Аннелиз Фрейзенбрук

«Первые леди Рима»

Моим родителям

Введение

Я, КЛАВДИЙ

Жена Цезаря должна быть выше подозрений.

Плутарх, «Жизнь Юлия Цезаря».

Миссис Ландингем, «Западная кулиса»[1]

Посетителям Музея классической археологии Кембриджского университета вполне простительно ощущение, что они забрели в уединенное частное владение коллекционера произведений искусства. Пройдите вдоль этой длинной гулкой галереи с ее высокой обрешеченной стеклянной крышей, сквозь шелест, производимый щеточками и грифелями художников, делающих наброски, — и вы окажетесь во власти более четырехсот самых точных и мгновенно узнаваемых образов классического мира. Тут расположены фризы и фронтоны, снятые с Парфенона лордом Элджином; тут и Аполлон Бельведерский, которому когда-то поклонялись как самой прекрасной из сохранившихся статуй античности; тут и душераздирающая статуя из Ватикана, изображающая трагедию Лаокоона и его сыновей, которых две огромные змеи тащат в подводную могилу перед стенами осажденной Трои.

Когда мы подходим к последнему помещению музейного круга, нас встречает Римский Зал Славы — ряд голов без тел, изображения людей, некогда правивших Римом. Тут представлено множество знаменитых личностей, чьи мраморные лица легко увязать с хорошо известными историческими именами: юный коротышка Нерон, худой уверенный Веспасиан, интеллигентный бородатый Гордиан и ограниченный недовольный Коммод. А в задний ряд галереи серых голов прославленных патрициев втиснуто гладкое бледное лицо женщины, которое кажется среди них слегка неуместным. Ее имя напечатано на табличке внизу: просто «Фаустина Младшая» — ни больше ни меньше. Это аэрозольная, бесцветная маска лица, невыразительная и нечитаемая; волны ее расчесанных волос тщательно уложены, впадины миндалевидных глаз слепо смотрят на что-то позади нас.[2]

Что известно нам о том, кем некогда была эта женщина, если судить по данному белесому слепку? Ибо этот слепок — все, чем мы располагаем; и не только потому, что сам портрет — предмет неодушевленный, но еще и потому, что, как и большинство других экспонатов данного музея, ее голова — лишь копия, гипсовая реконструкция, повторившая оригинал более века назад, в ту пору, когда коллекции слепков с античных оригиналов, как и изучение классического искусства, вошли в моду. В силу неотчетливой идентификации большинства лиц Древнего мира не существует даже никакой уверенности, что это в самом деле Фаустина Младшая, и имя ее вряд ли часто пробуждает искорку узнавания — хотя на деле она была женой глубоко чтимого шестнадцатого императора Рима Марка Аврелия. Как можем мы представить по этой плохонькой гипсовой скорлупке жизнь женщины, смотревшей на империю через плечо своего супруга, тем более что о ее жизни сохранилось не так уж много свидетельств?

Соблазн сыграть в Пигмалиона, дабы в соответствии со своей фантазией оживить Фаустину и других великих женщин имперского Рима, невероятно велик — это проделано огромным количеством художников и писателей. Вероятно, огромное влияние современных портретов в том, что они созданы британским писателем Робертом Грейвзом, который в августе 1933 года, живя в добровольной ссылке в сонной деревушке Дея на Майорке, отправил лондонским издателям свою последнюю рукопись, не особо надеясь, что та поможет ему погасить 4000 фунтов долга за дом. Книга называлась «Я, Клавдий» и повествовала о первой династии Римской империи с точки зрения давшего ей свое имя заикающегося рассказчика — Клавдия, четвертого римского императора.

Грейвз открыто выказывал пренебрежение к этой работе, называя ее «литературной стряпней», но и она, и ее продолжение, «Божественный Клавдий», имели громадный успех — как коммерческий, так и у критиков. Со временем, в 1976 году, эти романы были экранизированы для телевидения Британии и США. Тринадцатисерийная сага, вышедшая под девизом «Семья, чьим бизнесом было управление миром», быстро стала «Кланом Сопрано» своих дней, завоевав признание благодаря звездному актерскому составу и попаданию на верхнюю строку телерейтингов.

Но, в отличие от приоритетов, расставленных в книгах Грейвза, реальными звездами шоу — теми, кто преобладал в большинстве сцен, привлекая максимум внимания рецензентов, чьи лица стали определяющими рекламными образами для программы, — оказались женщины из жизни Клавдия, в особенности его бабка Ливия, жена первого римского императора Августа, а также третья и четвертая жены Клавдия — Мессалина и Агриппина. Эти женщины сложились в злодейское трио: Ливия, предшественница Макиавелли по духу, которая уничтожала соперников своего сына Тиберия с полнейшим безразличием; Мессалина, смертоносная шлюха, которая наставляла рога стареющему мужу и всячески оскорбляла его; Агриппина, черная вдова, чья рука в конце концов определила, кто унаследует венец Клавдия.[3]

Длинная тень, отброшенная книгой «Я, Клавдий», хорошо заметна и в недавнем популярном сериале «Рим» компании НВО («Хоум бокс офис» — одна из первых компаний кабельного телевидения), где в качестве наиболее злобного и запоминающегося образа выбрана Атия, племянница Юлия Клавдия. Хотя едва ли существуют какие-то исторические свидетельства о жизни Атии, кроме предположения, что она была преданной и высокоморальной матерью своего сына Октавиана, тут в сцене кражи ее живо представили как хитрую бессовестную соблазнительницу — явное культурное наследие телесериала семидесятых годов.

Однако и у самого Грейвза нелестные портреты выдающихся женщин Рима появились на свет не одной властью авторского воображения. По большей части он выбирал их деяния из описаний, оставленных наиболее известными и чтимыми хронистами Древнего Рима, и действительно создал на их основе вполне добротное изделие. «Я нигде не погрешил против истории…» — писал он в защиту своих книг, приводя цитаты из Тацита и Светония в качестве подтверждения своей точки зрения на женщин первой римской императорской династии.[4]

После прочтения литературных сочинений древности, которые вдохновили Грейвза, его характеристики нельзя не признать полностью соответствующими действительности. Помимо Ливии, Мессалины и Агриппины, среди отобранных им биографий женщин римского имперского века мы найдем дочь, которая издевалась над своим отцом, пьянствуя на римском Форуме и занимаясь любовью с незнакомцами на возвышении для ораторов; тщеславную и красивую любовницу, уговорившую императора ради женитьбы на себе убить свою мать; жену, которая прелюбодействовала с актером до того, как приняла участие в заговоре против мужа; мачеху, которая пыталась соблазнить своего пасынка, затем составила план его казни и в итоге сама была сварена заживо в качестве наказания.

Юлия, Поппея и Фауста — вот лишь несколько женщин, чья репутация в ответе за по большей части негативную реакцию историков на женщин Рима. Они оказались настолько запятнанными, что в течение веков их имена многократно упоминались как аргумент для отстранения женщин от возможности разделять политическую власть с супругами и сыновьями, а в литературе их образы стали злобной и универсальной аллегорией убийств, постельной неразборчивости и преступных замыслов.[5]

Итак, Грейвз ни в коем случае не был первым, кто вытащил женщин античности на свет со страниц Тацита и его римских современников. Совсем нет. Образы женщин Римской империи — это вызов веков, который подхвачен постклассической западной культурной продукцией через калейдоскоп пьес, исторических сочинений, романов, опер, фильмов, поэм, порнографических брошюр, картин, оттисков, скульптур, рукописных иллюстраций и даже рубашек карт или другого ширпотреба. С XIV века, когда стали появляться первые биографические списки печально известных исторических женщин, начиная с «De claris mulieribus» («О знаменитых женщинах») Джованни Боккаччо в 1374 году, римские дамы регулярно возникали в таких перечнях.

В нескольких отдельных случаях они служили образцами женской стойкости и патриотизма, но куда чаще выступали суровым предостережением для революционно настроенных молодых дам в популярных изданиях тех дней — например, в труде шотландского священника Джеймса Фордайса 1766 года «Проповеди для юных леди». В истории и литературе их имена имели хождение как псевдонимы для других известных женщин со спорной репутацией. Екатерина Вторая, Анна Болейн, Мария Стюарт, Лукреция Борджиа, Екатерина Медичи, Элеонора Аквитанская, Мария-Антуанетта и Жозефина Бонапарт — всех их в то или иное время сравнивали с нарицательными образами из римской истории. Из более близких к нашему времени примеров можно вспомнить «Мессалину Илфордскую» — 29-летнюю Эдит Томпсон, которая в январе 1923 года стала первой за пятнадцать лет женщиной, повешенной в Британии по обвинению в убийстве собственного мужа. Многие с тех пор ставили приговор под сомнение, но пресса того времени без колебаний цитировала эротические письма Томпсон к ее любовнику и сообвиняемому Фредерику Байуотеру, дабы оправдать присвоенное ей в газетах имя третьей супруги Клавдия, нимфоманки и убийцы.[6]

Однако не все упоминания о женщинах, связанных с правящими династиями Римской империи, столь негативны. Некоторые из них обладали относительно доброй славой как в литературных источниках древности, так и в посмертных легендах — в том числе Агриппина Старшая, мать имеющей дурную репутацию родительницы императора Нерона Агриппины Младшей. Овдовев в 19 лет в результате странной смерти своего популярного в народе мужа Германика, Агриппина Старшая пользовалась особой симпатией у тех, кто подозревал в убийстве Германика беспощадную руку правящего императора Тиберия и его матери Ливии.

Ценис и Береника, любовницы соответственно отца и сына, Веспасиана и Тита, стали героинями популярных пьес и романов, а Елена, мать первого христианского императора Константина, даже удостоилась чести войти в сонм святых. И все-таки, без сомнения, как благие примеры, так и их противоположность, властные развратницы, которые при помощи вымыслов об их жизни стали преобладать в расхожем мнении о том, каковы были на деле женщины Рима, выглядят не более чем картонными фигурками, своего рода древним аналогом жен Степфорда.[7]

Наша книга снова открывает описание Ливии и подобных ей «первых леди» Рима — имея целью показать немного больше, чем статичные утвердившиеся картонные стереотипы. Но само затрагивание данной темы имеет свои сложности.

Рим был однозначно мужским миром. Идентификация римлянина определялась исключительно в терминах достижений в мужских сферах деятельности — войне и политике, из которых римлянки полностью исключались. Даже римское слово virtus, означавшее «мужество», имело корень vir — мужчина. За всю историю Рима женщины никогда не имели права занимать политические должности. Они не могли ни командовать армиями, ни голосовать на выборах, имели совсем небольшие права в рамках закона и вообще играли ограниченную и жестко прописанную роль в римской общественной жизни — по сравнению с мужьями, братьями, отцами и сыновьями. Несмотря на редкие свидетельства женского сопротивления непопулярным законам и дебаты среди юристов и философов о привилегиях, которые должны быть даны римлянкам в области образования или наследования имущества, в древности не существовало такого понятия, как женское движение за права. Большинство (хотя не все) из рассматриваемых тут римских первых леди никогда бы не остались на страницах истории, если бы не мужчины, за которых они вышли замуж, или сыновья, которым они дали жизнь. Их биографии неизменно рождались в тени и как отражение биографий их родственников-мужчин.

Одной из принципиальных загадок для современных историков, изучающих женщин Древнего Рима, является то, что в анналах фактически не сохранилось ничего написанного женской рукой — даже рукой женщин из императорской семьи, за исключением нескольких фрагментарных набросков поэзии, писем и рисунков. В то время как теперешние жены политиков могут давать интервью или писать мемуары, оставляя прямые свидетельства своей жизни, единственная известная женская автобиография древности, написанная матерью Нерона, Агриппиной Младшей, стала жертвой цензора-истории вместе с другими работами женского авторства, если они вообще когда-либо существовали.

Впрочем, мужчины древности также бывали жертвами подобных ситуаций — к примеру, не сохранилось никаких записок Клавдия, а эти записки вполне могли бы подкорректировать распространенное мнение о том, что четвертый римский император был беспомощной и комической фигурой.[8] Но систематическое замалчивание женских голосов, свойственное древней истории, отражает более общие предрассудки по поводу женщин, и в первую очередь — отсутствие желания услышать их самих как нечто значимое. В результате мы никак не можем увидеть женщин древности иначе, чем глазами тех, кто писал о них, — часто спустя десятилетия или даже века после их смерти, и столь же часто интересовался ими не как личностями, а лишь как игроками поддержки в рассказах о жизни их родственников-мужчин.

Вероятно, величайшей проблемой служит прокладывание курса сквозь литературную территорию, на которой разбросаны источники подавляющего большинства наших впечатлений о женщинах Римской империи. К примеру, как выбрать между противоречивыми описаниями Ливии, среди которых сосуществуют нелестный отзыв о ней великого римского историка и сурового критика Юлия-Клавдия Тацита как о буйной хулиганке, восхищение поэта Овидия ее озорным обаянием целомудренной матроны с красотой Венеры — и высокая оценка стойкости ее духа перед лицом тяжелой утраты в свидетельствах философа Сенеки? Древние источники часто оказываются смущающими и расстраивающими гордиевыми узлами противоречий, споров, сплетен, инсинуаций и намеренных искажений. Кроме того, они не разделяют тех биографических забот, которые волнуют нас, они не озабочены анализом развития характера или психологических мотиваций — того, что действительно ценно при описаниях женских характеров. Вместо этого они рисуют свой предмет поспешными, поверхностными, линейными мазками, оценивая его исключительно в моральных критериях, в которых он может быть сведен к простому образу вроде потворствующей мачехи (например Ливия, Агриппина Младшая и до некоторой степени жена Траяна Плотина принадлежали бы к этой категории) либо злобной жены (сестра Августа Октавия или первая жена Нерона — Клавдия Октавия).[9]

Столкнувшись с такой дилеммой, оказываешься перед искушением выбора тех частей рассказов о женщинах древности, которые звучат наиболее правдоподобно, — обычно по мерке того, что кажется наименее сенсационным, — а затем проверяешь эти данные психоанализом и интуицией, чтобы заполнить пробелы. Но попытка уверенно решить, какие элементы в этих грубых набросках характера являются истинными, а какие фальшивыми — в большинстве случаев дело безнадежное. Ни один историк не обладает исключительной антенной в прошлое, и было бы неумно заявлять, что мы можем чревовещать за этих женщин при отсутствии их собственного голоса и других примет их жизни.

Эта книга не претендует на такое, как не заявляет, что она «биографическая» для этих женщин в общепринятом смысле: я не могу проникнуть в их головы и не могу дать вам полное описание их жизней от А до Я.[10]

Взамен требуется агностический подход при выборе из эклектической массы рассказов о той или иной римской первой леди, которые мы имеем. Здесь на сцену выступает именно чувство борьбы с беспорядком в портретах множества исторических персон, особенно когда доходит до выявления реальных характеров римских женщин за масками и карикатурами их древних изображений. А это на деле является ключом для понимания их места в римском обществе. Я доказываю, что индивидуальность первых леди Рима так изменчива, противоречива и похожа, потому что их действия и их характеры диктовались политической повесткой дня и репутацией императора, за которым они были замужем или с которым находились в родстве, а также критическая реакция на его правление.

В целом императоры стремились пестовать свой образ как надежного семейного человека, и их женская родня представлялась послами доброй воли и идеалами семейного благополучия, поддерживая этот образ. Но конечно, в руках врагов императора или успешной династии, стремящейся разорвать связи и уничтожить воспоминания о своих предшественниках, изображения жен могли быть совершенно различными.

Вот почему использование мною термина «первая леди» в названии этой книги и в тексте ощущается уместным. Частично это поклон в сторону неоднократного обозначения Ливии в литературе античности как femina princeps — женская версия титула princeps, принятого ее супругом Августом, означающего «глава» или «руководящий гражданин», — который свободно может быть переведен как «первая леди».[11] Но он также привлекает внимание к неизбежному и иногда удивительному сходству между ключевой ролью, которую играли эти женщины Древнего Рима, с их современными политическими двойниками в «подаче» семейного образа их мужей публике — так как политики все еще скорее являются мужьями, чем женами, — помогая дальнейшему их политическому продвижению, когда я объясняю, что делали Ливия и ее сестры по положению, первые леди Рима.

