровне, даже на уровне повседневной жизни, что прекрасно понимали социалисты и коммунисты начала XX века, но чего не хотят понимать левые интеллектуальные снобы нашего времени. И опираясь на стихийно развивающиеся процессы оборонительной самоорганизации масс, мы должны — вполне в духе известной ленинской книги «Что делать» — работать над развитием в этом движении социалистического сознания. Нас не должно смущать то, что борьба начинается повсеместно как оборонительная. Ведь мы защищаем то, что завоёвано прошедшими десятилетиями труда и борьбы. Мы защищаем в конечном счёте достижения той же буржуазной цивилизации и буржуазной демократии.

Странным образом сложившаяся ситуация заставляет вспомнить последнюю публичную речь Сталина, его своеобразное завещание, где говорил генералиссимус не о чем ином, как о ценностях западной демократии:

«Раньше буржуазия позволяла себе либеральничать, отстаивала буржуазно-демократические свободы и тем создавала себе популярность в народе. Теперь от либерализма не осталось и следа. Нет больше так называемой «свободы личности», — права личности признаются теперь только за теми, у которых есть капитал, а все прочие граждане считаются сырым человеческим материалом, пригодным лишь для эксплуатации. Растоптан принцип равноправия людей и наций, он заменён принципом полноправия эксплуататорского меньшинства и бесправия эксплуатируемого большинства граждан. Знамя буржуазно-демократических свобод выброшено за борт. Я думаю, что это знамя придётся поднять вам, представителям коммунистических и демократических партий, и понести его вперёд, если хотите собрать вокруг себя большинство народа. Больше некому его поднять.

Раньше буржуазия считалась главой нации, она отстаивала права и независимость нации, ставя их «превыше всего». Теперь не осталось и следа от «национального принципа». Теперь буржуазия продаёт права и независимость нации за доллары. Знамя национальной независимости и национального суверенитета выброшено за борт. Нет сомнения, что это знамя придётся поднять вам, представителям коммунистических и демократических партий, и понести его вперёд, если хотите быть патриотами своей страны, если хотите стать руководящей силой нации. Его некому больше поднять».

Странно, конечно, призывать Сталина в союзники, говоря о значении демократизма, но жестокий и прагматичный хозяин Кремля в 1952 году обращаясь к западным коммунистам, давал им урок практической политики, которой мы не вправе пренебрегать и в XXI веке. Буржуазную цивилизацию не спасёт никто, кроме противников капитализма. Если неолиберализм не будет остановлен, то разрушены будут те условия буржуазного прогресса, на которых базируются также демократия и социализм. Но если борьба будет успешной, она откроет путь к новой череде анти-капиталистических преобразований, в ходе которых будут формироваться новые общественные отношения.

Только произойдёт это не мирно, при помощи избирательных бюллетеней и учёных дискуссий, а драматически, через потрясения, перевороты, войны и революции.

ИНТЕРВЬЮ

Точка невозврата пройдена

Сергей Соловьёв

На протяжении почти 10 лет журнал и группа «Скепсис» выступают одновременно в качестве одного из центров российской левой мысли и в качестве активистского объединения, выступающего против клерикализации образования, релизиозно-фундаменталистского мракобесия. Участники группы защищают музеи, отстаивают ценности Просвещения, призывают общество мыслить критически. Интервью у главного редактора журнала «Скепсис» Сергея Соловьёва брала Анастасия Кривошанова.

Сергей, расскажите, что представляет собой редакция журнала и сайта «Скепсис», каковы цели, с которыми создавался журнал?

Редакция «Скепсиса» сложилась на основе группы однокурсников в МПГУ и вышла из содружества этой группы с сайтом Атеизм. ру. Изначально журнал носил антиклерикальный характер, поскольку именно тогда — в конце 90-х начале 2000-х годов — началась очередная кампания по преодолению сохранившихся светскости и рационализма в российском обществе и государстве. Насаждение православия и религиозности вообще становилось частью официальной пропаганды. Многие из участников нашей группы столкнулись с этим и в качестве студентов, и одновременно — в качестве школьных учителей. То, что тогда происходило, не вызывало ничего кроме отвращения, и именно на этой почве мы нашли общий язык с создателями сайта Атеизм. ру. Начало было несколько сумбурным, но в результате появился первый печатный номер журнала, и затем уже самостоятельно стали развиваться журнал и сайт, которые существуют до сих пор. Уже после первого номера стало понятно, что невозможно ограничиваться одной атеистической тематикой, что клерикализация является следствием тех социально-экономических процессов, которые не совсем верно называют реставрацией капитализма в России.

И «Скепсис» стал поднимать целый ряд вопросов, но, пожалуй, самой главной задачей стала попытка создать очаг сопротивления тому, что один из наших авторов — Илья Смирнов — назвал состоянием регрессанса. То есть сопротивление агрессивному навязыванию пассивности, невежества и иррационализма. Если правящий класс стремится отучать молодёжь самостоятельно мыслить, то наша задача — развивать критическое, анти-догматическое отношение к окружающей действительности.

В соответствии с этой целью тема атеизма и антиклерикализма органически дополнилась анализом «реформы» образования, где слово «реформа» — это эвфемизм, который просто означает приведение образовательной системы в соответствие со сложившейся экономической системой периферийного капитализма. Такое количество думающих людей для этой социально-экономической системы, как мы хорошо видим на примере стран «третьего мира», просто не нужно. Затем, это проблема национализма и его использования в рамках официальной идеологии в соответствии с давнишней стратегией «разделяй и властвуй». Кстати, проблема национализма непосредственно связана с уже упомянутой «реформой» образования. Только что, в декабре 2010 г., наблюдая подростков-националистов на улицах Москвы, мы видели прямое следствие образовательной «реформы». Разумеется, если в течение двух десятилетий целенаправленно разрушать школьное образование, уделять всего 3–5 уроков истории Великой Отечественной войны, поощрять издание огромными тиражами массы коричневого, откровенно фашистского чтива, вводить в школьный курс религиозные дисциплины, пронизанные ксенофобией, — то такой результат был неминуем. Конечно, это не единственная причина роста национализма, но одна из важнейших. Масса подростков просто лишена возможности критически проанализировать пропагандируемые националистические лозунги, а также их последствия.

Таким образом, «Скепсис» поставил себе задачу разоблачать навязываемые мифы. Например, в области переписывания истории, где государство создаёт основы для идеологического конструирования. В сфере анализа современных социально-экономических процессов в постсоветской России и процессов глобализации, которые в СМИ, в учебниках, в университетских курсах описываются так, как будто речь идёт о параллельной вселенной.

И хотя мы совершенно сознательно с самого начала не ограничивали себя жёсткими идеологическими рамками, тем не менее критерии отбора материалов для публикаций сформулированы очень чётко, собственно, это научные принципы. Мы с самого начала заявили: общественных наук вне политики не бывает. И тот факт, что журнал занимается просвещением, одновременно не может не подразумевать определённой — левой — политической позиции.

На этом этапе у нас произошёл очень показательный раскол со многими нашими старыми коллегами-атеистами. Например, один из наших авторов, который публиковался в «Скепсисе» в самом начале нашей деятельности, после выхода второго номера и начала работы сайта обвинила нас в том, что мы списываем свои позиции с «совковых учебников», что быть левым — это вообще очень плохо. И произошёл этот раскол по очень понятной причине: такие люди воспринимают ситуацию, связанную с религией и наукой в России, в отрыве от остальной массы социальных проблем. Религия, мол, это плохо, а то, что население нищает — это нормально, это «объективные» законы рынка, так сказать. Образование и наука разваливаются, невежество торжествует, но зато проводимая реформа образования идёт в правильном направлении, а коммунисты и левые вообще — это кровавые монстры, которые разрушили великую Россию. Причём человеку даже в голову не приходит: чтобы сейчас было возможно рассуждать о крахе этой системы образования и науки, как минимум надо, чтобы эту систему кто-то построил.

Всё это не означает, что в «Скепсисе» (на сайте или в журнале) публикуются только те тексты, которые на сто процентов совпадают с точкой зрения редакции. Надо сказать, что и в редакции точки зрения не всегда совпадают. Среди наших авторов есть те, кто по большей части с нами не согласен, но в конкретных вопросах мы единомышленники. Кроме того, некоторые из них по цензурным причинам просто не могли опубликовать свои материалы в других изданиях. Одна из функций «Скепсиса» на данный момент — преодоление информационного и интеллектуального вакуума, который существует в России.

Как вы представляете себе своего читателя? На какую аудиторию вы ориентируетесь?

Прежде всего, это критически мыслящие люди, начиная от старшеклассников, студентов, ощущающие социальную несправедливость. Тексты на «Скепсисе» в основном посвящены общественным дисциплинам, но это отнюдь не значит, что мы ориентированы только на гуманитариев. Аудитория достаточно широкая и недостаточно определённая, но, с нашей точки зрения, сейчас невозможно выбрать узкую целевую группу, страту, класс в качестве аудитории и объекта целенаправленной пропаганды.

И здесь мы сталкиваемся с важнейшей проблемой. Сейчас в России отсутствует традиция, причём не столько традиция протестных действий, сколько традиция, которую можно назвать традицией русской радикальной интеллигенции. Она была прервана в сталинские времена физическим либо моральным уничтожением того слоя, который вёл свою историю от декабристов до большевиков и других социалистов.

Почему это важно? Приведу пример. Давайте вспомним историю одной революции XX века — Кубинской. Когда знаменитое партизанское движение на Кубе начиналось, то партизаны приходили в какие-то сёла и встречались со старыми крестьянами, которые помнили про борьбу Кубы за независимость против испанцев. Они воспринимали повстанцев Кастро и Че просто как новый виток той же самой борьбы. Открываешь «Воспоминания бойца-сандиниста» Омара Кабесаса — та же самая ситуация. Он встречается с одним стариком-крестьянином, который в своё время был проводником у Сандино, и старик спрашивает: «Где ваши маузеры»? То есть он сразу воспринимает новых повстанцев как продолжателей традиции борьбы, он сразу воспринимает их в определённом контексте, ему не нужно объяснять всё с самого начала: кто, зачем, против кого и за что борется. И таких примеров можно привести очень много: начиная от русских крестьян и рабочих начала XX века, понимавших социалистов, которые их агитировали, и заканчивая, скажем, сапатистами. И это не просто какие-то лирические моменты, это принципиально важная вещь — есть контекст, в котором воспринимается борьба за свободу. А у нас в стране этот контекст оказался разорван, причём, вполне сознательно — сталинизм намеренно боролся с революционной традицией, не говоря уже о современной бюрократии, которая здесь оказывается прямой наследницей сталинизма, несмотря на столь различные декорации. И отсутствие этого контекста, этой традиции сказывается буквально на всём, что происходит в сфере политики. Проблема социальной пассивности, которую наши левые столь часто и мучительно обсуждают, — именно отсюда. Это может показаться некими абстрактными рассуждениями, на самом деле это не так, тут совершенно конкретные вещи. Когда ты себя называешь социалистом или коммунистом, тебя воспринимают во вполне определённом контексте, и чаще всего это вызывает резкое неприятие у людей, чьи интересы, казалось бы, социалисты и коммунисты должны защищать. Большинству вспоминаются Сталин, Берия, ГУЛАГ, «совок», уравниловка и т. д., в частности, тем же рабочим, студентам…

Восстановление революционно-демократической традиции — это достаточно сложная задача. И, возвращаясь к вопросу об аудитории, — «Скепсис» полностью разделяет вывод о докружковой стадии развития левых в России (об этом много пишет Александр Тарасов). И для выхода, для преодоления этой докружковой ситуации, в России сейчас необходимо восстановление этой традиции. А для этого, в свою очередь, помимо борьбы с официозной пропагандой, необходимы ответы на вопросы: что из себя представляет современная мировая система и российское общество; по каким социально-экономическим законам они функционируют; что в марксизме (как самой мощной до сих пор системе социально-экономического анализа) устарело, а что пригодно для изучения современного общества и т. д. Вот вопросы, которые нас волнуют. И те, кого все эти вопросы по-настоящему интересуют — это и есть наша аудитория. У нас нет готовых ответов, но мы стараемся стимулировать их поиск. Поэтому — в идеале — наш читатель должен становиться и нашим корреспондентом, автором, переводчиком… Отбор текстов для сайта довольно жёсткий, но мы всегда стараемся найти почву для взаимодействия с теми, кто нам пишет. Правда, мы не платим гонораров, и никто из редакции не получает зарплаты. «Скепсис» делается на средства его участников — таким образом мы полностью избавлены и от попыток влияния на редакционную политику, и от обвинений в коррумпированности. Но отсутствие гонораров не мешает нашим авторам делать качественные материалы.

К вам присоединяются люди, имеющие сходное мировоззрение, общие ценности, это означает, на мой взгляд, что у них есть некий стартовый уровень, который выше среднего. Что делать с остальными, как просвещать тех, кто не находится на этом уровне? Как сделать так, чтобы массы пробудились? Как возникает то «сомнение», с которого, согласно девизу «Скепсиса», «начинается свобода»?

Приведу конкретный пример из переписки с читателем. Он пишет, что его очень интересуют события, которые происходят в Латинской Америке, он много информации почерпнул на сайте. Раньше он слушал «Эхо Москвы» и знал, что президент Колумбии Велес Урибе — это храбрый человек, который на вертолёте сел на площадку перед домом наркобарона… А потом он читает сайт scepsis.ru и выясняется, что в Колумбии как-то всё не совсем так, что Урибе — американская марионетка, а в Колумбии, оказывается, уже полвека идёт война, действуют «эскадроны смерти», напрямую связанные с наркомафией.

Он слушает «Эхо Москвы», слышит про экономическое чудо в Чили при Пиночете, потом опять-таки, не намеренно, просто разыскивая информацию в интернете, натыкается на наши статьи и выясняется, что там с экономическим чудом что-то немножко не так, как говорили по радио. Он пишет нам… У него возникают вопросы, конкретные вопросы. И не на все эти вопросы у нас есть готовые ответы. Но, по крайней мере, у нас появляется площадка для дискуссии. В данном случае, конечно, идеальный вариант, когда студент начальных курсов начал задавать вопросы, осознал, что ему морочат голову. Неважно кто — «Эхо Москвы», РТР, школьный учебник… Чтобы определить, где нам промывают мозги, нужен ориентир, нужен научный способ мышления. Вот собственно его мы и пытаемся сформировать. Но надо признать, что работать в этом направлении становится всё сложнее. В начале 2000-х студенты сами писали творческие работы, а сегодня девяносто процентов делают только компиляции и не потому, что не хотят, а просто не умеют иначе. Вот конкретный пример того, к чему привела реформа образования с Единым Г. И на самом деле в этом и заключалась одна из задач данной реформы, не только ЕГЭ, а «реформы» образования в целом. Бороться с ней или, скажем, с действием телеящика, мы не можем. Но тем, кто задаёт вопросы, кто сам понял, что нужно их задавать, мы можем помочь, именно они — наша аудитория. И именно они впоследствии будут решать, как «пробуждать массы». Сейчас, как я уже говорил, мы на докружковой стадии. Поэтому, прежде чем говорить об абстрактной массе, давайте поймём, что мы можем сказать, а также — какова классовая структура современного российского общества, как она развивается. Это не исключает необходимости контрпропаганды «в массах», но не стоит рассчитывать, что она будет производить быстрый эффект.

Итак, нужно восстановление традиции борьбы за свободу. Какими методами?

Для начала надо эту традицию знать — а ведь она полузабыта! Следовательно, её нужно пропагандировать. Именно для этой цели был создан дочерний сайт, посвящённый Варламу Шаламову. Шаламов — это не просто один из писателей, который писал о ГУЛАГе, о сталинизме, пусть и самый талантливый из всех. Это человек, который был сознательным борцом против сталинизма, который через ГУЛАГ пронёс идеалы русского освободительного движения, который никогда не отделял себя от революционной традиции, от традиции русской радикальной интеллигенции. И он продолжил эту борьбу со сталинизмом после лагеря, но при этом никогда не становился на позиции отрицания революционной традиции. Это знаковая фигура, которая для нас символизирует преемственность — тонкую ниточку преемственности. Когда же в качестве символа антисталинизма выступает фигура Александра Исаевича Солженицына («орудие холодной войны», по определению Шаламова), который был сознательным антикоммунистом, который именно революционеров винил во всех бедах России, и который является автором целого ряда мифов о советской и о дореволюционной России, то перед нами очередной пример «промывки мозгов». И не случайно, что Солженицын тормозил издание Шаламова за рубежом, вступал в совершенно неприличную полемику с публикаторами шаламовского наследия в России уже в 90-е годы. Потому что здесь перед нами две принципиально разные идеологические (и литературные, но это здесь не столь важно) позиции. Но это только один пример.

Сейчас — как под воздействием официоза советских времён, так и благодаря современной пропаганде — российская революционная традиция либо дискредитирована, либо просто малоизвестна. Знания, а вслед за ним и научного анализа опыта России и СССР в XX веке, действительно крайне не хватает левым (причём не только в России). Опыт-то наш, а многие отечественные левые ориентированы прежде всего на современный западный опыт, который для российских условий просто малопригоден. А вот опыт, существующий в нашей стране, оказывается как будто ненужным, устарелым, неактуальным, хотя, прежде чем его объявлять ненужным, для начала хорошо бы его изучить. И действовать затем на основе этого опыта.

Хорошо, к западным левым вы явно относитесь критически. Тогда опыт каких стран «третьего мира» кажется интересным?

Ответ не будет оригинальным. Важно то, что происходит в Латинской Америке, так называемый «левый поворот», которому уделено немало места в № 5 печатного «Скепсиса». Тем более что, как показывает практика, после некоторой паузы этот поворот продолжился. И здесь очень интересно сравнивать Восточную Европу, включая Прибалтику, Польшу, Венгрию, в том, как совершенно по-разному бывший соцлагерь, выполнявший все неолиберальные заветы, и Латинская Америка реагируют на кризис.

В постсоветский период в России в интеллектуальной жизни возобладала местечковость, мы видим, что процент международных новостей в прессе сегодня на порядок меньше, чем в советское время. Если человек целенаправленно не использует интернет, то он просто не в курсе происходящего в мире, особенно за пределами США и Европы.

Но если про Латинскую Америку так или иначе говорят все левые, то ситуация в других странах «третьего мира» не менее интересна, и о ней у нас знают мало. «Скепсис» стремится находить материалы о том, что происходило и происходит в Азии. Это очень сложный и интересный регион, и немногие могут похвастаться тем, что достаточно знают о социальных процессах в нём, тем более — о революционных движениях. И тут большое поле деятельности, прежде всего, для переводчиков. У нас есть тексты об Индии, Непале, и мы стараемся следить за развитием ситуации в этих странах. Недавно мы начали поиски текстов об Африке, так как благодаря СМИ этот континент превратился в массовом сознании в чёрную дыру, в которой ничего не было, нет и не будет. Тут очень много работы, одним словом. Россия сейчас куда ближе к «третьему миру», чем к «золотому миллиарду», хотя в Москве и Питере даже у левых частенько возникает иллюзия обратного. Но важен не только практический опыт, важна и теория. Так, у нас уже более-менее воспринята европейская левая мысль. А вот, например, социологи и экономисты из Латинской Америки, изучающие «периферийный капитализм», пока что остаются в России практически неизвестными.

Несколько слов о том, что является приоритетным: бумажное издание или интернет-сайт?

Это просто разные виды деятельности, разные средства. Интернет-издание, конечно, регулярно читает намного больше людей. Но представление, согласно которому в России уже все (или почти все) имеют доступ в интернет, всё-таки неверно. Есть регионы, где интернет остаётся достаточно дорогим для наших потенциальных читателей, где его может вообще не быть, где студенты, например, не могут себе позволить такую интернет-жизнь, как москвичи или питерцы. Поэтому бумажный журнал остаётся необходимостью. Кроме того, интернет-издание и закрыть сравнительно легко, а вот ликвидировать разошедшийся тираж журнала гораздо сложнее.

В «бумажное издание» мы стараемся отбирать материалы, которые меньше всего устаревают и которые «закрывают» конкретную тему, отражают нашу позицию, наш взгляд на определённую проблему. Так, номер по «реформе образования», как мне кажется, практически исчерпывающе показал происходящее — и все наши прогнозы, увы, оправдались. Другое дело, что на печатные номера зачастую не хватает сил (отсюда — нерегулярность), потому что сайт требует их немало. Недавно мы начали в сотрудничестве с некоторыми издательствами выпускать книги, причём по разным сюжетам. В 2010 году вышли две книги, подготовленные участниками «Скепсиса». Во-первых, собранная Дмитрием Субботиным книга «Эйнштейн о религии», развеивающая спекуляции вокруг «религиозности» учёного и разбивающая «доказательства» якобы равноценности религии и науки. Во-вторых, переведённая Еленой Бучкиной «Теория литературы» английского марксиста Терри Иглтона, представляющая практически неизвестную в России традицию западного марксистского литературоведения и социальной литературной критики. Есть издательские планы на 2011 год — ив связи с марксистской теорией, и, например, антифашистской пропагандой, причём речь идёт не только о переводах.

Вернёмся к вопросу о клерикализации. Откуда вообще возникла эта волна, захлестнувшая наше общество?

Начать следует с констатации факта: клерикализация — это идеологический процесс. Это идеологическое оформление существующего политического режима. И этот факт большинство, в том числе и большинство левых, понимает совершенно недостаточно. Не случайно Маркс в своё время говорил: «Всякая критика начинается с критики религии». Когда мы начинали свою деятельность, очень многие относились к этому так: что вы ерундой какой-то занимаетесь, подумаешь, какие-то попы, есть куда более важные темы… Потом «Основы православной культуры» (иными словами — «Закон божий») стали вводить в провинции почти повсеместно. Сейчас идут отчёты о ситуации в Белгородской области, где уже есть философско-теологический факультет, готовящий преподавателей ОПК, правда, заметим, подавляющее большинство по специальности не устраивается. Но идеологическая обработка в школах и вузах уже поставлена на поток — и, судя по последним заявлениями деятелей ЕдРа, процесс будет продолжаться.

А как вы будете вести какую-то протестную агитацию, если люди уверены, что власть — от бога, что мораль и духовность бывают только религиозными, а протест против богоданной власти — бесовское и аморальное занятие?

Важно понимать, что не существует принципиального разрыва между неолиберальной идеологией и той самой клерикальной, средневековой, хотя, возможно, кому-то это и покажется странным. Если идёт игра на понижение культурного и интеллектуального уровня, то необходимы конкретные методы, с помощью которых эта цель достигается. С одной стороны, нам внушают, что образование — это товар, а за товар надо платить. Ну, конечно, государство вам поможет, но поможет оно не всем, а самым лучшим, а кто самый лучший — будут решать по результатам ЕГЭ. Да для самых-самых ещё есть и олимпиады, а школы в деревне вообще не особо нужны и т. д. И высшее образование способны получать только 15–20 % населения, а дело остальных — стоять у конвейера, у кассы или мести улицы. Соответственно, нужно предложить людям что-то взамен школы, знаний, просвещения.

А что предложить? Не нужно переоценивать тех, кто находится у власти, они пошли по самому простому и испытанному пути. Старая уваровская триада «православие, самодержавие, народность», достаточно её немножечко подкорректировать и осовременить — и получим вполне пригодную для использования идеологическую модель. Она крайне примитивна, она проста, она эффективна при условии невежества — до определённого момента. В дополнение к этой модели прибавляется элемент национализма, такой вялотекущей ксенофобии под лозунгом «Россия для русских», которая недавно выплеснулась на московские улицы. Надо отметить, что даже при отсутствии официальных заявлений высших церковных иерархов степень национализма среди воцерковленных граждан гораздо выше. Социологические исследования это показывают достаточно чётко. Дальше — изображение всего этапа советской истории в качестве этакой чёрной дыры, прорехи на человечестве, с подчёркиванием всегдашней патриотической роли РПЦ и т. д. Но прежде всего клерикализация — способ обеспечения социальной стабильности, поддержка государства насаждаемым авторитетом церкви. Рука руку моет.

Сейчас идёт новая волна захватов музеев, исторических памятников — всё это передаётся церкви. Чем это кончится было понятно с самого начала. У нас на сайте есть статья Людмилы Воронцовой — музейного работника, датированная ещё 1991-м годом, которая так и называется «Разрушать ли музеи ради церковного возрождения?». Сейчас осуществляется самый пессимистический сценарий. Церковь за исполнение своих идеологических функций получила и продолжает получать гигантские материальные ресурсы. Это крупнейшая корпорация и, кстати, её способы захвата собственности — самое обыкновенное бизнес-рейдерство. Достаточно вспомнить примеры, которые мы отслеживали: история с Валаамом (у нас был долгий судебный процесс — монастырь подал на нас и нескольких жителей Валаама иск «о защите деловой (!) репутации Валаамского ставропигиального мужского монастыря»[55]; дело, кстати, закончилось «ничьей», несмотря на весь административный ресурс), захват Рязанского кремля[56],- получение части детской поликлиники, которая, судя по всему, сдаётся под офисы[57], сейчас идёт борьба за детский медицинский центр для детей-инвалидов в Московской области[58] — это только самые вопиющие примеры. О ситуации с Рязанским кремлём мы сделали совместно с Красным ТВ документальный фильм «РПЦ против музеев: осада Рязанского кремля», в котором сами музейщики подробно описали процесс рейдерского захвата.

Но в проблеме «церковной реституции», помимо просто платы имуществом за идеологические услуги, есть ещё один важный момент. Церковь — в соответствии с госзаказом — осуществляет зачистку исторической памяти.

В образовании это процесс начался раньше. Возьмите какой-нибудь учебник по истории для гимназий XIX века, посмотрите, как по этому учебнику выглядела история. Нетрудно представить. И уже сейчас дети учат историю по учебникам, напоминающим дореволюционный официоз — с поправкой на время, конечно. Вот учебники, которые редактировались академиком А.Н. Сахаровым, директором института Российской истории РАН. Например, был такой исторический деятель, про которого в учебнике сказано, что «презиравший разложившееся, проворовавшееся офицерство и в свою очередь ненавидимый ими всеми и называемый тираном и чудовищем», этот человек «брал на себя в государстве наиболее тяжёлую, грязную и неблагодарную работу и делал её честно, бескорыстно». Вопрос на пятёрку, о ком идёт речь? Школьный учебник для десятого класса.

— Это Аракчеев. А знаете, кто это проворовавшееся дворянство, которое презирал Аракчеев, которое его ненавидело и травило? Пушкин, Чаадаев, кружок «Арзамас» и т. д. Ну, разумеется, и декабристы, ведь декабристы, понятное дело, — масонский заговор. И это уже в школе! Примеров таких масса. Ещё один школьный учебник говорит нам, что «Правовое самодержавие» — это политический режим в России в начале XX века. Учитывая общее понижение интеллектуального уровня, нетрудно предсказать, что эти вещи будут скоро восприниматься как норма. Особенно если учесть, что современное состояние нашего образования, особенно гуманитарного, от самостоятельного мышления отучает. Конечно, здесь огромна роль конкретных учителей, но это всё же отдельная тема…

А что делает на этом фронте церковь? Конкретный пример: в Костроме в Ипатьевском монастыре был замечательный музей истории XX века, один из лучших музеев этого периода в центральной России, если не лучший вообще. Музея сейчас нет, музей уничтожен, всё передано РПЦ, которая в ансамбле памятника XVI–XVII века строила новую церковь, посвящённую «убиенным страстотерпцам» Николаю II (Кровавому) и его семье, вырубив столетние деревья, посаженные, кстати, к трёхсотлетию дома Романовых. И, соответственно, проводит регулярные службы в храме XVI века, отчего страдает фресковая живопись. Я уж не говорю про ситуацию, когда к иконе XVI века, по просьбе церкви выданной музейщиками на крестный ход, украшения прибивали гвоздями, а на Боголюбской иконе Богоматери, переданной церкви «во временное пользование», заводится грибок.[59] А в воцерковленном музее на Соловках вы ничего не узнаете про соловецкое восстание, знаменитое соловецкое выступление старообрядцев, вы вообще почти ничего не узнаете про историю Соловков. Даже история Соловецких лагерей особого назначения (СЛОНа) монастырское начальство не интересует. В Рязани — та же картина. И когда мы видим, что церкви в массовом порядке отдаются музеи, органные залы, театры, надо понимать простую вещь: этому государству не нужно культурное население, ему нужно население, которое ходит только в церкви, а его культурные запросы удовлетворяются попсой, сериалами и батюшками, причём, чем менее образованными батюшками, тем лучше.

Причины описанной вами ситуации — только государственный заказ?

Конечно, дело не только в том, что есть правящий класс, который поддерживает церковь, и есть церковь, которая является идеологической подпоркой для современного режима в России. Это было бы слишком просто и потому — неверно. Как мы знаем из истории, резкие всплески религиозности и суеверий происходят именно тогда, когда общество находится в ситуации нестабильности, когда люди просто не понимают, что вокруг них происходит, когда они испытывают ощущение полной безнадёжности и неуверенности. В России люди были травмированы распадом СССР, нелиберальными реформами, крахом всего привычного миропорядка. Люди интуитивно чувствуют, что изменить ситуацию они не могут, это от них не зависит, и для них способ не потерять надежду окончательно — вера в иллюзию, то есть религия. И сейчас, с начала 90-х годов, церковь (а вместе с ней разные секты, гадалки, экстрасенсы, астрологи — вся эта толпа паразитов) эксплуатирует именно вот это.

Принципиален здесь тот факт, что церковь — это социальный институт, выполняющий заказ власти и опирающийся на определённые идеологические иллюзии населения. Но, кстати говоря, период резкого роста религиозности по всем социологическим исследованиям уже закончился. РПЦ оказывается в довольно неприятной ситуации: ресурсы-то нужны, каким-то образом надо людей привлекать, а в условиях свободной конкуренции православная церковь работать не умеет, она всегда опиралась на государственную поддержку со времён Ивана Грозного и самостоятельно никогда не могла и шагу ступить. И хотя были движения низового духовенства, но сама церковь как институт постоянно нуждалась в государственной поддержке (уступая в этом другим религиям: от старообрядцев до протестантов).

За двадцать лет каковы результаты клерикализации?

Результаты катастрофические. Идеологическая модель «православия, самодержавия, народности» окончательно утвердилась — с разными вариациями, но с неизменным духом почитания властей. РПЦ утвердилась в школе, где теперь и проводится промывка мозгов в духе знаменитой «уваровской триады». Конечно, в разных регионах ситуация разная, но в целом «модернизированное» издание «закона божьего» в школах уже есть, судя по всему, и церковное присутствие в школе будет только увеличиваться, причём за счёт выбрасывания из программ общеобразовательных предметов. Для чего? — Якобы для воспитания патриотизма и «духовности», а на самом деле для идеологической обработки и упрощения коммерциализации образования. Ведь те предметы, которые выбрасываются из программы, родители, желающие, чтобы дети могли поступить в вуз, вынуждены будут оплачивать.

Антиклерикализм и атеизм в массовых СМИ если и появляются, то только как исключение из правил, и ещё реже авторы таких текстов пытаются посмотреть на ситуацию системно. Что же касается культуры, то я не согрешу против истины, если скажу что деятельность РПЦ — это уничтожение культурного наследия, примеров просто огромное количество. В начале ноября был продавлен закон «О передаче религиозным организациям имущества религиозного назначения, находящегося в государственной или муниципальной собственности», который стал легальным оформлением давней практики РПЦ по захвату историко-культурных ценностей. Так что, как говорит сотрудник Третьяковской галереи Левон Нерсесян, скоро мы многие памятники церковного искусства сможем видеть только на картинках.

Есть какой-то протест против этого у тех, кто страдает от клерикализации, кроме музейщиков? Может, есть родители, учителя?

Учителя у нас, к сожалению, зависят от администрации и боятся политики. С учителями, которые выступают открыто, оказывается, справиться сравнительно легко на местах, редкие исключения только подтверждают правило. Но тут опять церковь наступает на те же грабли. Опора на государственную поддержку будет означать, что её будут отождествлять с государством. И непринятие государственной политики будет перенесено и на РПЦ. Тем более, когда церковь ведёт себя как корпорация, когда она выселяет людей, как это было на Валааме, предоставляя им жильё за сорок километров от острова в провинциальном городке, где нет работы, и где самый прибыльный бизнес — это обслуживание сексуально-алкогольного финского туризма.

Люди в конце 80-х годов сами приветствовали приход церкви на Валаам, они хотели, чтобы был монастырь, духовное возрождение, и воспринимали всё именно так. Но после такого урока, многие, если и остались верующими, то их отношение к РПЦ вообще и к Валаамскому монастырю, в частности, принципиально изменилось.

Но после нашего знакомства с этими людьми стало понятно, что протестным потенциалом большинство из них не обладает, большинство, даже доведённое до крайности, будет молчать. А с немногими «буйными» справиться сравнительно легко.

Музейщики… Это люди в большинстве искренне верующие, но они уже объявляли голодовки, как в Костроме, выходили на улицу, как в Рязани и Калининграде. Чтобы музейщики вышли на улицы с протестом — надо людей довести до полного отчаяния. Но они из-за своей социальной позиции (они — государственные служащие) оказываются в двойственной ситуации, оказываются заложниками своей работы. Но факт — они пытаются объединяться и бороться, среди них складывается протестное профессиональное сообщество, на что совершенно оказалось неспособна куда потенциально более сильная среда работников сферы образования. Но в целом, я думаю, что они будут стремиться сохранить хоть что-то, в ситуации социальной апатии они просто не смогут переломить ситуацию. Увы, практика нашего общения с музейщиками показывает, что они сочувствуют тем, кто в каждый конкретный момент является объектом этого вандализма, но выступают крайне редко. Хотя примечателен один случай, когда всё-таки отдельные представители музейного сообщества (начал эту историю Левон Нерсесян) не побоялись вынести сор из избы и открыто выступили против передачи церкви на «временные службы» «Троицы» Рублёва. Это был знаковый момент, потому что если бы тогда удалось это продавить, то церковь получила бы карт-бланш.

Но есть и другой аспект: наглая, грубая пропаганда вызывает отторжение на индивидуальном уровне и у школьников, и у студентов, и у вполне взрослых людей. Не у всех, конечно, но многие начинают задумываться. К примеру, у одного из подростков была воскресная школа, родители его туда отправили; школьник походил, а потом увидел, что тот поп, который им рассказывал про христианские ценности, в совершенно непотребном алкогольном состоянии как-то вечером возвращается домой. Для подростка это было шоком, больше ни в воскресную школу, ни в церковь человек не ходит. Или другой пример: многих просто шокировала история попытки захвата части территории реабилитационного центра для детей-инвалидов «Детство», когда «высокодуховная» и «выско-моральная» церковь ради 25 обитателей монастыря «наехала» на центр, в котором проходит лечение и реабилитацию около 6000 больных детей в год. Кристально ясная с этической точки зрения ситуация, дальше ехать некуда. И это всё неизбежно будет порождать протест, а наша задача — сделать так, чтобы люди понимали, как деятельность отдельных чиновников и попов связана с деятельностью всей РПЦ и государства в целом.

Как я уже говорил, в условиях господства неолиберализма нужна идеология для быдла, для тех, кто должен работать, для тех, кто иностранный язык должен знать, как выразился один из наших реформаторов образования, в таком объёме, чтобы объяснить иностранцу, как пройти к вокзалу. Для них — «православие, самодержавие, народность». А для тех, кто уровнем повыше, предлагается собственно неолиберальная модель — то, что в социологии называют меритократией, — власть якобы лучших. Для них — идеология успеха, идеология, очищенная от некоторых «перегибов», напоминающих о фашизме, но в целом — идеология социал-дарвинизма. Точка невозврата пройдена, социальное и культурное наследство советского периода уже невосстановимо. Так что здесь, как и в экономике, как и в социальной сфере, всё надо начинать сначала.

Кто виноват — ясно. Что делать?

Что делать? Мы, по сути дела, оказываемся отброшены в прошлое, в Россию середины XIX века, а в случае с клерикализмом — едва ли не в допетровский период. Вновь необходимо радикальное просвещение. Необходимо опять доказывать и показывать очевидное: что наука и религия — принципиально разные вещи. Что существует, например, только научная психология, а христианская психология — это оксюморон, всё равно что арийская физика, советский творческий дарвинизм («лысенков-щина») и тому подобная ерунда. А между тем, в научном сообществе нашлось немного людей, кто открыто выступил против клерикализации науки, причём в подавляющем большинстве эти немногие — учёные-естественники. Гуманитарии тихо скурвились.

Надо в нашей просветительской деятельности связывать отдельные эпизоды в одну картину. В систему. И на этой основе вести контрпропаганду. Просвещение без контрпропаганды сейчас попросту невозможно, сейчас по сути это синонимы.

Что должно измениться в стране, чтобы этот процесс затормозился или пошёл вспять?

Всё! В нынешней ситуации я не вижу никаких тенденций, благодаря которым ситуация может перемениться. Обратных — сколько угодно. Для того чтобы процесс пошёл на спад, нужно, чтобы неэффективность этой идеологической модели стала всем очевидной. Она и станет очевидной. Неминуемо, потому что она действительно неэффективна. Тандем государства и РПЦ в который раз уже наступает на одни и те же грабли, и результат будет такой же. Церкви в деревнях жгли не злобные жидомасоны-большевики, не латышские стрелки, направляемые дьяволами во плоти Свердловым и Троцким, а жгли и грабили те самые крестьяне, для которых священник был тот же барин, только в облачении. Но если священник в деревне был на стороне крестьян, защищал их от помещиков и богатеев, ставил себя вровень с ними, тогда они, наоборот, защищали его от особо рьяных комиссаров.

В конечном итоге, надеюсь, этой болезнью общество переболеет (в противном случае оно просто не сохранится), но нескоро, и последствия этой болезни уже трагические, а будут — куда более драматичными, чем сейчас. Повторюсь: надо свыкнуться с мыслью, что очень многое, что нам — благодаря советскому периоду — казалось само собой разумеющимся, всё дальше и всё больше придётся объяснять, показывать, восстанавливать, строить заново. И далеко не только в сфере антиклерикальной борьбы — во всех сферах: от науки до промышленности, от образования до политики.

АНАЛИЗ

Нравственность и социальная революция

Валерий Паульман

«…Включение пролетариата, созданного как класс капитализмом и осознавшего своё историческое своеобразие в культурной общности современных государств в качестве нового самостоятельного элемента, стало неотвратимой проблемой всей государственной политики».

Макс Вебер

«Всякое же стремление к прогрессу основано на отрицании настоящего положения вещей и на полноте нравственной отчуждённости от него».

Себастьян Франк

Нравственность, как и другие формы общественного сознания (наука, философия, идеология, право, религия, искусство), является одним из важнейших факторов, определяющих образ жизни любого общества. Однако её роль особенно возрастает в переломные периоды, когда происходит качественный скачок из одного состояния данного общества в другое. Как я пишу в своей книге «Мир на перекрёстке четырёх дорог. Прогноз судьбы человечества», к началу XXI столетия масштабы и уровень назревших проблем глобализации возросли настолько, что стихийное развитие уже недопустимо.

Необходимо активное вмешательство общественного разума для сознательного регулирования экономики[60] и политики, чтобы предотвратить угрозы назревающих глобальных катастроф. А это в свою очередь предполагает мобилизацию всего интеллектуального потенциала человечества, развитие активного общественного сознания по всем направлениям, добавим — обязательно и в сфере нравственности. Перед людьми на этой планете со всей остротой встала дилемма: либо вступление в новую эпоху, где жизнью будут править не стихия, а сознание, свобода и справедливость, либо путь постепенной, более или менее медленной деградации, которая неизбежно приведёт к катастрофическим последствиям. В связи с этим, обращаясь к новейшей истории, к процессам, протекающим в настоящее время как в отдельных странах, так и в глобальном масштабе, нас, безусловно, должна в первую очередь интересовать проблема социальной революции, путей трансформации капиталистического способа воспроизводства общественной жизни в социалистический способ. А в сфере морали, вне всякого сомнения, центральным является вопрос о нравственной оценке в буржуазном обществе определяющего экономического отношения — процесса создания прибавочной стоимости или эксплуатации наёмной рабочей силы классом капиталистов: воспринимается ли она наёмными работниками и капиталистами как безнравственное деяние?

В поисках ответа на этот вопрос из-за отсутствия достоверной социологической информации нам ничего не остаётся, как полагаться на умозрительные размышления, опирающиеся на научные публикации, художественную литературу и журналистские расследования.