Поэтому мы увидим, например, как хвалили некоторых жен римских императоров за такую позицию, как поддержание доступного, открытого дома для своих подданных, за пожертвование одежды и личных вещей, чтобы помочь создать фонды для римской армии, и за культивирование скромной жизни — все в целях создания привлекательного образа правящего императора. Если мы рассмотрим некоторых женщин, для которых термин «первая леди» был создан первоначально, мы увидим подобные же образцы действий, проходящие сквозь века и точно с такой же целью. Например, супруга первого президента Америки Марта Вашингтон начала традицию открытия в определенные дни официальной резиденции для посетителей — весьма подходящий жест для жены одного из отцов-основателей Американской республики; во время президентства Вудро Вильсона его супруга Эдит Вильсон продавала на аукционе шропширскую шерсть и жертвовала вырученные деньги на нужды Первой мировой войны. Мишель Обама следует по стопам дочери Эндрю Джонсона — Марты Джонсон Паттерсон и жены Рутерфорда Б. Хейза — Люси; первая пасла молочных коров на лужайке Белого дома, вторая держала открытыми для проверки свои чеки на одежду. Мишель Обама, посадив огород, продемонстрировала политически здравое решение в чувствительные к экологии и экономически трудные времена, в которые принял присягу ее муж.

И как римские императрицы подвергались осмеянию за растраты или обвинялись противниками во вмешательстве в политику их мужей, за то же травят критикой многих современных первых леди. Мэри Линкольн и Нэнси Рейган обе попали в трудное положение из-за своей расточительности: первая — за неоплаченные счета за одежду в тот момент, когда многие семьи находились в трауре по родственникам, потерянным на американской Гражданской войне; последняя — когда в начале первого срока президентства ее мужа было объявлено о покупке для Белого дома китайского фарфора на сумму более двухсот тысяч долларов буквально за день до того, как администрация ее мужа решила озвучить план программы по понижению стандартов на продукты для школьных завтраков.

А вот иллюстрация того, как и положительные, и отрицательные стереотипы можно применить к одной и той же первой леди: Мишель Обама просто последняя в длинном ряду президентских жен, которая взъерошила публику, четко выразив личное политическое мнение, приведшее в ее случае к формированию более мягкой роли «мамочки-начальницы», чтобы не рисковать отчуждением консервативно настроенных голосов.[12] Хотя древняя и современная политические супруги безусловно находятся в разных мирах по условиям политических и социальных возможностей, открытых для них, модели феминизма, которые прошли сквозь века, во многом неизменны.

Действие в этой книге начинается накануне имперского века, как раз когда муж Ливии Август стоял у грани превращения в первого римского императора, а она — в первую императрицу. Тогда фактически были сделаны первые шаги в отборе женщин, которые последуют за Ливией в этой роли от I века вплоть до V, кульминацией здесь стала смерть одной из последних императриц Западной Римской империи Галлы Плацидии. Не все императрицы за столь долгий исторический период могут быть включены в список самых достойных и интересных, и я решила сфокусироваться на тех, о ком сохранились наиболее богатые традиционные материалы и чьи истории наиболее важны для рассказа о римской истории.

Императорские жены являются центром большинства глав, но во многих случаях важную роль играют также дочери, сестры, матери и другие женщины, члены семей императоров — точно так же, как было и с первыми леди Америки, особенно в XIX веке, когда племянницы, сестры и невестки президентов часто должны были замещать супруг и хозяек Белого дома из-за нежелания собственной жены президента показываться на публике.[13]

Взгляд назад, в прошлое, может часто стать взглядом сквозь застывшее оконное стекло, за которым в неясном медленном танце двигаются нечеткие фигуры неясной формы и цвета. Это очень похоже на попытку вглядеться в мир женщин Рима. Время от времени образы и формы приближаются к стеклу, становятся резче, заставляя нас упорнее вглядываться в желании увидеть их ясно. Мы все стремимся удовлетворить свою потребность установить контакт с прошлым, встать там, где кто-то однажды уже стоял, дотронуться до чего-то, что она или он когда-то трогал. Мы можем никогда не узнать точно, кем были реальные Ливия, Мессалина, Агриппина и прочая компания, о чем они думали, что они чувствовали, были ли они такими черными или же столь святыми, как их рисуют. Но нельзя подавить радость, которую мы ощущаем в моменты открытий, которые приводят нас на один мучительный шажок ближе к этим людям: кремированные останки рабов, которые однажды складывали платья Ливии и наливали ей стакан любимого красного вина; богато украшенный дом, в котором когда-то жила в опале дочь Августа Юлия; разобранная кукла из слоновой кости, с которой могла играть однажды девочка, росшая в императорском доме; письмо, написанное юным римским императором и напоминающее о долгих вечерних беседах с матерью, когда она сидела в ногах его кровати.

Именно моменты, подобные этим, в соединении с нашим растущим желанием отразить существенную роль, которую женщины Рима играли на огромной римской сцене, привели к тому, что бледный музейный портрет с пустыми глазами начинает оживать снова.

Глава первая

ОДИССЕЙ В ЮБКЕ

Создание первой римской леди

Типичным свойством римской нации была грандиозность: ее добродетели, ее пороки, ее процветание, ее беды, ее слава, ее бесчестье, ее взлеты и падения — все было одинаково великим. Даже римские женщины, презирая ограничения, предписываемые их полу, что были свойственны варварству и невежеству других народов, соперничали героизмом и отвагой с мужчинами.

Мэри Хейз, «Женские биографии», т. 2 (1801)[14]

Похоже, пламя пришло ниоткуда, удивив тех, кто попался ему на пути. Смертельной полосой оно косило оливковые рощи и сосновые леса Спарты. Когда языки огня взметывались в ночной воздух, наполняя его едким запахом горящей смолы деревьев, сухие щелчки трещащих сучьев сопровождались паническими криками и тяжелым дыханием.

Через горящий лес спешили мужчина и женщина. Дорога была опасной; в одном месте волосы женщины и развевающийся край ее платья опалило огнем, но не было времени оценить ущерб. Враждебные силы неслись за ними по пятам и торопили их вот уже много времени. Несколькими неделями раньше бегущую пару и их попутчиков чуть было не схватили, когда они попытались тайно взойти на корабль в порту Неаполя, плач их младенца-сына едва не провалил все дело.

Мужчину звали Тиберий Клавдий Нерон, а женщина была его семнадцатилетней женой, Ливией Друзиллой.[15]

Шел 41 год до н. э. Тремя годами ранее убийство диктатора Юлия Цезаря заговорщиками, действовавшими во имя свободы, бросило Римскую республику в гражданскую войну, разделив правящую элиту на два яростно враждебных лагеря — на сторонников убийц, Брута и Кассия, и на тех, кто поддерживал сторонников Цезаря. Среди последних были наиболее заметны назначенный его наследником 18-летний внучатый племянник Гай Октавий, известный иначе как Октавиан, и его заместитель Марк Антоний. Вместе с экс-консулом Марком Лепидом эти самозваные мушкетеры образовали хрупкое тройственное соглашение о разделе власти, известное как Триумвират, который сокрушил Брута и Кассия в битве при Филиппах в октябре 42 года.

Но Октавиан и Антоний вскоре рассорились, и римская элита вынуждена была опять заявлять о своей лояльности победителю. Годом позднее враждебные группировки яростно столкнулись, вынудив благородного Тиберия Нерона, который встал на сторону Антония, вместе с его юной женой Ливией обратиться в отчаянное бегство. Началось смутное десятилетие ожесточенной борьбы партий, завершившееся битвой при мысе Акций в 31 году до н. э. — великим морским сражением, в котором Антоний, финансируемый своей египетской любовницей Клеопатрой, выступил против Октавиана, чтобы раз и навсегда решить судьбу Римской империи.

В первом акте, при начале этой великой драмы, Ливия Друзилла была лишь дополнением к толпе, невидимкой в обществе, где лишь нескольким женщинам было позволено сделать себе имя в качестве публичных фигур. Но во втором акте мужчина, чьи войска преследовали ее в Спарте, заменил Тиберия Нерона в качестве ее мужа, возведя ее в статус первой леди. И ко времени, когда пьеса дошла до своего великого финала, Ливия готовилась стать первой леди нарождающегося века Империи и матерью-основательницей династии Юлия Клавдия, который ее начал.

Может быть, самая могущественная и определенно одна из самых спорных и страшных женщин, исполнявших когда-либо эту роль, Ливия стала образцом, по которому мерили себя все последующие жены римских императоров. Ее внук Калигула позднее наградил ее прозвищем Ulixes stolatus — Улисс (то есть Одиссей) в юбке, намекая одновременно на греческого воина, известного своей хитростью, и используя слово stola, то есть платье, которое носили выдающиеся римские матроны.[16] Ни в одной женщине лучше, чем в ней, не воплотились все западни и парадоксы, заключенные в присутствии римской женщины в общественной жизни.

В отличие от своей египетской противоположности Клеопатры, при которой она вынуждена была играть вторую скрипку и в течение десяти последующих лет, и в исторической памяти, Ливия Друзилла не воспитывалась для роли члена императорской династии. Но не была она и аутсайдером для римского политического истеблишмента. Родилась она 30 января 58 года до н. э. в известной патрицианской семье Клавдиев, которая гордилась своим происхождением от троянского беженца Энея — одного из мифических основателей римской нации. Ливии было четырнадцать лет, когда 15 марта 44 года до н. э. Юлий Цезарь был убит, и среди римской элиты вспыхнула гражданская война.[17] Клан Клавдиев, из которого она происходила по отцовской линии (ее мать, Альфидия, происходила из богатой, но менее аристократической семьи, обитавшей в прибрежном итальянском городе Фунди), занимал высокое положение на политической сцене с первых дней Римской республики в V в до н. э. и мог похвастать минимум двадцатью восемью консулами, пятью диктаторами и шестью триумфами.[18] Еще одна дополнительная связь шла через отца к известной семье Ливиев, один из членов которой, Марк Ливий Друз, был популярным героем в итальянских областях, требовавших римского гражданства в начале I века до н. э.[19] Такая блестящая родословная выделила юную Ливию в качестве ценного брачного объекта для любого соискателя на политическую власть — и успешный претендент должным образом явился в 43 году до н. э.[20]

Тиберий Клавдий Нерон был представителем несколько менее родовитой ветви клана Клавдиев, он описывался в письме великого римского государственного деятеля Цицерона как «знатного рождения талантливый, выдержанный молодой человек». Он разумно наслаждался осторожным ростом римской экспансии в течение 40-х годов, заняв сначала пост квестора, а позднее претора — всего на ранг ниже самого высокого возможного политического ранга консула.[21] Получив некоторую поддержку Юлия Цезаря, чьим флотом он успешно командовал во время Александрийской войны, он тем не менее переключил свою лояльность после убийства Цезаря, предложив свою поддержку его убийцам Бруту и Кассию. То же самое сделал и богатый отец Ливии, Марк Ливий Друз Клавдий, который годом позже окажется на стороне проигравших у Филиппи и совершит самоубийство в своей палатке. Тиберий Клавдий Нерон позднее перенесет свою лояльность к Марку Антонию.

Римская политическая иерархия все еще оставалась в смятении после смерти Юлия Цезаря, когда Тиберий Нерон, вопреки данному в 50 году до н. э. обещанию взять в жены дочь Цезаря Тиллию, решил жениться на своей родственнице Ливии. В свои пятнадцать лет она была, вероятно, лет на двадцать моложе его — обычный возрастной разрыв между зажиточными супругами в римском обществе.[22] Скорее всего замужество было устроено для Ливии ее отцом, хотя римские матери иногда имели право голоса в подобном сватовстве.[23] По закону почти каждая римская женщина (за исключением шести девственных весталок — жриц, которые ухаживали за очагом богини Весты) целиком находилась во власти своего отца или хозяина дома, пока он был жив. Контроль отца обычно сохранялся даже после замужества, поскольку в ту эпоху, с I века до н. э. и далее, женитьба без manus начала все больше становиться общим явлением. Словом manus именовался полноценный контроль над средствами и имуществом. Другими словами, существовали браки, в которых женщина и, что более важно, ее приданое в форме денег и имущества оставались под законной юрисдикцией ее отца, а не супруга. Такой порядок стал нормой благодаря желанию любого богатого клана, подобного клану Ливии, сохранить свои владения нетронутыми и соблюсти целостность семьи, не позволяя ее членам попасть под контроль глав других семейств.[24]

Девушка в положении Ливии формально имела право отказаться от замужества — но только в случае, если сможет доказать, что выбором ее отца стал человек с дурными свойствами. Вероятно, немногие девушки были способны или стремились использовать эту возможность. Замужество было не только единственным уважаемым занятием для свободной римской женщины, но и социальной смазкой и клеем римской политической иерархии. Юные девушки-аристократки, такие как Ливия, которые имели мало возможностей познакомиться с достойным человеком вне своего узкого семейного круга, вряд ли могли многого ожидать не только от брака, но и от жизни в элитарной культуре, где замужество часто было не столько романтическим союзом, сколько средством установления социальных и политических альянсов между амбициозными семьями, альянсов, которые с таким же успехом могли опираться на зыбучие пески.[25]

Накануне ее пышной аристократической свадьбы Ливия прошла первую в серии церемониальных процедур, символизирующих ее переход от детства к взрослому состоянию и ее перемещение из дома отца в дом мужа. Римская невеста выкидывает детские вещи — свои игрушки и миниатюрную тогу, которую носила в подростковом возрасте, — и одевается в прямое белое шерстяное платье (tunica resta), полотно для которого сама ткет на особом ткацком станке. На следующий день эту простую белую тунику невесты перевязывают на талии шерстяным поясом, чей сложный геркулесовский узел в свое время будет развязан ее мужем. Ее длинные волосы, которые на ночь забирали в желтую сетку для волос, укладывались в простую прическу с использованием особой острой булавки для разделения волос на шесть тугих косичек, прежде чем их обвивали шерстяными лентами.[26]

Жених и гости обычно приезжали в дом отца невесты в полдень. Хотя римские бракосочетания не были религиозным договором, в этот день имели место различные церемониальные обряды, включая принесение в жертву свиньи, чтобы обеспечить добрые предзнаменования для союза. Брачующаяся пара обменивалась словами согласия, и брак закреплялся, когда замужняя женщина из гостей (pronuba) брала правые руки невесты и жениха и соединяла их. Контракт подписывался при свидетелях, и пару приветствовали пожеланием «Feliciter» — «Удачи». Затем свадебная церемония перемещалась с невестой и ее окончательным эскортом в новый дом, где ее муж выходил вперед, ожидая новобрачную.

Мы можем представить себе эту сцену, как и далекие звуки пения, отражающиеся эхом по всему городу на фоне звуков вечерних шагов и бормотания торговцев, запирающих на ночь свои лавки. Скользя вдоль маршрута процессии, сильно пахнущего горящими сосновыми факелами, флейтисты играли, пока хриплая компания, разгоряченная участием в свадебной церемонии, которую она только что покинула, следует мимо в высоких двуколках, распевая традиционные свадебные песни «Гимн Гименею» и «Таласио», разбрасывая горсти орехов бегущим рядом детям и любопытным местным жителям, которые вышли поглазеть на проходящую процессию.

В центре прижатой брачной фаты Ливии (flummeum) цвета яркого яичного желтка пламенел, как маяк в темноте, уложенный венок из вербены и сладкого майорана. Желтые в цвет ему туфли (socci), вероятно, расшитые жемчугом, то выглядывали, то прятались от глаз под опоясанной туникой, когда ее, держа за руки, вели два маленьких мальчика, отобранные из отпрысков женатых друзей семьи, — как обещание, как предвестники детей, которых однажды она принесет. Третий мальчик маршировал впереди с сосновым факелом. Вместо букета вдоль маршрута процессии несли веретено — символ ее новых домашних обязанностей.

Несмотря на присутствие этих безобидных символов респектабельной замужней жизни, атмосфера была густой от юмора, доброжелательного, но скабрезного, с массой рискованных шуток, а также перегруженных намеками песен, которые приходилось терпеть, пока невеста добиралась до дома жениха. Когда, наконец, шумный эскорт Ливии доставил ее к входной двери дома Тиберия Нерона, она обнаружила, что та украшена гирляндами цветов от ожидающего жениха. Как требовалось от нее, она церемонно смазала дверной косяк салом и прикрепила к нему клубки нечесаной шерсти — ритуал, проводимый для сохранения здоровья и достатка для себя и своего нового мужа. Наконец, молодые рабы-мужчины аккуратно перенесли ее через порог. Осторожность была необходима, потому что споткнуться в дверном проеме нового для невесты дома считалось дурной приметой.

После того как она оказалась внутри, после поднесения мужем ей в подарок огня (факел) и воды (в кувшине или другом сосуде), символизирующих ее ответственность как жены за готовку, стирку и ведение дома, другая замужняя женщина отвела ее в новую спальню до того, как туда был допущен жених для завершения брачной церемонии.[27]

Статус Ливии как совсем юной невесты был абсолютно нормальным. Девушки высшего класса в поздней Римской республике обычно вступали в первый брак совсем рано, иногда даже в двенадцать лет. Это продлевало их самые пригодные для деторождения годы в климате, где детская смертность была высокой. Производство детей, наиболее ценный вклад, который римлянки вносили в общество, было обязательным для женщины в положении Ливии — бездетность, вину за которую неизбежно возлагали на жену, а не на мужа, могла стать основанием для развода.

В глазах римских комментаторов положение римских матрон было неразрывно привязано к производству ими детей. Неудивительно, что первым упоминанием Ливии в истории Рима считается 16 ноября 42 года до н. э. — дата официального документального свидетельства о рождении ее старшего сына Тиберия, мальчика, чей крик позднее чуть не выдал укрытие его родителей, когда они бежали через греческий город-государство Спарту. Мальчика, который однажды станет императором Рима.[28]

Тиберий родился в доме на Палатинском холме, в самом лучшем жилом районе Рима. Благодаря близкому расположению к римскому Форуму, центру города, и его духовной связи с ключевыми моментами в мифологическом римском прошлом, таком, как рождение близнецов — основателей города, Ромула и Рема, Палатин был идеальным домом для амбициозного политика, такого как Тиберий Нерон. Истинные «Кто есть кто», создатели и сотрясатели поздней республики, от Цицерона до Октавиана и Марка Антония, тоже выбирали Палатин в качестве своей базы; Ливия, вероятно, сама выросла там в доме своего отца.[29]

За рождением женщиной ребенка в римском мире тщательно следили. С момента зачатия до кормления и отнятия от груди матери предлагался поток советов, некоторые основывались на теориях уважаемых медиков-практиков, некоторые коренились в суевериях и знахарстве. До того как появился малыш Тиберий, Ливии предлагались различные методы опытных жен, чтобы попытаться наверняка родить сына — включая выведение цыпленка в руках и сохранение его теплым в складках платья, где он в должное время превратится в гордого петуха с гребнем, предопределяя появление младенца-мальчика.[30] Более прагматичный, хотя равно ненаучный совет медицинских экспертов вроде Сорана, записанный несколько позднее, уже во II веке, рекомендовал, что лучшее время для зачатия — в конце менструации, после легкого завтрака и массажа.

Домашние роды были единственно возможными, и у богатой роженицы, такой как Ливия, комната была наполнена женщинами; в богатых домах несколько акушерок тогда находились в постоянном штате. Мужья в комнате для родов не присутствовали, хотя отец Октавиана, Гай Октавиан, как сообщали, опоздал к голосованию в Сенате в 62 году до н. э., когда рожала его жена Атия. О посещении мужчинами врачей почти не сообщается. Замечательная терракотовая надгробная плита из Изолы Сакры возле римского порта Остия предлагает нам необычайный вид римской женщины в процессе родов. Акушерка (которой, вероятно, и посвящен этот грубо высеченный похоронный рельеф) согнулась на низком стуле перед рожающей женщиной, голой, крепко вцепившейся в подлокотники кресла для родов; торс роженицы поддерживает другая женщина, стоящая позади нее. Из других медицинских источников мы знаем то, что не показывает рельеф — в сиденье такого кресла существовала серповидная дыра, через которую ребенка принимала сидевшая на корточках акушерка.[31] Неприятного вида вагинальный расширитель, сделанный из бронзы, был найден в руинах Помпеи, такие приспособления могли использоваться для проверки родового канала в случае осложнений. Если следовать совету, записанному Сораном, под рукой находились горячее масло, вода и компрессы, а воздух наполняли запахом трав — таких, как мята болотная, а также свежих цитрусовых, чтобы облегчить самочувствие измотанной матери.[32]

В античности роды были опасными и для матери, и для ребенка. По оценкам, около четверти младенцев умирало до первого дня рождения, а похоронные эпитафии на кладбищах часто звучат траурными песнями матерям, которые умерли в родах.[33] Но в случае успешного разрешения, как в случае удачного рождения Тиберия шестнадцатилетней Ливией, дом вскоре заполнялся поздравляющими, друзьями, хлопающими по спине гордого отца, и есть письменные свидетельства, что родившие женщины получали помощь от женщин — членов их семьи.[34]

Через девять дней для ребенка устраивался день церемониальных очистительных ритуалов, называемый lustrate, во время которого он или она получали официальное имя.[35] Публичный осмотр не заканчивал вопроса воспитания ребенка. Несмотря на тот факт, что большинство женщин из элиты, судя по всему, передавали своих детей кормилице, многие древние источники критиковали эту практику и настаивали, чтобы женщины сами кормили своих младенцев грудью. Описание II века говорит о философствующем наблюдателе по имени Фаворин, критикующем мать девочки за попытку лишить дочку крайне необходимого вскармливания грудью вскоре после рождения, настаивая, что моральный облик ребенка будет испорчен молоком иноземной рабыни-кормилицы — которая в придачу может быть склонна к вину. Затем он раскрывает мысль до конца:

«Как же неестественно, неправильно и не по-матерински родить ребенка и сразу же отослать его от себя?.. Или, может быть, вы думаете… что природа дала женщине соски для красоты, а не с целью вскармливания детей, лишь как украшение груди?»[36]

Интеллектуальные критики, вопреки гинекологическому руководству Сорана, рекомендовали измотанной матери кормилицу. Но высмеивание женщин, которые не хотят выдержать испытание и испортить деторождением фигуру, было традиционно для общества с долгой, окрашенной в розовый цвет памятью. Именуемая женским нарциссизмом, эта практика изображалась критиками как явный контраст с добрыми старыми днями раннего Рима, когда Корнелия, уважаемая матрона II века до н. э., как говорят, обходилась без наемной помощи и растила своих детей «у груди» и «на собственных коленях».[37]

Древняя биография Тиберия говорит, что Ливия сама наняла кормилицу, или nutrix, чтобы та заботилась о ее сыне, — это один из очень немногих штрихов, который есть у нас об этом периоде ее жизни.[38] И все-таки он важен, так как проникает непосредственно в суть римского представления об идеальной женщине, создавая критерий, по которому судили Ливию и ее преемниц как первых леди Рима. Женщины редко заслуживали похвалу в древних записях о действиях в собственных интересах; скорее их хвалили за содействие интересам их мужей и сыновей и за добавление через них славы Риму. Корнелия, как мать политических популистов, братьев Тиберия и Гая Гракхов, восхвалялась за управление ими в детстве, воспитание их красноречивыми ораторами и морально образцовыми молодыми людьми, вскормленными на материнском молоке. Таким же образом детали воспитания Ливией Тиберия сохранились не потому, что древние биографы были заинтересованы в личности Ливии, а потому, что было важно понять, как воспитание ею Тиберия могло отразиться на взрослом человеке и императоре, которым он со временем станет.

Эти обзоры еще не были написаны, когда родился Тиберий. На этой стадии, несмотря на впечатляющее фамильное древо, Ливия все еще оставалась пешкой среди огромного числа статистов в великом историческом повествовании об этом бурном периоде римской истории. Но развертывающиеся политические события и устремления ее мужа вскоре продвинули ее ближе к центру действий.

На фоне общей победы Марка Антония и Октавиана над Брутом и Кассием при Филиппах в 42 году до н. э. — победы, которая состоялась в результате самоубийства отца Ливии, — медовый период для хитрых соперников не продлился долго. Взаимоотношения между харизматическим боевым ветераном и амбициозным политическим вундеркиндом всегда были браком по расчету. По возвращении со сцены, где была одержана победа, Антоний отправился управлять своей долей территории на востоке Римской империи. Третьему триумвиру, Лепиду, осталась провинция в Африке, а Октавиану достались Италия — и трудная задача вернуть землю и снова перераспределить ее среди своих солдат, которым была обещана награда за поддержку триумвиров в борьбе против Брута и Кассия. Очень скоро между лагерями Октавиана и Антония началась холодная война, которая в течение последующего десятилетия проявила некоторые признаки перехода в горячую стадию.

Лепид остался несколько в стороне от этой борьбы, измотанные борьбой правящие классы оказались под давлением, вынужденные объявить о своей лояльности одному из соперничающих кандидатов. Вскоре Тиберий Нерон сделал свой выбор, вывесив свой флаг на мачте Антония. Ливия с их новорожденным сыном, укрывшиеся в 41 году до н. э. вне Рима, направились в Перузию (современная Перуджа) в Центральной Италии, где отыскали жену Антония, Фульвию, и его брата Луция, пытавшихся направить против Октавиана недовольство тех итальянцев, чьи земли были переданы в другие руки.[39]

Третья жена Антония, Фульвия, была сомнительно необходимой фигурой в этой кампании. Характерное покушение на нее, описанное в древних источниках, подсказывает нам, что имелось про запас для других femmes dangereuses имперской эры. Рим был агрессивно милитаристским обществом, которое воспринимало войну как высший подвиг. Присутствие женщины на передовой линии ослабляло ее, делая Фульвию первой мишенью для противников Антония, которые использовали для своей пропаганды факт присутствия женщины, выполняющей на поле боя действия своего мужа. Недавние археологические открытия в Перудже и находки метательных снарядов, запускавшихся во время противостояния враждебных сторон, позволяют нам прочувствовать вид использовавшейся риторики. Находки включали баллистические орудия, на которых были нацарапаны унизительные оскорбления в адрес Фульвии: «Рвусь к твоему лону, Фульвия» или «Бедняги Луций, Антоний и Фульвия, подставляйте свои зады».[40]

Отзывы о Фульвии в анналах римской истории едва ли более лестны, чем эти грубые надписи.[41] По словам одного древнего историка, после смерти самого резкого критика Антония, Цицерона, Фульвия потребовала принести ей его голову и проткнула уж очень шустрый язык великого оратора своей золотой шпилькой для волос — импровизированный женский вариант кинжала или меча. Это создало ей репутацию жуткого гибрида женского и мужского естества. Октавиана тоже подозревали в авторстве непристойной поэмы о ней, в которой он заявлял, что Фульвия, недовольная отношениями Антония с другими женщинами, умоляла Октавиана: «Сразись со мной или поимей меня» — но он это приглашение насмешливо отклонил.[42]

Для римской женщины быть замеченной на традиционно мужской территории, подобной той, на которой действовала Фульвия, не вело автоматически к ее осуждению. Сильно идеализированная история города в своей мифологической части пестрит историями о женщинах, подобных юной Клелии, прославляя ее за спасение группы женщин, заложниц этрусского короля Порсены, которых она уговорила переплыть с ней через Тибр под градом вражеских копий. Ее всенародно отблагодарили, воздвигнув статую на Аппиевой дороге, — честь, доступная во время Республики почти исключительно одним мужчинам. Других женщин, и литературных, и реальных, хвалили за их «мужскую» храбрость при совершении самоубийства. Наиболее заметной в этой группе была Лукреция, изнасилование которой Секстом Тарквинием, сыном римского царя Тарквиния Гордого, стало толчком для свержения монархии в 509 году до н. э. и основания Республики на выраженных демократических принципах. Лукреция заслужила вечную похвалу и стала ролевой моделью для римских женщин за то, что после изнасилования поразила себя в сердце, не позволив скомпрометировать свою чистоту и принести бесчестие своему отцу и мужу.

Были и еще женщины, что напрямую вмешивались в конфликт между воюющими мужчинами, выступая как посредники в установлении мира. В ответ на мольбы других римских матрон города Ветурия и Волумния начали переговоры об уходе от городских ворот Кориолана, сына и мужа соответственно, угрожавшего вторжением в Рим в V веке до н. э. Когда похищение сабинянок самыми первыми римскими поселенцами стало угрожать возникновением войны между горожанами и их соседями, именно мольбы женщин привели к миру.

Все эти легенды возникли в римской истории во времена суровых перемен, когда свергали тиранов или разрушали их планы, восстанавливая естественное течение дел. Существовало высказывание, что если бы все женщины были так целомудренны, как Лукреция, так храбры, как Клелия, и так мудры, как Ветурия и Волумния, Рим никогда бы не попал в ловушку порока, коррупции и деспотизма, что столь ярко проявлялись в различные моменты его истории.[43]

Как правило, женщины вроде Фульвии и Клеопатры, вторгавшиеся на эксклюзивно мужскую политическую и военную территорию, рассматривались как предвестники перемен. Разделительная линия между женской сферой домашней жизни и публичным миром мужчин была строго зафиксирована, и горе любой женщине, ощутившей, что переступила ее. Одной такой фигурой республиканской эры стала Клавдия Метелла, упомянутая в судебной речи, произнесенной в 56 году до н. э. Цицероном, когда он защищал ее бывшего любовника, Целия Руфуса, за попытку убить ее. Цицерон заявил, что голословное обвинение было сфабриковано братом Клавдии, Клавдием, с которым Цицерон имел давнюю вражду. Цицерон опорочил статус Клавдии как свидетельницы, заявив, что она входила в шумную, пьющую и развратную компанию, что жила на популярном морском курорте Байя, к югу от Рима. Самое страшное слово, которое он использовал, было «печально известная» — подразумевая, что Клавдия нарушила неписаное правило римского общества, диктовавшее обязанность женщины быть видимой, но не слышимой.[44]

Однако прежде всего реальной целью таких выпадов были мужчины, так или иначе оказавшиеся в зависимости от вторжения женщин в публичную сферу — согласно римским понятиям о мужественности, они представлялись слабыми и женственными, неспособными содержать в порядке собственный дом. По крайней мере, именно такие эмоции прятались за описанием Фульвии как «женщины, которая не занимается прядением и домом, ей не интересно установление власти над мужем, который является простым горожанином, она хочет править правителем и командовать командиром — и следовательно, Клеопатра должница Фульвии в том, что учила Антония подчиняться женщине».[45] Полностью противоположные эпитафии на гробницах женщин этого периода прославляли исполнительниц домашней роли, которые все без исключения рожают детей, любят своих мужей, ведут дом, прядут шерсть и могут поддержать разговор, но знают свое место.[46] Для римского образа мышления сидящая с веретеном домохозяйка была идеалом женщины, слепленным в образе героической мученицы Лукреции, которая ткала за своим ткацким станком, когда ее насильник впервые увидел ее. Контраст между нею и бесстыжей Фульвией не мог быть более ярким.

В конце концов кампания Фульвии и Луция по привлечению оппозиции Октавиану на сторону Антония была подавлена в начале 40 года до н. э., когда войско Октавиана осадило их лагерь, заставив восставших хаотично отступить, увлекая за собой и Тиберия Нерона с Ливией. Следующий год их жизни прошел в изгнании, в странствиях, и маршрут их неясен. Вынужденные сначала переместиться на курорт Пренесте восточнее Рима, они двинулись оттуда до Неаполя, а затем на Сицилию, где муж Ливии надеялся получить защиту от другого изменника — Секста Помпея, использовавшего остров как свою базу после бегства с места поражения своего отца Помпея от войск Юлия Цезаря. Но Октавиан начал попытки помириться с Секстом Помпеем, и Ливии с Тиберием Нероном пришлось уехать в Грецию, где Спарта, похоже, наконец-то оказала паре эмигрантов теплый прием — вероятно, благодаря имени Клавдия, семейство которого имело интересы в этом регионе. Когда место, где они скрывались, было раскрыто, им пришлось бежать через горящие леса Спарты.[47]

Таковы были беспокойные обстоятельства первого вступления Ливии в рушащийся мир поздней Республики. Более красочные детали — горящее платье и волосы, когда она бежала через пылающий лес, ее отчаянные попытки успокоить кричащего сына, читаются сейчас почти как предыстория к биографии политического кандидата, как хроника борьбы против трагических обстоятельств.