Однако сначала необходимо пояснить, почему центральным вопросом морали в буржуазном обществе является выше сформулированный вопрос об отношении людей к процессу создания прибавочной стоимости, а не какие-либо другие общественные отношения (например, политические, межнациональные, межконфессиональные, гендерные и т. п.). Дело в том, что реальное богатство людей, классов и государств создаётся в процессе производства, а поскольку в большинстве стран экономика основывается на капиталистической частной собственности на средства производства, в процессе функционирования которой для производства всех видов благ используется труд наёмных работников (а в некоторых регионах мира, сферах производства и оказания услуг — даже труд крепостных и рабов)[61], то стоимость вновь созданного продукта создаётся именно их трудом, а полученная владельцами средств производства прибыль является превращённой формой прибавочной стоимости. Этот процесс и есть эксплуатация, что по существу является постоянно воспроизводимым актом несправедливости, если хотите — беззастенчивого грабежа (только экономического), в результате которого возникает всё возрастающее неравенство в распределении доходов, богатства, а также положения людей в обществе, условий воспроизводства последующих поколений. Следовательно, ядром системы нравственности буржуазного общества со всеми её характерными чертами (корыстолюбие, эгоизм, индивидуализм, вероломство, зависть, клевета, лицемерие и т. п.) как раз и является эксплуатация человека человеком. Капитализм сделал человека машиной для наживы, приобретательства. Во главе всего стоит доллар, а не человек с его потребностями[62]. Как метко заметил Б. Акунин, «каждый сам по себе, тащит на себе свой панцирь — не достучишься. Да и стучаться никто не станет, потому что это будет считаться вторжением в приватность»[63]. В моей вышеназванной книге в параграфе 3.7.7. сформулирован, как мне представляется, универсальный критерий оценки нравственности той или иной общественной формации, который состоит в том, совершается ли воспроизводственный процесс во имя блага человека; насколько успешно данное общественное устройство обеспечивает удовлетворение материальных, духовных и социальных потребностей населения, и не какого-либо отдельно взятого класса или группы людей, а всех граждан данного общества. Капиталистический способ воспроизводства никак не соответствует данному критерию.

Некоторым может показаться моя резко отрицательная оценка нравственных характеристик капиталистического общества предвзятой, необъективной. Чтобы у читателей снять подозрение в моей необъективности, приведу выдержку (правда, довольно обширную) из Доклада ООН «О мировом социальном положении, 2007 год: императив занятости», в которой приведены главные выводы, сделанные авторами данного документа:

«На нынешнем этапе глобализации рынки труда эволюционируют в направлении всё большего отсутствия экономической безопасности и более высоких уровней большинства форм неравенства, что отрицательно сказывается на возможности людей жить в условиях достойной работы и удовлетворительной занятости.

Большинство молодёжи в мире живёт в нищете, и в общей сложности 130 миллионов молодых людей являются неграмотными.

Инвалиды с гораздо большей степенью вероятности, чем люди без инвалидности, окажутся среди безработных или занятых неполный рабочий день. Между нищетой и инвалидностью существует прямая связь.

В своём стремлении оставаться или стать конкурентоспособными в экономическом отношении правительства и работодатели по всему миру предпринимают многочисленные шаги для повышения гибкости рынка труда, тем самым создавая угрозу ещё большего отсутствия безопасности среди большинства групп трудящихся.

По всему миру наблюдается рост неформальной занятости и краткосрочных контрактов, которые дают трудящимся меньше прав и мало уверенности в отношении их занятости.

Происходящие в последнее время процессы дерегулирования, приватизации и коммерциализации социальных услуг приводят к уменьшению гарантий занятости и получения доходов, а также к утрате трудящимися, предоставляющими такие услуги, права голоса и представленности.

Стандартные контракты и коллективные договоры уступают место более индивидуализированным контрактам, основанным на заключении трудовых договоров на индивидуальном уровне между работодателями и трудящимися, что приводит к дальнейшему сдвигу в балансе сил в пользу работодателей.

Гарантии труда ещё больше подрываются вследствие глобализации финансовых рынков и возникновения глобализированного предложения рабочей силы.

Законодательная регламентация заменяется саморегулированием как частью либерализации, сопровождающей глобализацию, что создаёт угрозу ещё большего отсутствия гарантий труда.

Принцип социального страхования, являющегося компонентом систем социальной защиты, является более слабым в странах, в которых доминирует неформальная экономическая деятельность. Нереально предвидеть, что такое страхование станет краеугольным камнем социальной защиты в будущем».

Как следует из доклада, в глобализирующемся мире, где сегодня господствует капиталистическая система воспроизводства, снижается уровень экономической безопасности и социальной защиты трудящихся, возрастает неравенство, большинство людей живёт в жуткой беспросветной нищете, возрастает угроза стать безработным, особенно для лиц с физическими или умственными дефектами и т. д.

Однако вернёмся к вопросу, который был сформулирован выше: воспринимается ли процесс создания прибавочной стоимости наёмными работниками и капиталистами как безнравственное деяние?

Вряд ли ошибусь, если выскажу такое мнение: в настоящее время большинство членов современного буржуазного общества не рассматривает наёмный труд как безнравственное деяние. Это утверждение касается не только класса капиталистов, но и лиц, продающих свою рабочую силу на рынке труда. Каковы основания для такого умозаключения?

Во-первых, многие (сколько — сказать трудно) представители обоих классов свои действия рассматривают как вполне добропорядочные. Наёмные работники, вынужденные продавать капиталистам свою рабочую силу, трудясь на них, не видят ничего в этом предосудительного. Наоборот, для них их действия представляются морально оправданными. Капиталисты же в свою очередь считают, что они, обеспечивая работой рабочих и служащих, особенно в условиях хронической безработицы, совершают благое дело. Справедливость как форма Добра трактуется буржуазией как эквивалентность обмена благами и получения обоюдной выгоды. Капиталисты считают, что плата за рабочую силу в определённом, акцептированном размере является справедливой, ибо она соответствует правилам обмена товаров на рынке[64].

Сейчас многие наёмные работники воспринимают свои отношения с работодателем главным образом через оценку размера заработной платы (с учётом инфляции). Профсоюзы там, где они существуют, организуют различного рода акции (переговоры, пикеты, забастовки) с требованием увеличить размер заработной платы с тем, чтобы её рост по крайней мере не отставал от увеличения цен. Подчас они заканчиваются удовлетворением (полным или частичным) требований профсоюзов. Некоторые наёмные работники могут воспринимать уровень своей заработной платы как несправедливо низкий, но понимание ими несправедливости не распространяется дальше традиционного восприятия буржуазных экономических отношений как неизбежного, обычного и от них не зависящего. Существующая в большинстве стран ничем не оправданная разница в уровне оплаты труда мужчин и женщин также трактуется, как правило, последними как несправедливая. Ещё одним явлением, которое порождает чувство несправедливости существующих в настоящее время в буржуазном обществе порядков, является безработица, особенно хроническая.

Появление профсоюзов и заключение коллективных договоров — это, вне всякого сомнения, большая победа рабочего класса и шаг вперёд в социальном прогрессе буржуазного общества. Любой договор рабочих с капиталистом, да ещё подкреплённый авторитетом профсоюза — это лучше, чем дикая, безудержная эксплуатация. Только степень охвата профсоюзным движением во многих странах является смехотворно малой — где-то в пределах 10–15 процентов. Однако, к сожалению, приходится констатировать, что негативные моральные оценки экономических отношений между трудом и капиталом сегодня сводятся в основном к количественной мере пропорций между величинами оплаты труда и прибыли, а не к самой сути этих отношений.

Во-вторых, во многих странах господствует идеология сотрудничества классов, пропагандируемая социал-демократами и разделяемая профсоюзами. Если я не ошибаюсь, то именно в послевоенной Германии Людвигом Эрхардом впервые была сформулирована идея заключения ежегодных коллективных договоров между объединениями работодателей, профсоюзами, представляющими интересы рабочих и служащих, а также правительством, или идея классового социального партнёрства (так называемого «треугольника солидарности»). Эта идея быстро распространилась, став доминирующей в буржуазном обществе; в Евросоюзе она даже приобрела форму наднационального института (хотя, как выше было отмечено в Докладе ООН, система коллективных договоров постепенно размывается).

В-третьих, существует множество концепций возникновения прибавочной стоимости, которые отрицают теорию К. Маркса по этой центральной проблеме политэкономии капитализма, игнорируя сам факт эксплуатации капиталистами наёмной рабочей силы. И естественно, что в университетах, где студенты штудируют курс «Экономикс», преобладает т. н. концепция «трёх факторов», которая и лежит в основе повседневной пропаганды. Более того, идеология концепции «трёх факторов» и т. н. постмодернизма настолько «пропитала» мозги западной научной и политической элиты, что для них даже стали непонятны азы классической политэкономии (см. об этом в параграфе 1.2.1. моей книги и в произведениях М. Хазина). А среди простых людей, естественно, очень мало тех, кто самостоятельно и на основе приобретённых знаний в состоянии разобраться в сложных хитросплетениях множества различных концепций о прибавочной стоимости.

И, наконец, в-четвёртых, политики и церковь, а также СМИ делают всё возможное, чтобы уберечь народ от «заразы марксизма», третируя и предавая анафеме носителей «вредной» идеологии, что, безусловно, не может не приносить своих обильных ядовитых плодов.

Этому способствует манипуляция общественным сознанием — мощнейшим оружием в руках буржуазии. Как пишет В. Шейнов, «именно отношения между рабочими и работодателями больше и острее всего нуждаются в некоей «второй реальности», которая камуфлировала бы негативные моменты этих взаимоотношений с помощью конструирования иной, благополучной видимости социального партнёрства»[65].

Словом, в силу вышеизложенных причин в буржуазном обществе господствующим является ложное, совершенно превратное понимание стержневого экономического отношения между людьми, что не может не отражаться на всей системе нравственности. Поскольку большинство людей не видит, где кроется корень Зла, порождающего все другие беды в обществе, то вся система нравственности оказывается по существу не соответствующей их коренным интересам, причём парадокс состоит в том, что они даже не подозревают об этом. Другими словами, в обществе господствует буржуазная система нравственности, обслуживающая интересы воспроизводства капитала, а не удовлетворения материальных и духовных потребностей большей части населения капиталистических обществ.

Зло воспринимается как Добро. Отчуждение от средств производства и необходимость бороться на рынке с себе подобными, чтобы продать повыгоднее свою способность к труду, называют свободой. Конкуренция по принципу «человек человеку волк» и культ наживы способствуют расцвету безграничного эгоизма и индивидуализма. «Только теперь, с капитализмом, начинается — не существует ни одной экономической или финансовой процедуры, которая, если перевести её в термины кода, не обнаруживала бы свой постыдный характер, то есть своё извращение или же сущностный цинизм (эпоха нечистой совести — это также эпоха чистого цинизма)»[66].

И здесь уместно рассмотреть несколько фундаментальных проблем этики, без понимания которых невозможно подойти к раскрытию темы настоящей статьи.

Проблема номер один — ключевая всей науки о нравственности — состоит в понимании того, что представляет собой общечеловеческая мораль. Я считаю, что до сих пор общечеловеческая мораль была и остаётся нравственностью идеальной, т. е. она существовала и существует только в умах и творениях отдельных людей (некоторых философов и социологов, писателей и поэтов, политических и религиозных деятелей, отдельных мудрых людей). Большинство же людей руководствовалось и руководствуется до сих пор практической моралью, которая у каждого человеческого сообщества (народа, класса, профессиональной группы и т. п.) своя, отличная от других. Всегда следует видеть глубокую пропасть, разделяющую высокие нравственные нормы и реальную жизнь. Этот разрыв свойственен не только общественной жизни, но и отдельным людям, в которых часто происходит борьба нравственных норм. Поступить так или по-иному? — этот вопрос не так уж редок в повседневной жизни человека.[67] И довольно часто в этом споре побеждает беспринципность во имя той или иной эгоистической цели. Высокие нравственные нормы признаются в теории, на бумаге, а не в реальной практической деятельности. Как писал П. Бергер, «связи между людьми также становятся подверженными «созидательному разрушению» капитализма. Существует, таким образом, настоятельная потребность в мире «тепла», чтобы сбалансировать эту холодную расчётливость»[68].

В Институте мозга человека РАН в Санкт-Петербурге, образованном в 1990 году, исследуют и такой феномен морали как совесть. По словам директора Института члена-корреспондента РАН Святослава Медведева, механизм работы совести основан на так называемом «детекторе ошибок», открытом Натальей Бехтеревой ещё в конце 1960-х гг. Мозг постоянно отслеживает, все ли действия человека соответствуют привычной норме. Сигнал мозга о рассогласовании между тем, что человек делает, и существующей в мозге матрицей правильного поведения «как надо» и есть совесть человека. Станислав Медведев утверждает, что «у каждого человека своё представление о том, что такое «хорошо» и что такое «плохо», своя матрица правильного поведения «как надо». Например, для нас каннибализм — плохо, а для некоторых африканских племён съесть человека — нормально. В мире много аморальных людей, но совесть как физиологическое явление у них есть. В ходе одного из экспериментов выяснилось, что под воздействием алкоголя происходит инвертирование совести. Правильное и неправильное как бы менялись местами, и «детектор ошибок» срабатывал, когда человек говорил правду, и молчал, когда тот лгал. И даже более того, провоцировал человека на ошибочные действия»[69].

Если рассматривать суть т. н. «Золотого правила» нравственности[70] как общечеловеческой ценности («Веди себя по отношению к другому так, как ты хотел бы, чтобы он вёл себя в отношении тебя; не делай другому того, что ты счёл бы неприятным для себя самого») с точки зрения (по И.Канту) морального эгоиста (а таких сегодня большинство), который все цели ограничивает самим собой, собственной персоной, то это «Золотое правило» заключает в себе свою противоположность — индивидуализм, который предполагает, что каждый человек независимо от других определяет, что именно для него является нравственным. И если индивидуалист считает моральной нормой своё эгоистическое отношение к другим, то на каком основании он должен ожидать иного отношения к себе со стороны других индивидов? Таким образом, в «Золотом правиле» потенциально скрывается неравноправие и несправедливость.

И тот факт, что более или менее одинаковые формулировки определения «Золотого правила» возникали в разные времена и у разных народов спонтанно, хотя и является аргументом в пользу его идеального общечеловеческого характера, но ещё не является основанием для утверждения, что принципы «Золотого правила» всегда реализовывались народами на практике. Вся зафиксированная в письменных источниках история человечества свидетельствует об обратном: несправедливость, эксплуатация, насилие являлись характерными чертами поведения не только верховных правителей, но даже и религиозных деятелей (достаточно вспомнить о преступлениях инквизиции).

Можно согласиться с мнением, что «Золотое правило» продуцировало нравственные заповеди и нормы, имеющие общечеловеческий смысл. Как пишет уважаемый Л. Столович в упомянутой выше статье, «Апостол Павел в послании к Римлянам говорил: «Не оставайтесь должниками никому ничем, кроме взаимной любви, ибо любящий другого исполнил закон. Ибо заповеди: «Не прелюбодействуй», «Не убивай», «Не кради», «Не лжесвидельствуй», «Не пожелай чужого» и все другие заключаются в сём слове: «Люби ближнего твоего, как самого себя». Однако заметим, что логическая связь «Золотого правила» с вытекающей из его сути системы нравственных норм ещё не может служить доказательством того, что практическая мораль, которой люди в своей повседневной жизни руководствуются, в полной мере соответствует сути «Золотого правила». Я недаром выше написал, что часто Зло воспринимается как Добро. И это утверждение справедливо не только в отношении явления эксплуатации человека человеком, но и в отношении сотен и тысяч случаев, когда взаимодействуют противоположные интересы. Приведу ещё один пример, свидетельствующий о том, что люди, относящиеся к различным народам и культурам и имеющие одинаковое представление о Добре и Зле, одно и то же действие (явление) могут интерпретировать в диаметрально противоположном смысле. Лётчик во время войны сбивает самолёт противника. Он, таким образом, сделал добро для своего народа. Однако тот же факт оценивается противоборствующей стороной как безусловное зло. Следовательно, одно и то же действие во мнении противостоящих сторон одновременно расценивается и как Добро, и как Зло, хотя и та и другая сторона совершенно одинаково интерпретируют суть этих понятий[71]. Они по-разному оценивают одно и то же действие, но одинаково понимают, что такое Добро и Зло. Это относится и к другим понятиям этики: честь, совесть, равенство, справедливость и т. д.[72] Отсюда вытекает вывод, что понятие Добра является лишь оценкой чего-то, а не самим действием или явлением. Понятия Добро и Зло тесно связаны с интересами людей и одни и те же общественные явления могут оцениваться людьми по-разному в зависимости от их общественной или классовой позиции. Как удачно выразился философ И. Берлин, общие принципы могут спотыкаться о человеческие потребности. Кроме того, следует иметь в виду и диалектику, свойственную таким понятиям как Добро и Зло, которая отлично выражена в народной мудрости: «Нет худа без добра и добра без худа». Как утверждал Ю. Семёнов, посыл Зла часто рождает ДОБРО, КАК ПРОТИВОДЕЙСТВИЕ ЕМУ.

Достоинство каждого поступка человека, действия общественных групп оцениваются как Добро или как Зло лишь в связи с общественной практикой людей. Эта оценка вытекает из присущих данному обществу социальных отношений, на которых основано их классовое положение, из объективных закономерностей развития, потребностей людей.

Конфликты между людьми в истории — настолько часто повторяющееся явление, что, как пишет Л. Столович, «возникает вопрос: как поступать, если другой, «ближний» уже нанёс тебе или обществу вред? Надо ли, возможно ли в таком случае руководствоваться ветхозаветным императивом: «Душу за душу, глаз за глаз, зуб за зуб, руку за руку, ногу за ногу»? Это — библейская версия так называемого «правила талиона» (от латинского talio — возмездие, воздаяние, наказание). Оно очень древнее и уходит своими корнями в эпоху варварства, а может быть, и дикости (по классификации Л.Г. Моргана). Д. Столович, исследуя взаимосвязь между «Золотым правилом» и «правилом талиона», считает, что второе исторически предшествует первому и первое возникает из второго, несмотря на существенное различие между ними. Он пишет: ««Золотое правило» предписывает будущее действие (реактивное действие). По словам Р.Г. Апресяна, «талион в строгом смысле мог бы быть сформулирован так: «В ответ на совершённое тебе зло отвечай соразмерно». Отсюда можно вывести следующую сентенцию: «Помни, что ответное действие должно быть соразмерным: какое зло ты совершишь людям, таким же и тебе ответят». Стало быть, и здесь оформляется правило инициативного действия — «Чего не хочешь получить от других (в ответ), того и сам другим не делай» или «не делай другим того, чего не хочешь, чтобы они делали тебе». Но у нас получилась отрицательная формулировка самого золотого правила»! Короче говоря, я считаю, что «Золотое правило» можно интерпретировать в том смысле, что эгоизм одних людей вполне сочетаем с эгоизмом других людей, что на самом деле в большинстве случаев сегодня в буржуазном обществе и происходит, вполне согласуясь с системой нравственности этого общества. Поскольку капиталистическое общество, обременённое противоречиями, может с достаточной степенью вероятности развиваться в направлении, представляющем реальную угрозу человечеству, то я вполне согласен с фундаментальным выводом Л. Столовича, что «Общечеловеческие ценности — альтернатива самоубийству человечества». Но полное торжество общечеловеческих ценностей на практике, т. е. как практической, а не чисто идеальной морали, возможно только вне рамок буржуазного общества.

И здесь самое время обратиться к проблеме номер два. Существование до сего времени общечеловеческой морали как преимущественно идеальной, а не практической, обусловлено ещё и тем обстоятельством, что в процессе развития человечества и даже в ходе набирающей темпы глобализации пока ещё не сложилось человеческое сообщество. Человечество, не будучи до сих пор единым целым, ещё не в состоянии мыслить и действовать во имя общего блага. На нашей планете существуют две сотни государств, около шести тысяч народов, народностей и племён, говорящих на разных языках, которые разбросаны по оси времени на несколько тысячелетий. У каждого народа своя система нравственности, и поэтому пока не сложится единое человеческое сообщество, будет отсутствовать единый субъект общечеловеческой морали, хотя, повторяю, во всех частных системах нравственности содержится определённый минимальный набор общих ценностей.

По мнению П. Кропоткина, «даже теперь, когда крайний индивидуализм проповедуется словом и делом, возможная помощь продолжает составлять существеннейшую часть в жизни человечества». Пожалуй, с этим выводом П. Кропоткина можно согласиться, имея в виду, что во многих странах (если не в их большинстве) существует более или менее развитая система социальной поддержки и помощи престарелым и инвалидам, а также практикуется оказание международной гуманитарной помощи в случае стихийных бедствий или общественных катаклизмов. Наверное, на Земле не осталось таких племён и народностей, где в настоящее время убивали бы стариков по той причине, что они «лишние рты». Другое дело, что миллионы людей в условиях глобального капитализма умирают от голода, но это уже следствие социально-экономических отношений, а не нравственных правил. С вышеприведённой цитатой из «Этики» П. Кропоткина смыкается ещё одна очень глубокая мысль, высказанная им, а именно: «не учит ли нас жизнь и вся история человечества, что если бы люди руководствовались одними соображениями выгоды лично для себя, то никакая общественная жизнь не была бы возможна»[73].

Высказывания же о единстве человечества являются ни чем иным, как голубой мечтой философов, отстоящей по времени от реальностей расколотого на противоборствующие силы современного мира на десятки, если даже не на сотни лет. Общие для всего населения Земли глобальные проблемы, осознаваемые учёными, политиками и многими просвещёнными людьми, являются лишь своеобразным катализатором поиска новых форм человеческого общежития в планетарном масштабе и никак не служат доказательством единства человечества. Этим катализатором является страх перед будущим, страх перед всевозможными вселенскими катастрофами, которые угрожают жизни всех без исключения людей на этой маленькой планете.

Рассматриваемая проблема, связанная с глобализацией, в идеологических спорах нередко трактуется с точки зрения соотношения общечеловеческих и классовых нравственных ценностей. Повторяю, среди социологов и философов немало тех, кто считают, что экономические, научно-технические, международноправовые, военные, экологические процессы уже придали понятию «человечество» абсолютно реальное содержание. В то же время в устах некоторых представителей коммунистического и антиглобалистского движения глобализация рассматривается как сугубо отрицательное явление. Лидер КПРФ Г. Зюганов в статье «Многоцелевой фактор» писал: ««Цивилизованное человечество», «международное сообщество» и прочие благоглупости — это сегодня не более чем псевдоним империализма, возглавляемого Соединёнными Штатами, а «двойные стандарты» — это и есть конкретно-исторический, социальный и классовый подход, без которого политика превращается в бессистемную трепологию об «общечеловеческих ценностях», в самую гнусную горбачёвщину»[74]. Моя точка зрения такова, что не следует бросаться в крайности. С одной стороны, преждевременно говорить о том, что человеческое сообщество уже сформировалось. Пока идёт лишь процесс его становления, причём во всемирном масштабе имеет место реальное противостояние капитализма и социализма, правда, не столь острое, как это было до развала СССР, но тем не менее довольно ожесточённое, особенно в сфере идеологии. Отрицать же существование общечеловеческих ценностей как в идеальной форме, так и в составе практически существующих и реально действующих нравственных систем (в минимальном объёме) было бы неверным.

Вместе с тем следует подчеркнуть, что системный плюрализм в нравственности — это не помеха прогрессу человечества. Об этом заявили философы на своём девятнадцатом конгрессе в Москве в 1993 году в своей Декларации о толерантности: «Мы сознаём, что на всех нас лежит ответственность за более совершенный всемирный порядок, что деятельность по обеспечению прав человека, свободы, справедливости, мира и сохранения Земли является возможной и необходимой, что наши различные религиозные и культурные традиции не должны препятствовать совместной борьбе против всех форм бесчеловечности и усилиям, направленным на достижение большей гуманности; что выраженные в настоящей декларации принципы могут быть поддержаны всеми людьми, обладающими этическими убеждениями и нерелигиозного характера»[75].

Однако совершенно очевидно, что ни о каком переходе от капитализма к социализму не может быть и речи, если внутри буржуазного общества не созреет основа для качественно иной системы нравственности, если большинство лиц наёмного труда не осознают того, что их эксплуатируют, присваивая плоды их труда, и что это безнравственное деяние есть Зло. Только осознав эту истину, люди смогут начать переоценку системы нравственных ценностей, приобщаясь шаг за шагом к гуманной системе общечеловеческих ценностей. Для этого наёмные работники должны понять ту простую истину, что их труд используется для обогащения небольшого числа лиц, владеющих средствами производства и вообще капиталом (финансовым, торговым и т. п.), что они являются объектом эксплуатации. Надо, чтобы люди наконец-то увидели вещи такими, какими они есть на самом деле. Осознав этот факт, они, естественно, зададут вопрос: а на каком основании с них дерут шкуру? И узнав, что никакого разумного основания нет, и что в буржуазном обществе принцип равенства людей в социальном плане грубо попирается, люди, логически рассуждая, придут к выводу, что эту вопиющую несправедливость следует уничтожить, установив новый справедливый общественный порядок. При этом следует иметь в виду, что трансформация господствующей сегодня буржуазной системы нравственности в общечеловеческую протекает всегда в форме индивидуальных моральных конфликтов, в основе которых лежит осознание сути отношений данного индивидуума с другими членами общества и обществом в целом. Этот конфликт назревает и совершается в процессе жизнедеятельности индивидуума, в обстановке общественного конфликта, особенно в периоды его обострения (например, как сейчас, когда мир охвачен экономическим кризисом). Моральный конфликт — это всегда ломка, конфликт в первую очередь с самим собой. Однако его причины всегда внешние, выражающиеся в столкновении его личных потребностей (интересов) с интересами лиц, принадлежащих к противоположному классу или сословию, институтами государства. Этот конфликт, который человек переживает, означает для него отказ от каких-то убеждений, представлений, привычек, а может быть, и определённых частных интересов. Он связан с самопринуж-дением, иной раз и самопожертвованием, которые не всегда оказываются успешными («Знаю лучшее, но следую худшему» (Овидий»), «Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю»). Нередко этот конфликт сопровождается сомнениями в понимании обстановки, отношений с другими людьми и обществом. Рождение качественно нового морального убеждения — процесс индивидуальный, но протекающий в рамках межклассового конфликта. Ещё раз подчёркиваю — антагонистическое противоречие между трудом и капиталом должно человеком быть чётко осознано и только тогда в сознании может начаться ломка нравственных представлений, переоценка ценностей, становление новой морали, а именно общечеловеческой морали, которая должна со временем из идеальной превратиться в практическую.

Однако придя к такому выводу, каждый неизбежно задаст себе вопрос: а что он в одиночку сможет сделать, чтобы изменить положение вещей? И ответ его будет однозначный — ничего. Необходимо объединение людей труда в мощную политическую силу, которая сможет одержать победу в рамках существующей во многих странах системы всеобщих выборов органов власти. Буржуазная демократия должна стать инструментом радикальных социальных преобразований, обеспечив мирный переход власти в государствах в руки работников наёмного труда для строительства демократического социализма. Ломка норм буржуазной морали в сознании людей и становление принципов общечеловеческой морали будет происходить в процессе революционной борьбы, причём нарождающаяся новая нравственность будет служить мощным стимулятором в этой политической борьбе по устранению несправедливых условий жизни и построения нового социального порядка.

Хотелось бы, рассматривая проблему трансформации буржуазной морали в общечеловеческую, подчеркнуть также тесную взаимосвязь нравственности с другими формами общественного сознания. Становление общечеловеческой системы нравственности (в противовес буржуазной) может базироваться только на философии исторического и диалектического материализма, научной (марксистской) политической экономии капиталистического способа производства, политической идеологии социализма, а также гуманном искусстве. Вслед за великими просветителями восемнадцатого века я напрочь отрицаю позитивную роль религии в становлении новой общечеловеческой морали, ибо вера в Бога является красивым мифом, уводящим людей от необходимости самим разобраться в своих делах на этой грешной земле (хотя я и не сторонник отрицания многих гуманных нравственных принципов, провозглашённых различными мировыми религиями, и по заслугам готов оценивать их положительную роль). Особенно важно для рождения новой системы морали усвоение людьми подлинных знаний об обществе для выработки своей активной нравственной позиции, нравственных убеждений. Пока человек не понял сути того или иного общественного явления, он не в состоянии дать ему правильную нравственную оценку. Сначала — знание, а уже затем нравственная позиция, ибо нравственность — это форма сознания и общественных отношений, а не эмоции. Нравственность сознательна, а сознание нравственно[76]. И здесь я никак не могу согласиться с С.Кара-Мурзой, который утверждает, что «научное знание нейтрально по отношению к добру и злу, это всего-навсего инструмент»[77]. Научное знание, как и его создатели, не могут равнодушно со своих заоблачных высот взирать на общественные проблемы. Они ведь не евнухи от науки, а люди, призванные активно бороться за справедливость и свободу.

И такие люди, к счастью, на свете не перевелись. Достаточно вспомнить создателей документального фильма «8», в котором они критикуют безобразное и пренебрежительное отношение государств к выполнению принятых на себя обязательств, сформулированных ими в 2000 г. в Декларации тысячелетия (ликвидация крайней нищеты и голода, обеспечение всеобщего начального образования, сокращение детской смертности, обеспечение экологической устойчивости и т. д.)[78]. С каждым годом становится всё больше таких людей, для которых служение человечеству, справедливости, борьбе с эксплуатацией, насилием, является священным долгом. Многие молодые люди равняются на таких героев нашего времени, как Фидель Кастро, Мохаммед Махатхир, Эво Моралес, Линдон Ларуш, Наоми Кляйн и др. В мире набирают силу движения левых, антиглобалистов, «зелёных», прокладывающих дорогу в будущее человечества. Самая почётная обязанность каждого интеллигента — преодоление невежества, предрассудков, воспитание чувства солидарности людей физического и умственного труда, разъяснение сути истинных причин социального неравноправия, осуждение корыстолюбия и честолюбия, всех форм угнетения, пропаганда высоких нравственных принципов и норм.

Сегодня невозможно дать детальное описание системы нравственности будущего коммунистического общества. Мы даже не знаем, какое оно будет[79]. Как писала Галина Урунтаева в своей статье «Человек против цивилизации»[80], «Ни учёные, ни психологи, ни моралисты, ни философы не способны дать модель идеального человека…» Каждый шаг прогресса внутренне противоречив. Научно-техническая революция, с одной стороны, открывает всё новые и новые возможности для совершенствования человека, а с другой стороны, порождает поколение «игроманов», пассивных и безвольных созерцателей и поглотителей информации, разучившихся думать и действовать в реальном мире, калеча себя физически и духовно. Как отмечают авторы доклада ООН по вопросам молодёжи за 2005 год (с.16), «привычки, выработанные при использовании современной технологии, могут привести к возникновению культуры, «индивидуализированного отдыха», поскольку молодые люди посвящают всё больше свободного времени компьютерным мониторам и мобильным телефонам». Свою лепту в оболванивание людей вносит поп-культура и буржуазные СМИ.

Если быть объективным, то следует отметить, что в современном мире одновременно действуют две противоположные тенденции. С одной стороны, растёт число учащихся начальных классов, средних школ и вузов, т. е. повышается уровень образованности населения земного шара, следовательно — и уровень его культуры (в том числе и политической). Столь положительная тенденция благоприятно сказывается на общественной активности молодёжи, что находит своё выражение, например, в движении «зелёных» (40 миллионов добровольцев ежегодно занимаются деятельностью по улучшению окружающей среды на местном уровне в более чем 100 странах). С другой стороны, почти половина населения планеты живёт в условиях крайней нищеты. По данным МОТ, с 1993 по 2003 год возрос уровень безработицы среди молодёжи с 11,7 % до 14,4 % (88 миллионов человек). Причём в Западной Азии и Северной Африке уровень безработицы составляет 25,6 %. Страшные цифры! Нищета и безработица влекут за собой преступность, наркоманию, алкоголизм, ВИЧ/СПИД, проституцию. Нищета и безработица, порождаемые глобальным капитализмом, ещё более усугубляются сокращением государственного финансирования на социальные программы (спорт, активный отдых, занятия музыкой, обучение различным искусствам, сокращение различных внешкольных занятий, не говоря уже о социальном обеспечении и здравоохранении). Кроме того, молодые люди с самого детства попадают в сети коммерции, которая растлевает неокрепшие души. Эти две тенденции в сфере нравственности, корни которых уходят в экономический базис, тесно переплетаются друг с другом, а также с другими элементами надстройки. Например, во многих государствах политические партии испытывают трудности с привлечением молодых членов. Уменьшается число молодых людей, участвующих в избирательных кампаниях. Многие молодые не видят какой-либо связи между популизмом политиков и реальными заботами в повседневной жизни. А с другой стороны, мы видим участившиеся вспышки протеста молодёжи против власти, переходящие в акты насилия и вандализма. Всё очень тесно переплетено между собой: капитализм — нищета и безработица — преступность — насилие — отчуждение от государства и политики. Всё это — ягодки с одного поля. Однако в то же время им противостоит иной образ жизни, видимо, ещё не очень большой части молодёжи, для которой приоритетами являются учёба, творчество, высокая культура, общественные интересы.

Ясно только одно, что разрешение накопившихся противоречий в общественной жизни не может совершаться автоматически, без активного участия человека, без кардинальной ломки нравственных норм, т. е. без отказа от буржуазной морали, основанной на принципе «Счастье одних неизбежно порождает несчастье других». И то поколение революционеров, которое возьмётся за «снятие» этих противоречий, открывая новую страницу Истории, должно вдохновляться такими высокими моральными ценностями, как свобода, доброта, взаимное уважение и толерантность к мнению других людей, честность и правдивость, любовь к природе, отвращение к накопительству и мотовству. Благодатная почва для такой преобразующей, созидательной деятельности существует, в частности, благодаря развитию производительных сил в недрах капиталистического общества (о чём подробнее см. в 7-й главе моей книги).

Однако как показали революции конца XIX и XX века, многие трудящиеся вступали в социалистические и рабочие партии не столько из этических соображений, сколько от отчаяния, связанного с нищетой и бесправием. Вместе с тем далеко не все граждане принимали активное участие в революционных событиях, руководствуясь передовыми нравственными убеждениями. Огромным массам людей пришлось менять свои моральные убеждения уже в ходе самих революционных преобразований. Как писал В. Ленин, обобщая опыт Октябрьской революции, «нельзя, не из чего, строить коммунизм иначе, как из человеческого материала, созданного капитализмом, ибо нельзя изгнать и уничтожить буржуазную интеллигенцию, надо победить, переделать, переварить, перевоспитать её — как перевоспитать надо в длительной борьбе, на почве диктатуры пролетариата, и самих пролетариев, которые от собственных мелкобуржуазных предрассудков избавятся не сразу, не чудом, не по велению божьей матери, не по велению лозунга, резолюции, декрета, а лишь в долгой и трудной массовой борьбе с массовыми мелкобуржуазными влияниями»[81]. История, к счастью, сохранила в людской памяти великолепный пример той удивительной трансформации, которая произошла в сфере нравственности в процессе формирования советского народа, который вступил на путь созидания бесклассового общества — совершенно уникального явления в общественных отношениях. В США был издан 4-томный труд психологов, проводивших в 1960-е годы прошлого столетия международные сравнения школьных систем. Авторов этого отчёта поразило примерное поведение детей в советских школах, их почтительное отношение к родителям и учителям. Отношения между воспитателями и детьми носили характер нежной дружбы. Исследователи отмечали крайне редкое нарушение правил и малочисленность фактов антиобщественного поведения учащихся. В СССР пропагандировался Моральный кодекс строителя коммунизма. Сегодня в различных публикациях нередко можно встретить пренебрежительно-издевательское отношение к этому Кодексу. На самом же деле, он может служить своеобразным эталоном системы нравственности будущего, его черновым наброском, контуром. Более чем 70-летний опыт СССР доказал, что в короткий исторический срок вполне возможна перестройка буржуазной системы нравственности в новую систему морали, близкую к идеальной, общечеловеческой, и этот опыт не может не вдох [88] [82] новлять будущие поколения. Пора человечеству освободить себя от «первородного греха» частной собственности, которая породила безнравственную цивилизацию или цивилизацию безнравственности. Современная наука и производительные силы, созданные Разумом и Трудом человека, позволяют уже сегодня сделать людей свободными от гнёта нищеты и оков эгоизма. Рано или поздно люди придут к выводу, что счастье невозможно в одиночку, что личное счастье возможно лишь тогда, когда будут счастливы все вокруг него. Однако чтобы смести всю накопившуюся за века грязь и безнравственность, которые сегодня окружают человека, нужна глубокая революция.

Евангелие от Мамоны

Иван Овсянников

Я восхищаюсь Российской Православной Церковью. В отличие от своей католической соперницы, она не желает оппортунистически подстраиваться под то, что старомодные прогрессисты, недобитки Просвещения, до сих пор именуют «современностью». Напротив — она сознательно культивирует имидж той самой гадины, раздавить которую призывал ещё Вольтер. Не адаптироваться к XXI веку, но превратить его в XI. Не приспосабливаться к обществу, а изменять его по своему образу и подобию. В то время как ветхий Рим вынужден то и дело произносить «Меа Culpa!», православное духовенство не стесняется вновь и вновь задирать рясу, дабы продемонстрировать запуганной либеральной публике ещё более махровое, заскорузлое и волосатое мракобесие.

Спор лириков и клириков

Вынесенный 12.07.2010 приговор организаторам выставки «Запретное искусство-2006» Андрею Ерофееву и Юрию Са-модурову вызвал законное возмущение свободомыслящей части интеллигенции. Действительно, осуждение деятелей искусства за «оскорбление чувств» заядлых мракобесов-погромщикоа живо напоминает судилища инквизиции и репрессии против арт-диссидентов 60-70-х гг. Проблема, однако, в том, что либеральная критика религиозного обскурантизма абсолютно неубедительна и насквозь противоречива, в то время как доводы традиционалистов являются прямым продолжением либерального дискурса 90-х.

В расширяющейся экспансии Церкви: всё более наглых попытках РПЦ подмять под себя сферы образования, воспитания, культуры; ввести цензуру в СМИ и Интернете, окончательно подорвать позиции научного знания, терроризировать оппонентов из числа светской интеллигенции, — видят покушение на демократические свободы и права личности. Фокус, однако, состоит в том, что «демократические» критики клерикализма на самом деле выражают мнение весьма узкого круга интеллектуалов и представителей среднего класса. Большинство общества либо полностью безразлично к проблеме, либо не усматривает в действиях церковников ничего угрожающего. Донкихотские попытки светской науки или тем более артистической богемы бросить вызов агрессивному наступлению РПЦ на новые рынки напоминает безнадёжную борьбу китайцев против поощряемой западными державами торговли опиумом. Если обыкновенному российскому трудящемуся предъявить «актуального» художника, с одной стороны, и батюшку — с другой, и заставить выбирать между этими двоими, то перевес, очевидно, будет не за богемным снобом, а за невежественным попиком. В итоге либеральные императивы легко выворачиваются наизнанку церковными софистами, примерно так же, как это делают неорасисты с догмами либерального мультикультурализма. «На сегодняшний день школа — это антиконституционный институт, — заявляет известный идеолог РПЦ протодьякон Андрей Кураев, — потому что в Конституции РФ ясно сказано: запрещается устанавливать любую идеологию в качестве обязательной. Но школа никак этого не может расслышать, и до сих пор идеология воинствующего сциентизма оказывается единственно допустимой в образовании. Сциентизм (от лат. scientia — знание, наука) — мировоззренческая позиция, в основе которой лежит представление о научном знании как о наивысшей культурной ценности и достаточном условии ориентации человека в мире. Сциентизм — это вера в науку. Это вера в то, что язык естествознания и математики является единственным достойным языком, с помощью которого человек может познавать мир и самого себя»[82]. А вот высказывание другого известного пастыря, иерея Александра Шумского: «Интернет есть беспредел, прежде всего, в духовно-нравственном отношении. И вот здесь мы как раз видим действие цензуры очень жёсткой. Не той, которая желательная нам, христианам, и вообще людям здравомыслящим, не цензуры государственной, защищающей интересы своих граждан и их нравственное здоровье, а видим действие цензуры, не имеющей центра, сетевой либеральной цензуры. Собственно эта либеральная интернетовская цензура и есть то, что я называю либеральным фашизмом. У этого фашизма нет своего Берлина, своего бесноватого фюрера, нет одного центра, нет одной вертикали, которую можно было бы уничтожить… Необходима строжайшая государственная цензура вообще и в Интернете в особенности. Но цензура не либерального меньшинства, а традиционного большинства»[83].

Не будем вдаваться в рассуждения о том, существует ли в действительности «либеральнофашистский заговор» в недрах всемирной паутины и насколько вера в творение может быть сопоставлена с теорией эволюции. Живи Лео Таксиль в наши дни, шумские и ку-раевы доставили бы ему немало приятных минут. Проблема в другом: возможно ли защитить идеи и ценности Просвещения, пользуясь либеральным инструментарием? Может ли элитарный протест, апеллирующий к мнению западной общественности куда в большей мере, чем к нуждам и чаяниям рядовых граждан своей страны, превратиться в массовое, действительно демократическое сопротивление росту религиозного фундаментализма?

Дорога к храму

Двадцать лет тому назад перестроечная интеллигенция взахлёб вопрошала: «Зачем дорога, если она не ведёт к храму?». Тема всенародного покаяния за грехи безбожных большевиков стала идеей фикс постсоветского образованного обывателя. Отказ от коммунистического наследия, мотивированный стремлением «жить, как на Западе», «вернуть Россию в цивилизованный мир» на деле обернулся отказом от всего того, что составляет основу западной демократии: социальных гарантий, гражданских прав и светского государства. Атаке подвергся весь комплекс идей, идущих от Просвещения, и, прежде всего, идея прогресса, рационалистического познания и изменения мира. «Второе крещение Руси», не случайно совпавшее с шоковой терапией, граничило с массовым психозом. Миллионы, казалось бы, культурных людей бесновались на сеансах «целителей», обивали пороги гипнотизёров, астрологов и магов, наводняли тоталитарные секты и приходы «традиционных конфессий». Больше всех в уловлении душ преуспела, разумеется, РПЦ, пользовавшаяся особым покровительством «демократов», с самого начала стремившихся реставрировать имперские порядки и символы. Религия вновь стала «вздохом угнетённой твари», «сердцем бессердечного мира», «духом бездушных порядков», «опиумом народа».