Невозможно не удивляться тому, что юная Ливия сделала в ее ситуации. В отсутствие первичных или даже вторичных источников мы никогда не узнаем, была ли она добровольным соучастником политических амбиций Тиберия Нерона или же просто его пассивным сообщником, чьей единственной возможностью было покорно следовать по стопам мужа? Рисунки из Помпеи, относящиеся к I веку, на которых римские женщины, хотя сами и лишенные права голоса, оказывают поддержку определенным выдвинутым кандидатам, и действенный пример, поданный республиканскими матронами, такими как Фульвия, показывают, что женщины могли оказывать поддержку политическим акциям своих мужей.[48]

Несмотря на римскую концепцию публичных выступлений как еще одного чисто мужского действия, женский протест не оставался не услышанным. Самый известный инцидент имел место за год до осады Перузии в 42 году до н. э., когда дочь одного из великих ораторов, Гортензия, произнесла речь против введения триумвирами налога на богатых женщин Рима, чтобы расплатиться за войну с Брутом и Кассием, — налога, позднее частично отмененного. Ливия, теперь, когда ее отец умер и она стала sui iuris (независимой, свободной от надзора опекуна, который следил за ее делами), могла законно оставить Тиберия Нерона, если бы захотела. Но, наоборот, она осталась с мужем и вела себя таким образом, что даже тот, кто обличал ее в более поздние годы, признавал благородным поведение женщины в этот период. Это подтверждает историк Тацит, который с одобрением писал о добродетелях, проявляемых женщинами в бурные времена, «сопровождая своих детей при побегах [и] следуя за своими мужьями в ссылку».[49]

Тем не менее брак с Тацитом Нероном, при всей его впечатляющей жертвенности, никогда бы не принес Ливии больше, чем просто упоминание их побега в анналах римской истории, если бы не другая женщина, которая временно оказалась в свете общественного внимания.

Пытаясь залатать трещины в своем хрупком союзе, Октавиан и Антоний теперь согласились прекратить войну в Перузии и установить перемирие. В октябре 40 года до н. э. в порту Брундизий (Бриндизи) на Адриатическом побережье Италии были согласованы условия мирного договора, который подтвердил передачу восточных провинций империи Марку Антонию, а западных провинций Октавиану, в то время как третий член, Лепид, был отправлен в африканские провинции, подальше от эпицентра действий.

Чтобы скрепить договор, Октавиан воспользовался опытом своего двоюродного деда Юлия Цезаря, предложив противнику свою недавно овдовевшую старшую сестру Октавию, которая тринадцать лет назад уже послужила для подобной сделки, будучи предложена Цезарем своему сопернику Помпею (но была отвергнута последним). Фульвия умерла годом раньше от болезни, когда пыталась присоединиться к Антонию в Греции. Это убрало все препятствия с его стороны. И хотя римские традиции рекомендовали соблюдать десятимесячный траур после смерти в мае предыдущего мужа Октавии, Гая Клавдия Марцелла, прежде чем она снова выйдет замуж, политические нужды ее брата не могли ждать. Антоний принял предложение. Договор и сопровождающий его брак гарантировали мир между Антонием и Октавианом, а 29-летняя Октавия стала клеем, скрепившим пакт.[50]

Октавия была спокойной женщиной эры римских политиков, ныне ее помнят в основном как пассивного наблюдателя, играющего роль фона для куда более яркой и экзотической соперницы — Клеопатры. В своей трагедии «Антоний и Клеопатра» Шекспир описывает ее как «святость, холодность и спокойствие в речи», намекая, что именно ее фригидность кинула Антония в руки «египетской красавицы». А недавняя телевизионная драма о Римской империи изобразила ее как грустную мокрую ледышку, безвольную пешку в планах ее матери-интриганки Атии.[51]

Но в древности репутация Октавии была более впечатляющей. Вслед за вдохновенными панегириками от ее брата Октавиана, ее представляли женщиной, чья красота, честь и благоразумие вполне успешно могли привлечь блуждающий взгляд повесы Антония. Кроме того, она показала себя хорошей матерью. Через три года после Брундизия она родила двух дочерей, Антонию Старшую и Антонию Младшую, которых она вырастила вместе со своим сыном и двумя дочерьми от первого брака, а также двумя пасынками от брака Антония с Фульвией — итого семь детей.[52] В общем, Октавия в глазах римлян была великолепным образцом женщины и супруги, противостоящим образам дурных женщин типа Клеопатры или Фульвии, повторением образа матери, как Корнелия — тем, чьему примеру положено было следовать другим женщинам ее поколения.

Но в одном важном моменте роль, предназначенная Октавии при замужестве с Антонием, представляла собой разрыв с прошлым. Вскоре после их свадьбы Антоний выпустил на монетных дворах, работавших в различных восточных городах, находящихся под его контролем, серию золотых, серебряных и бронзовых монет, изображающих его и его новую невесту. Крохотные, с ноготь, образцы этих монет сохранились, демонстрируя головы Октавии и Антония. Портреты пары отчеканены или отдельно на оборотной и лицевой стороне, или вместе, с накладывающимися профилями.

Выпуск этих монет был сильным шагом. Демонстрируя новый династический альянс, связывающий две половины империи в показной счастливой гармонии, монеты делали Октавию первой явно распознаваемой живой женщиной, законно появившейся на официальной римской монете. Насколько известно, впервые образ римской женщины оказался рядом с мужем, поддерживая его политические верительные грамоты.[53]

Выбор монеты как средства публичной демонстрации для римской женщины был особенно действенным. Монеты дублировали и распространяли этот образ в огромных количествах, быстро находя путь в ладони и кошельки подданных. Вообще-то первый публичный портрет Октавии находился в рамках существующих римских традиций, изображая ее как хорошую и преданную жену, спокойную поддержку для мужа. Даже ее прическа была демонстрацией: тщательно собранная укладка, известная как nodus (то есть «узел»), с ясно различимым валиком волос, уложенным надо лбом. Такая высокая прическа с валиком была очень модной в среде как обеспеченных, так и менее богатых женщин I века до н. э. Ее сдержанная строгость предполагала пристойный образ респектабельной римской жены и матери, и это был тот образ, из которого Октавия никогда не выходила за всю свою жизнь — по крайней мере на официальных портретах.[54]

Но, несмотря на успокаивающее наличие нодуса, монеты, выпущенные после Брундизия, нарушали статус-кво, который ранее не предусматривал изображение живой женщины на государственной иконографии. Портреты женщин появлялись на монетах в восточных провинциях империи — но никогда на монетах, выпущенных самим Римом.[55] Для Сената изображение женщины на монете, выпускаемой, чтобы представить власть Рима подданным, было поразительной инновацией. Вскоре Октавиан использует это, чтобы ударить противника его же оружием.[56]

Однако пока монеты напоминали подданным о единстве изображенной на них пары — и единстве в сердцах триумвирата, а Октавия играла роль цемента, скреплявшего все сооружение. Некоторое время царила иллюзия, что эти ранее жесткие противники играют в счастливую семью, а перемирие, заключенное в Брундизии, пролило масло на тревожные воды средиземноморской политики.

В рамках условий отдельного курса, проводимого Антонием и Октавианом по отношению к Сексту Помпею, обосновавшемуся на Сицилии, людям, выступившим против триумвиров, было позволено вернуться из ссылки без репрессий. Эта амнистия, наконец, позволила Ливии с мужем и сыном закончить неудобную жизнь в бегах. Они вернулись в Рим в 39 году до н. э. Однако в качестве наказания за нелояльность некоторым противникам триумвиров была возвращена только четверть их конфискованного имущества. Тиберий Нерон был среди тех, кому было определено такое наказание. Это, безусловно, означало конец любых перспектив яркой политической карьеры для мужа Ливии и стало чем-то вроде ухода на пенсию, знаком, посланным бывшему претору. Но жизнь Ливии уже собиралась сделать удивительный поворот.[57]

Когда Антоний в октябре уехал на восток с новой женой, его юный шурин пересмотрел свои брачные планы. Сын респектабельного, но незаметного семейства всадников, чьи связи с Юлием Цезарем через его мать являлись единственной претензией на высокое положение, необычайно амбициозный Октавиан больше всего нуждался в выгодной женитьбе. Годом ранее, в 40 году до н. э., он женился на Скрибонии, дважды разведенной женщине на десять лет старше него. Этот брак был обусловлен ее тесными семейными связями с сицилийским изменником Секстом Помпеем, с которым Триумвират в это время пытался прийти к соглашению. Предыдущая женитьба Октавиана на дочери Фульвии, Клавдии, была расторгнута, когда он сразу же после этого рассорился с отчимом Клавдии, Антонием. Перед этим Октавиан имел как минимум еще одну разорванную помолвку — демонстрируя скорость и легкость обручения, развода и повторного брака в среде римской элиты в той обстановке, когда мужья, отцы и братья, нуждаясь в составлении системы союзов между влиятельными семьями, использовали родственниц-женщин в качестве валюты.[58]

Но к концу 39 года до н. э., демонстрируя, как легко заключать и разрывать подобные союзы, Октавиан развелся со Скрибонией — через несколько часов после того, как она родила их единственную дочь Юлию — и пригласил беременную бывшую жену одного из своих политических противников переехать к нему в качестве будущей невесты. Этой беременной женщиной была Ливия. Год, который она начала в политической ссылке, закончился для нее в качестве супруги одного из двух самых влиятельных людей в мире.[59]

Встреча этой пары, бросившей своих приличных супругов, стала предметом сильнейшей путаницы и бурных дискуссий. Позднее Октавиан так писал о своем внезапном решении развестись со Скрибонией всего лишь после года брака: «Я не мог переносить ее ворчание».[60] Его критики, такие как Тацит, который рассматривал события прошлого с выгодной позиции следующего века, заявляли, что, наоборот, Октавиан был пленен и соблазнен красотой Ливии и украл ее у Тиберия Нерона силой. Едкие письма от Антония его сопернику, сохраненные его имперским биографом Светонием, намекают, что Скрибонии было указано на дверь за слишком громкий протест из-за появления соперницы и что Октавиан был настолько распутным, что однажды даже соблазнил на обеде жену своего гостя, растрепав ей волосы и вернув ее к столу с пылающим лицом. Возможно, это и была Ливия, хотя точной информации у нас нет.[61] Однако другие источники изображают Тиберия Нерона не столько обманутым мужем, сколько добровольным соучастником: якобы он даже заявил, что заменит отца своей бывшей жены на церемонии бракосочетания, а потом присоединился к празднованию.[62]

Еще большая интрига окружает тот факт, что во время ее второй помолвки осенью 39 года до н. э. Ливия была уже на шестом месяце беременности вторым сыном, Друзом, которого она родила 14 января 38 года до н. э., уже живя под крышей Октавиана. У нее было всего три дня, чтобы оправиться от родов, прежде чем 17 января состоялась свадебная церемония.[63] Предсказуемо, что беременность Ливии дала пищу острым языкам. Известное желание Октавиана соблюсти приличия, даже обращение за консультацией к жрецам о возможности женитьбы на беременной женщине, не остановило неизбежных спекуляций об отцовстве Друза, вылившись в саркастическую эпиграмму, которая веселила население Рима:

«Везет же тем родителям,

Ребенок у которых

Лишь три месяца в утробе!»[64]

Анекдоты, окружавшие их союз, смущают глубиной подробностей; историками было выдвинуто несколько теорий в попытке распутать тугой узел этой истории. Топливо для слухов о незаконнорожденности Друза могли подбрасывать острые на язык союзники Антония. Другие доказывали, что собственные сыновья Тиберия Нерона позднее могли попытаться очиститься от предположений, что их отец был в некотором роде рогоносцем, распространяя сведения о его согласии на все акции.[65] Оба варианта правдоподобны, так как и тот и другой давали римскому истеблишменту возможность поставить дымовую завесу над неудобным историческим эпизодом.

За сохранением таких историй ясно проступает другая тема. Те, кто читал или слушал рассказы об уводе Ливии у Тиберия Нерона, должны были обратить внимание на мужественные проявления соперников — ось, на которую нанизывались все римские политические баталии. Некоторые хотели изобразить Тиберия Нерона человеком высокой морали, другие делали заключение, что Октавиан из них двоих более мужественный.[66]

Но по крайней мере одно твердое заключение о мотивах брака Октавиана и Ливии сделать можно. Доказанная способность Ливии к деторождению, как и ее фамильное древо, были бесценными качествами для ее нового мужа. Родство Октавиана с убитым диктатором Юлием Цезарем открывало множество дверей при его продвижении вверх по политической лестнице, — но его собственная ближайшая семья однозначно принадлежала к среднему классу, оставляя его мишенью для насмешек римской политической аристократии, которая быстро улавливала запах буржуазности. Женитьба на Ливии с ее безупречной семейной родословной, связывающей две знатнейших и наиболее уважаемых римских политических династии, Клавдиев и Друзов, могла эффективно заткнуть рот всем критиканам. Такие соображения не могли пройти мимо Октавиана при повороте его внимания на жену одного из своих противников.

Возражал или не возражал Тиберий Нерон против того, что его отодвинул от бока собственной жены более молодой соперник, протестовать было бесполезно. Его звезда закатилась, его политическое влияние в Риме было почти исчерпано, он потерял большую часть своей собственности в изгнании — полный контраст с блестящим взлетом Октавиана, стоящим теперь в одном шаге от сбора всех карт в его имперской колоде. Сдаться с хорошей миной в такой ситуации было, вероятно, наилучшим вариантом. Отойдя от дел, Тиберий Нерон тихо прожил еще пять лет после развода и умер около 32 года до н. э., назначив Октавиана опекуном обоих своих сыновей. Дети жили с Тиберием Нероном с момента развода, как предписывалось римским законом, который обычно отдавал детей на попечение отцов.[67] В должное время девятилетний Тиберий взошел на место оратора на римском Форуме, чтобы произнести похоронный панегирик своему отцу.

Скрибония ушла в тень и, похоже, никогда больше не вышла замуж — хотя прожила далеко за восемьдесят, достигнув очень пожилого возраста для этого времени. Не ясно, позволили ли ее маленькой дочери Юлии остаться с ней или она ушла к отцу; детям позволяли оставаться с матерями, когда так было удобно. Из-за младенческого возраста Юлии и политических забот Октавиана, возможно, девочку оставили на попечении матери.[68] Однако история Скрибонии драматически интересна благодаря дальнейшей жизни Юлии. Недружелюбный портрет, данный Октавианом бывшей жене, как сварливой ворчунье, остается самым известным ее описанием, но другие авторы древности восторгались ею. Философ Сенека называл ее gravis femina («серьезная» или «достойная» женщина) за ее умный совет, данный много лет спустя опозоренному внучатому племяннику о том, как принять наказание по-мужски. Поклонник одной из ее дочерей от более раннего замужества обращался к ней ласково «дорогая мать Скрибония».[69] Это был популярный эпитет для некрологов — но ее беспредельная преданность как матери действительно осталась ее самым замечательным наследием.