Российские либералы, вдохновлявшиеся Пиночетом и Столыпиным, презиравшие «совков» и неустанно требовавшие крови, были усердными менестрелями религиозного «возрождения». Именно с их подачи РПЦ превратилась в мегакорпорацию, владеющую громадной собственностью и политическим влиянием. С производством духовных ценностей произошло в точности то же самое, что и с материальным производством. В то время как новые русские в союзе с коррумпированной бюрократией захватывали и расхищали экономику, новые русские попы (зачастую, выходцы из той же номенклатурной среды) прибирали к рукам недвижимость, земли, культурные ценности, создавали собственную бизнес-империю, но главное — приватизировали неисчерпаемые ресурсы отчаяния и духовной опустошённости, порождённые триумфом свободного рынка.

В то время как Церковь жирела, наука и образование умирали, точнее — планомерно уничтожались либеральными «реформаторами». Пока промышленные и сельхозпредприятия, объекты социальной инфраструктуры приходили в упадок, среди руин поднимались сверкающие сусальным золотом купола церквей. Победившей бюрократ-буржуазии требовался новый идеологический аппарат, и православие сделалось его важнейшей составной частью.

Либералы и клерикалы — черты к двойному портрету

Либеральные деятели призывают власть соблюдать статью Конституции, декларирующую отделение церкви от государства. С тем же успехом они могли бы требовать отделения от государства «Газпрома», РАО «ЕЭС» и прочих «естественных» монополий. Утопия — думать, что в условиях современного глобального капитализма, означающего тотальное господство транснациональных корпораций, государство может быть чем-то иным, кроме как придатком монополистического капитала, его бутафорским псевдодемократическим фасадом. Рясоносные олигархи лоббируют свои интересы точно так же, как любые другие олигархи используют приватизированное государство как инструмент своей частной власти.

Школьная экспансия РПЦ в точности соответствует философии неолиберальных реформаторов, рассматривающих образовательную сферу как сферу коммерции. Действительно, если школа — рынок, тогда содержание реализуемых на нём услуг зависит не от каких-то культуртрегерских мотивов, а от потребительского спроса, который, в свою очередь, формируется теми, кто обладает большими пиар-ресурсами и политическим весом. Когда Кураев называет светскую школу антиконституционным учреждением, он всего лишь выражает либеральный принцип laissez-faire: «Дайте нам свободу торговли!». Что могут возразить на это либеральные критики?

Иерей Шумский, напротив, требует от государства протекционистских мер: «Защитим отечественного товаропроизводителя от информационной анархии!» Однако и тут либеральным идеологам трудно что-либо возразить. Ведь протекционизм — просто другое проявление той же самой свободы крупного капитала — свободы сильнейших устанавливать правила игры. Разве транснациональные корпорации не требуют госвмешательства всякий раз, когда очередной кризис угрожает их прибылям? И разве, признавая информацию товаром, мы не должны распространить на неё ту же самую рыночную логику, что и на все прочие товары?

Осуждение Ерофеева и Са-модурова кажется средневековым варварством, однако средневековое оно только по форме. Одно из «кощунственных» произведений, представленных на скандальной выставке, изображает лик Христа на фоне эмблемы «Макдоналдс»: Богочеловек превратился в trade mark, а церковь — в нечто вроде духовного фастфуда. Но если Иисус — бренд, значит, глумление над ним есть ущемление интересов правообладателя. Если бы корпорация «Макдоналдс» привлекла к суду какого-нибудь художника-антиглобалиста за сатирическое использование образа Рональда Макдональда, стала бы либеральная публика поднимать шум? Можно, разумеется, возразить, что есть ценности духовные, общечеловеческие, табуированные от рыночного вмешательства. Однако подобные табу священны лишь для тех, кто в них верит. Гуманитарный идеализм либеральной интеллигенции с головой выдаёт её непоследовательность, отнюдь не свойственную циничным неолиберальным технократам как светского, так и духовного звания.

Православно-черносотенные фанатики, так же как и их мусульманские собратья, взрывают либеральную политкорректность, апеллируя к либеральной identity politics. Мракобесие требует к себе толерантности. В итоге приватизированное государство выступает в роли суперарбитра и становится на сторону «неправильной», с точки зрения либералов, идентичности. Просто потому, что российский капитал в пику западным конкурентам предпочитает легитимизировать своё господство иными, правоконсервативными мифами. Таким образом, перед нами — очередная потасовка славянофилов и западников, стоящих на общей классовой платформе. Для подавляющего большинства народа она интересна не больше, чем страдания Ходорковского или дело об «антисоветской шашлычной».

Само собой разумеется, что либеральные деятели считают собственную религию единственно верной; что свобода либерального слова, либерального творчества, либеральной личности и т. д. воспринимаются ими как общечеловеческие ценности, в то время как свобода традиционалистская или, скажем, коммунистическая — как тоталитарное покушение на свободу «вообще». Однако сколь бы «естественными» ни казались либеральные права и ценности самим их носителям, круг таковых в России весьма узок. Вопреки распространённым мифам, это даже не большинство среднего класса и, уж конечно, не большинство народа. Понятно, что претензия Московского патриархата вещать от имени «традиционного большинства» так же демагогична, однако достаточно сравнить самый заурядный крестный ход в самом захудалом провинциальном городе с самым громким из «маршей несогласных», чтобы почувствовать разницу.

Сердце бессердечного мира

Секрет успеха православного (анти-)возрождения в постсоветской России кроется главным образом в реакционно-антикапиталистической составляющей этой, как и любой другой, религиозной идеологии. От зыбкого, абсурдного, суетного, в общем — отчуждённого бытия в холодной капиталистической вселенной верующий бежит в мир вечной справедливости, твёрдых нравственных принципов, мистических восторгов, где экзистенциальное одиночество индивида, его отчуждение от самого себя и себе подобных, иллюзорно преодолевается посредством особого рода групповой психотерапии. Травмированный капитализмом обыватель, как Хома Брут, чертит вокруг себя магический круг, заклиная чудовищную действительность вместо того, чтобы противостоять ей.

Религиозное чувство, по сути, антибуржуазно. Разумеется, на свой, мракобесный, лад. Христианское смирение означает не неприятие зла, а непротивление злу, своего рода внутреннюю эмиграцию. Дело, однако, в том, что массовое производство этого чувства является для буржуазии выгоднейшим инвестиционным проектом. Ведь это своего рода утилизация эмоциональных отходов классового угнетения.

Церковь в современном мире — такая же фабрика грёз, как шоу-бизнес, порно- и нарко- индустрия (не отсюда ли нагнетание истерии вокруг подростковой сексуальности, молодёжных субкультур, «разврата» в Интернете и прочих греховных радостей, составляющих опасную конкуренцию великим постам и крещенскому моржеванию?). Подобно всякой другой корпорации, она стремится утвердить свою монополию на рынке духовных услуг, опираясь при этом на традицию как важнейшее конкурентное преимущество. Впрочем, сама «традиция» является в значительной степени выдуманной. Идеологическая гегемония РПЦ была серьёзно подорвана ещё до революции, обрёкшей церковь на маргинальное существование. Массовая — и то, по большей части, внешняя — религиозность получила распространение лишь в 90-е годы. Буржуазная реставрация дала церковникам уникальный исторический шанс, но в то же время поставила их перед новыми вызовами. Нынешнее воинствующее мракобесие — реванш за 70-летнее прозябание, но так же и ответ на давление глобального рынка, предлагающего потребителю широкий ассортимент самых разнообразных идеологических зелий.

Социальная демагогия является излюбленным мотивом клерикальной пропаганды. Однако за моралистическими сентенциями церковников не стоит даже сколько-нибудь заметной программы социальной благотворительности. Примечательно, что, вменяя государственной системе образования задачи религиозной пропаганды, РПЦ не принимает никаких социальных обязательств перед школой. Преподавать «закон божий» предстоит учителям, наглядно олицетворяющим собой обет добровольной бедности, в то время как церковная казна, по всем данным, отнюдь не пустует. Принудительное «духовное окормление» заключённых и солдат-срочников будет дополнено подобным же окормлени-ем учащихся, и только. Зато помощь страждущим, вроде бы являющаяся евангельским долгом христиан, в исполнении РПЦ выглядит неприлично жалко. Так, на всю Москву имеется только два «православных» автобуса, оказывающих первую помощь бездомным[84]. По данным православных сайтов, в России насчитывается чуть более 800 воспитанников церковных детских домов. При этом, по признанию протоиерея Аркадия Шатова, председателя Комиссии по церковной социальной деятельности при Епархиальном совете Москвы, зарплата церковных воспитателей в два раза ниже, чем у работников государственных приютов, «многие из церковных детских домов не зарегистрированы, не имеют лицензии, действуют полуподпольно[85]». В то же время, РПЦ не только находит средства, чтобы вести массовое храмовое строительство, но и сама активно спекулирует на рынке недвижимости. К сожалению, сведения о доходах Московского патриархата крайне фрагментарны (бюджет РПЦ не публиковался с 1997 года). Кое-какие данные, однако, просачиваются в прессу. Так в январе этого года в газете «Аргументы и факты» вышел материал о деятельности православных риэлтерских агентств[86], отчисляющих 10 % прибыли в пользу церкви и берущих комиссионные, в два раза превышающие средние по рынку. В 2007 году, выступая на Международном инвестиционном форуме в Берлине (sic!), представители

Центра инвестиционных программ при РПЦ объявили о намерении использовать имеющиеся земельные участки в Москве под строительство офисов и элитного жилья. По данным газеты «Время новостей», проекты должны были затронуть «сотни адресов по всей Москве, в том числе объекты, находящиеся недалеко от Кремля»[87].

Социализм или варварство?

Чтобы последовательно критиковать религию и церковь, необходимо держаться иных, противоположных клерикальным, классовых позиций. Борясь против светской власти церкви, за секуляризацию церковных имуществ, призывая удавить последнего тирана кишкой последнего попа, классический европейский либерализм XVIII–XIX вв. отстаивал не интересы абстрактной личности, а классовые интересы мелких и средних буржуа, обоснованно видевших в религиозном невежестве и фанатизме угрозу феодальной контрреволюции. Однако сломив политические амбиции аристократов и клерикалов, западная — теперь уже монополистическая — буржуазия сделала церковь своим верным оруженосцем. Единственным наследником просветительского антиклерикализма и атеизма остался марксизм, в то время как буржуазный мэйнстрим составили откровенно иррационалистические идеологии.

Перед светской, гуманистически мыслящей интеллигенцией в нашей стране стоит выбор: уйти в катакомбы или вступить в борьбу. Либо смириться с наступлением «тёмных веков» фундаментализма и ксенофобии, занимаясь бе-режением ничего не освещающего и никому, в общем-то, ненужного «огонька», либо попытаться найти дорогу к умам и сердцам трудящихся, поставить элитарное знание на службу подлинно демократическим, антикапиталистическим, прогрессивным целям.

Незнайки на коне

Анна Очкина

Критика российского образования с одновременным восхвалением его прошлых достижений сейчас в моде. Государство внесло в эту моду свою изюминку — обещания во что бы то ни стало вернуть былую славу российской науке и образованию. Проектов не счесть: тут и ЕГЭ, начиная с начальной школы, и особое духовно-нравственное воспитание, и реорганизация педагогических вузов, и привлечение в школу докторов и кандидатов наук, и государственная поддержка частных школ, и различные критерии оценки качества образования и аттестации вузов.

Обещания и проекты начинаются с сетований на снижение качества работы вузов, их «конкурентоспособности» и т. п. С начала реформ образование в России получило немного государственных средств, тонны и килобайты новых инструкций и тьму критики. Образы некомпетентных и корыстолюбивых преподавателей так же, как и образы нерадивых учеников и студентов, плотно заселили и СМИ, и массовое сознание.

Трудно не соглашаться с тем, что в школах и вузах распространяется вымогательство, что в вузы студенты приходят с очень слабыми знаниями, что целью многих молодых людей является диплом, а отнюдь не знания. Не секрет и то, что молодые специалисты из многих получаются так себе, многие устраиваются работать не по специальности и часто на должности, вовсе не требующие высшего образования, а качество магистерских, кандидатских и даже докторских диссертаций всё ниже и ниже. Правда и то, что заработные платы в сфере образования и науки в большинстве случаев низкие, финансирование недостаточное, региональная дифференциация в развитии социально-культурной инфраструктуры огромна, а спрос на квалифицированных специалистов в разных регионах существенно различается и по структуре, и по объёму.

Так что аргументы сторонники правительственных реформ могут найти без труда, как, впрочем, и их оппоненты, поскольку нашим вузам ещё и сейчас есть что предложить желающим всерьёз учиться.

Я — противник правительственного варианта реформы образования, в том числе и вузовского. Я — противник необдуманного разрушения сложившейся в советское время системы образования, хотя вовсе её не идеализирую. Согласна я во многом и с критикой сегодняшнего российского образования. Но я не хочу анализировать инициативы правительства по одной, а попытаюсь выявить три наиболее значимых момента, важных с моей точки зрения для адекватного понимания всего процесса.

Первое. Образование почти всегда рассматривается не как система с собственной логикой, а как инструмент для осуществления внешних по отношению к нему целей. Реформы не учитывают свойства образования как системы, как сети, в которой важен каждый элемент, и в которой складываются и воспроизводятся собственные сложные отношения. А это всегда приводило и приводит вновь к заведомо неверной постановке задачи по реформированию образования, даже если проблемы выявлены и проанализированы верно.

В СССР образование формировалось с весьма чёткими целями: широкомасштабная подготовка специалистов для всех отраслей народного хозяйства. При этом сама по себе задача и ставилась, и решалась как системная, так как такой масштаб подготовки людей с высшим образованием в то время означал полное изменение социальной структуры в недавнем прошлом сельскохозяйственной и крестьянской страны. Образование работало как часть (подсистема) механизма воспроизводства производственной и социальной системы, имело с ними прочную родовую связь.

Постепенно образование обретает некую самоценность в глазах граждан и становится более или менее самостоятельной системой. Её связь с потребностями экономики начинает нарушаться. Ломается система обязательного распределения после окончания вуза: специалистов производят больше, чем нужно, факультеты и кафедры всё больше расширяются под свои внутренние нужды. Высшее образование становится знаком престижа, означает более «чистую» работу, более удобную жизнь. Потребность в его получении уже формируется не только обществом, но и семьёй, так как родители с высшим образованием, как правило, не видят для своих чад иного будущего, кроме поступления в вуз. Примерно к 70-м годам прошлого века складывается парадоксальная ситуация: потребность в специалистах с высшим образованием, особенно в гуманитариях, в обществе падает, а у населения — растёт. В 80-е годы, по опыту знаю, самый высокий конкурс был как раз на гуманитарные факультеты. А в стране период инновационного развития закончился, и «креативность», о которой сегодня так любит говорить министр Андрей Фурсенко, оказалась невостребованной, а местами и просто вредной.

Кстати, затронуло это отнюдь не только «лириков», но и «физиков». Сколько их уехало из страны, не имея возможности полноценной научной работы! Сколько их, оставшись дома, расстались с наукой навсегда!

С началом рыночных реформ образование начало меняться поразительным образом. Несмотря на нищенский паёк, выдаваемый государством на финансирование вузовского образования, система начала стремительно расширяться. Вузы повышали свой статус, открывали новые специальности, кафедры и факультеты, увеличивали приём студентов. Сейчас этот процесс порицается чиновниками, обратившими внимание на бедственное положение образования. А у меня к ним три вопроса. Во-первых, почему бы не похвалить вузы за столь эффективную «адаптацию» к рынку? Во-вторых, почему бы не задаться вопросом: что делали бы сегодня или 10 лет назад молодые люди, если бы они не поступали так массово в вузы? На заводы пошли бы? А на какие? И, в-третьих, пытались ли чиновники представить, что бы думали и делали граждане, в одночасье потерявшие не только львиную долю доходов, но и статус, и всякую надежду на будущее для себя и своих детей, «схлопнись» система образования в полном «соответствии с потребностями рынка»? Именно высшее образование — и это подтверждают исследования, проведённые мною лично и в исследовательских коллективах, — так или иначе поддерживало и продолжает поддерживать людей, давая им и статус, и надежду.

Сегодня сложилось так, что система образования стала почти самодостаточной, внутренние связи и отношения в ней стали гораздо сильнее, чем её связи с народным хозяйством и социально-культурной средой общества. Замечу, что система образования позднесоветского периода имела как раз существенную связь с культурной средой всего общества, что и поддерживало относительно высокое качество образования, — а общество могло предъявить (и предъявляло) весьма внятные претензии к этому качеству.

Второе. Сильные и слабые стороны вузовского образования анализируются, как правило, вне контекста общественного развития, вне потребностей общества и действительных задач социально-экономического развития страны. Связано это с рассогласованием тех целей, которые предполагает государство для образования, и тех, которых с его помощью стремится достичь большинство населения. Государство относится к высшему образованию как конвейеру для производства специалистов. Но современной российской экономике много специалистов с высшим образованием не нужно — тех, что есть, девать некуда. Фундаментальное образование тоже не нужно: умники по определению — «лишние люди».

Для населения же высшее образование становится способом социального самосохранения, мостиком в лучшую жизнь для себя и детей, неким вариантом социальных гарантий. Но акцент переносится с собственно образования на сертификат о его наличии, на пресловутые «корочки». Собственно знания ничего тебе-де не прибавят, кроме головной боли, а диплом всегда пригодится… Рынок не вознаграждает знания, он вознаграждает дипломы. Иногда. Точнее, отбраковывает тех, кто без дипломов, а там уж — как кому повезёт.

Население, реализуя свои цели социального самосохранения внутри системы образования, часто предъявляет требования только к внешней стороне процесса, что и приводит к формированию отношений, не связанных напрямую с получением знаний. Не будучи прямо востребованы в обществе, знания из процесса образования попросту выпадают.

Государству хуже: оно не только должно реализовывать свою цель в не подходящей для этого системе, оно ещё и скрывать её должно. Поэтому не говорится о том, что и является реальной целью реформ, — об ограничении доступности и об усилении элитарности образования, о подрыве основ фундаментального, прежде всего гуманитарного, образования, о придании всей системе утилитарного характера. Нет, говорится об инновационности, креативности, об объективном внешнем контроле и т. п. Но только говорится.

Однако внешний контроль ничего не может сделать, если его критерии не формируются в экономике и обществе в жёстком соответствии с понятной и разделяемой большинством населения целью развития. А этого как раз нет. Точнее, есть какие-то цели и у государства, и у населения, но они противоположны: государство хочет сократить количество образованных людей, а большинство людей хочет иметь образование. И эти противоположные социальные запросы, обращённые к системе, созданной под совершенно другие цели и почти 20 лет развивающейся автономно, и вызывают в ней те искажения и нелепости, которые с возмущением критикуются и государством, и населением. Более того, системой искажаются сами цели. Государство начинает требовать от образования инновационности и качества, изобретает кучу инструкций по аттестации и оценке вуза и преподавателей, бумаго-оборот стремительно растёт. Хвала компьютеру и интернету, а то при таких темпах никакого леса не хватит, даже сибирской тайги. Население же стремится, прежде всего, обзавестись дипломом.

Очень много сетований приходится слышать по поводу преподавателей, берущих взятки. Не утверждаю, что их нет, но за руку никого не ловила. Несколько раз я предлагала студентам в ответ на их жалобы вести борьбу против таких преподавателей и даже разработала для этого в некотором роде план. Суть плана состояла в том, чтобы учиться безупречно, знать и уметь отстаивать свои права. И что? Студенты решили, что им легче… дать взятку. Кстати фамилии преподавателей и предметы они мне не называли. А я и не спрашивала.

Помню, как недоумевала моя племянница, с отличием окончившая Йельский университет, почему я не хочу работать в группах, где учатся «платники». Думаю, подозревала сначала, что я боюсь более сильных студентов. Никак не могла понять, что именно те люди, которые у нас платят за образование, учатся хуже. Но российский менталитет тут ни при чём, и дело не в незавершённости рыночных реформ. Скорее, дело в том, что они завершены у нас… до абсурда. Купить можно всё, чего ж ещё и учиться-то!

Я постоянно развлекаю родных и знакомых рассказами о тех нелепостях, которые приходится слышать на занятиях в университете. Поразительно, что эти рассказы развлекают и самих студентов — в промежутках между сессиями. Однажды я заметила: «перлы» всё чаще стали выдавать не только «двоечники» и записные лентяи, и даже не скромные «троечники» или старательные, но недалёкие «хорошисты». Блистать в невольном остроумии стали самые хорошие и активные студенты. Те, которые посещают все занятия и выполняют задания, занимаются научной работой, стремятся в аспирантуру, мечтают посвятить себя науке и (или) преподаванию и вообще имеют определённые амбиции и стремления.

Первое, что мне пришло в голову, когда я стала размышлять об этой пугающей тенденции, это то, что Пензенская область, в которой я живу и работаю, участвует в эксперименте по ЕГЭ с 2003 года. «Мы — поколение ЕГЭ», — со странной гордостью заявляют мне студенты, когда я немею перед очередным проявлением их невежества. Зная о моей заинтересованности в теме, они с удовольствием (и очень бойко) рассказывают мне об ухищрениях, к которым можно прибегнуть во время сдачи пресловутого единого экзамена. Особенно меня поразило одно: можно написать карандашиком ответы или необходимые сведения на пустых страницах паспорта, он же всё время лежит на столе.

Неразумно и неправильно все огрехи системы образования списывать на ЕГЭ, но постараюсь резюмировать, в чём я считаю повинным прежде всего его.

Самая очевидная слабость ЕГЭ — это нивелирование различий между вполне допустимой и даже случайной ошибкой в изложении фактов (имён, дат и цифр) и ошибками, которые демонстрируют полное незнание материала и отсутствие элементарных представлений о существе и логике событий и процессов, о которых идёт речь.

Сдают мне заочники зачёт по курсу «Этнография и демография». Девушка лепечет что-то, на зачёт никак не тянущее. Просит задать ей ещё вопрос, умоляет «дать шанс». По доброте душевной я спрашиваю, какова численность населения России, и как она изменилась за последние 20 лет. Тягостное молчание меня удивляет, я доброжелательно прошу назвать примерную цифру. «Около семисот… тысяч», — лепечет несчастная, глядя на меня умоляющими глазами. Я молча отдаю зачётку. «Ну, а Вы, — спрашиваю следующую претендентку на зачёт, — тоже так считаете?» «Что Вы! — возмущение и превосходство в голосе, — в России проживает… свыше 6 миллиардов человек!» Следующей девушке, назвавшей цифру 137 миллионов, я с облегчением поставила зачёт. Заметьте, она бы, сдавая ЕГЭ, попала в компанию тех, кто считает, что Россия или размером с провинциальный город или размером с мир.

Конечно, человек, допустивший неточность, но представляющий себе место события в общей логике процесса или явления, опередит, в конце концов, тех, кто не знает ничего, наберёт больше баллов. Однако влияние случайности на результат всё равно возрастает по сравнению с устным экзаменом. И, главное, значительно реже отбраковываются те, кто допускает чудовищные ошибки. Это влечёт за собой то, что акцент в процессе обучения неизбежно смещается с понимания на заучивание, причём совершенно некритическое и часто бессистемное: учить-то нужно много, а фактические вопросы могут задаваться «от винта», принципиальные имена и факты могут быть весьма произвольно перемешаны со второстепенными. Это я знаю и по интернет-тестированию студентов.

Такой подход к обучению порождает ещё один недостаток знаний (или ещё одну характеристику незнания) студентов: абсолютное непонимание социального и исторического контекста события или явления, о которых они рассказывают, даже порою неплохо. Если какая-то деталь забыта — всё, рассказа не получается, потому что контекст, причинно-следственное содержание явления не поняты, знание безвозвратно утеряно. То же самое касается знания в других, негуманитарных областях, в математике, например. Термины и теоремы заучиваются, а не понимаются. Поэтому если какой-то элемент забыт, всё остальное не восстановимо. Иногда вместо нужного термина получается какой-то гносеологический монстр, сочетающий в себе неправильно заученные правила с буйством молодого подсознания. «Что такое дискретная функция?» — «Разодранная пополам!»

Такое постоянное принуждение к заучиванию не вполне понятых вещей начисто убивает любопытство, естественное в человеке (вспомните бесконечные детские «почему?»). Студенты редко задают вопросы, ещё реже стремятся узнать побольше по тому или иному вопросу (хотя бы «кликнуть» не на одну, а несколько ссылок в Интернете), совсем редко — принимаются системно изучать какую-то тему и почти никогда — критически сравнивать различные точки зрения, пытаясь сформулировать свою.

И уж конечно, такое «кормление знаниями насильно» отбивает всякую охоту к самостоятельному поиску знаний, которая, увы, не развивается частенько в полной мере, даже если человек идёт работать в академическую систему. Это, кстати, всё заметнее и заметнее сказывается на качестве самой академической среды. Я заметила, что с омоложением преподавательского коллектива постепенно из разговоров между коллегами исчезают теоретические дискуссии, которые я так хорошо помню из своего детства: родители и их коллеги вели их за столом, вызывая неудовольствие бабушки («Лучше бы пели»). Сейчас мы обсуждаем студентов, учебный процесс, реформы образования, ситуацию в стране, «события недели или дня». Но теорию и методологию — всё реже, реже, реже…

Ещё одно серьёзнейшее следствие ЕГЭ — потеря большинством молодых людей дара речи, понимаемого не как способность произносить слова, а как способность выразить мысль. Сколько раз я буквально выуживала правильный ответ, когда студент его знал, и сколько раз я слышала беспомощное: «Я как собака — всё понимаю, а сказать не могу». «Покажите», — иногда говорю я печально.

Нередкий сюжет: студент мучительно морщит лоб, пытаясь что-то вспомнить, наконец, спрашивает: «Можно, я своими словами?» — «Конечно, конечно, а чужими и не нужно». И тут начинается, как правило, такое словотворчество и такой полёт мысли, что я теряюсь. Или в меня начинают стрелять обрывками моих же фраз (из лекций), надеясь, наверное, что я сама пойму и додумаю. То же самое происходит с написанием дипломных работ. Уже не только слабые или средние, но и относительно сильные студенты оказываются бессильными перед великим и могучим русским языком настолько, что я даже пару раз задавала вопрос: «А русский для Вас родной язык?». Один раз мне ответили утвердительно, один раз — что дома говорят по-татарски. А разница во владении, точнее, в невладении русским письменным была невелика.

Ещё одна серьёзная потеря в качестве образования последних лет — утрата представлений об элементарных логических действиях: о приёмах причинно-следственного анализа, принципах классификации, об операциях с множеством и подмножеством и т. п. Трудности с логикой проявляются особенно ярко при анализе результатов социологического исследования. Например: «36 % респондентов ответили, что нуждаются в длительном лечении, из них 20 % женщин и 16 % мужчин», — пишет дипломница. «А остальные?» — спрашиваю я, читая её выводы. «А остальные не нуждаются в лечении», — бодро отвечает девушка, обрадованная возможностью так быстро и складно ответить. «Из тех, кто нуждается в лечении 20 % женщин и 16 % — мужчин. А остальные 64 % — трансвеститы? Не мышата, не лягушки, а неведомы зверушки?» Непонимание и тоска в прекрасных глазах, которые медленно наполняются слезами. Устыдившись резкости, начинаю объяснять, что ей следовало принять за 100 % только тех, кто нуждается в лечении, выясняя, сколько среди них женщин, а сколько — мужчин. Или ещё: «7 % респондентов признали, что готовы при случае участвовать в акциях протеста против нелегальной миграции, из них — 5 % мужчин, 2 % женщин, 7 % — люди в возрасте до 25 лет»…

Однако перестану обвинять во всём ЕГЭ и перейду к более серьёзным причинам надвигающейся гибели нашей системы образования. Прежде всего, это обеднение культурно-информационной среды, точнее, её засорение. Личный опыт молодого человека объективно ограничен, молодой человек финансово несвободен, стратегические решения какое-то время принимают за него родители. Конечно, сейчас возможностей для самообразования и путешествий, для выбора альтернативных вариантов жизни больше, а не меньше, чем в пору моей молодости. А вот желания, а порой и материальных возможностей для такого выбора меньше. Да, есть канал «Культура», образовательные сайты, множество хороших книг в продаже, возможность относительно дешёвых путешествий и т. п. Это так. Но только кроме «Культуры» есть ещё куча каналов, которые сеют «неразумное, недоброе и сиюминутное», причём в красивой и понятной, а потому крайне опасной для неготового к критическому анализу ума упаковке. Яркая картинка, энергичный слоган — и готово дело. Человек думает, что он знает, и идёт себе дальше. А он не просто не знает, он «знает» неправильно и уже не желает знать. И с сайтами такая же ситуация. Наиболее популярное использование компьютера молодыми людьми — игры и развлечения, из информации их больше всего интересует жизнь звёзд. Это сами же мои студенты-социологи и выяснили. Что до путешествий… Да, некоторые этой возможностью пользуются, и это всегда положительно сказывается на когнитивных способностях. Только мои студенты, например, в большинстве своём из небогатых семей, многие из них и моря-то никогда не видели.

Ещё один фактор, который препятствует любым положительным результатам любой реформы образования — постепенная, но неуклонная потеря значимости образованности и знаний и как средства достижения жизненных целей, и как особой самостоятельной жизненной ценности. Да, без высшего образования трудно найти работу. Без диплома о высшем образовании, подчеркну, но отнюдь не без знаний. А потребность в образованности вместо формального образования формируется в обществе тогда, когда формируется потребность в подлинном развитии во всех сферах и во всех регионах. Само по себе провозглашение курса на модернизацию, создание одного или десяти Сколково не означает, что такая потребность в обществе сложилась, что она устойчива и может радикально изменить мотивацию субъектов в системе образования, переориентировать их с формы на содержание, с фразы на сущность, с заучивания на понимание. Заметим, всех субъектов, не только тех, кто учится, а и тех, кто учит. Тогда постепенно укореняется стиль преподавания, адекватный складывающейся аудитории и тем формальным требованиям, которые предъявляются к преподавателям и вузам в результате реформ.

В противном же случае (что мы сегодня и наблюдаем) формируется совсем иной, убогий стиль образования. Этот стиль воспроизводится и распространяется вместе с тем, как постепенно преподавать приходят те, кто называет себя поколением ЕГЭ (пока в областях «эксперимента», но скоро и везде). И если я иногда кажусь себе балетмейстером, который в сельском клубе учит сельчан (преимущественно хромых) классическому балету, то некоторые из этих сельчан скоро будут учить других. И если у хромых учителей ещё будут представления о том, что такое настоящий балет, то их ученики будут представлять его себе значительно хуже, а ученики учеников и вовсе подволакивание ноги будут считать особым стилем в балете. Мы запустили механизм воспроизводства невежества и так просто его не остановить. Бакалавры, федеральные и национальные вузы, интернет-зачёты и экзамены, рейтинги вузов и преподавателей — все эти меры в нынешней ситуации будут только убыстрять процесс деградации системы образования, процесс воспроизводства невежества. Поскольку из системы постепенно уходит сверхзадача — накопление и передача системы осознаваемых знаний, а субъекты в системе образования теряют главное для процесса познания свойство — любопытство, стремление (и умение) к самостоятельному и критическому поиску знаний.

ЕГЭ, по сути, стал своего рода «контрольным выстрелом» в голову советской системы образования, эффективность и качество которой страдали уже давно. Но продолжение сегодняшних реформ не будет способствовать созданию новой системы образования — ни хорошей, ни плохой. Скорее, будет создана система тотальной необразованности, которая постепенно начнёт сходить за систему образования. Будут, конечно, и школы, и вузы-исключения, только и там ситуация будет ухудшаться, им не будет хватать «элитных» учителей и абитуриентов, придётся обычных брать.

По поводу разрушения системы образования часто говорят, что, мол, это очень выгодно государству, так как необразованным народом легче управлять. Конечно, отсутствие адекватных представлений о мире мешает человеку в этом мире ориентироваться, делает его несвободным и, следовательно, покорным более или менее сильной и последовательной воле. Но! Искореняя знания, образованность и вольнодумство, государство избавляет граждан и от ответственности, компетентности, инициативы. Такое государство не может рассчитывать на самоуправление, в нём необходимы постоянная ручная наладка и ручная же починка. По существу власть отказывает образованию, культуре и науке в праве жить по собственной логике и самостоятельно вырабатывать свои оценочные критерии. Такой подход можно, конечно, оправдать тем, что наука или образование должны существовать всё же не для самих себя, а для общества. Это верно. Но только общество в качестве самостоятельного субъекта в данной дискуссии не присутствует. Больше того, когда оно — в лице тех или иных коалиций, групп, сообществ или устами отдельных авторитетных в той или иной среде экспертов — пытается влиять на дискуссию, его демонстративно игнорируют. Как было в случае с ЕГЭ, где осуждение реформы к концу дискуссии было практически единодушным (критика звучала со стороны преподавателей и школьников, родителей и специалистов, левых и центристов, короче — отовсюду). Однако никакого влияния на политику властей эта критика не имела.

Остаётся две системы «внешних» оценок, которые собственно к образованию и применяются. С одной стороны, «соответствие требованиям рынка», а с другой — выполнение формальных требований, предъявляемых бюрократией.

Логика, по которой развивается сферы культуры и образования как сфера общественного производства, противоречит логике рынка как форме организации этого самого производства. Эти сферы существуют, в том числе и как гарантии выживания рыночного общества, которое в чистом виде не самодостаточно. Формируемая рынком мотивация оказывается в определённых сферах разрушительной, он не может создать полноценного общества без внешних регулирующих механизмов, в том числе культурных. Сферы культуры и образования, общественный сектор — это «спасательный круг» для рыночной экономики. Конечно, лечить подобное подобным можно, но попробуйте выплыть на лодке, состоящей из воды.

Однако рынок давит на сферы образования и культуры, формирует массовый спрос на их продукцию, то есть заставляет адаптироваться к себе. Но создание подлинной культуры, настоящее образование всегда должны производить больше, чем требует от них уже осознанная общественная потребность, тем более — выраженная в платёжеспособном спросе. Без этой стратегической составляющей, без творческого поиска культура и образование обречены на суженное воспроизводство. Если всерьёз говорить о сохранении культурного наследия, обеспечения равного доступа к культурным благам и развитии культурного потенциала нации, то нужно признать, что формировать всё это можно только на основе единой концепции, в которую адаптация к рынку вряд ли впишется. Потому что всё это можно сохранить, создать и развить, только поддерживая каждый элемент в системе образования и культуры, независимо от его коммерческой отдачи: сельскую школу, музыкальную школу и библиотеку в маленьком городе, провинциальный театр, региональные университеты. Но поддерживать реально, исходя из потребностей общества (не рынка, а именно общества, то есть людей) и с учётом логики развития этих сфер.

Никакие финансовые вливания не помогут, если будет нарушена сеть учреждений, в том числе и не вписавшихся в рынок, прерваны традиции, если не поддерживаются и не выращиваются педагогические кадры. Но вливания будут продолжаться, потому что и образование, и культура стали не только значимыми предметами потребления, они стали структурным элементом социальных потребностей, воспринимаются людьми как социальные права, и так просто их отменить не получится. Нужно что-то делать, хотя бы во время избирательных кампаний. И поэтому мы будем продолжать платить своими налогами за те блага, которые всё меньше и меньше будут являться подлинными благами, всё больше будет псевдообразования и псевдокультуры.

Рыночные критерии, применяемые к принципиально нерыночным сферам, исказят мотивацию и производящих, и потребляющих культурные и образовательные блага, формализуют её. Школьники и студенты всё больше будут стремиться получить аттестаты и дипломы вместо знаний, а учителя и преподаватели всё меньше будут склонны их переубеждать. В большинстве провинциальных вузов и школ не поддерживается и не развивается научный, методический и кадровый потенциал, который позволил бы реально воспользоваться правительственными программами, а не просто «освоить деньги». Тем более что даже частных, но действительно эффективных мер в сферах культуры и образования, ни в каких программах даже не предлагается. Например, нет программы по привлечению молодёжи в вузы и школы, программы для молодых учёных для провинциальных вузов мало что дают, хотя формально действуют. Но система работает и осваивает деньги, и производит! Деградация в этих сферах отнюдь не означает их исчезновения, она означает замену подлинных благ культуры и образования мнимыми.

Наилучшие возможности действительно эффективно использовать бюджетные деньги будут у наиболее сильных учебных заведений, известных театров, художественных коллективов и т. д. Но доступны они будут всё меньшей доле населения, во-первых, потому, что находятся преимущественно в столичных городах или немногих крупных региональных центрах, а, во-вторых, потому, что «адаптированная», то есть коммерциализированная и редуцированная система образования будет всё меньше развивать потребность в подлинных знаниях и культуре. Хорошее образование будет всё больше и больше элитарным, хотя, конечно, возможность прорваться туда за счёт таланта и работоспособности будет. Но именно прорваться. Но и за государственную поддержку этого по факту элитарного образования будет платить своими налогами и то население, которое объективно окажется отлучено от этого образования.

Чтобы закамуфлировать процесс сокращения реальных социальных прав в области образования и культуры, мудрые чиновники придумали «адаптацию к рынку».

Что касается системы бюрократических формальных требований, то они только на первый взгляд могут выглядеть противовесом или компенсацией давлению рынка. На практике всё происходит наоборот. Мало того, что эти две внешние логики прекрасно сочетаются между собой, именно их сочетание делает давление на систему образования столь разрушительной и невыносимой.

Все попытки внешнего контроля, критерии которого придумывают, пыхтя и отдуваясь, чиновники, не приводят к заявленным ими результатам. Требуются ведь бумаги, гладкие отчёты, а не реальная работа. Чем больше бумаг и показателей они будут изобретать, тем больше получат ложных отчётов. Если их наберётся некоторая критическая масса, то все они станут фальшивыми, потому что иначе учить и учиться, совершенствоваться в профессии у преподавателей не будет времени. Формалистически-бюрократический подход к оценке качества образования заложен в основу ЕГЭ. На основании таких же подходов пытаются реформировать и университеты, оценить деятельность преподавателей. Цитирование, которое предполагается как существенный момент контроля качества работы преподавателя и вуза, можно обеспечить значимыми научными открытиями, а можно — системой личных связей, контроль ВАКа можно обойти тем же способом. Чем больше контроля такого рода, тем разветвленней эта система связей, тем больше она становится похожа на паутину, в которой так легко запутаться.

Бюрократический формализм прикрывается не только ссылками на контроль качества (который должны обеспечить структуры, самой своей повседневной практикой доказавшие, что понятия о качестве и эффективности к ним самим неприменимы), но и заботой о социальной справедливости. Причём эту заботу в данной сфере почему-то проявляет правительство, в других сферах данным вопросом не слишком занятое.

Так, например, главными аргументами в пользу пресловутого ЕГЭ были его антикоррупционная направленность и демократичность. Однако эти аргументы не выдерживают критики. Каждая волна сдачи экзамена порождает новые коррупционные скандалы. Кроме того никакие, даже самые совершенные организационные схемы не помогут пресечь коррупцию, если в обществе для неё есть социально-экономические условия. Сегодня российская экономика не предъявляет спрос на научные разработки, в обществе не востребовано гуманитарное знание, научные учреждения работают в основном вхолостую. Нет спроса на образованность, но есть спрос на дипломы об образовании, которые становятся необходимым аргументом в жёсткой конкуренции за сколько-нибудь приличные рабочие места. Такая ситуация неизбежно порождает коррупционные схемы, позволяющие получить вожделенные дипломы без особого труда. Любая организационная инициатива в такой ситуации приведёт только к трансформации таких схем, но не к их исчезновению.

Демократичность ЕГЭ — такая же фикция. Сегодня главное препятствие для того, чтобы хорошее, тем более элитное образование, стало доступным, — не необходимость приехать на сдачу вступительных экзаменов, а огромная разница стоимости жизни и уровня дохода в разных регионах, высокая стоимость железнодорожных и авиабилетов по сравнению с региональными заработными платами, дефицит или отсутствие мест в общежитиях. Социальноэкономическое расслоение, региональная дифференциация образования и культурной среды не преодолеваются формой вступительных экзаменов. Перефразируя Маркса, можно сказать, что, когда принадлежащие к «поколению ЕГЭ» учителя будут учить новые поколения сдавать ЕГЭ, варварство в нашей стране встанет на собственные ноги.

Удары, наносимые по вузовской системе, не менее существенны и эффективны. Слияние вузов, резкое увеличение нагрузки на преподавателей, чудовищные бюрократические формальности — всё это должно в идеале парализовать работу университетов или, по крайней мере, резко ухудшить условия, в которых она ведётся. Разрушительной является и практика финансирования системы высшего образования, сложившаяся сегодня. Дифференциация вузов, присвоение ряду вузов в столичных и наиболее развитых регионах статуса федеральных, национальных, научно-исследовательских университетов, дающего значительное преимущество в финансировании по сравнению с остальными, неминуемо приведёт к отчуждению значительной части россиян от качественного образования. Кроме того, это самым губительным образом скажется на социально-экономическом и социально-культурном развитии большинства российских регионов. Маниакальное стремление Министерства образования провести в жизнь идею Президента о сокращении численности педагогических вузов, одновременно переведя большую часть из них на региональное финансирование, приведёт к катастрофическому снижению качества педагогического образования в регионах, что может привести в дальнейшем к окончательному разрушению регионального школьного образования.