Домом для сыновей Ливии от Тиберия и для ее пятилетнего Друза после смерти их отца в 32 году до н. э. стало элегантное, пусть и относительно скромное серое каменное строение на Палатинском холме, занятое их теперь 26-летней матерью и новым отчимом. Дом был конфискован Октавианом во время кампании объявлений вне закона после битвы при Филиппах у семьи Квинта Гортензия, знаменитого оратора и великого соперника Цицерона, который скопил богатство как юрист и со временем оставил виллу в наследство своей дочери Гортензии и ее сыну Квинту Гортензию Горталу. Оба были ярыми противниками Октавиана. Гортензия, которая унаследовала отцовский дар ораторства, стала героиней для республикански настроенных женщин XVIII века, таких как британский историк Кэтрин Маколи[70] (которую столь обожала первая леди Америки Эбигайл Адамс и другие американские дамы-писательницы) — за ее противостояние Октавиану и его планам обложения налогом богатых римских женщин в 42 году до н. э. Брат Гортензии погиб при Филиппах, сражаясь за Брута и Кассия. Забрав себе их фамильный дом, Октавиан не только посыпал солью их раны, но и объявил о своей победе при Филиппах самым очевидным возможным образом.[71]

В литературе сохранились лишь слабые следы о действиях Ливии в качестве жены Октавиана в течение следующих десяти лет. Но мы можем набросать картину богатой жизни римской матроны, выдвинувшейся в первый круг республиканского римского общества. Источником, например, могут быть письма Цицерона, посвященные впечатлениям о домашних шутках и очаровательных светских сценках, в которых проводили время женщины из высшего света, — вроде его собственной жены Теренции, чье огромное личное состояние использовалось для финансирования политической карьеры Цицерона и для организации жизни его дочери Туллии, когда-то предмета ухаживаний Тиберия Нерона.[72]

Написанные за два десятилетия до жестокого убийства в 43 году до н. э., письма Цицерона, в основном адресованные его близкому другу Аттику, создают радостный портрет идиллической семейной жизни. Мы видим упоминания о Теренции и Туллии, совершающих долгие, ленивые летние прогулки по семейным хорошо ухоженным имениям у моря в прибрежных курортных местах, таких как Антиум к югу от Рима, — такие развлечения на отдыхе были особенно популярны у имперской аристократии. Городская жизнь тоже предлагала женщинам много развлечений. Хотя им было запрещено входить в общественные здания, такие как Сенат, римские женщины имели относительную свободу передвижения, особенно по сравнению с их предшественниками, изолированными от общества афинскими женщинами. Помимо женских религиозных собраний, таких как ритуалы Благой Богини (Bona Dea), существовало множество развлечений — посещения театров и общественных игр, на которых, в отличие от более поздних лет, женщинам позволялось сидеть с мужчинами. Это давало возможность не только наслаждаться зрелищем, но и общаться с друзьями; как заметил ехидный поэт Овидий несколькими годами позднее, цирк был отличным местом затевать любовные дела. Он советовал своим читателям пытаться обмахивать предмет своего ухаживания программкой, чтобы завоевать ее улыбку.[73]

Затем были званые обеды, на которых строили планы, принимали гостей и наносили ответные визиты. В отличие от классических афинских дам, уважаемые римские женщины ели, откинувшись на кушетках, рядом с мужчинами — хотя на избыточное потребление женщинами вина смотрели неодобрительно.[74] Одно из немногих имеющихся у нас упоминаний о занятиях Ливии в 30-е годы говорит, что в 36 году до н. э. она, ее дети и Октавиан устроили государственный банкет, отмечающий окончательную победу над Секстом Помпеем, — все иллюзии о перемирии с которым рассеялись после развода Октавиана со Скрибонией. Последовало несколько морских столкновений, прежде чем Секст был разбит помощником Октавиана, Марком Агриппой, в битве при Навлохе. Если вслед за публичными торжествами следовал традиционный обед с протоколом, то Ливия должна была приглашать гостей-женщин, а Октавиан — мужчин.[75] Так как мужчинам дозволялось посещать приемы в одиночку, а женщин должны были сопровождать кто-то из мужчин, вероятно, число гостей-мужчин зачастую превосходило количество женщин. Как и на подобных смешанных приемах в XIX веке, женщинам приходилось ограничивать свои разговоры приемлемыми темами и не пытаться вступать в мужские беседы на такие темы, как, например, обсуждение современных поэтов. Но иногда им позволялось оставаться на послеобеденные мероприятия — например, литературные чтения, выступления фокусников и даже шутов, хотя на некоторых приемах не одобрялось, если женщинам позволяли смотреть эти представления.[76]

Как и у Теренции, ежедневная рутинная жизнь Ливии вращалась в основном вокруг дел ее мужа, которые доминировали, во всяком случае в первую половину дня, из-за salutatio — обязательных ежедневных приемов, которые начинались на восходе и представляли собой бесконечный поток друзей и клиентов, толпой приходящих к порогу всех выдающихся политиков вроде Цицерона и Октавиана. Посетители искали их помощи или совета во всевозможных личных и деловых вопросах. Цицерон писал, что ненавидит эти ежедневные занятия, жалуясь Аттику, что единственный отдых для него — это пребывание с женой и детьми. Ожидалось, что в это время женщины элиты проводят утро, давая задания прислуге и проверяя, как ведется домашнее хозяйство. Наверняка не известно, принимали ли женщины конца Республики, вроде Ливии и Теренции, во время утренних salutati своих посетителей — но Ливия наверняка выполняла это в период имперской эры. Но мы точно знаем о предложениях к женщинам нанести визит вежливости. Время от времени женщины даже принимали доверенных посетителей-мужчин без сопровождения, как делала это жена Аттика, Пилия, когда однажды одолжила виллу Цицерона на озере Лукрин на время летнего отпуска, проводимого без мужа и дочери.[77]

Знатные римские семьи обычно имели несколько имений для личного пользования, ранней весной они переезжали из зимних городских домов в роскошные виллы на модных прибрежных курортах, таких как Антиум, а в душные летние месяцы сбегая в прохладу Альбанских или Сабинских гор недалеко от Рима, где склоны были усеяны летними дачами элиты.[78] Как показывают письма Цицерона, для респектабельных римских матрон было вполне приемлемо путешествовать по Италии без сопровождения мужей. Определенные богатые римские женщины этого периода, включая Терентию, Фульвию и саму Ливию, известные как владелицы значительной собственности, имели особые права. Жемчужиной во впечатляющих владениях Ливии, унаследованной, вероятно, от отца, была великолепная сельская вилла в местечке, известном сегодня как Прима-Порта, в девяти милях от города по виа Фламиния — одной из главных дорожных артерий, ведущих из Рима на север. Большинство рассказов о ее частной жизни помещают ее туда вскоре после брака с Октавианом.

Вилла, впервые найденная в 1596 году, вплоть до вскрытия ее развалин при раскопках в конце XIX века не связывалась с собственностью Ливии и была отнесена к таковой частично из-за нахождения там так называемого Прима-Порта Августа — самой известной из существующих статуй супруга Ливии.[79] Лежащее высоко на холме поместье имело прекрасный сад, с террасы которого открывался захватывающий дух вид на окрестности, с замечательной перспективой долины реки Тибр в сторону Рима и Альбанских гор, чьи склоны пестрели священными усыпальницами. Благодаря ржаво-красному туфу окрестностей, который использовался также при строительстве дома Ливии, Прима-Порта в древности называлась Saxa Rubra, или Красные Скалы; древние знали виллу под именем Gallinas Albas, что переводится разговорным языком как Дом Белой Куропатки.[80]

Хозяева римских вилл ценили в своих домах у гор прохладу и тень. Журчащие фонтаны и благоухающие сады создавали освежающую прохладу в жару, и владельцы предпочитали располагать спальни и столовые в центре дома, подальше от жары наружных стен.[81] Но все-таки оставались возможности впустить окружающую природу внутрь, как показало замечательное открытие 1863 года на вилле Ливии огромной подземной летней столовой (triclinium), размером чуть меньше чем двадцать на сорок футов. Рисунки на стенах создавали здесь удивительную иллюзию средиземноморского райского сада, заросшего маками, дамасскими розами, барвинком и хризантемами. На фоне цвета теплой бирюзы среди ветвей лимонных, апельсиновых, гранатовых деревьев и кипарисов летали черные дрозды, соловьи и серые куропатки; на мраморной балюстраде стояла даже клетка для птиц, а вокруг расстилалась аккуратная лужайка, окруженная тростниковым плетеным забором. Укрытая от палящей летней жары этим прохладным подземным помещением, в которое вели крутые ступени, Ливия когда-то играла тут роль политической хозяйки для гостей своего мужа, которые или приезжали с соседних вилл, или добирались из недалекого Рима. Она могла даже быть автором самого уникального дизайна триклиниума.[82]

Посетители, ближе вглядевшиеся в эту буйную ботаническую и орнитологическую фреску, теперь украшающую прохладный, с кондиционером, музей, часть Национального музея в Риме, найдут в ней интригующие детали. Пристроившиеся среди пальм и сосен, на стенах комнаты старательно размещены лавровые деревья — достаточно обычные в римских садах, но имеющие особое значение в этом случае. Присутствие в декорациях лавров вместе с куропаткой в названии виллы перекликается с известным предзнаменованием, которое, как говорят, было послано Ливии во время ее пребывания тут. Это предзнаменование сформировало ключевую часть самовозвеличивающей, победной легенды ее мужа в годы после битвы при мысе Акция.

Известная по нескольким древним источникам, легенда повествует о том, что вскоре после заключения брака с Октавианом Ливия возвращалась на виллу, когда внезапно белоснежный птенец куропатки выпал из клюва орла, летящего у нее над головой, и упал прямо ей на колени. В клюве птенца была зажата веточка лаврового дерева, которую Ливия вынула и решила посадить в землю по совету прорицателей. Куропатка вырастила здоровый выводок птенцов, а лавровая веточка превратилась в пышную рощицу деревьев.

Птица, свалившаяся с неба в колени к Ливии, смотрится уж слишком удачно, чтобы быть правдой, — но недавние раскопки на ее вилле указывают, что лавровая роща тут, похоже, действительно была. Продырявленные глиняные цветочные горшки, обожженные в собственных обжиговых печах виллы и идеально подходящие для выращивания лавровых деревьев, были найдены на юго-западном склоне холма в Прима-Порта.[83]

Хотя сама по себе лавровая роща ускользает от раскопок по сей день, идея о ее существовании служила мощным талисманом поколениям наследников Ливии и Октавиана. В последние годы, когда римские императоры их рода проезжали в триумфальной процессии, лавровые ветви, которые они высоко несли и которыми их увенчивали, как говорят, срезались в той самой роще на вилле.[84] Легенда гласила, что до тех пор, пока лавры растут на вилле Ливии, династия, основанная ее мужем, будет процветать — и лавр, дерево, ассоциирующееся с римским богом Аполлоном, будет эмблемой Октавиана, знаком данного ему божественного права на власть. Так Ливия, которая по историческим меркам сама еще была лишь начинающей актрисой, получила свою первую важную роль в пьесе — роль спутницы в легитимизирующем мифе ее мужа. В течение последующих лет она будет все сильнее и сильнее внедрять себя в сознание римского общества.

Однако прошло десять лет, а Ливия все еще продолжала играть фоновую роль при своей золовке. Октавия все еще находилась в центре внимания как связующее звено между самыми могущественными мужчинами в империи. Весной 37 года до н. э., примерно в то время, когда она была беременна своей младшей дочерью, Антонией Младшей, ее призвали потушить еще одну вспышку конфликта между ее мужем и ее братом и стать посредницей в новых переговорах по достижению соглашения о разделе власти, проводившихся в заливе Тарент, на юге Италии.[85] Воскрешая роль, сыгранную легендарными миротворицами Ветурией, Волумнией и Сабиной, комментаторы нового договора сообщают, что компромисс был достигнут только благодаря спокойной дипломатии Октавии, когда Антоний и Октавиан согласились одалживать друг другу корабли и солдат для будущих военных кампаний против Парфии и Сицилии. В ответ Октавия была провозглашена «замечательной женщиной».[86] Чествование ее в качестве миротворицы снова привело к появлению на монете ее мужа — на этот раз с головами Антония и Октавиана, соединенными, как сиамские близнецы, и глядящими на ее профиль; реверс изображал три галеры с поднятыми парусами. Другие дошедшие до нас бронзовые образцы монет сохранили на оборотной стороне изъеденные временем изображения лиц Антония и Октавиана, повернутые друг к другу, а на лицевой мы можем различить пару — изображение морского бога Нептуна и его жены Амфитриты, скачущих, обнявшись, по волнам в колеснице, запряженной морским коньком.[87]

Но романтическая картина была немногим более чем рукотворной иллюзией. После благополучного завершения дел в Таренте и нового соглашения о разделе власти между триумвирами еще на пять лет, Антоний осенью 37 года до н. э. снова покинул Италию и вернулся на восток. Октавия обычно проводила зимы с мужем в Афинах — но на этот раз он оставил жену и детей в Риме под опекой Октавиана. В качестве извинения он выдвинул тот предлог, что оберегает их от трудностей пути, пока он продолжит затянувшуюся кампанию против Парфянской империи на востоке. Но это было неправдой. По словам Плутарха, «ужасное бедствие, скрытое долгое время», было готово пробудиться.[88] Нелегкий политический и семейный альянс был готов окончательно развалиться, и хрупкое основание союза Антония и Октавиана оказалось полностью брошено на произвол судьбы. Используя слова другой утратившей иллюзии королевской жены, можно сказать, что в этом браке их было трое.

Последняя и самая знаменитая царица Египта из македонской династии фараонов, правившей Египтом почти три века с момента его завоевания Александром Великим, Клеопатра VII унаследовала трон в 51 году до н. э. в возрасте семнадцати лет. Следующее десятилетие она провела в борьбе с внутренними врагами семьи — отчасти спровоцированной ее стремлением опираться на поддержку римлян, которым она оказывала военную и финансовую поддержку в ответ на территориальные гарантии. В этот период она заключила особо тесный союз с Юлием Цезарем; она стала его любовницей, их союз породил сына, Цезариона. Она провела два года гостем в его доме на Тибре, вызывая неодобрительное брюзжание Цицерона, который в письме своему старому другу Аттику написал, что высокомерие царицы, живущей в резиденции, «[заставляет его] кровь кипеть». Убийство Цезаря вернуло ее назад в Египет.[89] Тремя годами позднее, в 41 году до н. э., Клеопатру посетил гонец, приглашая ее на дипломатические переговоры в город Тарс на юге Малой Азии с триумфом Антонием, который управлял восточной частью владений Римской империи по договору о разделе власти с Октавианом и Лепидом. Остальное — ладно, остальное стало историей.[90]

Любовь Антония и Клеопатры, которая вспыхнула, когда первый еще был женат на Фульвии, множество раз изображалась и обыгрывалась в литературе, живописи и фильмах; может быть, наиболее общеизвестен и наверняка является самым дорогим фильм «Клеопатра» 1963 года Джозефа Л. Манкевича с Элизабет Тейлор и Ричардом Бартоном в главных ролях.[91] Другие воплощения относятся к великим полотнам XVIII века художника Джованни Баттиста Тьеполо, крышкам серебряных часов, нюхательным табакеркам и массовой продукции, а также ярким эмалевым фигуркам, активно производимым между XVII и XIX веками.[92] Среди литературных реконструкций выделяется пьеса Шекспира «Антоний и Клеопатра», хотя существуют и другие знаменитые переложения этой истории — Чосера, Боккаччо и Драйдена. Основным источником для шекспировской пьесы был английский перевод произведения, написанного в начале второго века биографом Антония Плутархом.[93]

Хотя Плутарх использовал более ранние источники, в том числе свидетельства Квинта Деллиуса, присутствовавшего при первой встрече Антония и Клеопатры, он явно опирался также и на свое воображение. Рассказывая историю этой пары, он заполнял пробелы в исходном материале собственным вымыслом, описывая сцены, при которых не мог присутствовать никто, кроме главных героев, или вкладывая в уста персонажей длинные речи, которые никогда и никем не были записаны.[94] Это важно как для оценки событий, приведших к столкновению Антония и Октавиана при Акциуме, так и для понимания истории первых римских императриц, выдвинувшихся на видное место в период после смерти Клеопатры. Надо признать, что египетская царица, ставшая образцом для огромного количества средневековых и современных подражаний, сама является во многом воображаемой личностью, сотканной из множества свидетельств, домыслов и суждений, обработанных, отредактированных и распространенных в обстановке победы Рима над Египтом в битве при мысе Акций и во многом использованных для возвеличивания итогового победителя — Октавиана.

Клеопатра, которую мы знаем сегодня, представляет собой образ женщины, готовой использовать свое Artes meretricae, чтобы добиться власти над римлянином Антонием. Этот образ создавался и поддерживался рекламной машиной Октавиана, который был полон решимости представить Клеопатру как воплощение варварских женских ценностей. Именно над ними Октавиан одержал не только военную, но и моральную победу, утвердив такие мужские римские ценности, как virtus (смелость) и pietas (благочестие), шедшие в тесной связи с традиционными женскими чертами — верностью и целомудрием, олицетворяемыми его супругой Ливией и сестрой Октавией.