Государственная политика в отношении заработной платы работников образования является сегодня в России политикой сверхэксплуатации квалифицированных кадров при одновременном углублении дифференциации в оплате труда. Государство прикармливает немногих «умников», необходимых ему для идеологического обслуживания, остальных же держит в чёрном теле, лишая их даже той относительной независимости, которую давал статус доцента или профессора в советском вузе.

Усилилось многократно и бюрократическое давление на систему высшего образования. Вузы вынуждены сегодня производить ещё больше отчётности, чем в советское время, имея объективно меньше возможностей для реальной деятельности. Качество преподавания страдает из-за перегрузки преподавателей, научная деятельность затруднена из-за трудностей с финансированием и резким сокращением востребованности реальных научных результатов.

Реальный внешний контроль может обеспечить только внятный социальный запрос на подлинные знания, который подкреплён наличием соответствующих рабочих мест, загруженных по-настоящему нужной работой и оплачиваемых с учётом потребностей социального воспроизводства специалистов и профессионалов.

Образование зачастую рассматривается как обезличенный процесс, но ведь именно учитель или преподаватель и являются тем механизмом, который переводит общесоциальные цели в цели образовательного процесса. И делает он это не механически, а в зависимости от своих знаний, совести, понимания смысла профессии. И никто, повторяю, никто не может проконтролировать меня, когда я закрываю за собой дверь аудитории, кроме меня самой. Всё, что я делаю в аудитории, — это мой личный выбор, моё решение и мой труд. А уж как оформить его для настырных чиновников, можно придумать и потом. И формирование адекватных общественным потребностям мотивов этого личного выбора — есть ядро в подготовке учителя.

Но для этого, как минимум, нужно иметь социально значимую цель, способную консолидировать общество.

ИНТЕРВЬЮ

Модернизация на кухне

Ирина Глущенко

Румынский философ Василе Эрну (Vasile Ernu) беседует с автором книги «Общепит» Ириной Глущенко.

Дорогая Ирина, давай для начала расскажем тем, кто ещё не читал твою книгу, о чём она. В какой мере предмет этой книги может интересовать нас, вышедших из коммунизма ещё 20 лет назад?

Проще всего сказать, что книга именно о том, о чём написано на обложке: об общепите, Микояне и советской кухне. Но мне кажется, что разговор об этом — лишь один из инструментов, с помощью которого мы можем попытаться понять советскую эпоху в целом. Я очень люблю цитату из Ильфа и Петрова о «большом мире» и «маленьком мире». Вот пища, еда — это тот самый «маленький мир», та самая повседневная, бытовая жизнь, которая пытается отгородиться от исторических катаклизмов. И можно начать разбираться что там, в этом «маленьком мире», происходит. Но неожиданно получается, что исследования «маленького мира» позволяют что-то понять и в «большом».

Вопрос о том, была ли в СССР колбаса, сродни вопросу, а был ли создан советский человек? Более того, чем больше я изучаю советскую повседневность, тем больше понимаю, что наблюдения за чёрточками «маленького мира» приводят к таким основополагающим вопросам: «Почему в России произошла революция?», «Нужна ли была индустриализация?»

Вот так, не больше и не меньше.

Как тебе пришла идея написать такого рода книгу?

Это забавная история. Я вообще не собиралась писать никакую книгу. Просто в один прекрасный день 2002 года я ехала в метро и рассматривала висевшую там рекламу Микояновского комбината: изображения колбас, Кремля и надпись: «Микоян — официальный поставщик Кремля с 1933 года». Имелся в виду не Микоян-человек, а «Микоян» — комбинат, который был построен в 1933 году по указанию Наркома пищевой промышленности Анастаса Микояна и долгое время назывался «микояновским». Меня удивила эта отсылка к 1933 году — то была откровенная апелляция к сталинскому времени как к символу стабильности и благополучия. И заявление о преемственности «Кремля» нынешнего к «Кремлю» сталинскому. А кто сидел в Кремле в 1933 году? Только что закончилась коллективизация, меньше чем через год будет убит Киров и начнётся большой террор.

Обо всём этом я написала статью в газете «The Moscow Times», после чего забыла и о Микояне, и о колбасе. Через год мне написали из Техаса составители Кулинарного словаря, сказали, что прочитали мою публикацию, очень заинтересовались фигурой Анастаса Микояна, и попросили меня написать о нём. Я, конечно, согласилась, но поняла, что очень мало знаю о Микояне. Я стала читать книги в библиотеке, познакомилась с его детьми и внуком, затем начала работать в архивах. Потом я пошла на Микояновский комбинат, читала заводскую многотиражку… Статья о наркоме была давно написана, но тут я обнаружила, что материалов у меня набралось на целую книгу. Так я её и написала.

Из книги я понял, что Микоян сыграл важную роль в возникновении пищевой индустрии. В чём именно была роль?

Он её создал. Ведь прежде никакой пищевой индустрии в России не было, как не было и многих других отраслей. Создание пищевой промышленности было частью общего процесса индустриализации, который, в свою очередь, стал главной задачей советского государства, несмотря на идеологическую риторику о строительстве социализма и коммунизма. Очень многие люди в СССР считали, что строй, при котором они живут, социалистический. Хотя непонятно, почему строительство заводов равнозначно построению социализма. Ведь социализм — это всё-таки общественные отношения.

Историк Александр Шубин, например, называет советскую систему «централизованным индустриальным обществом с элементами социального государства». Советская кухня отражала эти аспекты общественного устройства: стандартизацию, декларируемое равенство и управление из единого центра.

Один из главных моментов в истории Микояна и возникновении советской пищевой промышленности связан с его поездкой в США. Читая разных авторов от Вальтера Беньямина до Ильфа и Петрова (особенно их путевые заметки «Одноэтажная Америка»), я давно чувствовал это огромное сходство между этими двумя строями. В какой мере американская пищевая промышленность повлияла на советскую?

Повлияла. Именно в том смысле, что американскую индустриализацию брали за образец. Мы же всегда соревновались именно с Америкой, а не с Индией, к примеру, что было бы трезвее. И потом Америка в те годы рассматривалась весьма позитивно. Но надо учитывать, что „чудеса американской техники, перенесённые на советскую почву”, по выражению Микояна, давали удивительные, ни на что не похожие плоды! ТАК, как в Америке, всё равно не получалось, но получалось что-то своё, уникальное.

Микояна, например, просто потрясли американские гамбургеры. Он вдруг увидел в них именно то, что нужно советскому человеку, пришедшему в парк, на стадион, — горячая котлета, помещённая в булочку. Вкусно, доступно и питательно. Он даже закупил образцы оборудования, но внедрить в производство гамбургеры в Советском Союзе помешала война. Однако идея готовых котлет, видимо, прочно засела в голове у Анастаса Ивановича, и массовое производство стандартных котлет было-таки налажено. Это были, конечно, не гамбургеры, а те знаменитые котлеты по шесть копеек, которые весь народ знает как «микояновские». Так что наши котлеты — это гамбургеры, недоразвившиеся до полноценных!

Очень интересно, что Микоян и Ильф и Петров съездили в Америку примерно одновременно. Микоян очарован тем, что увидел в области питания, и видит в американской пищевой индустрии огромный потенциал для создания пищевой промышленности, способной послужить молодому советскому государству, тогда как Ильф и Петров очень критичны и им не нравится ровно ничего из увиденного в продовольственной области. Почему так разнятся их подходы?

У них разные задачи и разное видение проблемы. Ильф и Петров — эстеты, гурманы. Им бы посидеть в парижском ресторане, разрезать роскошное мясо на маленькие кусочки и запивать его красным вином. А Микояну надо „накормить работающего человека”. Чувствуешь разницу? Тут и темп другой, и принципы совершенно другие. Ильфу и Петрову не нравятся замороженные продукты, не нравятся „безвкусные”, но красивые блюда в столовых самообслуживания. А для Микояна — это спасение. Ведь не забывай, что в стране радикально меняется весь образ жизни. Миллионы крестьян становятся рабочими. Люди, которые раньше кормили себя сами, превращаются в потребителей, которых надо обеспечивать продовольствием. Все вопросы надо было решать очень быстро и в беспрецедентных масштабах.

Возьмём ту же мифологическую колбасу. Её массовое производство как раз было результатом индустриализации. Раньше в народном потреблении такого продукта не было. Проблема нехватки колбасы позднее возникла от того, что этот продукт всячески пропагандировали, приучили страну к массовому потреблению колбасы, в итоге, её стало не хватать.

Одна из главных тем книги — определение того, что называется «советской кухней». Можем ли мы говорить о «советской кухне»? Действительно ли она существовала? Это очень важный вопрос, ведь если этот проект существовал и был внедрён в практику, то, анализируя этот «проект», можно ли увидеть, что же произошло с «новым человеком» и «советским проектом»?

Существовала в той мере, в какой существовали и Советский Союз и советский человек. Больше того, я бы сказала, что существование советской кухни в чём-то более реально и осязаемо, чем подлинность двух первых явлений. Советская кухня пережила контекст, её породивший. Я рассматриваю советскую кухню не только с точки зрения рецептуры, не как совокупность тех или иных продуктов и блюд, а с точки зрения так называемых «бытовых практик», как любят говорить культурологи. И вот тут мы имеем совершенно уникальное явление. Возьмём мой любимый бутерброд. Слово немецкое, а в Германии его не понимают. В советский период возникла целая культура приготовления и поглощения бутербродов. Толстый кусок белого хлеба, который сначала густо мажут маслом, а потом кладут на него толстый кусок колбасы или сыра, существует только в советской культуре. Я помню, как в Нью-Йорке мне страшно захотелось съесть бутерброд с сыром. Мой американский друг схватился за голову. «Французская кухня? — сказал он. — Это очень дорого».

Возникновение пищевой промышленности в СССР интересно именно тем, что в одном и том же процессе соединились производство и потребление, индивидуальные вкусы и коллективные усилия. Общественное и частное пространство неожиданным образом переплетены. Рецептура, предлагаемая в качестве официального стандарта, влияет и на приготовление пищи в рабочей столовой, и на домашнюю кухню. По всей огромной стране люди начинают есть одно и то же. Единая кухня становится фактором интеграции общества. Она сливается с идеологией — и не только потому, что в «Книге о вкусной и здоровой пище» приведены цитаты из Сталина и Микояна, но и потому, что в самих рецептах заложены определённые идеологические представления, определённая система ценностей. Во время одной из дискуссий после выхода моей книги мне сказали, что советской кухни быть не могло, потому что кухня должна быть либо национальной, либо сословной. Но в том-то и дело, что в Советском Союзе удалось создать кухню, которая не была ни сословной, ни национальной. Это был своего рода переворот, и не только в кулинарии.

При обсуждении коммунистического проекта и особенно «проекта СССР» часто обнаруживается, что под этим понимают разные вещи. Для одних это — абсолютное зло, сводящееся к диктатору, державшему людей в концлагерях, для других — место, где они жили, где ели «то самое» мороженое и пили «ту самую» газировку, а для кого-то — только битва двух систем, в которой «Кока-кола» победила газировку, а «сникерс» победил советский «батончик». Прочитав твою книгу, я понял, что мы очень мало знаем о том, что на самом деле происходило в СССР на нижних этажах — основаниях общества. Как ты считаешь: разработка и внедрение проекта «советская кухня» — хорошая область для изучения целостного «проекта СССР»?

Можно ли оценивать какую-либо историческую эпоху однозначно? Я пишу о трагической двойственности тех времён: с одной стороны, репрессии (в том числе, и в пищевой промышленности), с другой — энтузиазм и осознанное и слегка наивное участие людей в создании нового общества. Драматизм эпохи как раз и состоит в сочетании той непомерной цены, которую пришлось заплатить за достигнутый прогресс, и масштабами достижений, плодами которых мы пользуемся до сих пор.

Сейчас сложился некий стереотип, когда невозможно обсуждать всерьёз советское прошлое: любая попытка спокойно осмыслить ту эпоху расценивается едва ли не как намерение реабилитировать тоталитаризм. Но в то же время у нас появилась гора литературы, которая пытается обелить Сталина, доказать, что террора вообще не было.

Но понимание истории приходит тогда, когда мы перестаём рисовать карикатуры на прошлое или заниматься его восхвалением.

Что касается „нижних этажей”, то я не думаю, что их можно вот так сходу выделить. Историкам интересно, как Сталин руководил строительством Дворца Советов. Но им гораздо менее интересно, как в СССР делали мыло. И вдруг выясняется, что в обоих случаях происходило примерно одно и то же. Сталин не только лично изучал архитектурные проекты, но и нюхал разные сорта мыла. Микоян рассказывал об этом с восторгом, как об образце, которому должен следовать любой руководитель. Выходит, что в обществе нет второстепенных задач. И небрежность руководителя, проявленная при производстве мыла, может обернуться его гибелью.

Способ твоего погружения в тему мне кажется совершенно замечательным. Ты говоришь о пищевой промышленности, удерживая всю совокупность факторов: механизм модернизации и индустриализации страны, роль идеологии в этом процессе, способ, которым государство инструментализирует общественное питание в целях контроля и властвования над населением и т. д. Это процесс, присущий современности вообще или специфичный только для советского пространства?

Безусловно, всё это черты индустриального и массового общества, которые были присущи не только Советскому Союзу. Другое дело, что именно в СССР многие из этих черт были выражены особенно ярко и последовательно, а иногда доведены до гротеска. Существенной советской чертой является, конечно, присутствие идеологии в самых разных сферах жизни. Это не значит, что в других обществах не было никакой связи между идеологией и бытом. Но в Советском Союзе эта связь декларировалась. А в результате несовпадение между бытом и идеологией выявлялось на каждом шагу.

Поговорим о «библии советской кулинарии», которую ты называешь «кулинарной ортодоксией»: «Книга о вкусной и здоровой пище». Она сыграла очень существенную роль, потому что на ней выросли поколения советских граждан. Но при внимательном прочтении быстро понимаешь, что в первую очередь — это идеологическая книга, и лишь после— кулинарная. В чём суть этой книги, какова её функция в советском обществе?

Прежде всего поражает то, что это — нормативный документ. Я не случайно называю это «кулинарным кодексом» или «кулинарной библией». Сталин сливает все писательские организации в единый Союз Писателей, у которого должен быть единый творческий метод. То же самое происходит с архитекторами, художниками, композиторами. И ровно таким же образом создаётся поваренная книга. Одна — для всей страны, для всех народов. Архитекторов призывают «изучать наследие», а кулинарная книга синтезирует кухни народов СССР с европейской кухней, и это не просто синтез. Наша кухня должна стать вершиной мировой кулинарии; взять из неё всё лучшее и объединить на пользу советскому человеку. Разумеется, это утопия. Реальная пища была очень далека от идеала, нарисованного в книге. Многие продукты были просто недоступны в повседневной жизни.

Но с другой стороны, они всё-таки были реальны. Хотя бы раз в жизни кто-то видел где-то что-то подобное и даже, возможно, пробовал.

Как вводилась советская кухня в народ? Существовала более интенсивная пропаганда этой кухни?

Ну, вот так и вводилась. «Книга о вкусной и здоровой пище» немало этому поспособствовала. Более интенсивную пропаганду трудно себе вообразить. Особенно когда она подкреплена таким грандиозным изобразительным материалом! Вспомни эти картинки — они до сих пор потрясают воображение. А то, что они изображали некий ИДЕАЛ, так на этом вообще вся пропаганда строилась. Границы между мифом и реальностью в советской действительности не только условны, но и подвижны. Картина советской жизни включала в себя то, что должно быть, то, что есть и то, что будет, и всё это существует одновременно. Утопическая мечта воплощается в практику, а утопия превращается в реальность. И с этого момента она перестаёт быть утопией. Утопия всё время растворяется в реальности и сама постоянно эволюционирует.

Это была доминирующая или альтернативная кухня? Каковы её отношения с традиционными кухнями? Как на Западе, многие утратили повседневную практику в приготовлении еды и начали покупать полуфабрикаты и т. д.

Доминирующая, конечно. В советском обществе вообще было как-то плохо с альтернативами. Но прежде всего, советская кухня поглотила, конечно, русскую. Что касается традиционных кухонь, например, кавказских, то, полагаю, они сильно отличались от советской. Другое дело, что приходилось иметь дело всё же со сходными продуктами. А уж советская кухня здорово ассимилировала некоторые блюда национальных кухонь — шашлык, суп-харчо, чебуреки — усреднив и упростив их до такой степени, что они утратили первоначальную связь с традициями национальной кухни.

Я заметил вещь, поразившую меня. В пределах пищевой промышленности вокруг заводов развивалась настоящая массовая культура с различными кружками (театральными, музыкальными, литературными, кино, журналистика), в которые были вовлечены рабочие. При изучении того, что там писалось и ставилось на сцене, помимо элемента пропаганды, гротеска и невероятного кича, становится очевидным, что там же производился и особый тип массовой аутентичной культуры. Читая письма читателей в заводскую малотиражку, мы видим даже появление особого типа аутентичного отношения к вещам. Люди спорили, давали отпор, у них были свои мнения. Сегодня очень трудно понять и представить себе эти механизмы, особенно в таких странах, как наша, где государственная промышленность почти полностью исчезла, а частная так и не появилась. Как ты видишь и интерпретируешь тот тип социальной, культурной и политической жизни, который был востребован тем социальным классом?

Ты имеешь в виду, в частности, спектакль «Изобилие», поставленный на Микояновском комбинате в середине 30-х годов? О, это потрясающая история. Вообрази: рабочие не только производят сосиски, но ещё и играют их на сцене, то есть погружение в образ, о котором Станиславский мог только мечтать! В заводской многотиражке публикуются заметки участников спектакля, где они рассказывают, как работают над ролью сосиски… А чего стоит текст пьесы в стихах: «Мы, советские колбасы, широко проникли в массы…» и куплеты чайной колбасы и салями! Вот и разберись в этой эпохе.

Советская индустрия пыталась не просто производить продукцию, но в какой-то степени формировать и может даже «производить» рабочий класс. Управленцы постоянно работали над сознанием управляемых. Эффект был двойственный. С одной стороны, происходило приобщение к знаниям, культуре. В конце концов, когда рабочие участвуют в любительском спектакле, они приобретают эстетический опыт. Но с другой стороны, всё это тесно связано с внедрением официальной идеологии, с формированием у людей именно тех ценностей и привычек, которые устраивают власть. Например, тот же спектакль «Изобилие». Он явно подражает эстетике барокко, хотя рабочие и слова такого не знают. Новая сталинская эстетика оказывается консервативной, утверждающей идею величия государства, как и классическое барокко.

Вкус — это буржуазная идея и пережиток, с точки зрения пуританского большевизма, пища имеет свою функцию и не должна приносить удовольствие. Появляется Микоян, воспитанный на Кавказе, и объявляет, что у еды должен быть вкус. Как решил Микоян проблему вкуса?

Я не уверена, что он смог её РЕШИТЬ. Но очень хотел. Помнишь, у Астрид Линдгрен в «Малыше и Карлсоне»: «Почему чем еда полезнее, тем она невкуснее»? Советские диетологи были непреклонны. Главное — получить необходимое количество жиров, белков, углеводов. Как они будут упакованы — неинтересный вопррс. Кроме того, они почему-то считали, что всякие острые приправы возбуждают, пища должна быть спокойнонейтральной; побольше варёного, протёртого, тушёного… Как для детей… Микояну, кавказскому человеку, это, конечно, претило. Он где мог, пытался внедрить что-то вкусное, острое, выразительное. Он отстаивал название «Книги о вкусной и здоровой пище», ведь первоначально её хотели назвать «Книгой о полезной и здоровой пище». Он говорил: «Вкус надо развивать».

Тут есть та же проблема, как и со всем советским планированием. Советская индустриализация поначалу боролась за количественные показатели и наладила механизмы, отвечающие за количество. Но, по словам Шубина, «справляясь с количеством, советская экономика проигрывала битву за качество». Централизованная система советской индустрии позволяла быстро решать простые задачи. Но как только задачи усложнялись, возникали проблемы. Вопрос о вкусе, который не может быть измерен формальными показателями, очень характерен.

Что же мог сделать Микоян в такой ситуации? То же самое, что делал Сталин — вмешиваться в мелочи и заниматься личным контролем качества. Своего рода деспотическая субъективность, которая оказывалась противовесом бюрократическому формализму. В результате, единственный субъективный вкус, который будет принимать во внимание промышленность, это личный вкус Микояна. Он воплощает в себе интерес потребителя, а его вкусы становятся вкусами миллионов.

Поражает способ, которым на самом высоком уровне принимались определённые решения по банальным вопросам. Я бы никогда не поверил, что такой вопрос, как ассортимент колбас или консервная этикетка обсуждались на высшем уровне. Мне кажется невозможной сцена, когда Микоян приносит в ЦК несколько образцов мыла, а Сталин с командой нюхают его, щупают и даже пробуют на вкус, выбирая лучший вариант для советского народа. Эта сцена — как помесь Ильфа и Петрова с Ионеско. Как принимались решения? Почему Сталин вмешивался на уровне вкуса, запаха и других, на первый взгляд, второстепенных деталей? Неужели вкусы Сталина и Микояна стали и нашими вкусами? До какой степени их пищевые предпочтения повлияли на повседневную жизнь нескольких поколений советских граждан?

Эпизод с мылом — это не фольклор, а цитата из выступления Микояна в 30-е годы. Он бы никогда не позволил себе придумать про Сталина то, чего не было. Такой деспотический стиль руководства принимался и одобрялся страной. Эпизод, который сейчас кажется гротескным и почти невероятным, не вызывает у слушателей ни малейшей иронии. Кроме того, учти, власть своему населению не доверяла. В самом деле, как можно доверять народу, для которого пишут инструкции: „Не надо в доме плевать на пол”. Понимаешь, если этому надо специально учить на государственном уровне, значит, большинство ПЛЕВАЛО и считало это абсолютно нормальным. Поэтому, в разговоре о „России, которую мы потеряли”, надо бы в первую очередь помнить не о дворянско-интеллигентской России, а о той, где люди были неграмотны и их приходилось учить элементарным вещам… Власть выступает не только в роли дотошного руководителя, который не упустит ни одной мелочи, но и в роли воспитателя. И невозможно сказать, где кончается одно и начинается другое.

И вот что ещё меня занимает. Как ты считаешь, в какой степени (прагматично или непрагматично) метод, которым была создана индустрия общепита повлиял и на нашу частную жизнь, нашу частную кухню — «сакральное место» для советского гражданина?

С какого-то момента мы уже перестали думать о том, что эти продукты или эти практики кто-то разработал, внедрил. Для следующего поколения советских людей они стали естественными. Больше того, в 60-е годы, когда многие тяготы сталинского времени ушли в прошлое, некоторые элементы утопии реализовались. Ведь понятно, что сталинское «изобилие» было не более, чем лозунгом. Но три десятилетия спустя некоторые черты советской жизни напоминали то, что для 30-х годов могло быть только идеалом. Та же «Книга о вкусной и здоровой пище», ведь её грандиозный успех относится именно к 60-м.

Но люди уже хотят другого. Им хочется выйти за пределы советской бытовой рутины. И вот сейчас всё это ушло в прошлое, и мы неожиданно испытываем ностальгию. Мы вспоминаем советские мифологические продукты: эскимо, зефир, «тот самый чай» со слоном, любительскую колбасу и жалуемся, что вкус уже не тот… А реклама изо всех сил пытается доказать, что всё осталось по-старому.

Последний вопрос: советская кухня умерла вместе с СССР? Стала ли она музейным экспонатом? А может, развивается и сегодня различными путями?

Я как-то пошутила, что советская кухня сохраняется в закрытых структурах: детских садах, больницах и тюрьмах. В-общем, там, где изо дня в день кормят трёхразовым (иногда сюда добавляется полдник) горячим питанием, причём обед тоже состоит из трёх определённых блюд. Всем известные первое, второе и третье: суп, мясо или рыба с гарниром и компот.

Возможно, это сохраняется в некоторых санаториях и домах отдыха, но в уже сильно размытом виде.

Нынешний «общепит» сочетает и новые блюда, и традиционные. Как в экзотических странах бывает местная кухня, а бывает и «европейская». Так и в наших кафе: наряду с новыми блюдами, без которых молодые люди уже не мыслят своего рациона, подают советский винегрет и селёдку под шубой.

Что касается домашней еды, то она более консервативна. Но странным образом, её стараются готовить, в основном, детям… Картофельное пюре, бульон, котлеты, каши, — всё это, скорее, детское диетическое питание.

В ГУМе есть так называемая «57-я столовая», стилизованная под советскую. На самом деле, это, конечно, — некая идеальная советская столовая, я бы сказала, обогащённая и сильно приукрашенная. Сочетание достижений советского строя с капиталистическим изобилием. Своего рода утопия.

ДИСКУССИЯ

Глобализация, СССР, Россия

Круглый стол «Школы экспертов»

Летом 2010 года в Подмосковье прошёл круглый стол «Роль глобализации в эволюции экономики СССР и России», организованный Школой экспертов. «Левая политика» публикует сокращённую версию материалов дискуссии, которая была интересна, прежде всего, попыткой связать процессы, происходившие в советской экономике и в экономике постсоветской России не только в контексте преемственности между первой и второй, но и в связи с глобальными процессами, разворачивающимися в мировой системе капитализма. В круглом столе приняли участие М.Г. Козырев, Е.Н. Ведута, Б.Ю. Кагарлицкий, В.А. Найшуль, П.О. Лукша, В.В. Игрунов и другие. Публикуя обзор дискуссии, «Левая политика» не ставит перед собой цели полностью осветить все выступления на круглом столе, поскольку для этого потребовалось бы публиковать отдельный сборник. Задача редакции состояла в том, чтобы по возможности выделить темы и мнения, относящиеся к проблематике текущего номера.

Школа экспертов была первоначально создана по инициативе Профессионального объединения управленцев-экономистов КУРС (Корпоративное управление в России сегодня) и Института глобализации и социальных движений. Проектом руководил Ю.Е. Исаев. Впоследствии школа развилась в самостоятельную организацию с собственным устойчивым коллективом и собственной повесткой дня. Задачей проекта является подготовка аналитиков экспертного уровня в области управления социально-экономическими процессами в России в условиях углубления глобализации.

Как отмечал Юрий Исаев, Школа экспертов «рассматривается нами также как некое пространство для взаимодействия старшего экспертного поколения с молодым поколением исследователей и аналитиков, у которых есть запрос на накопленное знание и понимание актуальных вопросов современности, имеющееся у старших коллег. Это своего рода построение интеллектуального моста, связывающего наше прошлое и настоящее с их переживанием, анализом, осмыслением, в будущее, которое так неопределённо и туманно».

В основу дискуссии легли вопросы, которые участники школы направили экономисту Максиму Козыреву, являющемуся одним из инициаторов и идеологов проекта. По мнению Козырева, дискуссии по проблемам общественного развития в России за последние годы деградировали, превратившись в совершенно формальный обмен мнениями или, скорее, высказываниями. «Обычно на научных конференциях мы видим ситуацию, когда человек приходит, читает доклад, уходит, выходит другой, так же зачитывает ранее заготовленное, потом третий… И на этом всё заканчивается. Более или менее случайно заданные вопросы участников к докладчикам не меняют картины. В итоге мы получаем просто набор мнений, высказанных людьми, чаще со степенями.

Только само по себе наличие научных степеней у авторов работ не делает высказываемые в них мнения научными, а выражаемые ими оценки экспертными. Нередко академические степени в общественных науках подтверждают квалификацию авторов не в тех вопросах, по которым авторы в конкретных случаях высказывают свои позиции. Нередко полноценные исследования ведутся авторами в одной области, позиции высказываются относительно другой, а выводы о том, где и что хотелось бы изменить формулируются в отношении третьей, зачастую наименее научно изученной автором сферы. Такой механизм стимулирует предъявление желаемого в качестве действительного в якобы научных докладах и публикациях. Подобный подход вряд ли можно назвать научным. Тем не менее, в общественных науках он достаточно распространён. То, что при этом не происходит столкновения аргументов и контраргументов, лишь усугубляет ситуацию». Школа экспертов пытается противопоставить этому «формирование дискуссионного поля исследовательского знания, ориентируясь в качестве образца на те дискуссии, которые во второй половине 20-х годов прошлого века происходили в Конъюнктурном институте, руководимом Н.Д.Кондратьевым. Позиции исследователей тогда сталкивались между собой, каждый актуальный вопрос обсуждался, вёлся содержательный и качественный научный диалог».

Глобализация, опыт СССР и сценарии развития экономики России

Максим Козырев

Экономическая система СССР (позднее — России) в последней четверти XX века — начале XXI века эволюционировала из довольно закрытой неравномерно развитой индустриальной экономики, не выпускавшей в массовых объёмах конкурентоспособные на мировом рынке товары производственного и потребительского назначения, с занятостью всего трудоспособного населения и ограниченным импортом товаров, в преимущественно открытую экспортно-сырьевую экономику: с сектором местной промышленности и услуг, постепенно переориентирующихся на западные стандарты и импортом всего недостающего для тех, у кого есть доходы на покупку импортируемых товаров, и в объёмах того платёжеспособного спроса, который они предъявляют; с занятостью тех людей и в тех объёмах, кто и в каких размерах нужен изменившейся экономической системе, с ограниченной по размерам социальной поддержкой остальных.

Этой эволюции соответствовал распад прежней индустриальной хозяйственной системы, деградация многих её подсекторов и институтов индустриального общества. В том числе тех, которые имели мировые достижения, были гордостью страны, являлись местами трудовой деятельности десятков миллионов людей.

Каковы были причины такой эволюции, формирования именно той экономической системы, какую мы имеем в современной России? Какие возможные сценарии видны у развития экономики России в будущем? Какую роль среди этих причин и реально реализуемых в будущем сценариев развития сыграла, играет, и будет играть глобализация мировой экономики? Это вопросы, на которые мы стараемся ответить на нашем Круглом столе и в докладе нашей исследовательской группы.

В какой мере причины вышеназванной эволюции экономики были объективными и закономерными, а в какой субъективными и скорее случайными?

На наш взгляд, причины, благодаря которым произошла описанная эволюция, могут быть в достаточной степени объяснены объективными закономерностями, объективно действующими силами и взаимодействием этих сил. О каждом из этих факторов можно рассказывать много дольше времени, чем отведено на Круглый стол. Мы подробно разбираем эти факторы на семинарах Школы экспертов, организованной совместно Объединением экономистов-управленцев «КУРС» (Корпоративное управление в России сегодня) и Институтом глобализации и социальных движений (ИГСО). А свои и наши выводы и основную логику я изложу в этом докладе.

Субъектов, определяющее повлиявших на ход истории, не будь которых или подействуй они по-другому, многое сложилось бы иначе, при анализе эволюции неравномерно развитой индустриальной экономики Советского Союза в преимущественно экспортно-сырьевую экономику России мы не находим. Это жёсткое утверждение, которое, возможно, кто-то постарается опровергнуть. Мы готовы сравнить Ваши и наши аргументы.

Указанная эволюция экономики происходила и происходит в достаточной степени объективно, и если кто-то не видит такой объективности, то чаще всего это связано с его незнанием или с его субъективноидеалистическим взглядом на мир в целом, а также на отдельные его составляющие.

Зная основные объективно действующие факторы, понимая их влияние на экономики СССР и современной России, учитывая то, как меняется со временем влияние каждого из факторов, можно делать прогнозы, которые позволяют в той или иной степени приближения формулировать многие характеристики будущего развития. Выступавший передо мною Павел Лукша тоже высказал свой прогноз, мы такой подход поддерживаем.

Роль субъектов в историческом процессе состоит, по нашему мнению, в отражающей реализации и персонализации воль, интересов и потенциала общественных сил, стоящих за этими субъектами. Поскольку общество иерархично, то выражает его общие интересы элита или господствующий класс, если говорить об этом с точки зрения классового подхода. Если баланс сил и их интересов в обществе изменяется, а существующая элита не отвечает происходящим изменениям, элита полностью или частично меняется. Всё это происходит достаточно естественно, с преобладанием объективности факторов над субъективностью.

В процессе выражения воли и интересов общественных сил субъекты, находясь во главе иерархических структур организаций, выражающих интересы этих общественных сил, точнее формулируют интересы людей, которые входят в эти силы; предвидят, как будут меняться условия реализации интересов тех сил, которые они выражают, и способствуют реализации этих интересов.

Когда общественная система только выстраивается, лидер класса, пришедшего к власти, обеспечивает уменьшение неопределённости, присутствующей в организационно несформированной в значительной своей части общественной системе. В таких условиях роль субъективного фактора оказывается выше. Когда же общественная система построена, то чем дальше, тем меньше лидер способен на что-либо стратегически важное существенно влиять. В конце жизненного цикла той или иной общественной системы мы видим, что и возраст людей, занимающих руководящие посты в стране, становятся всё старше: и 70, и 80 лет. Это вполне закономерно. Люди этого возраста в таких ситуациях выступают не просто носителями накопленного опыта, но и в качестве тех, кто всю жизнь воспроизводил сложившуюся систему, в роли хранителей этой системы. Изменений и неопределённости в ней уже практически не происходит. Измениться, точнее, смениться может уже только сама система как целое.

Причины упадка советской экономической системы нам видятся в том, что жизненный цикл этой системы завершился (иначе она бы дальше продолжала существовать для реализации целевых функций, лежащих в основе её возникновения). Она реализовала свой потенциал в постепенно эволюционировавших внешних условиях, накопленное изменение которых создало условия для того, чтобы активная часть общества предъявила спрос на развитие иной экономической системы и перестала прикладывать необходимые усилия для воспроизводства советской общественно-экономической системы.

Основной функцией реальной социалистической системы, какой она сложилась в 20 веке, было проведение догоняющей индустриализации в тех странах, которые не могли осуществить индустриализацию в условиях развитого капиталистического окружения, но могли это сделать при иных социально-экономических условиях, накопили для такой индустриализации достаточные предпосылки. Одной из этих стран была Россия, ставшая центром новой социально-экономической системы. Россия в начале 20 века занимала подчинённое технологическое положение во внешнеэкономических отношениях с развитыми капиталистическими странами и центром накопления капитала стать не смогла. По итогам Первой мировой войны она теоретически могла вообще оказаться колонией других государств. В ходе действий, в конечном счёте обеспечивших сохранение суверенитета России в государственном союзе со связанными с ней, подчинёнными ей со времён Российской империи национально-территориальными образованиями, и сложилась общественноэкономическая система СССР.

В процессе формирования и развития социально-экономической системы СССР была построена индустриальная экономика и ликвидировано аграрное перенаселение, представлявшее неразрешимую актуальную социально-экономическую проблему в начале века. В принципе и Столыпин, и Сталин, и социальные силы, стоящие за ними, стремились решить во многом близкие экономические задачи индустриализации страны, но разными средствами. Одни силы и средства победили, другие остались с иллюзией того, что развитие могло пойти иначе. Но раз так не случилось, значит, силы проигравших оказались недостаточными для решения стоящих перед страной задач теми средствами, которые они использовали и могли использовать.

Социалистическая система позволила административным путём включить в процесс индустриализации в разных статусах те ресурсы страны, которые в капиталистических условиях включить было невозможно по очень простой причине: они были неконкурентоспособны в условиях господства мирового капитала.

Советская хозяйственная система была разноуровневой по преобладавшим в конкретных отраслях технологическим укладам и разнокачественной по характеристикам используемых в ней трудовых и материальных ресурсов и технологий. Часть промышленной системы, главным образом сосредоточенная в военно-промышленном комплексе, была конкурентоспособной: туда уходили лучшие ресурсы, лучшие силы, потому что это требовалось для успеха в конкуренции с военным комплексом стран с другой социально-экономической системой. В гражданском секторе промышленности конкуренция с товарами иностранных производителей серьёзно ослаблялась, экономическая система не предполагала её.

В Советском Союзе не хватало качественных ресурсов, использование которых могло бы достаточно развивать не только сектора экономики и общества, долгое время определявшие конкуренцию со странами с иной общественноэкономической системой и потому получавшие приоритет в применении более качественных ресурсов, но и гражданские сектора экономики, её потребительский сектор. Качественных ресурсов не хватало для того, чтобы прервать в менее приоритетных секторах экономики воспроизводство индустриальных институтов запаздывающе-догоняющего развития, обеспечивающих по мере вкладывания в них средств перенос технологий из развитых капиталистических стран. Такие институты, будучи в начале развития советской экономикополитической системы прогрессивными, одновременно задавали и консервировали определённое отставание складывающегося экономико-технологического комплекса страны. Это в условиях возникшего обострения уже не военно-политической, а экономической конкуренции общественно-политических систем, со временем оказалось критичным для сохранения контроля над ресурсами в рамках советской социально-экономической системы в постепенно глобализирующемся мире. И стало определяющим для сохранения самой социально-экономической системы реального социализма в большинстве тех стран, где эта система сложилась и закрепилась на определённый период.

В условиях нехватки качественных ресурсов экономическое развитие секторов советской экономики шло, в первую очередь, путём притока и включения в промышленные отрасли трудовых ресурсов из индустриализирующегося сельского хозяйства. До поры до времени это обеспечивало надёжный рост производительности труда в экономике и хорошие темпы роста объёмов выпуска продукции. Но в определённый период потенциалы дальнейшего передвижения людей из сельского хозяйства в индустриальные сектора стали иссякать. Доля населения, занятого сельскохозяйственным трудом уменьшилась примерно до 15 % от всего занятого населения (не нужно смешивать этот показатель с долей проживающих в сельской местности, как иногда делают и приходят в результате к противоречиям, поскольку эта доля была примерно вдвое больше). Дальше перекачивать человеческие ресурсы стало неоткуда. При сложившейся продуктивности сельского хозяйства дальнейшая перекачка трудовых ресурсов из него вела к их нехватке для выпуска необходимого объёма сельскохозяйственной продукции. В периоды сезонной пиковой нагрузки (в первую очередь, во время сбора урожая) так и происходило. Тогда для усиления сельских тружеников активно подключали учащихся, служащих, а порой и рабочих производственных предприятий. Дальнейшая интенсификация сельского хозяйства и народного хозяйства в целом могла помочь решению этой проблемы лишь теоретически. Такая интенсификация была бы связана с переходами к следующим технологическим укладам, но качественных ресурсов для таких переходов как раз и не хватило. Когда стали пробовать перекачать из сельского хозяйства рабочую силу ещё, стали возникать в начале 1960-х годов и усиливаться в дальнейшем по мере роста доходов населения дефициты трудовых ресурсов в сельском хозяйстве и, соответственно, продовольствия в стране.

Когда в стране заканчиваются высвобождаемые из других секторов экономики трудовые ресурсы, начинает расти цена труда. Она действительно стала расти, и в 1960-1970-х годах мы этот процесс видим. При этом упал потенциал некапиталоемкого и экономически эффективного повышения технологического уровня, поскольку то, что в ходе действия механизма догоняющего индустриального развития было легко перенести из индустриально более развитых стран, уже было в основном перенесено. Для того чтобы перенести то, что было сложнее перенести, в гражданских отраслях не хватало качественных ресурбов. В результате мы имели тенденцию убывания отдачи от вложений в индустриальный сектор. Это стало существенным фактором изменения структуры нашей экономики из внутренне индустриальной в преимущественно экспортно-сырьевую.

Значимость фактора слабой конкурентоспособности на внешних рынках индустриального сектора нашей экономики резко увеличилась благодаря усилению развития очередного витка глобализации мировой экономики. Такая глобализация усилила своё воздействие на разделение труда в мировой промышленности в первую очередь потому, что созрели соответствующие технологические и институциональные условия для включения в индустриальный сектор мировой экономической системы трудовых ресурсов густонаселённых стран Юго-Восточной Азии. Это создало возможность для усиления процессов индустриализации большей части стран мира, не обладавших до этого индустриализированной экономикой.

Приток трудовых ресурсов в мировую промышленную систему по мере индустриализации этих стран определил снижение среднемировой цены труда, что привело непосредственно к росту объёмов индустриального производства в мире и, соответственно, к росту цен на природные ресурсы. Скачкообразный рост цен на сырьё в 70-х годах был, на наш взгляд, объективно связан именно с растущим объёмом мирового производства. Резкий рост цен на нефть на мировом рынке в 70-х годах прошлого века привёл к росту эффективности капиталовложений в сырьевой сектор экономики.

Исчерпание быстро и несложно реализуемых потенциалов дальнейшего массового роста технологического уровня в гражданских отраслях советской промышленной системы вместе с ростом мировых цен на сырьё привели к тому, что отдача от капиталовложений в экспортно-сырьевой сектор стала существенно выше, чем в индустриальный. В таких условиях наша страна стала всё в большей степени ориентироваться на выполнение ролей добытчика и экспортёра сырья и импортёра индустриальной продукции.

Начиная с 1970-х годов, происходит замедление расширенного воспроизводства индустриального сектора. К середине 1980-х годов воспроизводство индустриального сектора уже стало в большинстве отраслей простым, а не расширенным. Данные Госкомстата не всегда это явно показывают, но если использовать их пересчёт, сделанный доктором экономических наук Григорием Ханиным, наиболее компетентным в области обработки советской экономической статистики специалистом, учитывающий скрытую инфляцию в капитальном секторе, то реальная картина становится наглядной. С начала 1990— х годов большинство индустриальных отраслей России переходит уже от простого к суженному воспроизводству.