В истории, изложенной Плутархом, за эффектным прибытием Клеопатры в Тарс в 41 году до н. э. последовал обмен гостеприимством между нею и Антонием, когда каждый попытался превзойти другого, проводя расточительные банкеты, — и Антоний в этой схватке явно проигрывал. Тем не менее общества Клеопатры за обеденным столом было достаточно, чтобы захватить его целиком настолько, что она смогла заманить его на зиму в Александрию, так что он даже забыл о войне.

Далее следует рассказ о пребывании Антония в Египте — странный сборник причудливых анекдотов и подвигов, изображающих пару закоренелыми искателями удовольствий и шутниками. Клеопатра подбивала Антония на всевозможные увеселения, включая игры и охоту; говорят, что они образовали клуб пьяниц, назвав его «Обществом Непревзойденных Гуляк», и одевались, как рабы, чтобы шляться по улицам Александрии, к огромной радости населения. Они спускали деньги, как воду, заказывая праздники на двенадцать персон, где могли бы насытиться сто. Пара также разыгрывала различные шутки. Однажды, расстроенный неудачной рыбалкой в порту Александрии, когда за ним наблюдала Клеопатра, Антоний велел одному из своих рабов нырнуть под воду и прикрепить ранее пойманную рыбину к концу его лески, а затем с триумфом вытянул добычу. На следующий день Клеопатра побила соперника его же оружием; перед большой толпой своих друзей, которых предупредила заранее, она приказала одному из своих рабов прикрепить к крючку Антония рыбу явно не морского происхождения — к огромному его смущению, когда он ее вытащил.[95]

Были ли то слухи или факты, но рассказы вроде этого становились бесценным оружием для Октавиана в Италии. В 40 году до н. э. Клеопатра родила близнецов, Александра Гелиоса и Клеопатру Селену, но новости о разгроме Луция и Фульвии силами Октавиана в Перузии уже увлекли Антония от его египетской любви в Италию и в итоге толкнули на противостояние с Октавианом. Результатом стал пакт в Брундизии, скрепленный женитьбой Антония на Октавии. Клеопатра внезапно оказалась вне игры и оставалась в этом положении целых три года, пока Антоний, снова встав бок о бок со своим соперником, руководил военными операциями против парфян из Афин, где обосновался вместе с Октавией.

Но затем, осенью 37 года до н. э., когда Октавия все еще собирала похвалы за свою роль посредницы между мужем и братом в Таренте, Антоний снова направился на восток для восстановления союза с Клеопатрой. В 36 году он попытался вторгнуться в Парфию при финансовой поддержке Клеопатры — но был разгромлен и обращен в бегство, опорочив свою военную репутацию. Тем временем 3 сентября Октавиан разбил в битве при Навлохе давнего врага триумвиров Секста Помпея и одновременно вытеснил незадачливого Лепида с третьей позиции Триумвирата на основании того, что тот попытался присвоить себе авторитет Октавиана в битве за Сицилию. Триумвират стал дуумвиратом, а козыри начали устойчиво складываться в пользу Октавиана.

Одним из них в рукаве у Октавиана всегда была Октавия. Так же, как она была инструментом для поддержания мира, теперь она стала инструментом для войны. Летом 35 года до н. э., вскоре после того, как Антоний пережил оскорбительное поражение в парфянской кампании, Октавия приехала из Рима в свой старый супружеский дом в Афинах, привезя деньги, снабжение и войсковые пополнения для мужа. Здесь наш источник, Плутарх, описывает прием, устроенный Октавии в Афинах, где она нашла письма от Антония, запрещающие ей двигаться дальше, а также хвалит ее самообладание — несмотря на гнев из-за лицемерия мужа. Затем он описывает шум, который устроила Клеопатра, вообразив, что «Октавия придет схватиться с ней врукопашную», ее притворную имитацию болезни, будто ее сразило горе при мысли о потере Антония. Упрекаемый слугами Клеопатры, которые порицали его за пренебрежение женщиной, столь сильно его любящей, Антоний, как говорят, вынужден был стать «таким мягким и нежным», что его уговорили оставить войну и вернуться к ней в Александрию. Октавия вынуждена была вернуться в Рим с пустыми руками — но против воли брата отказалась покидать дом, который разделяла с мужем. Там она заботилась о двух своих сыновьях и отпрыске Фульвии и продолжала принимать его друзей, «задевая тем самым Антония, даже не желая того, потому что его стали порицать за несправедливое отношение к женщине с такими прекрасными качествами».[96]

Образы Клеопатры как бесчестного манипулятора, Антония как мягкого и бесхребетного влюбленного и Октавии как преданной, обижаемой жены стали элементами все более ширящейся кампании Октавиана по убеждению римлян в том, что он — единственный человек, могущий управлять ими. С ухваткой профессионального политика он воспользовался прекрасной возможностью сделать политический капитал на несчастном браке своей сестры и использовать его для рекламы самого себя как поборника консервативной морали, рисуя при этом Антония изнеженной марионеткой в руках иностранной царицы. В процессе этой кампании традиционный образ женщины в римской политической жизни оказался разбит, так как Ливия и Октавия становились все более важным элементом политической борьбы, помогая создавать образ Октавиана как преданного мужа, брата и семейного человека.

Водораздельным оказался 35 год до н. э. Стремясь подать римской публике образ жены и сестры в виде новых Корнелий этого века, Октавиан организовал им серию замечательных почестей и привилегий. Их новые права утроились. Во-первых, им обеспечили защиту, известную как sacrosanctitas, — по которой любые вербальные оскорбления против них считались преступлением. Во-вторых, им дали освобождение от необходимости tutela (опеки со стороны мужчины), что на деле означало свободу вести собственные финансовые дела. В-третьих, их портретные статуи были подготовлены для публичного показа.[97]

Эти три знака отличия поставили двух женщин в экстраординарное и небывалое до того положение. Право sacrosanctitas было уступкой, сохраняемой исключительно для всенародно выбранных мужчин с политическим положением трибунов. Предоставление его Октавии и Ливии означало признание их общественно-политической значимости, до того закрытой для женщин. Оно также предполагало, что произошла эскалация войны слов между лагерями сторонников Антония и Октавиана, ведущая к ответным оскорблениям, направленным на Ливию и Октавию, — или, по крайней мере, что Октавиан хотел создать такое положение. Право на свободу от опеки не было совсем новым, так как им, к примеру, давно обладали жрицы Весты. Но от всех остальных римских женщин, даже тех, чьи отцы и мужья умерли, требовалось принять надзор tutor, или опекуна, — в данном случае присвоение статуса, сравнимого со статусом весталок, было явным. С Октавией и Ливией следовало обращаться так же, как и с самой уважаемой группой женщин в римском обществе.[98]

Однако потенциально предоставление такого статуса было даже еще важнее. Политики Римской республики всегда были противниками идеи увековечивания женщины в виде публичной скульптуры. В 184 году до н. э. великий оратор и ярый моралист Катон Старший едко раскритиковал такую идею, и до решения Октавиана в 35 году до н. э. мы слышали только об одном примере публичного превознесения в Риме живой женщины созданием ее статуи — конечно же, это была Корнелия, увековеченная в бронзе как мать братьев Гракхов, — увы, ныне эта статуя утеряна.[99] Несмотря на это исключение, мысль о том, что женщина может занять место в галерее публичных портретов, прославляющих римских мифологических и исторических лидеров, все еще была глубоко чужда высшему римскому классу, и сенаторы упорно сопротивлялись возможности для женщин переступить порог политики.

Октавия, конечно, уже имела публичный профильный портрет на Востоке — благодаря монетам, выпущенным во время мирных лет их замужества греческим и азиатским монетными дворами, находящимися под юрисдикцией Антония. Более того, хотя статуи женщин были табуированы в самом городе Риме, не было ничего необычного в том, что в греческих восточных областях империи воздвигались статуи жен, дочерей и матерей мужчин высокого ранга. Царские дома Востока не испытывали сомнений при отведении места женщинам своей династии на монетах и в скульптуре. Сохраняя практику портрета Птолемея, Клеопатра множила свой образ по всему своему царству в виде статуй, изображений на рельефах в храмах и на монетах. Вероятно, именно это стало для Октавиана поводом санкционировать появление подобных статуй его сестры и жены в Риме. Октавиан по сути открыл соревнование женщин своей семьи с их восточными аналогами.[100]

Но в этой хитрости заключался некий риск, так как общественные статуи женщин — членов семьи на Востоке обычно демонстрировали принадлежность к царской семье, то есть в Риме могли привести к обвинению в династических устремлениях. Октавиану пришлось действовать осторожно. Его жест означал, что одним ударом Октавия и Ливия были избавлены от многих существующих для их пола ограничений — и одновременно стали самыми придирчиво рассматриваемыми женщинами во всем городе. Поэтому Октавиану требовалось сделать эти портреты похожими на реальность, чтобы не обидеть приверженцев традиции, в поддержке которых он нуждался.

Мы не можем наверняка идентифицировать, какая статуя была самой первой и стала образцом для множества последующих. Но можно предполагать, что кандидатура на это место находится на первом этаже Национального музея в Риме.[101] Слегка выщербленный мраморный бюст, чуть менее шестнадцати дюймов высоты, — лицо безмятежно красивой женщины с правильными, симметричными чертами и большими глазами с тяжелыми веками. Аккуратно расчесанные локоны тщательно собраны в прическу нодус, с несколькими прядками, которым позволили выбиться над ушами. Найденная в Веллетри, к юго-востоку от Рима, она была признана специалистами как портрет Октавии, семья которой происходила из этого региона. Идентификацию подкрепляет также сходство лица с портретами ее брата и сравнение с ее профилем на монетах. Более того, старомодный стиль ее нодуса, волосы, поднятые в более высокую прическу, чем было в моде в последующие десятилетия, соответствует предположению, что этот портрет действительно находился среди первых оригинальных скульптур, сделанных с Октавии в 35 году до н. э.[102]

Бюст из Веллетри — наиболее часто воспроизводимый образ Октавии сегодня. Сохранился более разнообразный набор древних портретов ее золовки, Ливии, — ведь она гораздо больше времени провела в сфере общественного внимания. Но все равно портреты обеих женщин столь похожи, что иногда уверенно различить их просто невозможно. Монетные и скульптурные портреты, к сожалению, не дают нам ничего и близкого к фотографическому изображению, поэтому мы не знаем, как на самом деле выглядели Ливия, Юлия и другие женщины империи. Иногда в их портретах проявляются индивидуальные черточки, которые могли бы помочь с идентификацией: например, округлость щек Ливии, ранние ее портреты с тонкими губами выдают легкий своеобразный прикус, свойственный всем членам семьи Клавдиев. Октавии же присущи серьезное выражение лица и аристократическая костная структура, которая характерна для портретов ее брата. Но по большому счету это идеализированные образы, заказчиков которых в первую очередь интересовало не сходство, а создание более или менее соответствующего образа, который мог универсально воспроизводиться художниками и скульпторами по всей империи.

Эта строгая регулярность сама по себе выражала ключевое послание: изображение Ливии и Октавии с загадочной, безупречной единообразной прической нодус в их ранних портретах утверждало доказательство традиционной истинной римской женственности и чувства собственного достоинства — укор Антонию за то, что оставил римскую жену ради египетской Клеопатры.[103]

Не следует воображать, будто улицы империи внезапно заполнились образами женщин или что традиционные представления о месте женщины в общественной сфере куда-то внезапно исчезли. Но несколькими стратегическими ходами Октавиан громко призвал римский мир увидеть свою жену и сестру музами его проекта воскрешения давно потерянного золотого века римской истории — того золотого века, когда легендарные женщины, подобные Лукреции, приносили себя на алтарь долга, и для которого Октавиан молча предлагал себя в качестве архитектора и реставратора.

Пока Октавиан задумывал для жителей Рима образы Октавии и Ливии в мраморе как образец женской скромности, Клеопатра заменила Октавию в качестве лица на римских монетах Антония, выпущенных монетными дворами под его контролем. Сохранившиеся данные об одном из тиражей примерно 33 или 32 года до н. э. сообщают, что огромное количество серебряных денариев, римской валюты, было отчеканено по приказу Антония, когда он наконец-то добился некоторого военного успеха на Востоке, разбив с финансовой помощью Клеопатры Армению. Эти монеты изображают Антония на одной стороне и Клеопатру — на другой, с носом судна на переднем плане, чтобы показать ее вклад в морские силы, приведшие к победе.[104]

Несмотря на уступку в отношении статуй Ливии и Октавии, размещение иностранной царицы на официальных римских монетах было совершенно беспрецедентным и глубоко провокационным шагом в политической культуре, и так отчаянно сопротивляющейся как идее о женщине — а тем более иностранке — в самом сердце власти, так и принципу монархического правительства. В 34 году до н. э. Антоний организовал еще и празднование одной из своих побед, устроив расточительное торжество в римском стиле в городе Александрии, во время которого он, как говорят, преподнес Клеопатре и ее детям огромные подарки в виде территорий, известные сейчас как Дары Александрии.

Октавиан хорошо знал, какую надо нажать кнопку, чтобы заставить римские политические элиты озаботиться происходящим в Александрии. Играя на давних предубеждениях против женственного, слабого, аморального, раболепствующего и дикого Востока, он активно продолжил изображать Антония как изменника традиционным мужским римским ценностям, комнатной собачкой Клеопатры.

Антоний напрямую отверг как минимум одно из многих обвинений, которые Октавиан выдвинул против него — обвинение в пьянстве, обычный стереотип Востока. Он написал эссе, озаглавленное «О его пьянстве», которое с тех пор утеряно. В письмах своему бывшему зятю он обвинил того в лицемерии, напомнив о собственных поступках Октавиана:

«Что на тебя нашло? Ты возмущаешься, что я сплю с Клеопатрой?.. А что же ты сам? Разве ты предан Ливии Друзилле? Мои поздравления, если, когда прибудет это письмо, ты не будешь в постели с Тертуллой, или Терентиллой, или Руфиллой, или Сальвией Тиценией — или со всеми ими сразу. Разве это действительно так много значит, с кем ты занимаешься любовью?»[105]

Возвращаясь к вопросу о свадьбе своего оппонента, Антоний заявил, что свадьба его соперника на Ливии была проведена «в недостойной спешке», и напомнил Октавиану о временах, когда его друзья организовывали для него очередь из женщин, раздевая их для его осмотра донага, как на рынке рабов.[106]

Точно как на современных выборах составление политического капитала из грешков своих оппонентов было обычной тактикой, используемой соперниками для прихода к власти в республиканском Риме. Самые знаменитые сановники этого периода — Цицерон, Помпей, Юлий Цезарь — все в какие-то моменты обвинялись в соблазнении чужих жен, поэтому в обвинении Антония, что Октавиан нечестен с Ливией, не было ничего необычного. Но оно требовало опровержения, раз Октавиан явно противопоставлял себя Антонию как моральный гарант римских ценностей. Его биограф I века Светоний цитирует объяснения, данные друзьями Октавиана, которые, признавая его неверность, заявляли, что она никогда не мотивировалась бездумной похотью. На деле, соблазняя жен и дочерей своих врагов, он добывал информацию, которая помогала его политической кампании, и таким образом защищал интересы Рима.[107]

Многие из наиболее пафосных римских историй о дурной славе Клеопатры, представленные в поэмах и хрониках, записаны уже после финального сражения между двумя сторонами при мысе Акций. Но они передали нам привкус того обличения, которое в предыдущие годы было целью — настроить общество против Клеопатры, говоря о ее сексуальной и кулинарной ненасытности. Плиний Старший в I веке писал, что Антоний и Клеопатра однажды поспорили, кто сможет устроить самый расточительный банкет, и что Клеопатра победила, бросив одну из своих жемчужных сережек в кубок с уксусом, позволив ей там раствориться, а затем беспечно выпив его.[108]