Таблица 1. Динамика роста стоимости основных производственных фондов в экономике СССР по пятилеткам (расчёты Г.Ханина[88] по данным Госкомстата)

Годы

1956–1960

1961–1965

1966–1970

1971–1975

1976–1980

1981–1985

1986–1990

Рост стоимости основных производственных фондов за пятилетку, по отношению к предыдущей пятилетке

1,33

1,33

1,28

1,21

1,1

1,03

1,00

Таблица 1 показывает, как изменяется динамика роста стоимости основных производственных фондов в экономике СССР по пятилеткам. Если в 1950-1960-е годы мы видим хороший темп роста стоимости основных производственных фондов за пятилетку, то в 1970-х гг. — сначала существенное, потом резкое падение, а в дальнейшем видим уменьшение прироста основных производственных фондов практически до нуля.

Причём, именно в это время происходило строительство трубопроводов для экспорта нефти и газа. Получается, что часть из совокупного значения темпов роста производственных фондов в стране в данном периоде соответствует высоким темпам роста производственных фондов в производственной и транспортной инфраструктуре экспортно-сырьевого сектора. И при этих условиях мы только в среднем по стране имеем нулевой или близкий к тому прирост стоимости основных производственных фондов. А с учётом более высоких темпов роста производственных фондов в экспортно-сырьевых отраслях и их инфраструктуре в остальных отраслях прирост будет, в том числе и отрицательным. С учётом этого корректно утверждать, что индустрия у нас сворачивается в среднем примерно с 1975 года, а не с 1990 года.

Таблица 2. Средний возраст производственного оборудования в экономике СССРи России (данные Госкомстата)[89]

Годы

1970

1980

1990

1995

2000

2004

Средний возраст производственного оборудования в экономике СССР и России, лет

8,4

9,5

10,8

14,3

18,7

21,2

Инвестиции в производственное оборудование (активную часть основных производственных фондов) начинают отставать в размерах от тех, которые необходимы для замещения стареющего оборудования новым. Средний возраст производственного оборудования начинает расти ускоряющимися темпами. За 1970-е -1980-е годы средний возраст оборудования увеличился на 2,4 года. То есть средний темп старения составлял 0,11-0,13 года за год. Это соответствует тому, что при прочих равных в среднем по народному хозяйству, только 87–89 % оборудования находилось в состоянии как минимум простого воспроизводства и в этих размерах ввод нового оборудования покрывал износ, a Ills % оборудования изнашивалось без замещения новым оборудованием. В 1990–1995 годах средний возраст оборудования за пятилетку увеличился уже на 3,5 года — лишь 30 % оборудования, при следовании той же логике, обновляется, а 70 % изнашивалось без замещения. В 1995–2000 годах средний возраст оборудования вырос на 4,4 года — только 12 % оборудования обновляется, а 88 % изнашивается без замещения новым. В 2000–2004 годах средний возраст оборудования вырос на 2,5 года за 4 года, суженное воспроизводство оборудования продолжалось. Темп сужения воспроизводства в последний из рассматриваемых периодов, если считать данные Госкомстата в этот период столь же достоверными, как и предыдущие, слегка ослабился. Это произошло за счёт появления островков экономического роста, в том числе в ряде и индустриальных отраслей. Что однако не привело к массовому обновлению основной части производственных фондов и в растущих отраслях, экономический рост в которых опирался на доизнашивание преобладающей части производственных фондов с инвестициями лишь в некоторые их элементы.

Старение производственного оборудования за истёкшие 30–40 лет в 2,5 раза говорит о масштабах моральной деградации используемого в промышленности оборудования. К сожалению, аналогичной статистики по другим элементам общественного богатства не ведётся. Но если бы мы смогли оценить аналогичные параметры износа интеллектуального, человеческого, других видов общественного капитала, то получили бы схожие показатели.

Почему мы считаем глобализацию мирового общества и мировой экономики главной среди причин распада СССР? Во-первых, в силу закономерного характера и объективного характера этого явления. Оно имеет более долгосрочный и фундаментальный характер в развитии производительных сил по отношению к другим объективным и субъективным факторами, которые тоже имели место и сонаправ-лено или уточняюще действовали на исторические процессы. Глобализация характеризует факторы развития мира, частью, элементом, подсистемой которого были СССР и его экономика. Возникновение, существование, движение, развитие, исчезновение некоторого элемента, некоей подсистемы в системе определятся в первую очередь функциональной значимостью этого элемента и подсистемы для самой системы. Внутренние противоречия обеспечивают внутренние же кризисы, и их преодоление развивает систему. Снижение институционального функционального спроса на подсистему со стороны тех систем, элементом которых она является, ниже некоторой величины приводит к разрушению этой подсистемы, если на ряд элементов этой системы приходится превосходящий, по удерживающей их в составе подсистемы силе, спрос со стороны других подсистем. Для того чтобы определить, какие факторы являются первичными, а какие вторичными в порождении некоторого события, требуется выделить все его факторы и установить наиболее вероятную, с точки зре-ниях всей имеющейся аргументации и контраргументации, иерархическую структуру их воздействия.

Глобализация, преобладающее влияние факторов которой на исторические процессы многих стран и регионов мира мы наблюдаем с середины 1970-х годов, не первая в истории. Аналогичный макроисто-рический процесс имел место во второй половине XIX — начале XX веков — тогда он назывался интернационализацией — и закончился он в 1914 году началом Первой мировой войны. Это к вопросу о том, чем может завершиться текущий виток глобализации и может ли она вдруг приостановиться по решениям правительств, вследствие изменения государственных политик или под воздействием антиглобалистских протестных движений.

Если присмотреться внимательнее к концу предыдущего витка глобализации, то мы увидим, что после 1914 года с началом и по итогам Первой мировой войны происходит резкое, трёхкратное, по сравнению с ранее достигнутым уровнем, сокращение интенсивности мирового товарообмена готовой продукцией и ресурсами её производства. Этот факт нашёл отражение в падении показателя отношения объёмов внешней торговли к ВВП в странах мира и в соответствующем падении доли международной торговли в структуре мирового ВВП. Новые, более низкие значения данных показателей продержались в течение 30 лет, динамичный их рост в отношении к прежним и более высоким величинам стал происходить уже после Второй мировой войны. Отмеченные показатели выражают то, насколько глобальным является разделение труда. В противоположность глобализации те периоды истории, в которые разделение труда на глобальном уровне не увеличивается, а сокращается, называют периодами регионализации. Примерно к 1970 году растущая доля международной торговли в ВВП вновь достигает уровня 1914 г. На указанную динамику глобального разделения труда обратил внимание Рэм Белоусов в своей книге «Экономическая история России: XX век».

Фазы глобализации и регионализации взаимодополняют друг друга в мировой истории. Их чередование обеспечивает полноту развития различных территорий мира и живущих на этих территориях цивилизаций. Каждая из этих фаз имеет свои функциональные роли в мировом процессе развития цивилизаций. Роли национальных экономик также отличаются в зависимости от фазы развития мирового общества (его глобализации или регионализации) в конкретный исторический период. В фазе регионализации развитие национальных экономик происходит, прежде всего, через раскрытие потенциалов, обеспечивающих самостоятельность национальных государств, их самодостаточность и, в известной степени, их автономность в структуре мирового общества. Таково было развитие в 1920-1940-е, в меньшей степени — в 1950-1960-е годы. В фазе глобализации развитие получают наиболее конкурентоспособные на мировой арене компетенции национальных экономик. В период глобализации экономическое развитие мира и его отдельных частей состоит в обмене между странами теми продуктами и услугами, в производстве которых каждая из стран смогла сформировать наилучшие компетенции. Наша страна создала в 20 веке собственную индустриальную систему. Эта система помогла ей сохранить свой суверенитет в период регионализации мировой экономики в 1920-1960-х годах. Но она не оказалась конкурентоспособной в период усиления её глобализации в последней четверти прошлого века. Вследствие чего мы и перешли к преимущественно экспортно-сырьевой экономике с сектором местной промышленности и услуг, постепенно переориентирующихся на западные стандарты, и импортом всего недостающего для тех, у кого есть доходы на покупку импортируемых товаров, и в объёмах того платёжеспособного спроса, который они предъявляют.

Продолжают ли в настоящее время действовать в России и в мире те же факторы, которые ранее привели к распаду советской экономики? Да, продолжают. Пока идёт развитие глобализации, по мере расширения её влияния эти факторы только усиливают своё действие. В советское время, когда факторы глобализации обнаружили своё действие в 1970-е годы (а если раскапывать их основания, то и раньше), с усилением их влияния в 1980-х и начале 1990-х годов, прежняя система некоторое время развивалась по инерции, накапливая противоречия. Но в определённый момент центробежные силы в стране, силы распада её прежней хозяйственной системы, разрыва связей между её составными элементами, и образование новых, альтернативных связей между ними, усиленные воздействиями стран-конкурентов с альтернативной социально-экономической системой, оказались больше сил инерции, сохранявших прежнюю в своей основе структуру системы. Когда это произошло, система перестала воспроизводиться в необходимых для своей жизни частях и прекратила своё существование.

Тот факт, что в мире стало происходить снижение средней цены труда как долговременная тенденция, помимо прочего, приводит к тому, что социалистические движения не имеют большого успеха и объективных причин для его появления. Одно дело, когда в начале индустриализации рабочие были передовым классом. Другое дело — сейчас. Рабочие и другие категории трудящихся в странах, где национальная цена труда высока по соотношению цены/качества, и в результате индустриальные отрасли теряют былую конкурентоспособность, представляют собою уже не передовые классы, а людей со схожими потребительскими интересами, стремящихся сохранить цену своего труда на уровне, ставшем не конкурентно высоким. На протестные движения они способны, а на инициацию и развитие до превращения в реальность конструктивной альтернативы — нет. Так можно объяснить не влекущие конструктивных результатов бунты в Греции, например. Их аналог в прошлом — отнюдь не какие-то предреволюционные движения в России в начале 20 века, например, а просто крестьянские бунты. Поскольку спроса на труд, который имеется в избытке и предлагается по цене выше рыночной, таким путём создать невозможно, то и того, что происходило в начале прошлого века — роста профсоюзного движения и укрепления его позиций, создания и успешного развития рабочих партий и иных рабочих организаций сейчас не наблюдается.

Имеющиеся рабочие и вообще социалистические организации и их влияние тихо-тихо умирают вместе с завершением господства индустриального способа производства, потенциал развития которого уже исчерпывается в самых разных его институтах.

В том числе и в науке. Наука — это институт индустриального общества. Научная методология реализуется, помимо многого прочего, на чём я здесь останавливаться не стану, в разделении исследуемого объекта на части с концентрацией в ходе отдельных исследований на скрупулёзном анализе конкретных его частей. В предположении, что другие исследователи в то же самое время столь же качественно, системно и скрупулёзно изучают иные части исследуемого объекта. И что при соединении, синтезе получаемых в ходе такого изучения заведомо частичных знаний можно будет получить в конце концов исчерпывающее на каждый конкретный момент времени по полноте и качеству знание. Синтезирующие полученные частичные знания процедуры, в том числе обеспечивающие сочетающие теоретического знания с практикой, содержательны при наличии качественного анализа большей части актуальных аспектов исследуемого объекта. Когда качественные исследования каждой из частей исследуемого объекта хорошо взаимосвязаны между собой, может быть получен научный результат. А когда стандарты качества исследований разрушаются, необходимые связи между исследуемыми частями реальности рушатся чем дальше, тем сильнее, и чаще результата уже нет никакого.

Особенно критичного уровня такая ситуация достигает сейчас во

многих общественных науках. В них мы во всё большей степени также оказываемся в ситуации, когда каждый исследователь может качественно исследовать исключительно только свой кусочек реальности. Но при отсутствии его взаимодействия с другими исследователями и связей с их исследованиями, пользы нет ни ему, ни обществу. В итоге надёжность и обоснованность гипотез, утверждаемых в исследованиях в общественных науках, неизбежно растёт, а про-иллюстрированность указываемых в работах суждений собранными в их подтверждение систематизировано обработанными фактами с использованием качественных полноценных моделей падает. Не говоря уже о том, что к реализации в практике такое знание имеет всё меньшее отношение и используется больше для критических оценок и полемики. Критика осуществляется с точки зрения науки, как это заявляется, но на деле — с точки зрения распадающейся науки, как по форме, так и по содержанию. Науки, которая так же, как и другие институты индустриального общества, не воспроизводит себя ни в простой, ни в расширенной форме, а всё больше лишь использует ранее полученный и заслуженный другими авторитет.

В текущих условиях глобализации и снижения мировой цены труда цена индустриального труда в России неожиданно для её граждан оказалась слишком высокой для сохранения в стране конкурентоспособного индустриального производства. У наших конкурентов, у того же Китая, цена труда гораздо ниже. То, что мы привыкли сравнивать свои зарплаты с европейскими, а не с китайскими — это наши проблемы. Европейские страны в своё время «потрудились», создали империи и колонии, хорошо их поэксплуатировали и накопили себе капитал. Но сейчас и европейские с американскими тенденции деиндустриализации промышленности и накапливающегося кризиса многих институтов индустриального общества тоже похожи на наши, только осуществляются не такими темпами. Они чаще находятся в том состоянии инерции, которое у нас было в позднесоветском периоде.

Результат высоких цен на сырьё, значительных запасов природных богатств в стране, наличия транспортной инфраструктуры, добывающих и обогащающих производств, относительно высоких по сравнению с азиатскими странами цен на труд равного количества и качества состоит в том, что на доходы, которые мы получаем от продажи сырья на экспорт, мы можем приобрести импортных товаров много больше по стоимости, чем произвели бы сами из того же сырья. Эта ситуация и определяет то, что у нас получилась экспортно-сырьевая экономика. Потому что, если бы мы сейчас стали не продавать сырьё, а производить из него, то мы получили бы огромный минус, а не плюс. Когда мы часто уверены в противоположном и грезим о новой индустриализации, ожидая в результате её реализации подъём экономики, мы не рассуждаем рационально и со знанием дела. Мы просто в таких случаях демонстрируем некомпетентность, вспоминаем старые времена и не учитываем изменений. В первую очередь того, что цена труда сейчас у нас значительно выше мировой. Сравнение национальной цены с мировой ценой на некоторый ресурс в ходе мировой торговли в периоды глобализации и указывает на то, выигрывает страна или нет от международного обмена, если ей есть что предложить на мировой рынок, в каких странах индустриальное производство развивается, в каких сохраняется, а в каких сокращается.

Показательно в этой связи отношение в обществе к ситуации на АвтоВАЗе: нередко утверждают, что денег в эту компанию вкладывается много, а результатов нет. Во-первых, вкладывается мало. Во-вторых, даже если бы произошла основательная модернизация производства АвтоВАЗа, конкурентоспособной по издержкам его продукция стать бы не смогла.

В соответствии со своей некон-курентоспособностью в настоящем времени советские производственные мощности всё более доизна-шиваются, и сохранение индустриального сектора имеет всё более уже не производственные, а социальные функции.

Индивидуальный выход страны из глобальной конкуренции невозможен. В качестве примера тех, кто в глобализации не участвует, в назидание мечтателям существует Северная Корея, которую никто не трогает.

Соответственно, пока выгоды стран мира от глобализации больше, чем от регионализации, глобализация будет продолжаться. Она не закончится просто по желанию некоторых радикальных сил. Распространённость таких желаний понятна. У нас самих общество в массе своей пока ещё состоит из «индустриальных» людей, обладающих индустриальными компетенциями, индустриальным мышлением, индустриальной шкалой ценностей. Вполне естественно поэтому, что в сложившейся ситуации мы себя в полном объёме не находим, даже при кажущейся свободе выбора рода занятий. Вот и хотим вернуть утраченную значимость, сохранив при этом то, к чему уже

привыкли за постсоветское время как к должному.

Как будет развиваться экономика в среднесрочной перспективе? Если посмотреть на сценарии не мировой экономики, а российской, то у нас обычно описывают три варианта: индустриальная модернизация, инновационная модернизация и модернизация преимущественно сырьевого и энергетического секторов с финансированием остальных секторов по остаточному принципу.

Индустриальная модернизация на практике означает то, что, во-первых, мы туго затягиваем пояса, сокращаем потребление, резко увеличиваем инвестиции в индустриальный сектор страны и модернизируем его тем самым. Во-вторых, при этом надо будет обеспечить конкуренцию по издержкам с экономиками стран Юго-Восточной Азии, потому что сегодня индустрия всё в большей степени находится в станах Азии, а не в странах Запада.

Что потребуется сделать при реализации такого сценария для обеспечения конкурентоспособности по издержкам? Резко сократить расходы на оплату труда. В противном случае конкурентоспособность мы не обеспечим.

Отстаивающие этот путь развития или просто не разбираются в основных характеристиках того, за что ратуют. В том числе, возможно, потому что имеют цели и реальные способности слишком далёкие от реализации на практике предмета своей пропаганды. Или предпочитают замалчивать издержки этого сценария и лишь критиковать сырьевую ориентацию страны, настаивая на её субъективной, а не объективной обусловленности. Потому что если начнут говорить о реальности, и анализировать собственные предложения, то всплывут те самые издержки данного сценария, разговор о которых не позволит его сторонникам приобрести нужную популярность.

При этом также остаются совершенно неясными возможные источники финансирования такой индустриальной модернизации. А она требует по разным оценкам как минимум от 6 до 10, а то и более триллионов долларов. Это — не какие-то там 500–600 миллиардов долларов, накопленные в резервах Центробанка России за прошедшее десятилетие, отложенные в резервных фондах Минфина на чёрный день и расходуемые сейчас, вложенные при этом в иностранные ценные бумаги, с получением на ту же сумму иностранных кредитов.

Это — неподъёмная сумма, размер которой просто означает, что никакой такой индустриальной модернизации и быть не может, и кто при этом будет находиться у власти не имеет ни малейшего значения. И тот, кто разбирается в российской экономической ситуации, хорошо это осознаёт, но если при этом продолжает призывать к реализации индустриальной модернизации и объясняет, что если бы не текущие власти, то эта программа уже бы реализовывалась, то он просто имеет интересы к таким разговорам, отличные от реализации на практике своих предложений.

Оценка стоимости реализации программы индустриальной модернизации по всем отраслям страны была сделана в начале 2000-х годов Институтом экономики РАН. Если сложить стоимость модернизации по всем отраслям, опираясь на работу, где эта оценка была опубликована, то получится несколько больше 3 трлн, долларов в ценах на начало уходящего десятилетия. Все 2000-е годы программа индустриальной модернизации не принималась и тем более, за исключением небольших фрагментов в отдельных отраслях, не реализовывалась. Но её обсуждение в этот период не снималось с повестки дня. Было проведено многократное её оскопление по содержанию. В том числе из неё было были исключены всякие указания на её стоимость и большая часть того, что абсолютно необходимо для её реализации. Удаляемые из неё содержательные элементы были заменены позитивными и ничем серьёзным особо не подкреплёнными лозунгами. На основе такой программы вышла рекламная её версия «Россия 2020». При такой подготовке стратегии начинавший подготовку стратегии экономического развития министр экономического развития и торговли Герман Греф; делавший первоначальную, во многом профессионально интересную и содержательную версию этой стратегии Андрей Белоусов и руководивший отбором проектов по её реализации Кирилл Андросов, работавшие заместителями министра экономического развития и торговли, предпочли сменить работу. Периодически руководители страны, добавляя к тому, что получилось, те или иные лозунги, связанные с текущим моментом, пишут программные статьи и делают программные доклады. В последнее время, например, разговор о новой индустриализации и о развитии инновационной экономики идёт через запятую, без деления первого и второго.

Помимо этой в основном. пиарной деятельности в ряде отраслей, в первую очередь сырьевых, энергетических и транспортноинфраструктурных, которые имели и имеют текущий платёжеспособный спрос на производимые товары и услуги, в рамках сценария индустриальной модернизации разрабатывались более детальные стратегические программы модернизации конкретных отраслей. В них, помимо прочего, уточнялись оценки стоимости реализации отраслевых программ, которые в целом подтверждали оценки, находившиеся в соответствующих отраслевых разделах программы для всей экономики страны, разработанной Институтом экономики РАН.

Особенностью оценок стоимости в данной программе было то, что эти оценки делались в текущих ценах начала 2000-х годов. Этот факт неизбежно приводил к занижению её реальной стоимости и невозможности её осовременивания просто с помощью дефляторов. Дело в том, что цены начала 2000-х годов на капитальные блага и услуги, производимые в России, не были ориентированы на многократное увеличение объёмов производства этих товаров и услуг, в них не закладывалось простое и расширенное воспроизводство производящих эти товары и услуги отраслей, прибыльность инвестиций в них. В тот период цены большинства производимых в России товаров покрывали (и сейчас часто эта ситуация не изменилась) в основном только текущие затраты и лишь небольшие проектные вложения. Производства находились (как часто находятся и сейчас) в состоянии суженного воспроизводства. Реализация программы индустриальной модернизации экономики России привела бы к необходимости модернизации в первую очередь тех секторов российской экономики, которые производят капитальные блага и услуги, необходимые для последующей модернизации всей экономики. В условиях товарного производства это требует формирования цен на производимые товары и услуги, позволяющих окупать и расширенно воспроизводить все используемые при производстве ресурсы.

Некоторые капитальные отрасли в России (например, строительство), на товары и услуги которых был платёжеспособный спрос в 2000-х годах, произвели переход от суженного воспроизводства к расширенному. Цены на товары и услуги таких отраслей при этом многократно выросли. Если убрать из суммарного роста этих цен (близкого, в том числе и к десятикратному размеру, если брать, например, строительство) спекулятивный конъюнктурный фактор, который тоже в них присутствовал, получим пример изменения цены на капитальные блага при переходе производящих их отраслей от суженного к расширенному воспроизводству. Исключение указанного фактора всё равно сохранит рост цен в несколько раз. Вспомним средние долларовые зарплаты в начале 2000-х годов и сейчас. Это тоже пример изменения, отражающий определённую меру перехода от суженного воспроизводства к простому и расширенному, и необходимость более полной компенсации расходуемых ресурсов по мере истощения прежних их запасов. А если учтём необходимость более полного перехода к расширенному воспроизводству при осуществлении индустриальной модернизации всей экономики, то вновь получим рост стоимости программы индустриальной модернизации в несколько раз, даже если исключим фактор чисто монетарной части инфляции. В итоге придётся повысить оценку стоимости программы индустриальной модернизации экономики, разработанной Институтом экономики РАН, если начать её осовременивать.

Более платёжеспособные отрасли российской экономики, находящиеся ближе к доходам от экспорта сырья и к их расходам на товары и услуги местного производства, в 2000-х годах начали фрагментарно реализовывать свои стратегические программы модернизации или хотя бы готовить проекты по их реализации. Периодически эти проекты, также нередко долго обсуждавшиеся или принимавшиеся к реализации по частям, приходилось пересчитывать, осовременивать оценки их стоимости. Обычный рост стоимости при этом был от 1,7 до 2–3 раз, а если строительная составляющая проектов была велика, то и более.

Ещё одним традиционным способом оценки стоимости проектов является их оценка по аналогии — по стоимости тех проектов, которые находятся ближе других к оцениваемым по назначению и масштабам, с коррекцией на соотношение размеров проектов. В начале 2000-х годов мы могли в качестве аналога использовать 2 проекта. Первый — это модернизация Восточной Германии при её объединении с Западной. Хотя этот проект к 2000 году не был завершён, и сама Восточная Германия отчасти получала сельскохозяйственную специализацию в рамках единой Германии, а не индустриальную, уже было сделано вложений с момента объединения в размере 1,5 трлн. долла-ров. Сравнение размеров подобных проектов при оценке по аналогии обычно происходит по численности населения. Численность жителей Восточной Германии — около 17 миллионов человек, России — в 8,5 раз больше. Проект германской модернизации оказывается более дорогим при такой оценке. Стоимость аналогичного проекта в масштабах составила бы более 12 трлн. долл, уже в ценах начала 2000-х годов. То есть почти в 4 раза выше, чем по оценке Института экономики РАН. Это лишь частично свидетельствует о возможной заниженное™ оценки Института экономики РАН. А частично — о большей дороговизне немецкого проекта, которую можно оценить, сравнив стоимости капитальных благ и аналогичных капитальных проектов в Германии и России. Условно это можно прикинуть, сопоставив, например, средние цены немецких товаров длительного использования, положим, автомобилей, с российскими автомобилями тех марок, которые посчитаем достаточно модернизированными, чтобы принять их за условный образец модернизированных товаров. При делении цен выбранных немецких товаров на цены их выбранных российских аналогов, получим коэффициент дороговизны. Далее разделим на этот коэффициент оценку стоимости проекта индустриальной модернизации, сделанную по аналогии с проектом модернизации Восточной Германии. Например, если этот коэффициент составит 2,5, то стоимость проекта индустриальной модернизации в ценах начала 2000 годов составит 4,8 трлн, долларов. Если увеличить число сравниваемых товаров нужного типа, точность оценки размера данного коэффициента будет расти.

Второй проект, который мог быть взят в качестве аналога, интересен также тем, что его стоимость оценивалась не только в начале десятилетия, но и недавно вновь. Это проект объединения двух Корей с модернизацией Северной Кореи до уровня Южной. В начале 2000-х этот проект оценивался в 700 млрд, долл. Численность жителей Северной Кореи — 24 миллиона человек. Соответственно в 6 раз меньше России. И если делать оценку по аналогии, а в коррекции учитывать только разницу в численности, то по состоянию на начало 2000-х проект индустриальной модернизации нашей страны мог составлять 4,2 трлн, долларов. Это на треть больше, чем оценка индустриальной модернизации нашей страны Институтом экономики РАН. Возможной причиной более высокой оценки стоимости индустриальной модернизации России при её оценке по аналогии с проектом модернизации Северной Кореи может являться не только занижение стоимости индустриальной модернизации России в оценке, сделанной Институтом экономики РАН, но и то, что Северная Корея хуже развита, чем современная Россия. Кроме того стоит иметь в виду, что 30 % разница в стоимости попадает в пределы погрешности первичной грубой оценки данным методом. Недавно была сделана ещё одна оценка стоимости объединения двух Корей. И она уже составила 3 трлн, долларов. Это указывает на действительно очень высокий рост цен на рынке капитальных благ в этом десятилетии. И не только в нашей стране, но и в мире в целом. Иными словами такой рост чаще назывался ростом фондового рынка и капитализации. Но в целом это был один и тот же процесс, просто рассматриваемый с разных сторон. В данном случае рост цен почти за десятилетие составил 4,3 раза. Такие размеры роста цен на рынке капитальных благ в совокупности с ранее названными факторами свидетельствует о том, что минимальная ожидаемая стоимость проекта индустриальной модернизации нашей страны, делай эту оценку сегодня, в текущих ценах, а не в ценах начала десятилетия, составила бы уже с учётом всех названных факторов около 12, а то и 15 трлн. долл. Может быть потому такую оценку уже предпочесть совсем не делать, чтобы не лить воду на мельницу своих оппонентов?

Отличие проекта индустриальной модернизации России по реализуемости от Программы КППС 1961 года, в котором наступление коммунизма ставилось в качестве цели к 1980 году, вероятно, только в том, что в данном случае стоимость проекта мы оцениваем в триллионах долларов. Хотя и тогда делась определённые экономические оценки. По вероятности успешной реализации эти программы, судя по всему, не отличаются. Можно говорить и о том, что как в 1970-1980-х не хватило качественных ресурсов на интенсификацию и ускорение экономики СССР, так и сейчас не хватает на индустриальную модернизацию экономики России. И программы последние по своему содержанию достаточно похожи с поправкой на разницу во времени, и команда авторов отчасти та же — Институт экономики РАН под руководством академика Л.И. Абалкина. Эволюция социально-экономической системы России с того времени не сделала проекты модернизации экономики более реалистичными по реализуемости.

Показательно в этой связи также отношение авторов программы индустриальной модернизации к собственной оценке её стоимости. В прошлом году на одной из секций Экономического конгресса выступал заместитель директора Института экономики РАН Дмитрий Сорокин. Он в выступлении поддерживал программу индустриальной модернизации российской экономики. Не говоря при этом о том, что для того, чтобы данная программа могла осуществиться, нам потребуется стать конкурентоспособными по издержкам, с соответствующим снижением цены рабочей силы, и что нужно найти источники средств на финансирование огромных вложений. Я спросил его: «А где Вы предполагаете найти источник финансирования этой программы в размере больше 3 трлн, долларов?». Он ответил встречным вопросом: «А откуда у вас такие цифры?». Я: «Взял книгу Вашего института и просуммировал указанные в ней стоимости отдельных программ по всем отраслям». Дальше последовала хорошая фраза понимающего, о чём идёт речь, человека: «Я всегда говорил, что хорошо, что нас не читают!».

Сценарием, презентуемым иногда в качестве отдельного варианта развития, является Инновационная модернизация. Реализация этого сценария предполагает создание экономики, построенной на знаниях, инновациях, на мотивации к их внедрению. На наш взгляд, это утопия для современной России, по крайней мере в том виде, в каком она подаётся Медведевым. Ни ресурсов, ни потенциалов для этого сценария нет. Образование — это тот же институт индустриальной системы, оно, как и другие индустриальные институты, доизнашивается, качество образования становится всё хуже. Этому процессу, по сути, противостоять невозможно. Причина в принципе понятна, потому что спрос падает, индустриальный сектор закрывается, заводы потихонечку переходят в бизнес-центры, поэтому спрос на образованных людей падает, также как и на науку, а без спроса — это работа в никуда. Тем более опыта по продаже компетенций на рынке инновационных технологий у России нет.

В результате остаётся, хотим мы или не хотим, модернизация сырьевого и энергетического секторов. Проводились расчёты, что если мы будем перевооружать наши гидроэлектростанции, то мы сможем конкурировать и по стоимости электроэнергии. На наш взгляд, сырьевая тенденция будет продолжаться, потому что не похоже, что в мире за 15–20 лет произойдёт отказ от нефти и газа как от основного энергетического сырья. Урбанизация и индустриализация третьих стран продолжится, спрос на сырьё будет расти, что будет способствовать сохранению цен на него. Конечно, варианты альтернативной энергетики время от времени возникают, энергосберегающие программы реализуются. Но пока нет достаточных оснований считать это достаточным фактором для существенного понижающего воздействия на мировую цену энергоресурсов в указанный период. Если произойдут резкие изменения, например, массовое использование сланцевого газа понизит среднюю стоимость энергоресурсов или что-то иное, в результате чего сможет произойти обвальное снижение цен на экспортируемое нами сырьё, то варианты дальнейшего экономического развития потребуется уточнить. Сейчас мы утверждаем, что всё будет так, как идёт, а не как-то иначе, если не появится новых технологических решений массового применения, меняющих всю экономическую картину мира. И что таких массово внедряемых решений в ближайшие 15–20 лет, скорее всего, не появится.

В чём будет состоять развитие экономики России в среднесрочной перспективе? Во-первых, и в сырьевом секторе у нас не всё доделано до такой степени, что нужно только добывать сырьё и торговать им. Там ситуация отчасти похожа на ту, что сложилась в индустриальном секторе: простое и расширенное воспроизводство тоже не осуществляется. Если именно эта отрасль конкурентоспособна и приносит деньги, а именно она и приносит деньги, то в воспроизводстве и модернизации этой отрасли во многом и будет состоять наше развитие. Дальше будем по цепочке заниматься технологической модернизацией секторов — поставщиков товаров и услуг для наших сырьевых отраслей: по оказанию сервисных услуг для них, улучшению добычи, транспортировки, обогащения, первичной переработки сырья и т. д. Останется и будет развиваться дальше сектор местной промышленности и услуг. Будет дальше идти модернизация сервиса и потребления, внедряться новые информационные технологии. Таков наш прогноз лет на 15, в течение которых, на наш взгляд, текущие тенденции будут в целом сохраняться и развиваться.

Пройдёт время, закончится период глобализации и наступит регионализация, как это бывало и раньше. Предположение, что переход от глобализации к регионализации произойдёт довольно кризисным и малоприятным путём имеет, на наш взгляд, вполне объективные основания. В этом вопросе показательны и оценки Иммануила Валлерстайна, который, посвятив свою жизнь борьбе против современной социально-экономической системы, всё чаще говорит, что не уверен, что новая система, которая придёт на смену старой, будет лучше.

Развитие индустриальных технологий в XVII–XX веках привело к тому, что при их внедрении 15–20 % населения Земли, занятых в секторах материального производства, способны обеспечить жизнь остальных 80 %. Длительное сохранение в мире аграрного перенаселения позволяло сохранять статус-кво в сложившейся за долгие годы экономической системе мира. Идущая сейчас индустриализация стран Юго-Восточной Азии, сокращая аграрное перенаселение в самых густонаселённых странах мира, по мере своей реализации ставит на повестку дня уже индустриальное перенаселение мира.

С другой стороны, уровень реализации потенциала людей, по некоторым оценкам, составляет в настоящее время лишь 4 %, поэтому другого выхода, кроме как перехода к новому экономическому укладу просто нет. Соответственно в долгосрочной перспективе индустриальное производство будет становиться всё менее значимым, а доля информационной деятельности будет расти.

На сегодняшний день то, что называется информационными технологиями, таковыми по большей части не является, потому что с помощью них организуется передача данных, а не информации. Как мы знаем, информация — это только полезная часть данных, остальное — это шум. То есть чем больше развиваются индустриальные средства передачи данных, тем больше шума мы наблюдаем. Тем не менее, пилотные разработки по выделению информации из общей совокупности данных уже существуют, делаются и развиваются новаторами дальше.

Павел [Лукша] говорил о 20 % новаторов, но это скорее относится уже к более позднему периоду, сейчас новаторов, двигающих прогресс, вряд ли больше 5-10 %. Если так, то маловероятно, что будущее в среднесрочной перспективе будет хорошим для всех. Напротив, как в начале индустриализации происходило ухудшение уровня жизни основной массы населения по сравнению с аграрным периодом, так и в период становления нового информационного уклада мы можем предполагать, что произойдёт не только прогресс, но и определённый регресс, в силу временной избыточности основной массы населения для экономического развития. Вероятно, в период регионализации, которая наступит после кризиса периода глобализации, по нашим оценкам, через 15–20 лет, произойдёт реиндустриализация территорий, доходы основной массы населения относительно понизятся в силу избытка труда, иерархичность и расслоение в обществе вырастет, потому что иными способами развитие в обществе обеспечить не удастся. Не может быть так, чтобы масса людей непродуктивная в информационном плане занимала те же самые социальные позиции, что и ранее, когда этот фактор не имел растущей значимости.

В 20 веке реализовалось до определённого компромиссного уровня немало ранее накопленных социальных утопий. Так и когда-нибудь в информационную эпоху вновь наступит уже информационный массовый технократизм, общество массового потребления, и всё вновь станет относительно хорошо, не хуже чем в 20 веке или сейчас при расходовании запасов уходящего благоденствия, но произойдёт это очень не скоро. Можно ожидать, что это будет лет через сотню или даже больше, после развития технологий новой эпохи до стадии, позволяющей включать массу людей не только в потребление, но и в производство информационных продуктов.

Павел Лукша: Глобализация это что? По вашему контексту я понимаю, что речь идёт о мировой торговле.

Максим Козырев: Одним из показателей, по которому оценивается степень глобализации, является развитие международной торговли. Она выражает глобальность разделения труда. Но глобализация — это также и унификация производства и потребления. Это и разделение труда уже не в национальном, а в глобальном масштабе, когда каждая страна стремится к той или иной роли.

Елена Ведута: Замечание по таблице. Тут показана не динамика стоимости, а динамика прироста стоимости. Неправильное название таблицы. Второе. Здесь говорится о среднем возрасте оборудования — как вы считали? Переоценку производственного оборудования сделать практически невозможно. Поэтому эти цифры вызывают вопрос.

Максим Козырев: В таблице показан именно рост стоимости, а не прирост. А это показатель как раз динамики стоимости. Прирост был бы, если из каждого из значений показателей в таблице вычесть единицу. А вот назван в таблице показатель как раз «Приростом стоимости» ошибочно. Исправим. Спасибо за то, что обратили внимание. Средний возраст — это статистика. Насчёт переоценки — я не понимаю, почему это невозможно.

Елена Ведута: Переоценить старые фонды в новых условиях воспроизводства невозможно. Далее, я хочу сделать Вам замечание как преподаватель. Из доклада следует, что вы соглашаетесь с негативными тенденциями развития нашей страны. Тогда вопрос: какую роль вы отводите экономической науке с точки зрения изменения этих негативных тенденций?

Максим Козырев: Согласен, что сложно переоценить стоимость старых фондов в новых условиях воспроизводства. Но сложно — не значит, что не возможно. Экономической науке я, к сожалению, отвожу очень небольшую роль. Сегодня она деградирует, и если возникнет осознание объективных тенденций, а не того, что хочется или не хочется, то есть шанс вызревания продуктивных исследовательских групп. Насколько эти шансы велики или нет, я не знаю, но мне хочется, чтобы эти шансы были велики.

Елена Ведута: Это ваше право не видеть исследовательские группы. Но какую роль вы всё-таки отводите экономической науке в изменении этих негативных тенденций?

Максим Козырев: Она не может ничего изменить, она может изучить те тенденции, которые есть.

Елена Ведута: Тогда это не наука. Это анализ.

Максим Козырев: Именно тогда это наука, поскольку наука изучает объективные закономерности.

Елена Ведута: Наука не просто что-то изучает, а изучает с целью совершенствования практики.

Максим Козырев: Этот марксистский тезис не подтвердился. Это желание хорошее, но чисто условное.

Елена Ведута: То есть вы отрицаете вообще экономическую науку?

Максим Козырев: Я не отрицаю экономическую науку, которая изучает объективные тенденции, но я отрицаю то, что кто-то может вносить изменения от имени науки.

Елена Ведута: Тогда ради чего мы изучаем?

Павел Лукша: Ради интереса.

Максим Козырев: Ради интереса, ради понимания, ради того, чтобы точнее действовать.

Борис Кагарлицкий: Наша дискуссия с Максимом имеет уже немалую историю. И мы снова подходим к тем же вопросам. Вы вспомнили 11-ый тезис «О Фейербахе». На мой взгляд, проблема лежит в другой плоскости, потому что можно провести анализ, прийти к пессимистическим выводам, и они будут правильными. Другое дело, если я буду предпринимать действия, которые будут направлены на преодоление тех негативных тенденций. Другой вопрос, смогу ли я это сделать.

Ещё с нашей первой дискуссии, когда вы говорили об объективном характере тенденций, с чем я согласен, Вы в своём выступлении представляете эти объективные тенденции как бессубъектные. Потом далее в презентации вы упоминаете субъекта, просто даёте несколько другое его описание. Вы говорили, что субъект — это те социальные силы, которые выражают эти объективные закономерности. Вспомним Маркса, Спинозу и других — осознанная необходимость. Да, субъект существует, но он не обладает полной свободой, а действует в русле тех объективных закономерностей.

Максим Козырев: Тех закономерностей, которые они выражают. Вот у нас роль субъектов: они выражают волю, интересы и потенциал общественных сил. Они могут быть, но не играть роли, если не выражают интересы этих сил.

Борис Кагарлицкий: Но есть ли тогда субъект?

Максим Козырев: Конечно, субъект есть. Мы же с Вами есть.

Вопрос из зала: Если Россия участвует в глобализации как поставщик сырья и в другой роли она выступать не может, допускаете ли вы, что позиции России могут пошатнуться. За последние года полтора — два уже проявляются тенденции. Что в этом случае будет?

Максим Козырев: У нас один вариант — плохой, второй — плохой, а третий — ещё хуже. Именно поэтому я не очень верю, что он произойдёт. Ведь цены как-то повысились в 1970-х годах. Предположительно без того изменения цен на сырьё и на производственные товары не могла бы реализоваться глобализация. Я думаю, что в данном случае цены будут определяться не только технологически, но также исходя из того, какие цены нужны, чтобы система работала.

Вопрос из зала: Сейчас у России большинство месторождений газа и нефти находятся в труднодоступных местах, а эксплуатируемые месторождения уже заканчиваются.

Максим Козырев: Это не так. Каждый определённый период рассказывают, что газа осталось на 15 лет…

От варварства к планированию через разделение труда

Елена Ведута

Мир сегодня переживает непростой период, где-то драматический, где-то сложный. Потери, с которыми человечество выйдет из этого периода, неизвестны. Их невозможно прогнозировать. Но чтобы уменьшить эти потери, следует выявить причины возникновения современного глобального кризиса. Их научное исследование предполагает использование принципа историзма, т. е. рассмотрение глобального кризиса в процессе развития и изменения. Нашей научной гипотезой исследования является то, что основной причиной глобального кризиса является стихийная организация общественного воспроизводства. При этом разрушительные последствия кризиса тем больше, чем больше масштаб общественного воспроизводства и сложней его взаимосвязи.

В древности, при первобытном строе, для выживания людям приходилось объединяться в группы. Формой организации труда становится простая кооперация, при которой более или менее значительное число работников совместно участвуют в одном и том же процессе труда или в разных, но связанных между собой процессах труда. Для функционирования любой кооперации труда требуется управление, предполагающее согласование видов трудовой деятельности, т. е. планирование.

По мере роста производительной силы труда развивается специализация труда как внутри общины, так и между общинами. Разделение труда выходит за рамки рода и племени. Возникает и складывается общественное разделение труда, а с ним — и необходимость обмена продуктами между родовыми общинами и племенами. Обмен, имевший ранее эпизодический характер, стал регулярным, продукты, произведённые не для личного потребления данного производителя, а для обмена, превратились в товары. Затем в процессе развития товарного обмена возникли деньги как всеобщий эквивалент и средство обмена.