Такие рассказы отражают длительные усилия римских моралистов, демонстративно оплакивавших ненасытность плутократов, искателей удовольствий, как среди своих современников, так и в предыдущие эры. Сам Плиний Старший сокрушался, что в его дни римляне тратят более 100 миллионов сестерциев в год на жемчуг и духи, привозимые с Востока. Огромные расходы на пищу были особенным источником ярости критиков.[109] Непристойные истории о разнузданных банкетах Антония и Клеопатры и безумных тратах денег взывали к римской морали. Вероятно, одной из самых известных привычек Клеопатры была ее любовь принимать ванну в ослином молоке, чтобы сохранять кожу мягкой. Учитывая тот факт, что привычку принимать точно такую же ванну, как говорят, имели многие женщины позднего Рима, считавшиеся такими же расточительными и развращенными (например, вторая жена Нерона, Поппея), можно предположить, что это было обычным обвинением любой женщины, которую критиковали за оскорбление морали.[110]

Летом 32 года до н. э., после года или двух такой травли, Антоний наконец развелся с несчастной Октавией, приказав своим людям отправиться в Рим и выселить ее из его дома. Тут пропагандистская машина Октавиана заработала на полную мощность.[111] Он отправил делегацию к жрицам Весты, которые обычно действовали как хранительницы важных городских бумаг, с приказом принести завещание Антония. Когда весталки отказались отдать бумагу, Октавиан сам явился забрать документ — уже оценив его содержание со слов двух бывших сторонников Антония, которые были свидетелями при его составлении и впоследствии нарушили свой долг. Получив завещание, Октавиан собрал Сенат и народную ассамблею и устроил чтение его вслух. Из озвученных пунктов выяснилось, что Антоний оставляет огромную сумму денег своим детям от Клеопатры и, что самое страшное, хочет быть похоронен рядом с египетской царицей в Александрии.[112]

Обнародование завещания другого человека против его воли было делом незаконным, и шаг Октавиана вызвал совершенно различную реакцию. Некоторые говорили, что его действия объяснялись тревогой и скептицизмом; другие считали, что документ убедил каждого, даже ближайших друзей Антония, в их худших предположениях, что Антоний полностью находится под каблуком женщины и даже планирует перевести центральное правительство Рима на Нил.[113] Но исход был один. Образ Антония, римского полководца, одетого в восточные одежды и идущего за носилками женщины в компании ее евнухов, не мог быть принят Римом. В октябре Сенат принял резолюцию, объявляющую войну. Однако, не желая подвергаться обвинению в начале гражданской войны, официальной целью Октавиан объявил не Антония, который, в конце концов, был римлянином, — а Клеопатру, которая заставила Антония обнажить свой меч и вынудила его сражаться на стороне Египта.[114]

Несколько следующих месяцев были истрачены на подготовку к войне. Армии были отмобилизованы, казна пополнена, лояльность союзников куплена обещаниями земель и наград. С обеих сторон идеологическая подготовка кампании продолжалась всю осень и зиму 32 года. Циркулировавшие истории о знамениях и приметах, предсказывавших Антонию поражение, вероятно, запускались агентами Октавиана. Сам Октавиан всенародно заявил, что Антоний живет на наркотиках и что, когда дойдет до сражения, врагами римлян будут парикмахеры Клеопатры, ее евнухи и ее фрейлины.[115]

На самом деле Антоний, имевший в своем распоряжении все богатства Клеопатры, начал войну с большим количеством сил и ресурсов.[116] Но благодаря великолепному управлению войсками помощника Октавиана, Агриппы, преимущество Антония исчезло уже в первых же стычках весной и летом 31 года до н. э. В конце концов основная масса флота Антония встала на якорь возле мыса Акций, в узкой горловине Амбракийского залива. В полдень 2 сентября, после нескольких дней противостояния, флоты противников начали двигаться навстречу друг другу по сверкающей синей поверхности Ионического моря, чтобы решить судьбу Римской империи.[117]

…С одной стороны был Август Цезарь, ведя людей Италии в бой вместе с сенатом и народом Рима, с его домашними и его великими богами… с другой стороны, со всем богатством варварского мира… торжествующе выступил Антоний… с ним двигался весь Египет и власть на Востоке от самой далекой Бактрии, но завершала все и вызывала наибольшее возмущение его египетская жена! Они примчались на большой скорости, вся поверхность моря была взбита в пену, и как бабочки над волнами взлетали тройные ряды их весел… свежая кровь начала красить бразды полей Нептуна…

Но высоко на мысе Акций Аполлон увидел это и натянул свой лук. В ужасе пред ним весь Египет и Индия, все аравийцы и все савцы развернулись назад, и сама их царица, как можно было увидеть, призывала новые ветры в свои паруса.[118]

На многие годы после битвы при мысе Акций образ Клеопатры, поднявшей красные паруса и позорно бежавшей вместе с Антонием с места сражения, стал постоянной темой литературных произведений, написанных в честь победы Октавиана. Но сражение при мысе Акций не опустило финального занавеса — на самом деле потери в нем оказались относительно невелики. Но оно стало поворотной точкой, решившей судьбу Октавиана и его борьбы с Антонием.

Вместе с несколькими уцелевшими кораблями Антоний и Клеопатра вернулись к жизни в Александрии, где они оставались еще год, пока летом 30 года до н. э. сюда не прибыл Октавиан и не нанес окончательного удара по наземным и морским силам соперников. Последний акт истории Антония и Клеопатры превратился в легенду. После того, как раздавленный Антоний покончил жизнь самоубийством и истек кровью на руках у Клеопатры, египетская царица смогла убедить Октавиана в своей лояльности, даже предложив подарки Октавии и Ливии, чтобы заслужить их расположение. Таким образом, она заработала разрешение посещать гробницу Антония — где позднее и была найдена мертвой на золотой кушетке, отравив себя или укусом змеи, как сообщала наиболее популярная версия, или выпив яд из пузырька, укрытого в головке одной из шпилек на голове. В ответ на упрек римского солдата у одной из ее умирающих фрейлин, Шармион, также принявшей яд, хватило дыхания прошептать: «Не более того, что сделала эта дама, наследница столь большого числа царей». Шестнадцатью веками позднее Шекспир позаимствовал эту тему для построения собственного сюжета.[119]

Мечта Октавиана провезти своих венценосных пленников по улицам Рима не исполнилась, но позднее он пронес по ним в триумфальной процессии изображение Клеопатры — которое, как говорили, изображало змею, впившуюся челюстями в мертвую царицу.

Последняя гражданская война Республики завершилась. В отличие от отца и бывшего мужа, Ливия оседлала верную лошадку.

Ливия не скоро стала императрицей. Трансформация из республики в монархию после смерти Антония и Клеопатры не была мгновенной. Рим все еще был изранен и кровоточил после нескольких десятилетий гражданской войны, и Октавиан понимал необходимость действовать аккуратно — слишком хорошо помня судьбу своего великого дяди, Юлия Цезаря, чьи попытки железной рукой заставить государство принять автократическое правление привели к его убийству.

В 27 году до н. э., через три года после смерти Антония и Клеопатры, Октавиан устроил огромное шоу, где отказывался от чрезвычайной власти, данной ему как триумвиру, обещая восстановить Республику и отклоняя деспотическое царствование. В ответ на этот жест самоуничижения Сенат, чьи ладони уже были умаслены обещанием реставрации его прошлой конституционной власти, умолил Октавиана стать пожизненным консулом и настоял на принятии имени Августа, означающего «божественно оберегаемый», и титула принцепса, или «первого горожанина», — в Республике им фамильярно обозначался ведущий государственный лидер. Сенаторы эффектно передали Октавиану ключи от империи, а мандат на абсолютную власть оказался аккуратно скрыт под традиционной республиканской риторикой, смазавшей переводимые стрелки.

Ливия не получила официального титула. Август не решился дать своей жене почетное имя, эквивалентное его имени, и только после его смерти, почти через сорок лет, ее роль в династической структуре изменилась — теперь ее имя стало звучать как Августа. Это могло читаться как императрица — но на латыни нет эквивалента этого слова. Римский народ, видимо, не возражал против размещения портретов Ливии в общественных местах после разрешения 35 года до н. э. Но утверждение ее официального статуса, подобного статусу царицы в восточных царских семействах, в римском обществе, все еще приемлющем идею только мужского управления, и в котором память о Клеопатре была очень свежа, представлялось слишком уж далеко идущим шагом.[120]

Победа Августа была достигнута под лозунгом очищения Рима — не просто его улиц и общественных мест, но его сердца и души. Критикуя Антония и Клеопатру как носителей порока, коррупции и моральной распущенности, которые так ослабили старую Республику, новый римский правитель подавал себя защитником традиционных добродетелей давно ушедших дней, когда мужчины отставляли свой плуг, чтобы отправиться на войну, а женщины скорее бы умерли, чем предали свои брачные клятвы.

Если бы эта иллюзия работала в собственной семье императора, в его шкафу не было бы скелетов. И пока Октавиан занимался восстановлением заброшенных храмов и древних законов, которые обещали возродить приличия, его старшая сестра Октавия, его дочь Юлия и его жена Ливия оказались реинкарнациями добродетельных женщин этого золотого века — Лукреции, Ветурии и Волумнии, чьи чистые, мудрые образы помогли в прошлом спасти Рим.

Но по крайней мере одна из этих женщин оказалась гораздо менее удобным образцом, нежели прочие. Август, как сформулировал один исследователь, мог «самоуверенно моделировать семейное наследие, неотразимое, как Камелот Джеки Кеннеди».[121] Но, подобно истории с Камелотом, мечты были разрушены, мираж внезапно рассеялся.

Глава вторая

ПЕРВОЕ ИМПЕРАТОРСКОЕ СЕМЕЙСТВО

Женщины Октавиана Августа

Есть хоть кто-нибудь в Риме, с кем не переспала бы моя дочь?!

Август в «Я, Клавдий», эпизод 2 «Ожидание за кулисами», Би-би-си, 1976 год.[122]

Политическая программа первого римского императора началась, литературно выражаясь, дома. Решив доказать своим подданным, что он действительно «первый среди равных» — человек из народа, обычный парень, как все они, Август отклонил возможность переехать в богатый дворец в восточном стиле, как у Клеопатры. Он предпочел остаться с семьей жить в своем старом доме на элитном, но плотно заселенном Палатинском холме, где народ мог гулять прямо перед его входной дверью — древнеримский эквивалент современного хода медийного политика, оставляющего свою фамилию в общем телефонном справочнике.[123]

Лавровые деревья обрамляли входную дверь императорского дома — вероятно, они были выращены из веток, срезанных в поместье Ливии, Прима-Порта. Кроме них лишь дубовый венок, врученный Августу благодарным государством, выделял снаружи его дом среди соседских. Внешнее подобие остальным домам повторялось и внутри. Каменно-серым минималистским интерьером и простой мебелью дом, где жило первое римское семейство, поражал скромностью — по сравнению с грандиозными резиденциями более поздних императоров. По крайней мере, так заметил один из посетителей:

«Новый дворец [Августа] не выделялся ни размером, ни элегантностью; двор с навесом, поддерживаемым квадратными каменными колоннами из вулканического туфа; жилые комнаты без мраморных или тщательно уложенных мозаичных полов… Как просто был обставлен дворец Августа, можно заключить, осмотрев все еще стоящие тут ложа и столы, многие из которых вряд ли считались бы подходящими даже для рядового горожанина».[124]

Светоний, автор этого описания, посетил дом только несколько десятилетий спустя после того, как его занимали Ливия и Август. Его оценка относительного отсутствия роскоши подтверждается раскопками на Палатинском холме, осуществленными между 1861 и 1870 годами Пьетро Роса, итальянским архитектором и топографом, который работал по поручению Наполеона III — который сам был отпрыском имперской династии и был захвачен идеей найти дворцы Цезарей.[125] Открытие Росой в 1869 году части дома Августа, которую посчитали личными покоями Ливии благодаря находке свинцовой водопроводной трубы, подписанной ее именем, доказало, что дом действительно был выложен черно-белой мозаикой, а не более дорогим привозным мрамором. Бережливое использование местного камня красноречиво показывало римской публике скромные вкусы новой имперской семьи.[126]

По общему признанию, старое имение, конфискованное у Гортензия, расширилось за предыдущее десятилетие. Через два года после женитьбы на Ливии Август приобрел соседнее хозяйство — виллу, принадлежавшую ранее римскому сенатору Катуллу, когда-то самому богатому человеку в Риме. Покупка сделала Августа самым крупным землевладельцем на Палатине, и теперь объединенные здания не только вмещали аппарат имперского правительства, но обеспечивали жилые апартаменты для всей семьи. На великолепных стенных росписях, изображавших мифологических существ и сельские пейзажи, преобладали дорогая красная киноварь и желтая краска, демонстрируя важность семейства и его выдающееся социальное положение, — но таким образом, чтобы чувствовалась четкая грань между демонстрацией хорошего вкуса и оскорбительным выставлением напоказ богатства. Став принцепсом, Август также добавил к дому пристройку в форме храма, посвященного своему покровителю Аполлону, которая занимала пространство размером в половину футбольного поля. Со священным покровителем, живущим за соседней дверью, Август начал демонстрировать эстетику трезвости, заставляя всю семью делать то же самое.

При этом личные привычки Августа к воздержанию от роскоши действительно расширялись: вне зависимости от сезона он спал в одной и той же спальне на низкой кровати с простыми простынями, питался в основном рационом из сухого хлеба, рыбы, сыра и фиговых плодов, отказался от шелков и тонкого льна, которые носили аристократы, — новая императрица Ливия тоже делала вид, что у нее мало времени, чтобы заниматься своей внешностью, и, как говорили, следовала примеру мужа, одеваясь в неброском стиле и избегая украшений.[127] Такое поведение было подражанием поведению чтимой в народе Корнелии, которая когда-то замечательно возразила собеседнице, хваставшейся своими драгоценными украшениями, что ей не нужна такая роскошь: «Мои украшения — это мои дети».[128] Даже рецепт, который Ливия демонстративно использовала для зубной пасты, был широко распространенным: сушеная садовая крапива (особый сорт, выбираемый за его абразивные свойства), вымоченная в морской воде и запеченная с каменной солью до обугливания — неаппетитный на вид состав, правда, в данном случае еще и сбрызнутый экзотическим привозным нардовым маслом.[129]

Еще одним популистским жестом с Палатина был указ, чтобы все простые шерстяные плащи императора изготавливались лично Ливией, Октавией, Юлией, а в конце жизни — еще одной из его внучек. Работа с шерстью считалась идеальным времяпрепровождением для римской матроны, что отразилось в римских легендах о добродетельных женщинах, занятых ткацким станком и спицами. В обычае было прикреплять нечесаную шерсть к дверному проему, когда невеста впервые переступала порог дома мужа.[130] Август заставлял жену, сестру и дочь заниматься шерстью, чтобы создать образ классического римского дома, демонстрируя верность традициям. Ткацкие станки обычно устанавливались в атриуме — самом людном месте в доме; в богатых домах здесь вдобавок было самое лучшее освещение для работы, а рабы могли трудиться под присмотром своих хозяек. Посетители и любопытные прохожие на запруженных улицах у дома императора, заглядывая в широкие двойные двери, сознательно постоянно державшиеся открытыми, таким образом могли наблюдать за императрицей и ее женской прислугой, занятой домашними делами в большом прохладном помещении.[131]

Усилия Августа показать своих родных женщин в виде сельских дам у ткацкого станка трудно сопоставляются с тем фактом, что домашнее хозяйство на Палатинском холме велось сотнями людей, некоторые из них были заняты исключительно изготовлением императорской одежды. Мы можем даже назвать имя как минимум одного такого работника. В 1726 году на римской Аппиевой дороге был раскопан необычный похоронный склеп или columbarium, построенный к концу правления Августа; его открытие позволило реконструировать и почти с медицинской точностью определить персонал — как оказалось, состоявший в основном из мужчин, — который выполнял ежедневную домашнюю работу семьи Августа.