История человечества такова, что с развитием специализации появляются новые отрасли, развивается общественное (межотраслевое) разделение труда с товарно-денежными отношениями, меняются формации. В рабовладельческой системе в основном присутствует планирование натурального производства в рамках латифундий и эргастерий, рынок только набирает силы. При феодализме — также в основном натуральное хозяйство. При барщинном хозяйстве работа крестьян планировалась по количеству отработанного на феодала времени, а при оброчном хозяйстве — по количеству продукта, передаваемого в виде оброка феодалу. В результате дальнейшего развития разделения труда, вызывавшего распространение товарно-денежных отношений, рынок стал оказывать всё большое влияние на планируемый оброк, который стал устанавливаться в деньгах, т. е. в форме денежной ренты.

Наконец с появлением фабрик, представляющих собой сложную кооперацию одновременно и совместно действующих на основе разделения труда машин, утверждается капитализм свободной конкуренции с высокой степенью межотраслевой специализации. И если в рамках любого предприятия существует управление производством, в основе которого лежит эффективное согласование видов трудовой деятельности в направлении реализации цели единой производственной системы, т. е. план, то в рамках межотраслевого разделения труда плана нет. Общественное признание всех видов продуктов происходит теперь исключительно в стихийно организованном процессе обмена на рынке. Вот тогда и заявили о себе экономические кризисы, насильственно балансирующие реальные (натуральные) и денежные потоки, и проявляющиеся в спаде производства, росте безработицы, недогрузке производственных мощностей, инфляции и т. д. Почему?

Экономика включает процессы производства продуктов, их распределение, обмен и потребление. Причина кризиса кроется, прежде всего, в рассогласованности связей между производителями и потребителями продукции, т. е. в отсутствии планирования этих связей. Кто должен диктовать экономике свою волю? Безусловно, конечные потребители. Кто такие конечные потребители? Это — домашние хозяйства, т. е. мы, люди, и государство со своими нуждами. Если государство имеет связи с внешним миром, то конечными потребителями становятся и экспортёры. В условиях глобализации исключительно актуальной стала проблема эффективного согласовании инновационных предложений производителей и заказов конечных потребителей в направлении максимизации роста качества жизни.

Уже в эпоху свободной конкуренции рассогласованность связей потребителей и производителей в связи со стихийной организацией общественного производства вела к кризисам. В последней трети XIX века формируется монополистический капитализм с диктатом производителя над потребителем, объём общественного производства возрастает, связи между производителями усложняются. От этого рассогласованность связей делает кризисы более разрушительными. В XX веке следствием кризисного развития становятся мировые войны.

После Первой мировой войны Европа озабочена восстановлением золотого стандарта. У США всё хорошо. Они занимаются новыми технологиями и усиленно развивают промышленность в ущерб сельскому хозяйству. Любые точки роста в ущерб другим отраслям — это в конечном счёте диспропорциональность экономического развития, ведущая к кризису. Поэтому когда сегодня теоретики-популисты твердят, будто бы нам нужны «точки роста» в экономике, они, по сути, призывают к кризисному развитию. Мы на это говорим: «Нам нужно пропорциональное развитие экономики в сторону роста качества жизни и, естественно, с максимальной скоростью». Максимальная скорость достигается за счёт внедрения новых эффективных технологий. Роль инженера как продуцента и учёного выходит в этом обществе на первое место. Требуется повышение эффективности организации труда на макроуровне, т. е. научное управление и планирование.

Итак, чем заканчиваются 20-е годы с финансовой стабилизацией? Депрессией. Кстати, причина депрессии в США была вызвана не только диспропорциональностью экономики. Финансовые потоки, которые двигались из США в Европу, обогащались за счёт того, что Европа в это время ревальвировала свою валюту. К 1928 г. Европа заканчивает финансовую стабилизацию и возвращается к золотому стандарту. Американские капиталы возвращаются на родину и создают денежный навес, который в результате разражается крахом на фондовой бирже — резким падением курса ценных бумаг. Всем нужны деньги — денег нет, и начинается падение цен, кризис. США входят в Великую депрессию. В Англии кризис был вызван политикой дефляции, которая ведёт к спаду производства. После эпохи финансовых спекуляций, как показывает история, следующая фаза — это фаза регулируемой экономики. В том, что мы от либерализации перейдём к регионализации, многополярному миру можно не сомневаться.

В 30-е годы был осуществлён переход к регулируемой экономике на принципах Кейнса. В США для выхода из кризиса был использован синтез идей, наработанных в нашей стране и в Англии. Период 30-х годов заканчивается кризисом и тем, что международная торговля сократилась на одну треть. Это не было в интересах корпораций. Самый лёгкий способ изменить мир и начать всё заново — организовать Вторую мировую войну.

Что сделала наша страна в 30-е годы? Мы дали миру действительно уникальный бесценный опыт планирования развития экономики страны. В каком смысле? Не в смысле фантазийного планирования, где мы окажемся через 20 лет (в коммунизме или в концепции 2020, в инновационной экономике, в модернизации и т. д.). Впервые в процессе планирования проводились расчёты по согласованию производственных взаимосвязей поставщиков и потребителей продукции с точки зрения системы в целом, её движения, нацеленного на приоритетное развитие военно-промышленного комплекса (ВПК). И этот процесс итеративной увязки всех производственных взаимосвязей представлял ту новую идею, которую подарила наша страна цивилизации, поскольку ещё никто не задавался задачей просчитать взаимосвязи производителей и конечных потребителей (в данном случае ключевых отраслей ВПК) для выполнения цели развития системы в целом. План выполнил свою роль, организованная по плану система обеспечила победу СССР во Второй мировой войне, послевоенное восстановление экономики и достижение военного паритета. Уже тогда руководитель ВПК Берия прекрасно понимал, что партийных функционеров, не знающих как управлять экономикой, нужно заменить организаторами производства — технократами, понимающими взаимозависимости производителей и потребителей и способными рассчитать эффективный план.

В 1948 году в США появляется новая наука — кибернетика. Почему она появилась в США понятно: они не воевали и, естественно, наука должна был развиваться там. Этой науке принадлежит первоочередная роль в организации научного управления развитием общественного производства для преодоления глобального кризиса.

Предмет кибернетики всегда конкретен. Если человек не знает объективных законов развития экономики, если он — математик или технарь, то он никогда не сможет составить эффективный план развития экономики. Не может вдруг технический кибернетик стать экономическим кибернетиком или специалистом в биологической кибернетике. Точно так же, как мы изучаем законы физики с целью сконструировать автомобиль, мы изучаем законы развития экономики, чтобы создать эффективную систему управления общественным производством. Она может быть не совсем удачной, но в том и состоит наука, чтобы постоянно совершенствовать автомобиль и превратить его в космический корабль. Нет пределов развитию науки и совершенствованию машины управления.

Итак, что у нас начинается в 50-х годах? Я ставлю точку отсчёта именно на начало 50-х годов, когда мы восстановили после войны экономику и достигли военного паритета с США. Может там кто-то решил, что мы слишком «крутые» и выбились из системы глобального управления? США как наш основной стратегический соперник работали в рамках финансовой пирамиды. Их стратегия заключалась в создании повышенного спроса на доллар за счёт стимулирования этого спроса путём создания мировой валютной системы, базирующейся на долларе. Эта система — обобщение опыта корпораций по распределению доходов и собственности с использованием финансовых инструментов. Этот опыт накапливается ещё с Древнего Вавилона. Большой вклад внесли итальянские города-государства, орден тамплиеров. Это колоссальный человеческий опыт. Финансовая пирамида США успешно сегодня работает. Более того, используемые в ней потоки фиктивного капитала радикально отличаются от потоков реального накопления, связанного с производством. Фиктивный капитал сегодня превратился в виртуального «монстра» и полностью искажает представления о реальной действительности. Управлять производственными капитальными вложениями при наличии финансового «монстра» стало практически невозможно: всё искажено в финансовом мире. Каждый финансовый инструмент порождает новый финансовый инструмент, благодаря изощрённому уму выпускников Оксфорда и Гарварда.

СССР был в кредитной блокаде, поэтому нам приходилось разрабатывать совершенно другую пирамиду управления экономикой. По-видимому, пирамида была создана не вовремя, поскольку она показала свой успех лишь в том, что мы выиграли в мировой войне и вышли на военный паритет с США. Наверно, поэтому с 50-х годов начинается демонтаж этой пирамиды через проведение различных реформ, которые усиливали стихийность в организации экономики. Наконец, в 1991 год демонтаж централизованной системы управления экономикой закончился. Была запущена приватизация. Затем, не имея никакого опыта в управлении фиктивным капиталом, мы постепенно распродаём национальное богатство на мировых финансовых рынках. Мировой капитал централизуется теми, кто владеет мировой финансовой пирамидой и искусно использует финансовые инструменты. В этой очереди распродаж последним будет Газпром.

В течение XX века произошла потрясающая централизация мирового капитала. Этой цели служили все войны, а также на первый взгляд противоположные системы регулирования экономики — два близнеца-брата (теории Кейнса и Фридмена), обслуживающие централизацию мирового капитала посредством рекомендуемых ими финансовых инструментов. И вот сегодня, когда мировая централизация капитала практически заканчивается и глобальные войны себя исчерпали, возникает вопрос: продолжать дальше централизацию или же начать управлять глобальным капиталом для развития производства и прогресса цивилизации? Специалисты-эксперты западного сообщества знаниями для организации эффективного управления капиталом не обладают. Поэтому они предлагают продолжить игру «инфляция (Кейнс) — дефляция (Фридмен)» со сменой либеральной модели на модель госре-гулирования экономики. Но гос-регулирование экономики ведёт к так называемой регионализации, вслед за которой может начаться новая мировая война. А война сегодня не интересна тем, кто уже практически всё централизовал, поскольку в ходе этой войны мир может преобразиться в «обезьян, бегающих с атомными бомбами». Поэтому те, кто сегодня находятся наверху финансовой пирамиды, серьёзно озабочены тем, что делать дальше с огромным мировым капиталом.

Сегодня разворачивается период перехода к новой системе глобального управления экономикой. Она не может быть сталинской системой, ориентированной на развитие ВПК. Перед новой системой должны стоять социальные задачи. Социальные заказы конечных потребителей — домашних хозяйств и государств должны стать задающими параметрами, определяющими вектор движения. В действительности советское планирование развития народного хозяйства стало уже в 50-х гг. допотопным. Как можно было рассчитать план для такой огромной корпорации, которой был СССР на механических счетах? На поверхностный взгляд удивительно, что наш план рухнул в ту самую эпоху, когда появился Интернет. В чём заключалась проблема?

Учёные всего мира изучали как достоинства, так и недостатки нашего централизованного управления. Дискуссии того времени были связаны с проблемой сочетания плана и рынка. Не чиновник должен решать, какие юбки шить, а конечный потребитель. С другой стороны, сила плана — в координации производственных взаимосвязей для максимизации выпуска в структуре, желаемой конечными потребителями и, следовательно, в обеспечении выхода на траекторию бескризисного развития. При этом следовало учесть, что при максимизации объём выпуска меняется система предпочтений у конечных потребителей и, следовательно, необходим новый шаг в координации производственных взаимосвязей, т. е. процесс планирования — итеративный, а не просто свёрстка некоторого баланса. Баланс — это результат планирования. Нужно было описать процесс планирования в виде системы алгоритмов с прямой и обратной связью, движение которой во времени нацелено на эффективное выполнение заказов конечных потребителей. Чтобы с максимальной скоростью двигаться в нужном направлении, требуется на одном и том же потоке информации рассчитать эффективное распределение капитальных вложений для внедрения инноваций и пропорционального развития экономики в направлении максимизации роста качества жизни. Для составления плана требовалось применение метода экономической кибернетики, изучающей процессы согласования информационных потоков между производителями и конечными потребителями (на национальном и глобальном уровнях) для повышения эффективности управленческих решений.

Основоположником экономической кибернетики является мой отец — Ведута Николай Иванович. Он был инженером — механиком, имевшим огромный опыт организации производства на разных уровнях корпорации «СССР». В связи с нарастанием экономических проблем в СССР был призван ЦК КПСС в аспирантуру Института экономики РАН в 1952 г. для изучения экономики. Экономическая кибернетика была создана Ведутой Н.И. в результате синтеза знаний теории воспроизводства К. Маркса, кибернетики Н. Винера, модели межотраслевого баланса В. Леонтьева, а также огромного личного опыта организатора производства, создателя первых автоматизированных систем управления (АСУ). Его заслуги признал Биографический центр Кембриджа.

Методом экономической кибернетики Ведута Н.И. разработал динамическую модель межотраслевого баланса, на основе которой только и можно восстановить управляемость экономики. Внедрив модель, руководство страны перейдёт от ручного к автоматизированному управлению экономикой страны в режиме «online», что позволит сразу сэкономить средства на кардинальном сокращении бюрократического аппарата и прекратить финансирование находящегося в вечном поиске псевдонаучного сообщества.

Сегодня у России нет ни инноваций, ни фундаментального образования. Немного позже мы поймём, где мы оказались. Одна из главных аналитических газет России «Ведомости» открыто публикует статьи под названием «Феодальная Россия» (17.09.2010). Чтобы России остаться локомотивом развития мирового сообщества у неё есть единственный шанс — организовать эффективное управление производством на базе динамической модели МОБ для ускоренного роста качества жизни. Естественно, для этого потребуется согласие глобальных игроков. Можно внедрять систему совместно с Китаем, Европой. В Китае, если продолжится сегодняшняя политика, усиливающая диспропорциональность в развитии его экономики, в перспективе ничего хорошего не будет. В Европе продолжается разрушение производственного потенциала, растёт безработица и инфляция. Немцы прогнозируют катастрофу в результате дальнейшего развития кризиса. Поэтому повсеместно в мире растёт интерес к новому подходу к восстановлению управляемости развития экономики. Даже в Англии, в стране, породившей англо-саксонскую либеральную модель развития, правительство активно декларирует необходимость формирования новой системы глобального управления.

Идеи новой системы эффективного управления экономикой развиваются в образовательной программе «Стратегическое планирование и экономическая политика» философского факультета МГУ им. М.В. Ломоносова, в которой активно работают экономисты-кибернетики, выпускники экономического факультета МГУ. Выпускники второго образования организовали сайт strategplan.com, в котором можно найти обращение научной школы стратегического планирования Ведуты Н.И. (НШСП) к мировому сообществу. В отличие от популистских PR и аналитических теорий, находящихся в вечном поиске утопичных бизнес-проектов в «цивилизованных формах» для личной наживы за счёт бизнеса, государства и международных организаций, у НШСП есть научный продукт. Им является динамическая модель МОБ, на основе которой только и можно восстановить управляемость экономики. Поэтому потребность в поиске других моделей у НШСП отсутствует, но дать им научную оценку — одна из задач школы. Главный интерес школы — найти и объединить союзников в трудном деле внедрения в практику системы эффективного управления экономикой на основе динамической модели МОБ. Для этого требуется политическое решение руководства страны.

Борис Кагарлицкий: Елена Николаевна, у меня два вопроса. Первый: вы выводите план из общинного производства. Может, правильнее говорить не план, а обычай. Всё-таки можно ли говорить план применительно к общине? Для меня это большая проблема.

Елена Ведута: Даже у первобытного человека в голове есть план как алгоритм действий, увязанных во времени и в пространстве, для решения поставленной задачи. Это — примитивный план, который в расчётах, конечно, не предполагал использование компьютеров, но всё равно это был план.

Борис Кагарлицкий: Проблема в том, что если план, то у библейского Иосифа тоже был план, этого нельзя отрицать. Семилетний план был, как у Хрущёва. Семь урожайных и неурожайных годов в Египте. Более содержательный вопрос: во-первых, тот тупик, который описывал Найшуль применительно к позднему Госплану, когда жмёшь на кнопки, крутишь руль, а ничего не происходит, мы сейчас наблюдаем такой же тупик у структур, принимающих ключевые решения в рамках западной модели. Суть кризиса на Уолл-стрит: там совершенно не финансовый кризис, они пытаются финансовые рычаги применять, а машина не туда едет или вообще не едет. Ровно такая же картина, как и в Госплане. Но я о другом, всё равно так или иначе мы должны признать, что разрушение плановой советской системы связано с понижением её эффективности, которая проявилась на протяжении 50-60-х годов. Я ещё раз возвращаюсь к теме, которую я поднимал несколько раз в этой дискуссии: дело не только в увеличении количества показателей, усложнении информационных потоков, наверное, со всеми этими вещами можно было справиться с помощью более сильных ЭВМ, проблема в согласовании интересов. Более сложное общество — более сложная структура интересов — то планирование уже не стыковалось с социальной структурой советского общества. И отсюда дискуссия, которая началась в Восточной Европе ещё в конце 50-х — начале 60-х годов — Отто Шик, Янош Корнай — и дальше, тем более интересные дискуссии были постфактум в 70-е годы в третьем мире между Эрнестом Манделем и Алеком Ноувом. Мандель выступал за демократическое планирование, то есть планирование, но построенное демократическим образом как механизм согласования интересов. А Ноув был за сочетание плана и рынка, причём с большой долей рынка и согласование интересов выпадало не на демократическое планирование, а на долю рынка. Какая позиция вам ближе?

Елена Ведута: Ни та, ни другая. Да, в обществе живут разные люди, и я бы их поделила, грубо говоря, на два социальных слоя, хотя их гораздо больше. Есть те, которые думают о будущем и стараются подчинить свою жизнь тому, чтобы будущие поколения жили лучше. А есть те, кто живёт одним днём: схватил, украл, убежал. Таково наше общество. К сожалению, нельзя сказать, что следующая элита, приходящая во власть на смену предыдущей, становится лучше. Так вот, что касается интересов: они зависят от тех условий, в которые граждане попадают. Если ты знаешь, что поощряется труд творческий и твои знания и изобретения будут востребованы обществом, которое будет хорошо за это платить, то люди стремятся к знаниям. В таком обществе вперёд выходит технократ, который устремлён к изобретениям, к новациям и т. д. А если поощряется «урвать», убежать, прорваться в Думу, чтобы «попилить бюджет», то соответственно правят другие люди.

Что касается планирования, то это инструмент, координирующий информационные потоки. В управлении — два вида деятельности. Один — это координация информационных потоков, т. е. планирование, а второй — стимулирование людей к разработке напряжённых планов и их выполнения. Если мы будем увеличивать премиальный фонд для поощрения тех, кто изобретает и внедряет научно-технические достижения, то у людей появится потребность и больше учиться, и брать на себя более жёсткие плановые обязательства. Но планирование — это прежде всего не согласование интересов, а согласование информационных потоков. Поэтому, когда говорят «План — это ГУЛАГ» (мне так часто иностранцы говорили), то это — глубочайшая ошибка. Речь идёт о согласовании информационных потоков по выпуску и затратам продукции сточки зрения максимизации ускорения движения всей системы управления в желаемом направлении.

Вы говорили о демократическом планировании. Более демократического планирования, чем у нас, не было нигде в мире. Всегда составление плана шло снизу. Все реформы, которые проводила наша страна, увеличивавшие стихию в организации экономики, тоже инициировали снизу. Директорам очень хотелось, чтобы больше у них оставалось возможностей «пилить» прибыль, и власть давала им эти возможности. У директоров усиливался коммерческий дух, вместо того, что должно было быть как у организаторов производства — профессиональный дух. Реформы, предоставляя всё большую самостоятельность предприятиям, увеличивали стихийность в организации экономики, и мы получили то, что ещё долго будем расхлёбывать. По этому поводу удивляюсь. Моисей своих граждан водил 40 лет, а нас водят с 50-го года. Сколько лет ещё будут водить? И кстати, вероятность того, что нас ещё будут долго водить, очень велика.

Борис Кагарлицкий: Всё равно есть проблема что делать, потому что ограниченные ресурсы. На одной территории я хочу строить детскую площадку, а мой сосед — парковку для автомобилей. Это же принятие решения, это всё равно конфликт интересов, он как-то же должен решаться.

Елена Ведута: С точки зрения планирования, тут нет того конфликта интересов, о котором вы говорите.

Борис Кагарлицкий: Почему?

Елена Ведута: Потому что решение принимается с точки зрения реализации целей движения всей системы.

Борис Кагарлицкий: А кто ставит цели?

Елена Ведута: Есть государственные приоритеты и есть бюджет, расходы которого распределяются в соответствии с ними. Какие цели у власти (хорошие или плохие), которую, кстати, мы выбираем, так и распределяются доходы бюджета: на управление, на оборону, на медицину и др. Дальше эти средства попадают в соответствующие министерства, где решают, как их распределить для эффективного выполнения своих функций. Например, эксперты в здравоохранении или в обороне определяют в рамках выделенных финансовых средств структуру государственного заказа — конечного продукта.

Помимо непроизводственных отраслей конечными потребителями продукции материального производства являются домашние хозяйства, которые диктуют свои предпочтения через потребительский рынок, а также экспортёры, выполняющие свои внешнеэкономические обязательства. Исходя из сложившихся производственных возможностей, предложений производителей по инновациям и заказов конечных потребителей координирующий центр стратегического управления Правительства должен рассчитать эффективное распределение производственных инвестиций, чтобы максимизировать выпуск конечного продукта в структуре, заказанной конечными потребителями. Интерес в модели выражен лишь один — эффективно согласовать производственные взаимосвязи для максимизации роста качества жизни. Необходимость выхода на такую модель развития — требование самой жизни. Увы, современная модель кризисного развития такова — собрать больше налогов, назначить не экспертов-специалистов в данной отрасли хозяйствования, а менеджеров по «распиливанию бюджета» в узкоэгоистических интересах, поглотить слабых игроков (с точки зрения наличия денег, недвижимости и связей) более сильными. Результатом такой рыночной экономики является движение мирового сообщества вспять к первобытному строю.

Вопрос из зала: Критерий эффективности кто задаёт?

Елена Ведута: Общей формулировкой критерия эффективности является: максимум выпуска при заданных затратах или минимум затрат при заданном выпуске. Что значит эффективное распределение инвестиций? Это такое их распределение, при котором максимизируется экономия текущих затрат. Замещение старых технологических способов производства новыми приводит к высвобождению рабочей силы. Высвободившуюся рабочую силу нужно занять. Высвобождение осуществляется не для того, чтобы была безработица. Высвободившуюся рабочую силу нужно вовлечь в обеспечение пропорционального развития экономики для максимизации объёма выпуска конечного продукта в структуре, заказанной конечными потребителями, учитывая при этом государственные приоритеты. Расчёт распределения производственных инвестиций для целей максимизации экономии текущих затрат и одновременно для целей её вовлечения в рост выпуска конечного продукта осуществляется на динамической модели МОБ, на одном и том же массиве экономической информации с помощью ЭВМ в режиме «on line». Те, кто воруют, любят зарабатывать на «говорильне» и не заинтересованы во внедрении такой модели планирования. Большинство же граждан, которые просто хотят жить в нашей стране и гарантировать лучшее будущее для своих детей, естественно заинтересовано в том, чтобы что-то изменилось в стране, чтобы она, наконец, восстановила управление экономикой для изменения вектора развития в сторону роста качества жизни.

Вопрос из зала: Вы говорили, что кризис выявляет диспропорции в развитии экономики и что план нам поможет эти диспропорции преодолеть. Но в Советском Союзе был план. Какие у нас были накоплены дисбалансы?

Елена Ведута: Первый недостаток плана в СССР — его нацеленность в мирное время 50-х — 80-х гг. не на решение социальных задач, а на развитие ВПК. В результате в процессе планирования игнорировался потребительский рынок с его информацией о ценах равновесия, и снижалась реальная платёжеспособность национальной валюты. Её динамика, а значит и наша реальная заработная плата, прямо зависит от роста количества и качества потребительских товаров, о чём и «сигнализируют» цены равновесия на потребительском рынке. Но мы отказались от формирования на потребительском рынке цен равновесия и отключили информацию по ним как обратную связь, влияющую на пропорции плана. Мы «гнали» развитие ВПК, потому что в этом были заинтересованы генералы, начиная с хрущёвского периода.

Второе, хотя по значимости, его можно считать первым. У нас игнорировалась и продолжает всё более игнорироваться экономическая наука, задача которой не просто анализ, а разработка рекомендаций для конструирования системы эффективного управления экономикой. Аналитических теорий может быть сколь угодно много. Если у аналитической теории нет рекомендаций к конструированию эффективной системы управления системы, то эта теория не есть экономическая наука вообще. Это некоторый анализ, который сам по себе может быть интересен. Игнорировалась экономическая наука, игнорировалась кибернетика.

Мы не понимали важность включения ЭВМ в процесс принятия решений. Их использование позволяло значительно повысить гибкость централизованного механизма управления, обеспечив быструю его реакцию на изменения предпочтений потребителей и появление новых научно-технических предложений инженерного состава. Из-за отсутствия динамической модели МОБ план развития народного хозяйства составлялся с такими неувязками, что в результате обеспечивался диктат производителя над конечным потребителем, отсутствовало желание внедрять что-то новое, поскольку это могло вызвать ещё большую рассогласованность производственных взаимосвязей. Я помню, что когда пришла к зампреду Госплана СССР Слюнькову Николаю Никитичу, то была потрясена тем, что у него стоял огромный стол, покрытый рядами телефонов. Около 10 часов вечера раздаётся ему телефонный звонок с требованием однокашника дать ресурсы. «Ох, — говорит он, — ну как однокашнику не дать? Хорошо, бери». Другой звонит: «Ты что сделал? А мне ресурсы?». Да, нужно и ему дать и т. д. В этом и состоял наш план. Говоря ненаучным языком, план был плохим. Но это не значит, что идея научного планирования должна быть отвергнута.

Для выживания нашей страны нет иной идеи, кроме восстановления управляемости развития экономики на базе научного планирования. Идея рынка была использована для передела когда-то общенародной собственности и централизации мирового капитала. Сейчас идея рыночной экономики используется для лоббирования и расцвета уничтожающей всё живое коррупции, действующей по хорошо известной цепочке «чиновник — посредник — бизнес». В научном планировании необходимо использовать информацию о динамике цен равновесия, чтобы выявить предпочтения домашних хозяйств. Задача сочетания плана и рынка стояла перед учёными в течение всего XX века. Решение её достигается в динамической модели МОБ, разработанной методом экономической кибернетики.

Борис Кагарлицкий: То есть всё-таки комбинация плана и рынка?

Елена Ведута: Я не отрицаю потребительский рынок, хотя если мы будем и дальше катиться вниз, то у нас будет мобилизационная модель, в которой никакого потребительского рынка не будет, а будет уравнительное распределение продуктов по карточкам. Подождём ещё немного.

Вопрос из зала: В каких отраслях вы видите возможность планирования?

Елена Ведута: Речь не идёт об отдельных отраслях, а об увязке отраслевых плановых расчётов для эффективной реализации социальных задач. Дай Бог, если мы не доживём до полной национализации всех видов бизнеса. Пусть у нас будет и малый, и средний бизнес. Но стратегически важные отрасли, конечно, должны контролироваться государством, тем более, в трудные времена. В чём состоит задача государства в смешанной экономике? Бизнес решает сам, куда инвестировать, но бизнес обязан информировать государство о своих планах развития производства, чтобы государство могло использовать эту информацию для принятия эффективного решения по распределению своих производственных инвестиций, обеспечивающему максимизацию ускорения движения экономики в направлении роста качества жизни. Таким образом, в рамках госсектора будут приниматься эффективные решения с точки зрения развития всей экономической системы в целом. В такой модели вполне сочетаются различные виды собственности. Но чем глубже кризис, тем меньше возможности остаться какому-нибудь бизнесу. А тут опять возникают предложения по государственному регулированию экономики. Нам опять подкидывают «жвачку» XVI–XX веков, предлагая перейти от либерализации к госрегулированию и, наоборот, с последующим военным разрешением кризиса. Времени на выход страны из кризиса мирным путём остаётся всё меньше.

Наши перспективы и кризис буржуазной цивилизации

Борис Кагарлицкий

Послушав предыдущие выступления, я решил откорректировать своё выступление по той схеме, которой придерживались предыдущие ораторы. Говорить буду достаточно критически. Дело не в том, что я в основном не согласен с предыдущими ораторами. В чём-то согласен. Проблема тут в принципе подхода. То есть насколько комплексным является наш взгляд на тот процесс, которым мы сейчас занимаемся.

Начнём с тезиса о глобализации. Это действительно один из наиболее размытых терминов, есть целый ряд понятий и трактовок. Но если под глобализацией понимать всё-таки интернационализацию экономической жизни, причём, что очень важно, связанную с разделением труда между странами, ибо не всякая торговля связана с разделением труда, то этот процесс становится достаточно понятным.

У Валлерстайна есть чёткий критерий по этому поводу. Он говорит, что обмен излишками не приводит к интернационализации. А вот когда через торговлю мы имеем дело именно с разделением труда между странами, то действительно тут речь идёт об процессе, связанном с глобализацией.

В этом смысле мы решаем ещё одну проблему — о производстве и обмене. В марксистской традиции сферу торговли и обмена предполагается не то, чтобы игнорировать, но как бы отодвигать на второй план. Но торговля это не только обмен товарами, существует торговля, которая определяется разделением труда между странами, а значит и формирует производство. И это уже не фактор поверхностный, то есть фактор чистого обмена, а фактор уже развития производства.

И если взять глобализацию с этой точки зрения, то мы увидим, что вся история капитализма есть история таких вот маятниковых движений, я согласен тут с Максимом, который говорил о маятнике глобализации и регионализации, но только маятник этот начинает качаться гораздо раньше. Я не берусь говорить о докапиталистическом периоде, хотя Василий Кал-ташов заметил некоторые признаки подобных колебаний даже и для докапиталистического периода, но это спорный тезис, с которым надо ещё разобраться, пусть Василий попробует его ещё доказать, а что касается капитализма, то этот маятник более мене чётко прослеживается. Он первые признаки подаёт с первыми признаками появления капиталистических отношений, это примерно XIII–XIV век в Европе. Первый глобальный в кавычках экономический кризис, то есть первый большой межнациональный экономический кризис, это кризис XIV века. Очень тяжёлый экономический кризис.

Кстати говоря, когда начинаешь сравнивать параметры этих больших кризисов, и выясняется, до чего же они похожи между собой. Кстати, Павел, когда Вы говорили о том, что не надо смотреть на историю, чтобы прогнозировать будущее, то я с этим категорически не согласен. Ибо прогнозировать будущее мы будем по какому материалу?

Павел Лукша: Но не всё мы можем понять…

Борис Кагарлицкий: Но наличного материала, какой уже есть, мы всё равно не имеем. Что в нашем сознании имеется объективно? То, что уже было… Так что нам так или иначе приходится обращаться к прошлому и вопрос тут в том, признаём ли мы это и как глубоко на это смотрим.

И вот если брать формирование капитализма более-менее системно, это XVI век, соответственно первая фаза глобализации, это фаза шестнадцатого века, ну с ко-лумбовских открытий (Колумб, Васко да Гама и так далее), мощнейший рывок глобализации, который, на мой взгляд, превосходит всё то, что мы пережили за последнее время в разы.

Представьте себе такую биографию: человек родился в 1430 году, а умер в 1520 году. Долго жил, но и в те времена бывало, везло некоторым. И, Боже ты мой, как всё изменилось! За это время мир стал больше. Планета увеличилась в понимании людей. Америку открыли, книгопечатание изобрели, католическая церковь рухнула, Константинополь пал, вообще миросистема изменилась. Масштаб изменений в течение одной жизни совершено не укладывающийся в сознании.

Этот цикл завершается Тридцатилетней войной. Это, Максим, к вопросу о неприятных этапах. И, кстати говоря, Кондратьев тут работает, он говорит, что на переломных циклах — войны, революции, потрясения. Но я не о Кондратьевских циклах говорю, это скорее аналогия. На мой взгляд, циклы даже больше, чем кондратьевские. Так или иначе мы видим эти колебания.

Проблема у меня та, что я не готов укладывать эти циклы в жёсткие хронологические рамки, то есть нельзя говорить, что этот цикл занимает сколько-то лет. Я считаю, что это происходит не через сколько то лет, а тогда, когда накапливается критическая масса этих состояний, противоречий, проблем и тогда происходит перелом. Хронологически прогнозировать все эти вещи, не учитывая всех обстоятельств, очень рискованно. Можно вывести среднестатистические цифры, эти среднестатистические цифры могут подтверждаться, но всё равно не делать прогноз корректным. Вот в чём парадокс, даже если цифры совпали. Это немножко шаманство у нас какое-то начинается, если мы вот взяли какую-то цифру и не можем её точно обосновать, и цифры совпали, но для меня это всё спорно, этого быть не может.

Теперь следующий тезис: советская модель как альтернатива. Была ли советская модель альтернативной по отношению к западной? Безусловно, была. Но очень важно понимать, что она была альтернативной в рамках определённого тренда, который был общечеловеческим, глобальным. Если взять тренд тридцатых-сороковых годов, то какой это тренд? Социальное государство, государство регулируемое, рост доли государственной собственности, повышение роли левых рабочих профсоюзов в движении, иными словами, можно сказать, что Советский

Союз, конечно, альтернатива Западу, но в общем он в этот тренд тоже вписывается.

И более того, он его толкает. Не то, чтобы Советский Союз сам по себе, а Запад сам по себе. И запад влиял на СССР, что мы, кстати говоря, видели, но и советский Союз влиял на Запад, о чём мы сейчас почему-то не говорим. Мы говорим о том, как они на нас влияли, как разложили, как стали для нас в чём-то образцом, но при этом забываем, что и Советский Союз был для западного социального государства в чём-то образцом. Это видно и по системе образования, здравоохранения, по некоторым социальным моделям, даже по жилищному строительству. Когда вы попадаете в скандинавские страны, то обнаруживаете, что это очень похоже на советское жилищное строительство, только лучше, более качественно сделано. Но модели советских микрорайонов примерно те же самые, и созданы даже с некоторым запозданием по сравнению с советским муниципальным планированием. Мы начали первыми, потом скандинавы переняли часть этого опыта, а потом мы просто у них учились там, где хотели учиться. А где не учились, там соответственно отстали. Но это к вопросу о взаимном влиянии.

Но парадокс в том, что постсоветский капитализм тоже, на мой взгляд, вписан в определённый тренд. Только он уже не является альтернативным, наоборот, на мой взгляд, он является крайней формой проявления вот этого доминирующего неолиберального тренда. Поэтому то, что советский посткапитализм развивался с акцентом на рентное предпринимательство, было достаточно закономерным, наверное, для всего этого направления ещё по одной причине.

Если сравнивать периоды глобализации и регионализации, то это не просто случайные колебания маятника. Под ними стоят ещё различия социальных сил, групп, интересы которых доминируют. И если взять работы Михаила Покровского, то там проводится такая интересная мысль, которую можно развивать, и я в своей книге её пытаюсь развивать, что разные типы капитала, разные группы внутри капитала доминируют в разные периоды. То есть периоды безусловно неолиберальные, инновационные периоды, это периоды безусловного господства торгово-финансового капитала. Периоды регионализации — это периоды господства так называемого промышленного производства и производительного капитала.

Парадокс в том, что специфические успехи, например, Китая, состояли в том, что он сумел использовать неолиберальную модель для стимулирования и развития именно производственной экономики. В то время как в остальных странах она разрушалась, в Китае она, наоборот, развивалась. Опять же обращаю внимание на книжку Джованни Аригги «Адам Смит в Пекине». К самой этой книжке у меня отношение очень двойственное и, скорее всего, негативное, но этот момент, на мой взгляд, Аригги очень хорошо показал, именно — как китайское руководство могло строить Китай, сделав предложение именно этой мировой конъюнктуре. Это заключалось в том, что когда все переводили всё на финансовые рельсы, кто-то же должен был где-то что-то производить. Но должен производить по минимальным ценам, это принципиальное условие. Опять же обращаю внимание на статьи Джефри Соммерса, американского экономиста, который сформулировал задачу для неолиберализма как выход из кризиса социального государства. Это был кризис экономики дорогой рабочей силы, и выгода кризиса состояла в том, чтобы решить одновременно две проблемы, которые казались неразрешимыми в рамках другой модели, а именно: одновременно мы должны были снижать стоимость рабочей силы, конечно, прежде всего в богатых западных странах и глобально, и развивать потребление, развивать производство.

Если снижать стоимость рабочей силы, то будет снижаться и потребление, а как вы будете тогда развивать производство? Эта проблема решается в виде гонки на спуск, когда вы переносите производство в страны с дешёвой рабочей силой. За счёт этого происходит удешевление товаров, но стимулируется всё-таки рост экономики в глобальном масштабе. И это происходит там и до тех пор, пока гонки на спуск могут быть продолжены.

И вот тут, Максим, проблема принципиальная с моделью, которую я только что давал. То, что вы говорили про Советский Союз — люди кончились. Так вот одна из проблем глобального современного кризиса как раз в том, что люди кончились или кончаются. Во всяком случае, это то, что я, например, конкретно слышал, когда был в Пекине. Китайские функционеры и экономисты жаловались, что в Китае рабочая сила слишком дорогая. Опять та же программа и в Индии, где ресурсы рабочей силы, как ни парадоксально, ограничены. Потому что рабочая сила — это не просто люди, которые обладают двумя руками, двумя ногами и головой. Они должны ещё обладать определёнными трудовыми навыками, определённой способностью к той или иной фабричной дисциплине, к тому или иному уровню и так далее. И эта проблема, которая и стоит.

Теперь о кризисе. Да, кризис, с одной стороны, сопровождается недоверием к существующей иерархии, в том числе недоверием к роли США, но одновременно капитал побежал странным образом в Америку же. На мой взгляд, тут нет никакого парадокса, это никакой не психологический момент, тут гораздо более сложное структурное явление, связанное с механизмом накопления капитала. То есть до тех пор, пока центр накопления капитала находится на Западе и прежде всего в Соединённых Штатах, альтернативы-то структурной и нет. Даже если вы и видите, что Америка является источником проблемы, всё равно во время кризиса объективно происходит сосредоточение капитала именно в наиболее мощных центрах накопления, хотя они же и являются источником проблем.

При этом, когда нам говорят о том, что Индия и Китай недовольны тем, что происходит, и они хотели бы пересмотра существующей системы, это спорный тезис. Почему? Индия и Китай хотели пересмотра своих ролей в системе, это не значит, что они хотели пересмотра всей системы. Это разные немножко вещи. Наоборот, подъём Индии и Китая произошёл в рамках этой модели и радикальный слом этой модели может привести к достаточно тяжёлым последствиям именно для экономического и политического развития именно этих стран в рамках той модели, которая была им выгодна. Поэтому они и сталкиваются с проблемами: они хотят некоторого пересмотра правил, но боятся радикального пересмотра правил. А нерадикальный пересмотр правил вообще может не дать никаких результатов.

Ибо он наталкивается на сопротивление. Поэтому мы попали в некоторый тупик.

Этот тупик, на мой взгляд, связан не с англо-саксонской моделью как таковой, а с неолиберализмом как наиболее универсальным принципом экономического развития, то есть с этой фазой финансовоторгового капитализма, господства финансово-торгового капитала. И тут надо говорить именно о социальной природе данной политики и о классовой её природе, а не только о национальных особенностях. Понятно, что когда я говорю о классовой структуре, то классовая структура сейчас не такая, как во времена Маркса, это понятно. Но, тем не менее, она есть. Ну, может она описывается в несколько других категориях, принципиально ничего не меняющих. Поэтому вот великие ожидания, связанные с Азией, мне кажутся несколько преувеличенными.

Это не значит, что не произошло сдвига, сдвиг, безусловно, произошёл. Сдвиг произошёл качественный, потому что азиатские общества стали другими, внутренне стали другими. Но именно потому, что они стали другими, в них появилось множество новых внутренних противоречий. И то, что, скажем, китайское руководство не только не допустило демократизацию и либерализацию экономики, но, наоборот, в последнее время стало зажимать ситуацию, закручивать гайки, это связано с тем, что объективно напор противоречий в китайском обществе реально увеличивается. И в данной ситуации единственный ответ, который дают существующие правящие круги — это закручивание гаек. Но беда в том, что гайки можно определённым образом сорвать, и одной из перспектив для Азии является не этот вот высказываемый сейчас грандиозный успешный рост и перемещение туда центров накопления капитала, но наоборот, очень сильная структурно-социальная нестабильность, нестабильность катаклизмов или тот уровень административного зажима, который допускается при других обстоятельствах. И если им удастся избежать дестабилизации, то придётся чем-то пожертвовать.

Теперь тезис о возможности выхода из системы, которую можно называть глобализацией. Эта потребность, достаточно проявившаяся, прямо связана с той фазой регионализации, которая на самом деле начинает проступать через контуры современной реальности. Но ключевая проблема тут — накопление капитала. Глобализация и рационализация есть включение, прежде всего, в единую централизованную систему накопления капитала. А это определяет иерархию центра и периферии, потому что мы не можем иметь слишком много центров накопления капитала, тогда накопление будет неэффективным. Количество центров должно быть ограничено. То есть это не может быть только один центр, тогда не будет конкуренции капитала, и это не может быть слишком много центров, ибо тогда будет распыление капитала. Поэтому есть ограниченное количество центров. Да, идёт борьба за то, кто этими центрами является, но концепция «де-линкинг» предполагает, что некто отключает свой национальный процесс накопления от мирового, сосредотачивая все ресурсы внутри своей страны. Собственно так объясняется успех сталинской индустриализации. Через «де-линкинг» прошло накопление, ориентированное вовне. В противном случае в рыночной модели происходила постоянная эрозия капиталов и финансовых ресурсов из страны. Это чётко можно видеть по первой индустриализации России, которая проходила в 1890-е годы, когда страна довольно чётко теряла финансовые ресурсы, которые сама же, собственно, и производила. Это видно по реформе Витте, хотя Витте сознательно с этим боролся, причём не всегда безуспешно. Он достигал определённых успехов, но преодолеть тенденцию он не мог. А большевики преодолели её очень простым способом, они просто перекрыли каналы и всё.

Дело в том, что процесс «де-линкинга» (я не просто так упомянул товарища Сталина) — это очень болезненный процесс. Это процесс, который сопровождается достаточно мощными катаклизмами, любая структурированная радикальность является достаточно болезненной. Она болезненна не только для тех, против кого она направлена. Этот процесс может быть достаточно болезненным и драматичным для той страны, которая его осуществляет. На выходе — да, может получиться ускорение развития, но в процессе — там куча всяких неприятностей. Поэтому если мы видим эту тенденцию как прорисовывающуюся, то с точки зрения социологии и политологии это предсказание, если не некоторых бурь, то дисбалансов.

Теперь об Интернете, социальном движении, сетевых структурах и так далее. Во-первых, на мой взгляд, развитие коммуникативных структур не приводит к ликвидации национального государства и его структур. Вообще, строго говоря, национальное государство является продуктом и в значительной мере важным фактором развития коммуникаций. Европа 13–14 века была гораздо глобализированнее Европы 17 века. Почему? Я имею в виду, для кого как. Крестьянин сидит у себя, и он не знает, что в соседней деревне. Если взять людей, как раз включённых в сети коммуникаций, то они как раз очень глобализированы. Понимаете, когда гуманисты Европы индивидуально знают друг друга, где бы они не находились, и находятся в постоянно переписке… То, что письма ходили долго в отличие от нынешнего времени, то это всего лишь разница в темпах коммуникации, не более того. Структурной-то разницы тут нет.

Удивительная вещь, что прогресс в книгопечатании, образовании, строительство дорог, между прочим, интенсивное дорожное строительство сухопутных путей началось в XVII веке в Европе, развитие морских коммуникаций должно было бы ещё больше приводить к размыванию государственных структур. Ничего подобного, это всё происходит на фоне создания национального государства. То есть в этот самый период. Я не говорю, что он ведёт к образованию национальных государств, я говорю, что он не ведёт автоматически к размыванию национальных государств. На мой взгляд, тут гораздо более комплексный процесс, я не говорю, что вот именно строительство дорог привело к образованию национальных государств. Я говорю про то, что процесс этот прекрасно здесь совпадал. И кстати, если тут говорить о будущем Интернета, какие тут есть опасности в плане распада структур Интернета, о чём постоянно говорят пессимисты, надеюсь, что это неправда. Ну, например, прогресс технологий приведёт к тому, что появятся доменные имена не на английском языке. Это один из возможных вариантов. Вот вам, пожалуйста, то же самое, как Европа от латыни как единого языка перешла к национальным языкам. Произошла фрагментация единой сети интернациональных знаний в зоны национальных знаний и консолидация национальных зон знаний. Соответственно разных моделей науки и культуры, так что не исключено, что нечто подобное может случиться и в Интернете. Конечно, не утверждаю этого. Просто когда начинаю экстраполировать разные тенденции, то думаю, что они будут находиться в достаточно сложном взаимодействии. Соответственно, на мой взгляд, возникает потенциал для формирования сетевых узлов локализации. То есть внутри сетевой глобальной структуры начинают возникать узлы или очаги, которые могут становиться центрами притяжения и тем самым взрывать сеть, ну если не взрывать, то деструктурировать её. И они будут работать не совсем так, как представляется в виде единого сетевого поля.

Поэтому, с другой стороны, я вообще бы к сети относился более критично. Потому что сетевая идеология была вброшена, особенно у нас в стране, где обожают разного рода красивые иностранные утопии, причём именно иностранные, свои там — чёрт с ними. Она на самом деле проблематична. То есть с сетью столько же проблем, как и с любой другой организацией. Вот есть проблема с иерархией, а есть проблема с сетью. И там есть проблемы, и там есть проблемы, они просто немножко разные. И если говорить о сетевых социальных движениях, то как участник этих движений и процессов могу сказать, что там проблем выше крыши.

Во-первых, проблема теневых манипуляций. Проблема формирования реальных узлов принятия решений, которые не видны зачастую из сети. То есть не очень понятно, кто реально принимает решения, и кто реально банкует. На самом деле есть игроки с неравными силами и с неравной степенью воздействия на ситуацию. Кроме того, есть удивительная вещь, что знания и информация в сети распределены неравномерно, и эта неравномерность увеличивается. То есть внутри сети формируется некая горизонтальная иерархия. Это парадокс, противоречие в определении, но, тем не менее, возникает неравномерность. То есть то, что мы видим в европейском и всемирном Социальном форуме. В них, особенно в европейском Социальном форуме, который начинался как более демократичный, чем всемирный, именно с целью преодолеть некоторую закрытость в ЕЭС и СЭВ, а сейчас пришёл к той же самой ситуации только несколько другим путём, возникли центры принятия решений и возникли несколько альтернативных центров, пытающихся оспорить принимаемые решения и осаждающих вот эти центры. Но, тем не менее, мы видим уже некоторые проблемы и это очень далеко от сетевой утопии.

И кроме того есть ещё одна проблема гораздо более серьёзная для сетевых социальных движений. Речь о социальных протестах. Павел очень позитивно о них говорил, что люди их видят, о них говорят, что протесты имели успех, что они произошли… Но, во-первых, надо учитывать, что другая сторона тоже готовится. То есть вы повторяете, выясняется, что повторение не работает. Потому что информация обладает другой стороной.

Во-вторых, а как быть с неуспехом? То есть информация о неудачах, провалах, поражениях и прочем повторяется в сети точно таким же образом. Распространяется ничуть не с меньшим успехом, что и информация об успехах.

Но самое главное это то, что сетевые протесты успешны лишь до тех пор, пока они не начинают ставить вопрос о власти. Как только вы упираетесь в структуру реальной власти — не в решение конкретного разового вопроса, а в структуру реальной власти над людьми, которая позволяет воспроизводиться, которая воспроизводит себя и воспроизводит социальные отношения, то есть политическую иерархию, и вот тут-то и обнаруживается, что почти все протесты оказываются неуспешными. Вот до этого момента всё было успешным, успешным, успешным, но только вот упирается в эту стену, как вдруг вы обнаруживаете, что вы неуспешны и, как правило, в этой ситуации сетевые движения начинают искать путь, перестраиваться на основе некоторой иерархии. Отсюда, например, я для себя сделал вывод, наблюдая компании неповиновения, что для сопротивления, для обороны, для саботажа решений власти сеть почти идеальна, но это механизм, который для выступлений не годится. То есть нам нужно сосредоточить силы, сила сосредоточена в одном направлении, это как на войне — вы не можете рассредоточить силы по всему фронту. Если это не партизанская война, когда вы можете атаковать по всему фронту. Если вы хотите фронт прорвать и вообще изменить стратегическую ситуацию, то вы должны сосредотачивать силы. Должна быть какая-то центральная воля, не обязательно одна, но какая-то.

То есть стратегическую инициативу сеть не завоёвывает. Вот в чём проблема. Она может чужую инициативу парализовать, но свою сконцентрировать не может.

Вот и отсюда — ещё несколько проблем. Можно говорить в этих категориях о социальных сетях бизнеса. Можно, это происходит, но надо понимать, что частный бизнес — это не только производство товаров и услуг, но и ещё механизм накопления капитала. И в этом плане, как говорил Павел, доступность альтернатив не решает проблемы накопления капитала, и доступность эта соответствует капиталу. Если у вас больше капитала, то больше и возможности осваивать эти альтернативы. В частности, мы обычно говорим, что в сети маленький какой-нибудь сайт может конкурировать с большим издательством. На раннем этапе Интернета так и было. Сейчас ситуация другая. Сейчас большие издательства, большие газеты начинают отвоёвывать себе в Интернете больше влияния, то есть переигрывают маленьких.

В заключении хотелось бы сказать по поводу того, что говорил Максим. Важно понять, если мы имеем дело с маятником, на какой фазе маятника мы находимся, и по этому планировать собственные действия. Я не готов делать однозначные прогнозы, но, на мой взгляд, всё-таки сейчас у нас на глазах происходит перелом неолиберальной фазы глобализации к фазе регионализации. Другой вопрос, что он ещё не произошёл, с этим я согласен абсолютно. Прежде чем дойти до точки перелома процесс будет в таком переломном состоянии. И я глубоко уверен, что мы приходим к исчерпанию экономики дешёвого труда. И мы должны рано или поздно прийти к экономике дорогого труда, но для этого и сам труд должен быть другой. И тут проблема в том, что, с одной стороны, нам надо перейти к новой фазе, но, с другой стороны, нет ещё ни социальных, ни политических, ни даже технологических решений. Ведь технологические решения важны как раз в плане промышленности, то есть куда девать всех этих роботов. Мы наблюдали под ударом азиатских тигров просто какую-то примитивизацию технологий, потому что двадцать китайцев во много раз дешевле одного робота. И они просто не оставляют роботу никаких шансов.

Поэтому мы сейчас видим этот вот вызов. И вызов состоит в том, что, на мой взгляд, тупо создавать новую промышленность на старых технологиях, для России это было бы катастрофично. Это было бы безумием.

Но возникает вопрос о том, что есть ещё потенциально возможный — не факт, что он реализуемый, — но потенциально возможный сценарий, который с большой натяжкой можно назвать инновационной индустриализацией.

Я слово «инновация» очень не люблю, это вообще очень опасное слово, если не знать, что за ним стоит. Но скажем реиндустриализация на основе создания не только новых технологий, но и постановке новых задач, включая экологические, социальные и так далее задачи, и возможно, создание новых отраслей. Опять же — ориентированных на решение новых задач.

Индустриализация, которую нам пытаются сейчас предложить, — либо повтор старой советской индустриализации, что абсолютно бессмысленно, либо повторение того, что делают на Западе, я имею в виду «Сколково». Вот у них есть нанотехнологии, давайте и мы будем делать свои нанотехнологии. Бесполезно. Именно потому, что они уже успешно делают свои нанотехнологии, нам совершенно не нужно и невозможно комментировать. Но вот найти те технологические направления, по которым Запад почему-либо отстаёт или почему-либо просто не может их развивать (по социальным, культурным и прочим причинам), просто потому, что они не нужны Западу, но может быть нужны странам периферии. Ну, простейший пример — альтернативная транспортная система на основе того же дирижабля, для Европы она неинтересна, но в Индии и в Китае вполне может быть применена. Здесь для России тоже есть некоторые перспективы.

На мой взгляд, позитивный для России сценарий состоял бы в комплексном подходе, который включал бы элементы модернизации уже имеющихся отраслей и наработки, как о том уже говорил Максим, но который бы не сводился к узкой задаче, который бы использовал любые достижения, включая технологические инновации, технологические ресурсы, финансовые ресурсы для освоения других направлений. Как то реиндустриализация на основе нанотехнологий, создание новой инфраструктуры. И есть вещи, которые достаточно бросаются в глаза. Ну, например, кто нам мешает повысить энергоёмкость до среднеевропейского уровня? Кто нам мешает поднять нашу инфраструктуру до приемлемого уровня? Никто не мешает, не хватает денег, согласен. Но я говорю в принципе, это другой вопрос.

Кто нам мешает пойти по коммунистическому пути, как в некоторых американских городах — обеспечить бесплатный Wi-FI доступ на территории города или всей страны. Ну, на территории Сибири мы не сделаем, но… Как Эстония сделала бесплатный Wi-FI. Вот вам коммунизм. Нетоварный подход, Маркс был прав. Такой технический подход, на мой взгляд, вполне был бы возможен. Да, нехватка денег, нехватка финансовых ресурсов является важной проблемой, но она не является главной. Финансовые ресурсы становятся дефицитными в силу того, что существует нынешний механизм накопления, если механизм накопления будет другим, то как минимум будет по-другому поставлен вопрос о доступе к ресурсам. Это не значит, что он будет решён более позитивно, но как минимум исходные задачи и параметры будут изменены.

И значит, мы упираемся всё-таки в главный вопрос, а именно в вопрос о господствующей структуре интересов в нашем отечестве и вообще на нашей планете. И без каких-то изменений, если не слома господствующей системы интересов, то хотя бы её корректировки, я не вижу возможности найти финансы или какие либо ресурсы. А если это так, то мы остаёмся либо в парадигме всё-таки социальной борьбы, прошу прощения, не обязательно в таком жёстком марксистском понимании, но тем не менее в парадигме борьбы социальных интересов. От исхода которой в значительной мере зависит будущая траектория. Или мы будем жаловаться, что у нас язык не тот, страна не та, народ не тот, культура неправильная, жаловаться, что у нас не защищена собственность, хотя я могу привести примеры того, как прерогативы частной собственности жесточайше нарушены в современном западном обществе.

Последнее, что я хотел сказать, это то, что конечно вопрос демократии остаётся уже как социально-экономический вопрос, потому что демократия — это не некоторый набор абстрактных прав, но возможность организованным социальным интересам иметь доступ к принятию решений и соответственно к власти. В этом плане демократия очень интереса и нужна, и надо понимать, что такая демократия является одновременно и ограничением прав частной собственности.

Елена Ведута: Вот вы говорили о накоплении капитала, а есть ещё такое понятие как капитализация. Вы видите различия? Накопление — это реальный сектор экономики?

Борис Кагарлицкий: Да, конечно. Это как прописано у Маркса, Розы Люксембург и позднее у Аригги, который ничего нового не писал, просто по-новому историю прописал.

Елена Ведута: Замечание по поводу заявления об ограниченности трудовых ресурсов. На самом деле исходным пунктом планирования экономики являются наличные трудовые ресурсы в стране и законодательство по поводу режима труда и отдыха. Исходя из фонда рабочего времени и средней заработной платы определяется фонд заработной платы, который будет задействован в плановом периоде. Поэтому такие вопросы миграции, как ввоз работников из Китая или из Киргизии, перед нами не стояли. И надо ещё подчеркнуть, что дело не в ограниченности трудовых ресурсов. Просто мы исходим из того, каким их количеством мы располагаем. Проблема заключается в эффективности управления, в частности во внедрении новой техники или тех же самых инноваций, которые позволят повысить эффективность.

Борис Кагарлицкий: Я понял, что вы мне дали повод для ответа. Я использую его для обращения к Максиму, с которым у нас давно идёт дискуссия. Когда Максим говорит об оплате труда как факторе конкуренции, это бесспорно и лежит на поверхности, но есть ряд факторов, которые тоже сюда входят. Эффективность российской продукции на мировом рынке определяется не только в кавычках дороговизной рабочей силы. Дороговизна и дешевизна рабочей силы связана ещё и с обменным курсом. Вот вынужден Китай сейчас девальвировать юань, и мы вспомним 98 год, август. Как у нас угольная промышленность была настолько неэффективной, что она проигрывала конкуренцию Новой Зеландии, это было на 15 августа. А на 30 августа она уже выигрывала у новозеландского угля. То есть там конкретные шахты были уже на грани затопления, было принято решение их затапливать, но произошла девальвация рубля и эти шахты стали бешено прибыльными. Та же технология, те же люди, та же зарплата.

Реплика из зала: Решение о девальвации было абсолютно политическим.

Борис Кагарлицкий: Я говорю о том, что вот при девальвации вы сменили несколько правила игры и вот результат. Но есть ещё другие факторы. Есть проблема энергоёмкости, никакие светодиодные лампочки её не решают. Качество управления, простите меня. Безумное количество людей с ложками, которые сидят на каждом человеке с сошкой. Даже на Украине такого нет. Качество инфраструктуры. Тоже немаловажное обстоятельство. И последнее — производительность труда. И вот мы берём табличку по производительности и смотрим, где у нас США и где у нас Индия.

Реплика из зала: Россия — тридцать процентов от США. Но в целом это сравнение несравнимых вещей.

Борис Кагарлицкий: Если мы возьмём поотраслевую картину, то она не будет такой драматической. Но даже и с этой корректировкой я считаю, что проблема имеет место быть. Если мы проведём корректировки, то американцы съедут слегка вниз, Индия поднимется наверх, но я вас уверяю, место России в этой картинке радикально не изменится, и это место достаточно плачевно. И никто не докажет мне, что у нас нет никакой возможности использовать местные ресурсы, даже такой простой ресурс, как головы людей, для того, чтобы повысить производительность труда, повысить энергоэффективность и просто эффективность управления на конкретном предприятии. Вопрос в том, что для этого нужно создавать соответствующие условия. А вот экономика, которую мы сейчас имеем, ресурсная экономика, таких условий не создаёт. Эта экономика ориентирована на ренту, она не нуждается в подобного рода стимулах.

Вопрос из зала: Когда закончится финансовый кризис?

Борис Кагарлицкий: Мы можем считать, что кризис в острой форме рецессии. Закончится не позднее двенадцатого года. Только я считаю, что после окончания рецессии будет депрессия. Депрессия с некоторым подъёмом.

Был такой замечательный период поздневикторианской депрессии с 1870-х годов до 1890-х, опять же, какой был выход найден в использовании викторианской депрессии? Рецессий удавалось избежать тяжёлых, но там были рецессии, но по выходу из рецессии подъёмы были очень маленькими. 1–2 процента, на таком уровне экономика держалась. За счёт чего был найден выход?

Колониальные захваты, которые привели к созданию новых рынков, соответственно, новых рабочих мест, вовлечение новых масс людей в капитализм. Соответственно, Россия в среднюю Азию вошла, Англия и Франция вошли в Африку, а в конце концов все бросились на Китай, все вместе. А когда всё закончилось, то тогда бросились друг на друга. Но, правда, был период очень короткого подъёма в девяностые годы, потом новый спад, а после этого нового спада война была неизбежной. И если бы мы не проходили в учебниках истории четырнадцатый год как год начала Первой мировой войны, то, скорее всего, проходили бы как первый год начала новой депрессии.

Павел Лукша: Мне очень понравилась та тема, что мы переходим в экономику дорогого труда, причём массового, включая те страны, в которые раньше можно было спустить, надеясь на то, что там труд дешёвый, они голодные. Но решение-то, в принципе есть, причём оно даже не капиталоёмкое, это системы типа производственной системы Тойота и другие. То есть принципиальные изменения философии организации труда, которая просто за счёт огромного количества неэффективности в организации труда без дополнительных изменений в процессе и так далее позволяет найти ресурс на предприятиях. Одновременно с этим принятие такого вот подхода на самом деле исподволь сейчас потихоньку начинает всю систему менять. В том числе это другое отношение к потреблению. Люди начинают себя более осознанно вести и в домашнем хозяйстве. В том смысле, что происходит как бы установление баланса, как бы потребление излишеств, которые потом не используются, на них начинают по-другому глядеть, это не нужно. Я не знаю, насколько Вы знакомы с тотальным управлением качеством.

Елена Ведута: Её последнее время очень критикуют…

Павел Лукша: Тойота продакшн систем — это то, что было придумано в шестидесятые годы. То, почему критикуют сейчас Тойоту, это уже другое дело. В шестидесятые-семидесятые годы распространение этой системы породило парадоксальную ситуацию, когда японские машины одновременно существенно улучшали своё качество и одновременно снижали цену. И американцы, которые не ожидали этой ситуации, начали думать, что там идут субсидии. Иначе невозможно было объяснить, почему более качественная машина продаётся дешевле. Конечно же, должно поддерживать правительство. На самом деле было изменение принципов, по которым организуется труд. Я думаю, что это огромный ресурс, потому что я оказался под большим впечатлением, когда побывал на одном из первых российских предприятий, внедривших эту систему полностью. На самом деле ресурс колоссальный. Думаю, что в два три раза производительность поднять можно.

Борис Кагарлицкий: Говоря о труде, я хочу заметить, что в Китае происходит громадный демократический перелом. Начиная с того, что с двадцатого года Китай переходит в отрицательный рост демографии. Это ещё не всё. Если только бы отрицательный рост. Главное — меняется структура семьи.

Никто же не мешает вам завести пятьдесят детей, однако это почему-то не получается. В Китае теперь можно принять любые законы, но система семейного воспроизводства уже теперь другая, и очень важный момент, что Китай выходит в отрицательный рост, это уже железно прогнозируемо, но более важно то, что происходит очень быстрое старение населения при распаде традиционной семьи. Традиционная семья позволяла Китаю обходиться без пенсионной системы, то есть много детей, дети поддерживают родителей, родители поддерживают дедушек и бабушек. И эта система пирамидальная традиционной семьи разрушена, на её место пришла европейская ну-клеарная семья, да ещё вдобавок только с одним ребёнком. В результате чего в Китае в условиях старения населения неизбежным становится введение пенсионной системы какого-нибудь типа, сейчас у них нет никакой. А это означает, что либо Китай переходит в фазу социальных неурядиц, потому что всё это не стыкуется, либо Китай должен будет существенно повышать стоимость рабочей силы.

Максим Козырев: Вопрос по сетевым движениям: как предполагаете, может быть это начальная стадия организации — сетевая? Один вариант. То есть всё равно всё переходит к иерархии по мере развития организации. Второй вариант, что сеть можно рассматривать как дополнение индивидуального труда, индивидуальной деятельности, а не той, которая может делаться организацией. То есть задача сети восполнять связи между самодостаточными индивидуумами. Поэтому в этом плане она сохраняет ожидания, с ней связанные.

Борис Кагарлицкий: А почему одно альтернативно другому? Я готов принять оба тезиса. По первичности очень интересно — первые христианские общины были сетевыми, а потом переходили к иерархическому принципу. Когда? Когда христианство завоёвывает власть. Поэтому я когда-то это всё называл первичным грехом организации. Если не впадать в первичный грех, воспроизводства не будет. Другое дело, что одно не исключает другого.

Вопрос из зала: Вы упомянули слово «коммунизм», Маркса. Как вы считаете, каковы перспективы коммунизма, в каком виде он может быть, и утопия это или не утопия?

Борис Кагарлицкий: Коммунизм, который был нарисован Программой КПСС, был похож на огромный супермаркет. Недаром наши, приезжая на Запад, кричали — вот коммунизм! Заходили в супермаркет — и вот коммунизм.

Но такой коммунизм мне неинтересен. Если говорить о коммунизме у Маркса, то, о чём Маркс писал, то он писал об обществе без классовых различий. Мне кажется, потенциально в истории такое возможно будет когда-нибудь. Он писал о безгосударственном обществе, о преодолении и отмирании государства. Опять же до известной степени эта перспектива возможна. Я не очень оптимистичен, но я вижу, что здесь есть перспектива.

Наконец, третий момент, о котором говорил Маркс — нетоварная экономика. Это самый сложный момент для дискуссии, очень сложно определить, как будет происходить переход от товарной к нетоварной экономике, разве что в виде натурального обмена, который, кстати, тоже товарный. Но какие-то элементы нетоварности вполне могут быть. Интернет даёт нам такие примеры нетоварной экономики.

Упадок и шанс России

Вячеслав Игрунов

Когда Максим Козырев говорил о влиянии глобализации на крушение экономики СССР, речь шла об исчерпанности ресурса аграрного перенаселения, что не позволило продолжать индустриализацию, а также о росте стоимости труда, который не позволил конкурировать с новыми экономиками, например с Юго-Восточной Азией, где этот ресурс велик, а стоимость рабочей силы низка. Конкуренция с Юго-Восточной Азией и с развивающимися странами в целом привела к крушению советской экономики. Это основной стержень доклада, как я его понял.

При этом Вы сказали, что аграрного населения в России осталось 15–20 %, а в советское время это была треть населения. Говорить в данном случае об исчерпанности данного ресурса, мне кажется, неправомерно. Почему? Потому что в то же время в ФРГ ещё несколько десятилетий назад всего 1,5–2% было занято в аграрном секторе. И, несмотря на исчерпанность, большую, чем у нас, этого ресурса, ФРГ только в этом году уступила первое место Китаю как стране экспортёру. То есть, для её индустриализации это не было помехой. При этом дороговизна рабочей силы в ФРГ несопоставимо выше, чем стоимость рабочей силы у нас сегодня, не говоря уже о 60-х, 70-х, 80-х годах в Советском Союзе. Поэтому, если опираться только на такие цифры, выводы сделать нельзя. А аграрный сектор США в то время концентрировал 4 % населения. Сейчас, кажется, в два раза меньше. Тем не менее, это позволяет быть Соединённым Штатам достаточно динамичной державой и не испытывать коллапса даже с учётом конкуренции с Китаем. Во всяком случае, пока.

А с другой стороны, аграрное перенаселение Африки чудовищное, просто катастрофическое. Тем не менее, индустриальные страны в 60-е годы закачивали огромные ресурсы туда, для того чтобы поднять их экономику. Закончилось всё страшным фиаско. Я назову только несколько цифр. В 60-и году десятка самых развитых и десятка наименее развитых стран различалась в производительности на душу населения (ВВП на душу населения) 1 к 30. В 80-м году это соотношение было равно уже 1 к 60, а в конце 90-х годов уже превосходило 1 к 90. То есть промышленно развитые, индустриальные и, условно говоря, постиндустриальные страны продолжали развиваться ускоренно, несмотря на отсутствие аграрного перенаселения. Таким образом, данный ответ, мне кажется неубедительным.

С другой стороны, Германия, как и США, находят решение в импорте рабочей силы. Почему же Советский Союз, аграрное население которого было намного выше, почувствовав, что собственного ресурса не хватает, не смог привлечь к себе тех же африканцев, не мог привлечь к себе афганцев или ещё кого-нибудь? В принципе, если бы эта задача была экономическая, она была бы решена. Отсюда я полагаю, что дело не в аграрном перенаселении, не в стоимости рабочей силы и вообще не столько в экономических факторах в прямом смысле слова. Причины упадка Советской экономики коренятся в другой сфере. Отталкиваясь от этого, я бы хотел сделать несколько замечаний. Может они будут рассыпаны по тексту, но сейчас я хочу сказать об одном.

Любое функционирование экономики строится в определённой системе ценностных ориентаций, предпочтений, определённых навыков, традиций и т. д. Грубо говоря, внутренняя логика экономики недостаточна для понимания экономических результатов и характера её функционирования. Надо понимать религиозные системы, иерархическую структуру обществ и т. д. Без них функционирование социальной системы, невычленимой частью которой является экономика, понять нельзя.

Это, наверное, касается и советской экономики. Вернёмся к ней. О планировании здесь говорили. Конечно, легко планировать, легко решать математические задачи, когда они простые. А когда они сложные и меняются постоянно, решать их, конечно, гораздо сложнее. Это как компьютер. Компьютер классная машина, щёлкает быстрее нас! Загрузите в него одну программу — работает хорошо. Загрузите десять программ — он начинает иногда виснуть. Загрузите при этих десяти программах несколько блоков, которые нужно решать, да ещё иногда одновременно, то знаете, что будет с компьютером? Он зависнет. Его нужно выключить и перезагрузить. В некотором смысле то, что происходило у нас в 90-х годах, было «зависанием компьютера». Компьютер завис, его пришлось перезагрузить. Боюсь, что компьютер не просто завис, а немножко подгорел. Но это метафора, я не хотел бы злоупотреблять метафорами. Безусловно, эта система не работала.

Мне приходилось работать экономистом (я со страхом употребляю это слово) в этой системе в середине 80-х годов. В 70-е годы я строил свои программы трансформации советской экономики, опираясь на представление о её плановом характере. А в 80-е годы попал на предприятие, где столкнулся с планами, с фондами, согласованиями… Я много поездил, посмотрел и пришёл к выводу, что реального планирования не существует.

Но скажите, пожалуйста, Китай сейчас стал стремительно ин-дустриализовываться, а Африка в 70-е годы не смогла. В чём же, в сущности, разница? Разница в одной простой материи. И вовсе не в том, что в Китае тоталитарная или авторитарная система. В Африке тоже ведь почти повсеместно авторитарные системы, но у них с экономическим ростом дело обстоит плохо. На мой взгляд, ответ совершенно прост: иное качество трудового ресурса. Когда вы берёте китайского крестьянина, то дело не в его дешевизне. Наш крестьянин в 50-е годы зарабатывал меньше современного китайца в разы. Мы, казалось, могли многого достичь, но не достигли. Наши автомобили не покупают даже собственные граждане, а вот китайские покупают. Хотя китайцы этим начали заниматься недавно, а мы занимались этим давно. Когда во время Перестройки обвиняли одного бывшего председателя колхоза в том, что он увольняет своих работников, а нанимает китайцев, то он отвечал: «А как же мне поступать? Один китаец производит столько же, сколько пятеро наших. Зарплату же я ему должен платить меньше чем одному нашему». Это о качестве рабочей силы. Ну, хорошо, это Перестройка, рушилась страна, но давайте вернёмся в 70-е годы. Был такой известный прецедент с экономистом Ху-денко. Дали ему совхоз. Человек в 8 раз сократил количество работающих в этом совхозе и произвёл в 2 раза больше продукции, чем они производили до сокращений.

В 70-х годах я был приверженцем крайне либеральных взглядов. В этот период (под конец советской власти) уже можно было под вывеской государственных предприятий создавать подобие частных. Вот у меня в этот период под вывеской государственной Фабрики народных художественных промыслов было фактически частное предприятие. Я здесь и реализовывал свои либеральные идеи. Через некоторое время мы потерпели жуткое фиаско. Накопились большие долги. Мне пришлось сократить штат с 20 до 4 человек. Мы за один месяц расплатились с долгами, которые накопились за полгода и наработали продукции, которой хватило на много месяцев вперёд. Решив управленческую проблему, я бросил это предприятие сам (хотя фоном были препятствия со стороны КГБ), потому что мне стало неинтересно. Мне стало интересно подумать над культурными основаниями экономики. В тот момент, это были 1971-72 годы, я и сформулировал концепцию о том, что экономика работает в контексте культуры.

А вот г-ну Худенко сильно не повезло. Увеличив за 2 года производительность в 16 раз, он получил 8 лет лагеря и через 4 года скончался в заключении.

Могла ли экономика работать с такими стимулами? Имея в виду такое качество рабочей силы и такой ответ на инициативу и эффективность. Я могу привести пример из своей собственной трудовой деятельности. После школы я пошёл работать учеником токаря. Рядом со мной работали квалифицированные люди. Я наблюдал несколько случаев и один из них произвёл на меня сильное впечатление. Один очень квалифицированный токарь, воспользовавшись случаем, решил заработать и в поте лица работал очень много и перевыполнил норму выработки. Ему заплатили. За один этот день. Потому что на следующий день расценки мгновенно срезали. Выплаченная зарплата не укладывалась в нормативы.

Может ли экономика нормально функционировать, если мы имеем не самую квалифицированную рабочую силу с точки зрения трудовой этики; если мы стремление к заработку наказываем репрессивными способами, срезанием зарплаты и работой в ужасных условиях? Представьте, как на этого токаря смотрели мои коллеги. Ведь срезали расценки не ему одному, а всем!

Я не буду продолжать этот ряд. Могу сказать, что внутреннее устройство экономики было таково, что оно вело к саморазрушению системы. Чем сложнее становилось производство, тем тяжелее оказывалось поддерживать эффективность экономики. Примем также во внимание внеэкономические явления. Например, репрессивная система уничтожала людей со всякой инициативой. Говорят, что при Сталине уничтожали невинных, хорошо относящихся к советской власти и т. п. Ничего подобного. На самом деле, если изучать состав репрессированных, то очевидно, что в первую очередь уничтожали тех, кто обладал более высокой волей к достижению целей, более инициативных и с большими интеллектуальными возможностями. Эти люди уничтожались. Долго такое не могло продолжаться.

Максим Георгиевич говорил о том, что мы имеем деградацию всех форм капитала, в том числе и человеческого. Но ведь это началось не сегодня. Это началось в 20-30-е годы и продолжалось постоянно. Я могу показать это по этапам, и вы увидите деградацию средней школы, высшего образования, за исключением отдельных направлений.

Эта система обладала таким количеством внутренних пороков, что она не могла дольше существовать. Борис Юльевич говорил о том, что сети хороши, для того чтобы помешать кому-то решить его задачи. Но для организации стратегического прорыва они не годятся. Необходима организация, концентрация усилий. Планы — это та же концентрация усилий по сравнению с рынком. Когда хорош план? Когда необходима мобилизация ресурсов. Во время сложнейших задач в Первую Мировую войну, во Вторую мировую войну западные страны, такие как Франция и Англия, отказываются от рыночного механизма функционирования экономики, мобилизуют все ресурсы и волевым путём решают свои задачи. Они их решают и потом отказываются от такой модели. Почему? Не из-за глупости. А дело в том, что издержки такого механизма концентрации усилий слишком велики. Грубо говоря, простые ответы хороши для решения мощных вызовов, но они выжигают поле вокруг себя. Упрощение, редукция систем хороша временно, для решения самых напряжённых задач. Но длительно они существовать не могут. Для длительного существования необходимы тонкие саморегулирующиеся механизмы, где решения принимаются во множестве точек. В постиндустриальную эпоху, когда открытия совершаются в разных местах, безнадёжно создавать простую систему. Система должна быть сложной и саморегулирующейся во множестве точек. А планирование ограничивается решением каких-либо ключевых задач.

И при этом я должен подчеркнуть, что главной задачей общества является не выстраивание экономики, а выстраивание как раз тех институтов, которые находятся за пределами экономики. Если мы их не построим, то любая экономика будет превращаться в катастрофу. Рынок отличная штука для саморегулирования производства и распределения. Но как только рынок выпадает из системы культурных ограничений — это чистой воды бандитизм. Ничего другого об этом сказать нельзя.

Сегодня мы имеем девальвацию всего капитала, в то время как мы видим рост человеческого капитала в таких странах как Китай, Индия, Иран и т. д.

Ещё одна гипотеза, которая позволила мне в конце 60-х прогнозировать стремительный рост Индии и в особенности Китая. Я тогда пришёл к выводу о том, что Китай должен быть лидером экономики XXI века. В это время Китай производил меньше 1 % мирового ВВП, и в стране шла культурная революция, которая разрушала и экономику, и общество. Наша концепция сводилась к одному простому заключению. Чем дальше развивается экономика, тем больше в ней удельный вес интеллектуальной составляющей. То есть материальные и финансовые ресурсы играют не столь большую роль. Определяющую роль играет интеллект и человеческий капитал. Причём, когда мы говорим о том, что экономика это не сугубо производство и распределение, то здесь мы обязательно принимаем во внимание те институты, которые окутывают экономику со всех сторон. Цели экономики всё равно определяются культурным комплексом.

Так вот, в этом смысле всё то самое, что должно быть в человеке как в экономическом инструменте, в Китае есть с избытком и больше чем в любой другой стране мира. А социальная структура и культура Китая таковы, что предполагают использование экономического потенциала с максимальным эффектом для общества.

Что должно с неизбежностью происходить? Человеческий капитал будет играть всё более и более важную роль. Таким образом, чем глубже историческая традиция, чем больше накоплен социальный капитал, тем более эффективно будет работать человек в экономике. Сегодня Китай демонстрирует это движение. В каком-то смысле и Индия демонстрирует движение в этом направлении. Разница между Китаем и Индией очень простая — философия Индии менее динамична по сравнению с Китаем. И поэтому, несмотря на высокий интеллектуальный и культурный потенциал, Индия не имеет таких шансов стать мировым лидером, какие имеет Китай.

Вернёмся к России. Если мы посмотрим на наши культурные особенности, то легко вспомним наиболее яркие черты, проявляющиеся на протяжении веков. Сегодня все до единого говорят, что мешает переменам в России. Судам ли, экономике ли, администрации… Коррупция! А коррупция пронизывает наше общество с очень давних времён. Иван Грозный боролся, Пётр I вешал коррупционеров, и на следующий день под висящими трупами брали взятки. Ничто не могло, кроме усечения голов уменьшить эту коррупцию. Как бы мы не говорили, при Сталине хоть коррупция была, но она была относительно сдержанной. Но оплачивалась она реками крови. И это привело к обратному долгосрочному эффекту — сломили хребет нации, убрав наряду с коррупционерами наиболее динамичных, умных и т. д. Механизмы общественного функционирования не выбирают, и если уж они работают, их логика обращается на всех, от коррупционера до просто активного человека. Любое общество становится заложником исторической традиции, которая может быть изменена только в длительной перспективе при неуклонном и последовательном курсе элит.

Что касается современности. Перспектив для инноваций практически не имеется. Нет ни индустриальной, ни образовательной, — нет никакой базы для этого. Но перспектива ориентации на сырьевую экономику тоже ничтожна. Почему? Потому что для обслуживания данного сектора не так много нужно нашего народа. Но посмотрите, самый трудодефицитный регион — это Центральная Россия, где нет ни нефти, ни газа, нет сверхприбыльных ресурсов. Экономика требует чего-то ещё, и одна нефть прокормить всех не может. Цены на сырьё, я думаю, будут устойчиво расти. Но ещё быстрее будет расти стоимость конечной продукции. Она же становится всё более сложной, наукоёмкой. А интеллектуальный труд должен быть оплачен. Центр тяжести в ценообразовании будет непрерывно смещаться в эту сторону. На сырье долго не выживешь. Обмен сырья на готовую продукцию неизбежно будет сопряжён с отрицательным сальдо. Поэтому с самого начала необходимо было использовать продажу сырья для обеспечения условий инновационного развития.

Что нужно сделать? Всё-таки небольшой слой нашего общества ещё сохраняет огромный интеллектуальный и образовательный потенциал. Его нужно запустить в оборот и прежде всего закачать деньги в него. Сегодня нужно поднимать именно этот слой, чтобы потом эти люди вытянули экономику. Конечно, многие от этого проиграют, и прежде всего те, кто сегодня пьют, умирают под заборами, валяются по деревням и т. д. Это не фигура речи. Это реальное положение. При этом может выиграть страна в целом.

По мнению Елены Николаевны, Россия сама никогда не выйдет из этой ситуации. На мой взгляд, глобализации конца не будет: циклы циклами, катастрофы возможны, но это всё не смена фаз, а провалы на постоянном пути к глобальной экономике. В современном мире формируется экономическая ось. Возвращаются на арену старые игроки: Китай (в начале XIX века — главный производитель в мире), Индия и даже Иран. Идёт перемещение экономического центра в регионы древних цивилизаций. Соединение Европейского центра с Юго-Восточным и даёт нам новую ось, на которой будет строиться вся дальнейшая экономика. Я её называю «ось Шанхай-

Роттердам». Все остальные страны (африканские, американские…) в некотором смысле станут периферией это огромного экономического механизма. Россия лежит на том месте, где может пролегать эта ось. Сегодня эту ось экономически выгоднее выстраивать через Казахстан, Россию, Украину и Белоруссию, чем через Пакистан, Афганистан, Иран, т. е. через Ближний Восток. Там сегодня самая тяжёлая зона нестабильности. Это временное явление. Сколько лет трансформации потребуется, я не знаю… 50 лет? 100 лет? Это неизвестно. Но всё-таки это произойдёт, и этот мир снова вернётся к лидерским позициям. Сегодня у России есть неплохой шанс воспользоваться временной нестабильностью этого региона и предложить себя в качестве составляющей вырастающей оси. Как транссибирская железная дорога выстроила в своё время экономику Сибири и сохранила для нас эту страну, так сегодня наше сотрудничество с Китаем и Европой, наше участие в предполагаемом слиянии может дать России шанс на определённую роль. Может дать нам финансовые ресурсы для того чтобы реализовать план инноваций, но не тот, который выстраивает сегодня Д. Медведев (строительство центров), а в переносе в прорывные направления интеллектуальную деятельность в России. Сегодня в России такой шанс ещё остаётся. Ещё немного и его не будет.

КНИГИ

В чём состоит наше «общее» благо?

Александра Яковлева

Крауч, К. Постдемократия / пер. с англ. Н.В. Эдельмана под общ. науч. ред. В.В. Анашвили. — М.: Изд. дом ГУ-ВШЭ, 2010. - 192 с.

В России книгу известного британского исследователя Колина Крауча «Постдемократия» ждали давно. Ждали политологи, философы, экономисты, социологи, люди, не являющиеся специалистами в гуманитарных областях, — все, кого заботит будущность глобального мира. Вполне понятно, что книга переведена на большое количество языков и популярна в странах с разными «демократиями». Отметим также, что работа Крауча входит в серию «Политическая теория», издаваемую с недавнего времени ГУ-ВШЭ, и наряду с другими изданиями этой серии позволяет получить представление о сегодняшнем состоянии современной политической философии.

В «Постдемократии» речь идёт о здоровье современной демократии, осмысляются трансформации гражданско-политической сферы, обусловленные процессами глобализации. Явление постдемократии Крауч трактует так: это «система, в которой политики всё сильнее замыкались в своём собственном мире, поддерживая связь с обществом при помощи манипулятивных техник, основанных на рекламе и маркетинговых исследованиях, в то время как все формы, характерные для здоровых демократий, казалось, оставались на своём месте». Речь ведётся о классе, больше заинтересованном в создании связей с влиятельными бизнес-группами, чем в проведении политических программ, отвечающих запросам социальных групп. Важно отметить, что Крауч в своей книге говорит не о том, что мы уже полностью существуем в постдемократии, а о том, что мы семимильными шагами к ней движемся. И выявляет основные её признаки.

Будущее политической партии

Классическую партию XXI века Крауч определяет как организацию, состоящую из самовоспро-изводящейся внутренней элиты, далёкой от массовых движений и «уютно устроившейся среди нескольких корпораций». Лучший пример в этом смысле — Лейбористская партия Великобритании, которая, благодаря тому, что привлекла источники корпоративного финансирования, избавившись от зависимости от профсоюзов, постепенно потеряла свою традиционную социальную базу и, как показали последние выборы, власть. Он пишет: «В политике не появилось ничего, что могло бы заменить собой тот вызов, который на протяжении XX века бросал интересам богатых и привилегированных организованный рабочий класс. Численное сокращение этого класса означало возвращение политики к некоему подобию того, чем она всегда была: чему-то, что служило интересам различных привилегированных слоёв», «…трудность идентификации или самоидентификации того или иного класса в качестве чётко определённой социальной группы…является важной причиной тех проблем, с которыми столкнулась демократия» (с. 11). Именно определённая степень исключения из политического процесса рабочего класса (разная в ряде стран), считает Крауч, стала причиной появления постдемократических тенденций. На этом фоне коалиции внеклассовые, основанные не на объединяющем социальном признаке, стали составлять основную стратегию развития партии. «Класс будущего» — рабочий класс описал, по выражению Крауча, «параболу», и в связи с сужением индустриальной базы, и в связи с политической его маргинализацией. «Лейбористская партия и профсоюзы отчаянно шарахнулись влево именно в тот момент, когда развалилась прежняя социальная база левой политики» (с. 86). Чёткость выраженности социальных интересов сменилась на размытость социальной базы, и это, по мнению Крауча, было основной причиной смены демократического вектора на постдемократический. На место социальной базы пришли корпоративные интересы, и лейбористская политика стала постепенно продолжением неолиберальной. Таким образом, Крауч говорит о решающем экономическом значении масс в процессе искажения государством реальной политики под влиянием доминирования деловых лобби над большинством прочих интересов. Главный источник трансформации партийной демократической модели в постдемократическую (появление «всеохватных»[90] партий) — концентрация корпоративной власти, правление транснациональных корпораций.

О гражданской ответственности

Сегодня существует проблема понимания того, что такое гражданское общество. Отметим, что распространённое либеральное отождествление гражданского общества с некоммерческими, негосударственными организациями, конечно же, не отражает всей сути этого понятия. Функции, которые, помимо чисто практических, осуществляют такие организации — это поддержание статус-кво. Такое отождествление само по себе является признаком деградации гражданского общества на Западе, признаком отсутствия того гражданского общества, которое может совершить какие-либо необходимые социальные трансформации. В то же время формы гражданского общества, организационные и иные, могут быть бесконечно многообразны. Но важно понимать, что основным признаком гражданского общества является способность к осознанию своей ответственности на пути достижения целей, трактуемых данным обществом как общее благо.

Крауч поднимает эти проблемы в своей книге. Он пишет, что «во всём развитом капиталистическом мире модель гражданского государства существовала параллельно с сильным рыночным сектором» и «распространение получила идея о том, что серьёзное дело социального гражданства необходимо как-то дистанцировать от рыночной конкуренции и прибыли» (с. 102). Лежащая в основе этого система распределения, основанная на равенстве, и стала идеалом — противопоставлением обществу капиталистическому. Приватизация услуг привела к постдемократическим тенденциям. Рынок общественных услуг, став объектом государственно-частного партнёрства (ГЧП), трансформировался по причине заинтересованности той или иной стороны ГЧП в определённом сегменте. Если мы вспомним, что необходимо для качественного функционирования ГЧП: «развитие институтов; соблюдение прозрачных и эффективных процедур реализации проектов; ответственность органов власти перед обществом; компетентные государственный и частный сектора, то есть «эффективное управление»»[91], то понятно, что сегодня ГЧП ставит ряд организационных и институциональных задач перед государственным сектором. Являясь сложным механизмом, оно требует развития различных навыков и создания специализированных структур, новых институтов поддержки, а также штатных изменений в государственных органах власти. В большинстве государств сегодня этого не происходит, что приводит, по выражению Крауча, к остаточному предоставлению общественных услуг[92].

«Хорошо известные заявления о том, что приватизация деполитизирует данную отрасль или услугу и даёт гарантии против коррупции, крайне лицемерны», — говорит он (с. 119). В таких условиях необходимо создание инфраструктуры, которая будет способствовать прозрачности, а не действиям правительства по сознательной расчистке пространства для коммерческого предоставления остаточных услуг. Общественные услуги не являются коммерческим продуктом и поэтому зависят от средств налогоплательщиков, а характер их остаточного предоставления выводит их и из сферы рынка, и из сферы гражданских прав. Получается, вместо того чтобы тратить средства налогоплательщиков на предоставление им же некачественных общественных услуг (а своё мнение об их качестве граждане должны пытаться донести до политиков), можно было бы пустить их на финансовую поддержку партии, которой симпатизирует гражданин. Тем самым поддержать его гражданскую позицию в смысле предоставления ему той самой искомой возможности перевести своё недовольство, например, результатами ГЧП, в политические действия. Крауч говорит об активизации участия гражданина в процессе принятия политических решений вообще, и о возврате к прямой демократии на низшем политическом уровне в частности. Этот путь вполне может помочь нивелировать постдемократические тенденции в обществе и вернуть гражданскому обществу его неотъемлемые функции через возможность влиять на политический процесс, на политику партий, на степень их зависимости от частных источников финансирования.

Экстраполируя сегодняшние тенденции, Крауч в этой и в последующих своих работах (одна из которых в качестве приложения опубликована в конце книги, дополняет интервью на ту же тему) всё-таки говорит о неизбежности правления транснациональных корпораций. Но подчёркивает, что важно всеми способами заставить их быть ответственными и соответствовать прозрачности процедур, обеспечивая эффективность ГЧП. А здесь будет особенно важно, сформировался ли режим ответственного гражданства, который в то же время будет стремиться к минимизации исключения. Крауч в этом смысле отмечает, что новому типу трудящихся, выросшему вне адресованной им идеологии, вместо озвучивания классовых интересов чаще всего втолковывают принципы «поиска национальной и расовой идентичности», которые ведут к усилению негативных тенденций в обществе. Поэтому налицо распространение пропаганды бескопро-миссных идентичностей, которые лежат в основе антииммигрантской политики. Речь идёт об ультраправой риторике, в которой заявляется о «мнимой непричастности к замкнутому миру политического класса, выступая непосредственно от имени народа и обращаясь к народу, и формировать идентичности из бесформенной усреднённой массы современного электората. <…> Ультраправые тоже говорят о проблемах глобализации и мон-диализации, но призывают решать эти проблемы за счёт иммигрантов, которые сами являются величайшими жертвами глобализации, а не причиной заявленных проблем» (с. 147). Герберт Уэллс бы сказал в этом случае: «необходима осторожность».

В контексте существующих проблем, считает Крауч, надо бы прислушаться к инновативным идеям антиглобалистов, часто невидимым за их выступлениями и акциями, состоящим в серьёзном поиске новых форм демократии и интернационализма, которые не сопровождались бы антииммигрантской политикой. Он напоминает нам, что период относительно максимальной демократии, связанный с социальным компромиссом сер. XIX века, начался во многом и благодаря разрушительным и насильственным действиям, в которых обвиняют антиглобалистов сегодня. Ведь гражданское общество — это и есть те социальные движения, которые преследуют некие утопические цели, в которых формируется идея общего блага.

Примечания_ [94] [91] [92]

Империализм от зародыша до титана

Василий Колташов

Борис Кагарлицкий. От империй — к империализму. Государство и возникновение буржуазной цивилизации. М.: Издательский дом Государственного университета — Высшей школы экономики, 2010

Всё, что мы знаем о настоящем, можно понять, только поняв оставленное в прошлом. Империи лишь кажутся чем-то простым и ясным. Обилие книг на эту тему не устраняет дефицита качественного анализа. Во множестве теорий легко запутаться. Но если задача — достичь истины, то начинать нужно с фактов, взятых в “философские перчатки” логики-диалектики.

Существует легенда, будто Ленин обладал техникой особо быстрого чтения и мог за считанные часы охватить десятки сочинений. Так он якобы читал почти всё, что выходило по волновавшим его темам. В действительности он только пролистывал большинство книг. Заинтересовавшие его работы читались внимательно — с конспектом и карандашом. Пустые и малополезные произведения оправлялись обратно — туда, откуда брались. Русских революционеров учил читать Николай Чернышевский. Он полагал, что развитому человеку необходимо уметь выделять содержательные тексты и отбрасывать то, что отнимает время, ничего не давая взамен.

В наши дни книг, неспособных интеллектуально обогатить читателя, стало значительно больше, чем когда-либо прежде. Отчасти виной тому — застой в официальной гуманитарной науке (если не сказать — деградация) и её жёсткая правая идеологизация. Намного сложнее стало выбрать действительно ценную работу в потоке новинок. В сфере социально-экономического знания дело обстоит особенно печально, и потому новая книга Бориса Кагарлицкого «От империй — к империализму» заслуживает самого внимательного отношения. Появление этой работы — важное событие российской интеллектуальной жизни. Интересна она и тем, что представляет современный марксистский анализ движения человечества от мира империй к миру империализма.

Работа «От империй — к империализму» посвящена развитию капитализма от эпохи добуржуазных государств до наших дней, времени корпораций и империалистической гегемонии. «Империи» — такова ключевая тема книги Кагарлицкого. Первая особенность работы — это стремление автора двигаться не от своих гипотез к фактам, а от конкретного исторического материала к научным заключениям. Вместо создания новых «научных» мифов, Кагарлицкий разоблачает их с помощью ценнейшего материала — восстановленной им картины реальных событий истории. Следуя словам Маркса о том, что товарное обращение есть исходный пункт капитала, Кагарлицкий начинает своё исследование со средневековья и даже более ранней эпохи — древней Греции. Но что соединяет все эти далёкие времена с нашим временем?

От древнейших и средневековых империй, больших и малых — торговых, исследование движется к империализму современности. В процессе этом воссоздаётся (подчас с крайне любопытными деталями) противоречивая логика исторического развития. Подчинено оно прогрессу экономики. Но Кагарлицкий, в отличие от многих других исследователей, стремится показать процесс не упрощённо. Чтобы понять медленные эволюционные фазы мирового развития, необходимо понять кризисы. Автор не ставит себе задачи добраться до всех великих хозяйственнополитических потрясений. Это было бы невозможно в одной работе. Но на нескольких больших кризисах он останавливается детально. Это, прежде всего, европейский кризис XIV столетия и уже намного более широкий кризис середины XVII столетия. Что даёт нам их разбор?

Великие потрясения прошлого создавали условия для радикальных перемен. Так кризис XIV века был главным образом порождён истощением почв, как это показал ещё французский историк Фернан Бродель. Природа не пришла на помощь христианскому миру: климат ухудшился, наступивший Малый ледниковый период обострил кризис феодализма, оказавшийся системным. Вспыхнули войны и эпидемии. Города и сельские районы Европы охватили восстания. Как они развивались и к чему вели? Что стало результатом всего этого перелома? Как связана вековая война между государствами Италии, Англией и Францией с будущими географическими открытиями? И как повлиял кризис XIV века на положение буржуазии? Что изменилось в рыночной системе Европы? Почему лидерство перешло от буржуазных городов Италии к крупным феодальным монархиям? И как согласуется это с возникновением торговых монополий, в создании которых государства сыграли решающую роль?

Кагарлицкий обращается к критике марксисткой традиции в интерпретации тех событий. Сделанные далее выводы помогут нам уловить характер более поздних связей торгового капитала и торгового феодализма. Он пишет, что частное предпринимательство не формировалось стихийно. Достигнув определённого уровня зрелости, средневековая буржуазия (крупный торговый капитал) вошла в союз с властью знати. Направляемое интересами негоциантов и дворян, прочно вошедших в рынок, государство стремилось завоёвывать новые зоны планеты и принуждать подданных к участию в товарном обмене. Эта особая роль государства определила будущие успехи Европы в деле покорения мира и развития капитализма. Как и в другой своей книге «Периферийная империя», Кагарлицкий продолжает дело Михаила Покровского, крупнейшего русского историка-марксиста, посмертно «разоблачённого» и осуждённого сталинскими идеологами. Полемические стрелы книги обращены также вправо, в адрес либеральных историков. Их мифы, сводящие прогресс к торжеству «свободного рынка», не выдерживают соприкосновения с конкретикой. Не протестантская мораль или приверженность вольной конкуренции делает Запад мировым гегемоном, а соединение государства и капитала. Так создаются первые торговые монополии, которые лишь спустя столетия (в конце XVIII века) начнут уступать свои позиции напору сторонников свободной торговли. Но до этого момента большие акционерные компании преобразуют мир.

Жестокий кризис XIV столетия помог Европе создать технический перевес над Востоком. Особенно значительными оказались успехи в добыче и обработке железа. Достаточно вспомнить какое восхищение вызывали цельнометаллические доспехи европейцев даже в развитых средневековых странах — Индии и Китае. Союз феодального государства и торговой буржуазии на Западе не мог бы сложиться без материальной основы. Ухудшение климата, как можно судить, помогло промышленно-торговому развитию Европы и ускорило внедрение новых технологий и общественных правил. Именно по итогам этого кризиса Западная Европа превратилась в центр мировой системы, её лидера, сердцевину расширяющейся глобальной экономики.

В дальнейшем новые кризисы (как и кризис середины XVII века) лишь усиливали перевес Запада над периферией. Связь государства и капитала менялась, изменялся капитал, а также преобразовывалось государство. Через серию социальных революций в наиболее развитых странах мир перешёл от эпохи торгово-колониальных империй к новому общему строю. В Голландии, Англии, а затем и Франции старые феодальные отношения были уничтожены. Завоевав власть в этих странах, капитал завоевал себе большую свободу в рамках хозяйства планеты. Империи стали другими. В ходе непростой и порой кажущейся нелепой борьбы выстроилась новая иерархия государств. К середине XIX столетия Англия оказалась мировым гегемоном.

Хотя Кагарлицкий часто считается в России адептом школы ми-росистемного анализа, в данной книге он постоянно полемизирует с её ведущими представителями. Меньше — с Иммануэлом Валлер-стайном и Самиром Амином, больше — с Джованни Арриги. С одной стороны, книга Кагарлицкого показывает ограниченность гегемонии великих держав, а с другой — демонстрирует продолжительные периоды развития мировой системы капитализма без некого единого государства-гегемона. Могущество Испании в XVI веке было ограниченным. И хотя эта держава являлась долгое время главным рынком Запада, она имела сильных соперников. Первая половина XVII века вовсе не была временем голландской гегемонии, несмотря на огромное влияние этой державы. После европейского кризиса 1640-1650-х годов Англия и Франция больше чем полтора столетия соперничали с переменным успехом. Британская гегемония устанавливается лишь после падения Наполеона, а утверждение на месте мирового лидера Соединённых Штатов тоже оказывается не простым: ему предшествует целая эпоха острейшего соперничества.

Книга Кагарлицкого показывает слабость выдвинутой Джованни Арриги в книге «Долгий двадцатый век» теории длинных циклов накопления. Согласно которой в мировой системе сменилось несколько стадий накопления капитала, имевших общие, даже повторяющиеся (что позволяет говорить о циклах), черты. Теория Арриги неплохо согласуется с представлениями об обязательности и сменяемости гегемоний, но начинает конфликтовать с более сложной картиной истории. Воссоздавая её и предлагая собственное понимание логики развития, Кагарлицкий незримо продолжает свою полемику с этим известным левым исследователем.

И всё же «главный герой» книги — политическая гегемония при капитализме, её формирование, развитие и её кризисы. Борьба империй, шедшая века, предшествовала складыванию британской глобальной гегемонии. Она в свою очередь сыграла огромную роль в форматировании мира как системы. США не заняли механически место Англии, а оказались гегемоном нового качества.

Соединённые Штаты захватывают позицию нового мирового гегемона после Второй мировой войны. Но США оказываются империалистом без империи. Ещё в ходе Первой мировой войны они выступили за изменение глобальных правил и право независимости для малых народов. США не требовался контроль территорий других стран. Они выработали другие механизмы, среди которых главным являлась сама их экономическая мощь. Британия навязывала народам рынок и правила торговли, выгодные английскому капиталу. Аналогично вела себя в колониях Франция. Но задача приобщения к капитализму была выполнена. Империи оказались ненужными, стали переживать кризис и в конечном счёте пали. Очень интересен в связи с этим рассказ Кагарлицкого о резких переменах в отношении буржуазии английских колоний к метрополии. Викторианский патриотизм сменяет отрицание империи.

Неудачи гегемона вовсе не обязательно оборачиваются полным крахом. Соединённые Штаты заняли место Англии в роли мирового экономического центра. Британия перешла на роль младшего партнёра, как в своё время перешла на него Франция при лидерстве Англии.

Связи с американским рынком сделали послушными многие первоначально очень свободолюбивые государства. Прямая зависимость от процессов в экономике США позволила превратить деколонизацию 1950-1970-х годов в предпосылку для роста американского влияния на планете в новом виде. Сама гегемония США и её внутренняя структура приобрели принципиально новые черты. После поражения во Вьетнаме казалось, что Соединённые Штаты вот-вот утратят своё положение в мире. Всё получилось иначе.

Кризисный период 1970-х годов ослабил американскую гегемонию, но она не рухнула, а только видоизменилась. Международный валютный фонд, Всемирный банк и Всемирная торговая организация стали её новыми инструментами. Под влиянием США мир интегрировался идеологически. Неолиберализм превратился в тотальную религию современности, а миф о всеобщей демократии остался мифом. Европа попыталась сформировать свой центр гегемонии и посмела даже в 2000-х годах протестовать на официальном уровне против военных агрессий Соединённых Штатов, но осталась экономически раздробленной, неравномерной и зависимой от заокеанского лидера.

Мир снова оказался на переломе в 2008 году. Кризис глобального капитализма выявил острый кризис гегемонии США. Сложившаяся за три десятилетия общемировая неолиберальная модель экономики начала погружаться в пучину нескончаемых проблем. Экономисты очень быстро уловили, что главной наукой эпохи может стать их наука. Однако очищенная от всего «лишнего» либеральная экономическая доктрина не была способна ничего объяснить. В ней отсутствовало главное: понимание истории и интерес к ней вообще. Адепты неолиберализма были бессильны понять природу нового глобального кризиса и предугадать его развитие. Глубокие корни потрясений современности были скрыты под пластом академического невежества.

Кагарлицкий не случайно оказался у истоков осмысления экономической катастрофы современности. Руководимый им институт одним из первых предупредил о надвигающемся кризисе. В основе его оценок и прогнозов лежало глубинное изучение мировой и российской экономической истории.

В 1930-х годах марксистская историческая школа Покровского была разгромлена в СССР. Сталин взял курс на подчинение знания задачам патриотической пропаганды. В советскую эпоху гуманитарные науки (не только история, но и экономика) несли на себе печальный след совершившегося при Сталине переворота. Был ли «советский марксизм» настоящим марксизмом? Классовый анализ во многом отодвигался на второй план. Национальный взгляд на историю выступил вперёд. В России 1990-2000-х годов Борис Кагарлицкий стал тем учёным, который первым вернулся к изначальной логике марксистского анализа прошлого. В книге «Периферийная империя» он показал, каким большим процессам было подчинено развитие России от первых княжеств до наших дней. Мировой рынок (а не «мудрые цари-реформаторы») сыграл роль творца важнейших поворотов в отечественной истории. По существу новая книга является продолжением предыдущей. Теперь Кагарлицкий стремится уже вскрыть связи мирового рынка с развитием планеты вообще, в особенности подчеркнув роль институтов (государств и крупных коммерческих учреждений) в сотворении глобальной экономики как мы её знаем.

Кризисные события настоящего проще всего объяснить лежащими на поверхности фактами. Не случайно банкротства банков рассматриваются многими как порождение их ошибок, случайных обстоятельств или дурных правил, а биржевой крах возводится в причину краха промышленного. Кризис американской имперской гегемонии выглядит не результатом её успехов, а плодом неудачных политических решений. Но если постараться распутать клубок исторических событий, то социально-экономические процессы современности утратят черты детектива. Множество наивных неубедительных версий отпадёт. Их заменят чёткие ответы и логичные предположения. Кризисы экономики и глобальной гегемонии одинаково предстанут детищами развития, признаком исчерпания его возможности в старых формах. Мир не единожды переживал подобные ситуации.

Исследование Кагарлицкого многое проясняет в закономерности имперской «эволюции» истории. Эта работа заслуживает внимательного прочтения. Книга позволяет многое понять в мировой истории, отбросить внушённые иллюзии и, заглянув в прошлое, постичь природу основных событий нашей эпохи. О ней, как и о «Периферийной империи», будут спорить, кого-то она заденет, кого-то побудит сформулировать собственные ответы на поставленные в ней вопросы. Но важно другое: «От империй — к империализму» создаёт базу для дальнейших исследований.

АВТОРЫ

Борис Кагарлицкий — директор Института Глобализации и социальных движений (ИГСО).

Василий Колташов — Заместитель директора ИГСО по связям с общественностью, руководитель Центра экономических исследований.

Александра Яковлева — кандидат полит, наук, научный сотрудник Института Философии РАН

Ирина Глущенко — культуролог, доцент Государственного Университета — Высшей Школы Экономики.

Николай Вилонов — историк, активист Социалистического движения «Вперёд».

Валерий Паульман — экономист, бывший заместитель председателя Совета Министров Эстонской ССР, председатель Госплана ЭССР.

Василие Эрну — румынский философ, редактор-основатель журнала Philosophy & Stuff.

Анна Очкина — заместитель директора ИГСО, заведующий кафедрой социальных теорий и технологий факультета социологии и социальной работы Пензенского государственного педагогического университета.

Сергей Соловьёв — главный редактор журнала «Скепсис», кандидат фи-лос. наук, доцент Московского городского психолого-педагогического университета (МГППУ).

Иван Овсянников — активист «Социалистического Сопротивления».

Максим Козырев — руководитель Объединения экономистов-управленцев «КУРС» (Корпоративное управление в России сегодня).

Вячеслав Игрунов — директор Международного института гуманитарнополитических исследований (ИГПИ).

Елена Ведута — заместитель заведующего кафедры экономической политики философского ф-та МГУ им. Ломоносова

Анастасия Кривошанова — психолог, в 2006–2009 годах член редакции журнала «Левая политика».

Выходит четыре раза в год

Председатель редакционного совета

Борис Кагарлицкий

Ответственный секретарь

Игорь Сангаев

Редакционный совет

Анна Очкина (заместитель председателя)

Елена Ведута

Алексей Козлов

Василий Колташов

Александра Яковлева

Дизайн

Константин Девятов

Вёрстка

Руслан В.

Корректура

Ирина Муратова

Адрес редакции: Москва 115191, М. Тульская 2/1, строение 19

E-mail редакции: leftpolicy@gmail.com

Skype leftpolicy

Телефон: (495) 9581398

Тираж: 800 экз.

Примечания

1

1. См. http://databank.worldbank.org/ddp/home.do?Step=12&id=4&CNO=2

2

2. См. IMF World economic outlook, 2003, Chapter 3, table 3.1

3

3. См. IMF, World economic outlook, 2007, p.21 Список экономически развитых стран, о которых идёт речь, см. там же, р.205. В основном он совпадает со списком членов ОЭСР, отличаясь тем, что в нём нет Чехии, Словакии, Венгрии, Мексики, и Турции (но есть Сингапур, Тайвань, Гонконг)

4

4. См. IMF, World economic outlook 2007. P. 20–22, 49, 61,211,217.

5

5. Michel Husson, “Le partage de la valeur ajoutée en Europe" La Revue de I’lres n°64, 2010 http://hussonet.free.fr/psalirsw.pdf

6

6. Предварительный обзор и ключевые аргументы сторон дискуссии см. в Chris Harman, “Not all Marxism is Dogmatism: a reply to Michel Husson"//International Socialism № 125, http://www.isj.org.uk/index.php4?id=613&issue=125 Michel Husson, “Le debat sur le taux du profit”// Inprecor n°562–563, juin — juillet 2010 http://hussonet.free.fr/debaprof.pdf, Andrew Kliman,“Masters of Words. A reply to Michel Husson on the character of the latest economic crisis”. February, 2010. http://gesd.free.fr/akmaster.pdf

7

7. См., например, Michel Husson, “Le partage de la valeur ajoutee en Europe” p. 62

8

8. См., например, Michel Husson, “Le capitalisme toxique”, Inprecor № 541–542, septembre-octobre 2008 http://hussonet.free.fr/toxicap.pdf, Peter Gowan, “Crisis in the Heartland. Consequences of the new Wall Street system”. http://www.newleftreview.org/A2759

9

9. Robert Brenner, “What is Good for Goldman Sachs is Good for America. The origins of the present crisis" 2009, p. 2–3, http://escholarship.org/uc/item/0sg0782h

10

10. Brenner, Robert, Competition and Class, http://www.monthlyreview.org/1299bren.htm

11

11. См. Minqi Li. “The Rise of China and the Demise of Capitalist World-Economy” London, 2008 p. 108

12

12. См. Michel Husson, “Misere du capital. Une critique de neoliberalisme’’., 1996, p.35

13

13. См., например, Michel Husson, «Productivite et structures productif. Une comparaison Internationale» 2000, http://hussonet.free.fr/solo2000.pdf. Он же «Onde longue et crise contemporaine», 2003, p 9-10. http://hussonet.free.fr/onde2003.pdf

14

14. S.M. Shafaeddin “Trade liberalization and economic reform in developing countries: Structural change or deindustrialization?”//UNCTAD Discussion Papers, № 179, 2005.

15

15. См. S.M. Shafaeddin, op.cit., p. 10–12

16

16. См. Sukti Dasgupta, Ajit Singh, “Manufacturing, Services and premature de-industrialisation in developing countries. A Kaldorian empirical analysis”, 2006.

17

17. Matthew Carnes, “Deindustrialization and the rise of non-contributory social programs in Latin America", p. 3

18

18. Matthew Carnes, op.cit, p. 35

19

19. op.cit., p. 38

20

20. См., например, доклад MOT “Decent work and the informal economy”, 2002, и совместный доклад экспертов МОТ и ВТО “Globalization and informal jobs in developing countries”, 2009

21

21. См. «Decent work and the informal economy», p. 16–24

22

22. См., op.cit, p. 20–21, 35-37

23

23. Globalization and informal jobs in developing countries., p.32, 92,

24

24. op.cit., p. 98

25

25. См. Robert Palmer, Skills and productivity in the informal economy. Employment working paper № 5. 2008

26

26. См. Globalization and informal jobs in developing countries”, 2009, p. 27–29

27

27. См. Eric Toussaint “Your money [or] your life. The tyranny of global finance”. Chicago, 2005. p. 135–147, 222-226

28

28. op. Cit, p. 238–242

29

29. op. cit., p. 150–152

30

30. О восстановлении классовой власти, пошатнувшейся в период 1940-1970-х годов, как о главной цели неолиберального проекта, см., например, Дэвид Харви, «Краткая история неолиберализма», М. 2007, С. 25–32.

31

31. См., например, И.Валлерстайн. Маркс и история. Плодотворное и неплодотворное прочтение// Э.Балибар, И. Валлерстайн. Раса, нация, класс. Двусмысленные идентичности. — М, 2004., - С. 154–156.

32

32. Minqi Li, op.cit., р. 100–101

33

33. См. И. Валлерстайн. Конец знакомого мира. Социология XXI века. М. 2004, С. 178–179

34

34. См. Charles A.S. Hall, John W. Day Jr., “Revisiting the limits to growth after the Peak oil”; // American scientist, May-June 2009, volume 97, p.236 О пике нефти и его последствиях см. также Charles A.S. Hall, Robert Powers, William Schoenberg, “Peak oil, EROI, Investments, and the Economy in an uncertain future”// Biofuels, solar and wind as renewable energy systems. Benefits and risks, Springer, 2008

35

35. Разные оценки доступных резервов топливных полезных ископаемых, и, соответственно, разная скорость повышения издержек при их добыче см.: более оптимистичный вариант в официальном отчёте Международного энергетического агентства IEA, “ World energy outlook 2008”, особенно р. 40–41,91-92, 102–103; пессимистический вариант — исследования Energy Watch Group 2008 года, “Crude oil — the supply outlook”, и 2007 года: “Coal — resources and future production". В том, что касается нефти, разница между официальным и альтернативным подходом сводится, по сути, только к разным оценкам резервов в ближневосточных странах. Поэтому WEO считает, что мировой пик нефти уже произошёл, a IEA с оговорками предполагает, что он произойдёт ближе к 2030 году.

36

36. См., например, Andre Diederen, “Minerals scarcity: a call for managed austerity and the elements of hope”, http://www.theoildrum.com/node/5239

37

37. U. Ayres, Leslie W. Ayres, Ben Warr. “Exergy, Power and Work in the US economy, 1900–1998”. p.17

38

38. op. cit, p. 16–17, 71

39

39. David I. Stern, Cutler J.Cleveland. Energy and Economic Growth // Rensselaer Working papers in economy, № 0410, March 2004, p.40

40

40. op. cit., p.42

41

41. Minqi Li, op. cit., p. 82

42

42. Источники: Richard Heinberg, “Searching for a miracle. “Net energy" limits and the fate of the industrial society”. 2009, p. 55.; Charles A.S. Hall, “Why EROI matters? Part two” http://www.theoildrum.com/node/3786 См. также Charles A.S. Hall, Robert Powers, William Schoenberg, “Peak oil, EROI, Investments, and the Economy in an uncertain future”// Biofuels, solar and wind as renewable energy systems. Benefits and risks, Springer, 2008, p. 117–120.

43

43. См. Rudolf Rechsteiner, «Wind Power in Context. Clean Revolution in the Energy Sector”. Energy Watch Group, 2008., p. 8.

44

44. op.cit., p. 35–36, 114-115

45

45. См. op. cit., p. 57–58, 134, 151-152

46

46. op.cit., p. 167

47

47. op.cit., p.168

48

48. op. cit., p.179

49

49. По вопросу о ветряной энергетике см. также, например, E.ON Netz GmbH., “Wind Report 2004”, а также E.ON Netz GmbH., “Wind Report 2005"

50

50. См., например, доклад “The future of nuclear power. An interdisciplinary MIT study”. Massachusetts Institute of Technology, 2003. p. 5, 44

51

51. О проблемах индустриального сельского хозяйства и альтернативах этому типу хозяйствования см., например, Richard Heinberg, Michael Bomford: “Food and Farming transition: toward a post-carbon food system”, 2009. David Pimentel, M. Pimentel, M. Karpenstein-Machan: “Energy use in Agriculture: an overview"; D. Pimentel, M. Pimentel, “Land, Energy and Water. The constraints, governing ideal U.S. population size”, 1990, http://dieoff.org/page136.htm;“Slow, insidious' soil erosion threatens human health and welfare as well as the environment, Cornell study asserts”, 2006, http://www.news.cornell.edu/stories/Aug08/Energy.Food.html

52

52. D. Pimentel, P. Hepperly, J. Hanson, R. Seidel and D. Douds: “Organic and conventional farming systems. Environmental and economic issues. 2005”;

53

53. Paul Chefurka “World energy to 2050: A half century of decline”. http://canada.theoildrum.com/node/3222

54

54. О формах государственного вмешательства при неолиберализме см., например, ранее упомянутые работы Роберта Бреннера и Питера Гована.

55

1. Подборка «Валаам: монастырь против жителей» // http://scepsis.ru/tags/id_166.html

56

2. Подборка «Рязанский кремль» // http://scepsis.ru/tags/id_182.html

57

3. Аверюшкин А. Московский Патриархат не боится «моли и ржи» // http://scepsis.ru/library/id_1841.html

58

4. Иерсесян Л. Патриархийные пиарщики против центра «Детство» // http://scepsis.ru/library/id_2867.html

59

5. Подробнее про эти ситуации см.: Нерсесян Л.В. Иметь или быть? // http://scepsis.ru/library/id_2804.html

60

1. Очередной мировой финансовый кризис, начавшийся в 2007 году, заставил правительства капиталистических стран (даже США) отказаться от концепции рыночных фундаменталистов о невмешательстве государства в рыночные отношения предпринимателей. Таким образом, необходимость разрешения одного из острейших противоречий капиталистической экономики поставило точку в давно длившемся споре между сторонниками вмешательства государства в экономику и последователями рейганизма и тэтчеризма. В ошибочности рыночного фундаментализма в сентябре 2007 г. признался и Алан Гринспен, когда его допрашивали в Конгрессе США. Он сказал: «Я совершил ошибку, предполагая, что эгоистичные интересы, в частности, банков и им подобных, таковы, что они как нельзя больше приспособлены защищать своих акционеров и их активы в компаниях».

61

2. Л.Толстой считал, что капиталистическая организация труда нисколько не лучше былого рабства или крепостничества. Однако с этим его утверждением трудно согласиться. Если раба вовсе не считали и не считают за человека, а крепостной лично зависим от своего хозяина, то наёмный работник является юридически свободной личностью.

62

3. «Перевести в денежное выражение можно и человека. Достаточно наглядно это иллюстрирует известная американская фраза — вопрос: «Сколько он стоит?»» Бергер П. Капиталистическая революция. 50 тезисов о процветании, равенстве и свободе. М.: Издательская группа «Прогресс» и «Универе». 1994. с. 141.

63

4. Акунин Б. Алтын-Толобас. — М.: «Олма-Пресс». 2000. - с. 19.

64

5. «…чем дальше идёт вперёд цивилизация, тем больше она вынуждена прикрывать плащом любые отрицательные явления, прикрашивать их или лживо отрицать, — одним словом, вводить в практику условное лицемерие, которое не было известно ни первоначальным формам общества, ни даже первым ступеням цивилизации и которое, наконец, достигает высшей своей точки в утверждении: эксплуатация угнетённого класса производится эксплуатирующим классом единственно и исключительно в интересах самого эксплуатируемого класса; и если последний этого не понимает и даже начинает возмущаться, то это самая гнусная неблагодарность по отношению к благодетелям, эксплуататорам» [Маркс К., Энгельс Ф. Избранные произведения. Т 2. — М.: Политиздат, 1949. -С.308–309].

65

6. Шейнов В. Пиар «белый» и «чёрный», — М.: Минск. ACT. Харвест, 2005 С.5.

66

7. Делез Ж., Гваттарм Ф. Анти-Эдип. Капитализм и шизофрения. — Екатеринбург: «У-Фактория», 2007. — С.390.

67

8. «…каждый человек многомерен, и в зависимости от уровня талантливости количество таинственных слоёв в коре мозга множится тяжким грузом мыслей и чувств, сплошь и рядом прямо противоположных друг другу» [Семёнов Ю. Позиция. Книга первая. — М.: Международные отношения. 1985. — С.271].

68

9. Бергер П. Капиталистическая революция. 50 тезисов о процветании, равенстве и свободе. — М.: Издательская группа «Прогресс» и «Универе», 1994. — С.145.

69

10. http://news.mail.ru/society/1701242

70

11. См. статью Столовича Л. ««Золотое правило» нравственности как общечеловеческая ценность». — Журнал «Звезда». - 2008. - № 2. Леонид Наумович Столович — доктор философских наук, почётный профессор Тартуского университета, автор многочисленных философских работ.

71

12. Кроме того, как утверждает наука об этике, структура ценностного сознания однотипна у всех людей.

72

13. «Равенство существует лишь в рамках противоположности к неравенству, справедливость — лишь в рамках противоположности к несправедливости; следовательно, над этими понятиями ещё тяготеет противоположность по отношению к предшествующей истории, стало быть — само старое общество. Уже в силу этого понятия равенства и справедливости не могут выражать вечную справедливость и истину. Через несколько поколений общественного развития при коммунистическом строе и при умножившихся ресурсах люди должны будут дойти до того, что кичливые требования равенства и права будут казаться столь же смешными, как смешно, когда теперь кичатся дворянскими и тому подобными наследственными привилегиями» [Маркс К., Энгельс Ф. Собрание соч… 2-е изд. Т. 20. — М.: Политиздат, 1961. — С.637].

73

14. Кропоткин П. Этика. — М.: Издательство политической литературы, 1991. — С. 278, 257.

74

15. http://www.kprf.ru/zuganov/articles/13256.shtml

75

16. Я полностью согласен со следующими словами Л. Столовича: «В нашу переломную эпоху — эпоху потрясений и кризисов, величайших научных и технических достижений человеческого духа, сопряжённых подчас с моральной деградацией, противостояний людей и государств — идея «большого диалога» обретает жизненно необходимое значение» [Столович Л. Плюрализм в философии и философия плюрализма. — Таллинн, 2005.-С.264].

76

17. Как отмечает Л. Столович, «…отношения объекта и субъекта многообразны и многоплановы. Притом сами эти отношения между ними могут быть как субъективными, так и объективными. Субъективным является теоретическое отношение субъекта к объекту. Практическое же отношение между ними является объективным. Само теоретическое отношение подразделяется на познавательное и оценочное. Ценности, по нашему убеждению, образуются в результате объективного практического взаимоотношения объекта и субъекта, в котором выявляются объективные ценностные значимости объекта для субъекта» [Столович Л. Плюрализм в философии и философия плюрализма. — Таллинн, 2005,- С. 115–116].

77

18. Кара-Мурза С. Демонтаж народа. — М.: Алгоритм, 2007. — С.113.

78

19. См. параграф 3.6.4. моей книги «Мир на перекрёстке четырёх дорог. Прогноз судьбы человечества».

79

20. «Мораль, стоящая выше классовых противоположностей и всяких воспоминаний о них, действительно человеческая мораль станет возможной лишь на такой ступени развития общества, когда противоположность классов будет не только преодолена, но и забыта в жизненной практике» [Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. — Т. 20. — М.: Политиздат, 1961. — С. 94–96]. В этой фразе есть совершенно замечательное слово «забыто». Словом, История, если она пойдёт по прогрессивной восходящей траектории и не оборвётся в результате человеческого безрассудства, должна будет пройти ещё очень длинный путь, чтобы классовый антагонизм был забыт людьми далёкого будущего.

80

21. См. журнал «Вопросы аналитики» — № 2. - 2008. — С.151.

81

22. Ленин В. Детская болезнь «левизны» в коммунизме. — Полн. собр. соч. Т.41. — М.: Политиздат, 1970. — С.101. К. Маркс в «Критике Готской программы» писал: «Мы имеем здесь дело не с таким коммунистическим обществом, которое развилось на своей собственной основе, а, напротив, с таким, которое только что выходит как раз из капиталистического общества и которое поэтому во всех отношениях, в экономическом, нравственном и умственном, сохраняет ещё родимые пятна старого общества, из недр которого оно вышло…Но эти недостатки неизбежны в первой фазе коммунистического общества…» [Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т.19. — С. 18–19].

82

1. Выступление А. Кураева на презентации учебника ОПК. http://kuraev.ru/index.php?option=com_content&task=view&id=221

83

2. А. Шумский, Отцеубийца — Интернет! http://ruskline.ru/news_rl/2010/07/13/otceubijca_internet/

84

3. Кто поможет автобусу? http://www.miloserdie.ru/index.php?ss=2&s=17&id=4961

85

4. Кризис ставит под угрозу реализацию благотворительных проектов Русской Церкви. http://www.pravoslavie.ru/news/28519.htm

86

5. Православные риелторы: работают за деньги или за веру? http://www.aif.ru/realty/article/32356

87

6. С небес на элитные участки. http://vremya.ru/2007/21/4/171101.html

88

1. Ханин Г. Кратковременная пауза или конец ремиссии? — Наука в Сибири № 18 (2354) — Май 2002. - http://www-sbras.nsc.ru/HBC/2002/n18/f10.html

89

2. Российский статистический ежегодник: Стат. сб. — М.: Госкомстат России, 2006

90

1. Понятие catch all parties (всеохватных партий) введено в 1966 году Отто Киркхаймером. Это партии, характеризующиеся нивелировкой идеологии, организационной структуры, апеллирующие ко всем избирателям сразу.

91

2. Практическое руководство по вопросам эффективного управления в сфере государственно-частного партнёрства. ООН, Нью-Йорк и Женева. — М.: ГУ-ВШЭ, 2008. - 114 с.

92

3. То есть происходит следующее: «частные поставщики выбирают те сегменты, которые они хотят обслуживать, а государственные службы занимаются предоставлением услуг для тех, в ком частный сектор не заинтересован. <…> Подобное предоставление услуг носит остаточный характер. <…> Мы знаем, что качество остаточных услуг резко снижается, поскольку пользоваться ими приходится только бедным, политически безответным слоям населения» (Крауч, с. 114).

Content

Кагарлицкий Борис Юльевич и др Варварство, социализм или...

Содержание

Варварство как итог либеральной контрреформы

КРИЗИС КАПИТАЛИЗМА

Социализм как историческая возможность

Что заменит неолиберализм?

Эпоха войн и революций

ИНТЕРВЬЮ

Точка невозврата пройдена

АНАЛИЗ

Нравственность и социальная революция

Евангелие от Мамоны

Незнайки на коне

ИНТЕРВЬЮ

Модернизация на кухне

ДИСКУССИЯ

Глобализация, СССР, Россия

Глобализация, опыт СССР и сценарии развития экономики России

От варварства к планированию через разделение труда

Наши перспективы и кризис буржуазной цивилизации

Упадок и шанс России

КНИГИ

В чём состоит наше «общее» благо?

Империализм от зародыша до титана

АВТОРЫ

Примечания