Похоронный склеп, или Monumentum Liviae, содержал кремированные останки более тысячи римских рабов и свободных граждан, их пепел был уложен ряд за рядом в ollae (похоронные урны), установленные в крохотные ниши вокруг склепа, как в норки голубей, — отсюда и название таких помещений columbarium, что означает «голубятня». Большинство погребенных тут работали на императорский дом, и благодаря расшифровке надписей на мраморных пластинах под каждой нишей мы теперь знаем, что примерно девяносто человек, пепел которых найден тут, работали на Ливию. Парикмахеры, массажисты, привратники, переписчики и секретари, бухгалтеры, лакеи, весовщики шерсти, мойщики окон, сапожники, строители, водопроводчики, полировщики мебели, ювелиры по золоту и серебру, пекари, поставщики провизии, медики, кормилицы, даже человек для ухода за ее жемчугом, — вот люди, выполнявшие для Ливии перечисленные выше функции. Среди записанных имен мы нашли свободного человека по имени Окт, занятием которого было взвешивать и раздавать шерсть рабыням императорского дома для работы на ткацких станках.[132]

Останки в Monumentum Liviae являются лишь образцом «штатного расписания» слуг в римском аристократическом доме и не включают тех, кто работал в других владениях Ливии, таких как вилла Прима-Порта. Только самые богатые римские семьи могли позволить себе содержать столь многочисленных слуг, а высокая специализация занятий указывает на богатство и престиж их хозяина. Гардероб Ливии был столь забюрократизирован, что она держала двух слуг, следивших за ее церемониальной одеждой, еще одного — чтобы убирать ее одежду, и одного, по имени Пармено, — чтобы ухаживал за ее пурпурными одеяниями. Локиз, sarcinatrix, следил за починкой одежды, Менофил, сапожник (calciator), содержал в порядке обувь императрицы, массу сандалий и ботинок на пробковой подошве, которые обычно носили римские женщины; а профессия Эвтакта, называемая capsarium, предположительно заключалась в том, чтобы следить за какой-то коробкой, или сундуком для хранения одежды Ливии, или, может быть, за каким-то более портативным хранилищем, которое служило императрице в качестве ручной клади.[133]

Мы, вероятно, увидели бы Ливию и Октавию, сидящих на виду у проходящего мимо римского плебса, либо Августу, старательно ткущую тоги, — это имело тот же смысл, что и соревнование по приготовлению пищи, проводимое каждые четыре года между супругами потенциальных американских кандидатов в президенты.[134] С талантом Августа к рекламе нетрудно вообразить, что картина ткущих жены и сестры имела целью сохранить поддержку народа и показать ему, что первая семья империи живет так же, как живет любой римлянин — хотя римский плебс наверняка принимал этот образ за символ. Но во всей этой тщательной постановке главной была прозрачность. Реальная обеспокоенность Августа по этому поводу была столь глубокой, что он и в старости повторял все то же, запрещая единственной дочери Юлии и своим внучкам «говорить или делать что-либо плохое или то, о чем нельзя было бы сообщить в ежедневных хрониках» — издававшемся для народа бюллетене ежедневных новостей с Палатина.[135]

В случае Юлии это оказалось пустыми предупреждениями.

Мы в последний раз видели Юлию, когда она была вопящим новорожденным младенцем, только что попавшим в руки акушерок от ее матери Скрибонии накануне отъезда Августа к Ливии. Ко времени, когда ее отец стал правителем Римской империи, девочке исполнилось десять лет, и ее приняли в счастливую семью, которую так старательно создавал Антоний. На Палатине ее окружал дом, полный кузин и кузенов, очень близких ей по возрасту. Здесь были ее сводные братья Тиберий и Друз, а также кузина Антония Младшая — самая младшая из четырех дочерей Октавии, а также сын Октавии Марцелл, на три года старше Юлии.[136]

Хотя древние римские биографы зачастую с мельчайшими подробностями описывали детские дни будущих императоров, они, как правило, совершенно не интересовались годами взросления их сестер и кузин. Основываясь на рассказах о воспитании других римских девочек ее круга, мы знаем, что детство для девочек, подобных Юлии, заканчивалось слишком быстро. Иллюстрацией резкого перехода от детства к взрослости, минуя подростковый период, может служить такой обычай: если девочка умирала до достижения возраста замужества — который был законно установлен отцом Юлии с двенадцати лет, — ее любимые игрушки могли быть похоронены вместе с ней; игрушки, которые служили в первую очередь для обучения, обозначавшие цели, к которым ей следовало стремиться во взрослой жизни. В гробах юных римских девочек находили кукол, обычных — и собранных из деталей слоновой кости. У кукол были взрослые пропорции и широкие бедра, демонстрировавшие готовность к деторождению, — полная противоположность, скажем, современной Барби. Прически кукол соответствовали последней моде в среде женщин элиты того времени.[137]

Ребенком Юлия имела более простую прическу, чем носили взрослые женщины ее круга. Волосы завязывались сзади шерстяной лентой (vittae), пока они не стали достаточно длинными, чтобы заколоть их в тугой нодус, так любимый ее мачехой и тетей, — это произошло как раз, когда она приблизилась к возрасту замужества. Длинная, простая туника с рукавами, окаймленная пурпурной полосой, была стандартной формой одежды для рожденных свободными мальчиков и девочек в Риме. Защитная шейная цепочка, называвшаяся bulla в случае мальчиков, а у девочек именовавшаяся lunula и имевшая форму луны (луна была символом Дианы, римской богини целомудрия), была их единственным предметом украшения. Несмотря на любовь римлян к объемистым женским бедрам, под туникой девочки также носили нагрудную ленту, или strophium, целью которой было стягивать растущую грудь в попытке сделать ее маленькой, соответствующей римскому идеалу женского тела.[138]

До замужества система воспитания девочек широко варьировалась от дома к дому, в зависимости от богатства и намерений ее семьи. Чтению и письму учили большинство девочек высшего класса, но некоторых, демонстрировавших склонность к более глубокому образованию, обучали также риторике и философии — тем же дисциплинам, каким в этих домах учили мальчиков после десяти-одиннадцати лет. Но женщинам императорской семьи, как подчеркивали собственные рекомендации Августа касательно образования, главное внимание следовало уделять домашним умениям, полезным в замужестве. Рабыне, рожденной в доме своей хозяйки, вроде парикмахерши Ливии, Доркас, тоже могли дать образование — но лишь в рамках ее профессии.[139]

Образование женщин в ранний имперский период было весьма дискуссионной темой. Некоторые философы доказывали, что девочки должны получать образование наравне с мальчиками — но более активная и традиционалистски настроенная публика критиковала это мнение и предсказывала, что женщины, которым будет дано слишком большое образование, станут или возомнившими о себе пустозвонками, или аморальными потаскушками.[140] Однако некоторые элитные семьи, особенно те, что гордились своими интеллектуальными традициями, такие, как семьи Квинта Гортензия и Цицерона, подталкивали своих дочерей, как и сыновей, к соперничеству и в области образования. Старый враг Августа, Гортензия, которая с блеском добилась триумфа, выступив с трибуны в 42 году до н. э., была, возможно, единственной женщиной, добившейся славы как публичный оратор, — но учителя грамматики все-таки нанимались для некоторых женщин, таких как Цицилия, дочь Аттика, друга Цицерона, а великая Корнелия писала письма, которые были опубликованы и стали одобренными образцами стиля.

Уроки музыки, на которые когда-то смотрели неодобрительно, понемногу вползали в домах в традиционный курс обучения, некоторых девочек учили также читать и писать по-гречески. Однако введение столь широкого образования было мотивировано не прогрессивной педагогической философией, а весьма традиционным желанием быть уверенным, что девочки, которым предстояло быть женами публичных политиков, смогут стать для своих мужей не только хозяйками дома, но и помощницами в карьере, а также хорошими наставницами для своих сыновей, выбирающих политическую карьеру.

Есть свидетельства, что частными учителями, нанимаемыми для привилегированных девочек, были такие личности, как Цицилия; Юлия, по всей видимости, набиралась знаний, обучаясь у Марка Веррия Флакка, известного грамматика, которого Август привлек в свой дом огромным ежегодным заработком в 100 000 сестерций — в первую очередь для обучения юной мужской поросли императорского дома на Палатине. Хотя, конечно, какое-то время девочка проводила, обучаясь простым домашним занятиям, которыми, как был твердо уверен ее отец, обязаны владеть все женщины его семьи.[141] Мы знаем, что по крайней мере одна из дочерей Юлии получила литературное образование.

Когда рассматриваешь привилегированную ситуацию Юлии — жизнь в доме, который ежедневно посещали самые великие деятели культуры тех дней, включая Горация и Вергилия, доступ к только что отстроенной имперской библиотеке на Палатине, — не удивляешься, что много веков позднее ее помнили как «любительницу писем и хранилище значительных знаний — которые нетрудно было получить в ее доме».[142]

Но оговорки, до какой степени может распространяться образование женщины, не исчезли. Слишком часто описание девушки как docta, или «умная», было эвфемизмом для чего-то гораздо менее респектабельного. В случае Юлии это обернулось неприятной правдой.

Первую половину правления Августа женщины императорского дома оставались в стороне от литературных новостей. Для огромного большинства жителей империи публичные портреты были единственным видимым знаком связи с императором и его семьей. Официальные типовые скульптуры императорской семьи заказывались и создавались в Риме, а затем распространялись в провинции, где служили моделями для местных скульпторов и для копирования на монетных штампах. В результате могли появляться вариации, когда отдельные художники или монетные дворы позволяли себе свободу творчества, но базовый портретный тип оставался тем же самым.[143] Однажды выставленные публично на городском форуме, на крыльце храма или даже в богатых частных домах, эти молчаливые портреты служили напоминанием женскому населению империи о моделях, на которые им следует равняться для подражания. Портреты Юлии, вошедшей в возраст, показывают ее с волосами, убранными в такой же тугой нодус, любимый ее мачехой и тетей, под контролем которых она воспитывалась.[144]

Однако даже находясь под наблюдением и несмотря на необходимость соответствовать образцу домашней матроны для публичного портрета, Ливия настойчиво и незаметно создавала свое собственное имя. В период между 27 и 19 годами до н. э. Август большую часть времени провел за границей, объезжая свои владения сначала в Галлии и Испании, а позднее на востоке. И хотя люди консервативных убеждений неодобрительно фыркали при мысли о возможности для женщин сопровождать мужей в зарубежных поездках, Ливия сопровождала императора, демонстрируя важность миссии, которую Август возложил на нее, и заодно создавая свой образ за границей. Хотя большинство историков времен правления Августа мало что сообщают о ее присутствии, немым доказательством его служат множество объектов, на открытии которых она играла важную роль. Предполагается, что она исполняла различные церемониальные обязанности, примерно соответствующие разрезанию ленточки, участие в которой сейчас ожидается от жены приехавшего с визитом главы государства.[145]

До некоторой степени Ливия была лишь объектом взглядов толпы, которая собирались поглазеть на огромные, с балдахином, увитые шелками имперские носилки, когда они лениво проползали по двадцать миль в день по маршруту, включающему знаменитые туристические места, такие как оракул в Дельфах. Римские императоры любили путешествовать со вкусом, и носилки Августа сопровождал огромный обоз, который тащили мулы, с рабами, обслуживавшими всех участников, включая поваров, служанок, докторов и парикмахеров. Один наследник Августа имел даже установленную в его экипаже игральную доску; другой оборудовал свои носилки вращающимися сиденьями.[146]

Несмотря на табу, существовавшее в Риме относительно путешествий женщин, громадная свита Августа включала фрейлин, служивших свитой его жены. Еще более пышная женская компания предоставлялась противной стороной на зависимых территориях империи — это были такие фигуры, как Саломея, жена короля Иудеи Герода, которая стала подругой Ливии на всю жизнь и ее постоянной корреспонденткой. Некоторые остановки походили даже на возвращение домой. Во время одного из путешествий Августа в Грецию в конце 20-х годов до н. э. он нанес визит вежливости в Спарту, посетив обряд публичного жертвоприношения: возможно, в память об их помощи Ливии, когда она смогла укрыться там с Тиберием Нероном, — по иронии судьбы, прячась именно от Августа.[147]

И все-таки роль Ливии в этих путешествиях значила гораздо больше, чем просто демонстрация, как говорит письмо, написанное Августом грекам с острова Самос и найденное нацарапанным на мраморе стены архива в 1967 году во время раскопок древнего турецкого города Афродисиаса. Через некоторое время после начала правления Августа островитяне Самоса написали ему, прося независимости от контроля империи. В представленном ответе Август с извинениями объясняет островитянам, почему он должен отказать, несмотря на данную ему привилегию, именно людям Афродисиаса. Он принял решение неохотно, говорит он жителям Самоса, несмотря на энергичные уговоры Ливии в их пользу: «Я хорошо отношусь к вам и хотел бы сделать уступку своей жене, которая активно выступает в вашу пользу, — но не до такой степени, чтобы нарушать свои привычки».[148]

В этом случае Ливия проиграла с первой попытки. Но очевидно, что она могла быть настойчивым посредником. После того как свита Августа провела две зимы на Самосе между 19 и 21 годами до н. э., он наконец дал им их независимость. Островитяне Самоса, очевидно, признали в этом заслугу императрицы, так как на острове были найдены посвящения Ливии.[149]

В том, что женщина могла служить привратником, контролирующим доступ к своему мужу, в некотором смысле не было ничего нового для римской политики. Во время Республики несколько женщин из элиты точно так же выполняли роль заступниц и посредниц между своими мужьями и внешними социальными группами. Цицерон, например, обращался к Муции Терции, когда искал союза с ее мужем Помпеем, и даже, как говорят, Клеопатра после мыса Акций пыталась перетянуть Ливию и Октавию на свою сторону, предлагая им в подарок ювелирные украшения и выражая надежду, что они будут сочувствовать ей.[150] Но такие мероприятия проводились за закрытыми дверями, и женщины вроде Муции Терции никогда не имели в виду добиться публичного признания их усилий с присвоением им государственного статуса или другими официальными почестями.

Ливия же теперь играла вне рамок традиционной женской роли в общественном политическом контексте, приобретая за это славу и известность. Ей и тем женщинам, кто повторял ее путь, были розданы роли послов доброй воли с задачей продвигать моральные ценности нового режима, служа образцом традиционного женского поведения и одновременно приобретая беспрецедентную публичность в роли посредниц между императором и его подданными. Хотя первым ответом Августа на просьбу Самоса о независимости был отказ, публично сообщив им о стараниях Ливии в их пользу, он надеялся подсластить пилюлю и сохранить свою популярность среди островитян.

Это очевидное желание показать роль жены в его делах свидетельствует о намерении Августа политизировать личную жизнь. Согласно его древним биографам, это навязчивое стремление распространялось даже на записи его личных бесед в одном из дневников о себе, который он вел по привычке, включая туда все более или менее серьезные разговоры, — до такой степени он сознавал, что его частная жизнь может отражаться на нем как на общественной личности. В одном таком записанном разговоре, который позднее был широко распубликован, Ливия предложила измученному бессонницей и стрессом Августу развернутый совет, как поступить с заговором Корнелия Цинны, правнука Помпея Великого. Она уговаривала его отказаться от наказания смертью, чтобы избежать обвинения в деспотизме, — этому совету Август в должный момент последовал:

«Я могу дать тебе совет — но только если ты хочешь получить его и не осудишь меня за то, что я, хоть и женщина, осмеливаюсь тебе предложить то, чего никто больше, даже твои самые близкие друзья, не осмелятся предложить… Я равно разделяю твои удачи и твои неудачи, и до тех пор, пока ты в безопасности, я также имею свою долю во власти — но если с тобой случится беда (не дай этого боги), я погибну с тобой… [Я] делюсь с тобой своим мнением, что тебе не следует налагать смертный приговор [на этих людей]… Меч, безусловно, не может решить все твои проблемы… так как люди не начинают больше любить того, кто дышит местью, которую, как они видят, этот он выплескивает на других; наоборот, они становятся более враждебными из-за страха… Поэтому выслушай меня, дорогой, и выбери свой курс… Мужчина не может вести такой огромный город от демократии к автократии и осуществлять перемены без кровопролития — но если ты продолжишь свою старую политику, будут считать, что ты делал эти неприятные вещи обдуманно».[151]

Быть может, намеренное сохранение ее речи имело целью сделать Ливию голосом женского сострадания, заступничества, продемонстрировать путь к мирному выходу из потенциального тупика, как делали это римские героини прошлого.[152] Но это также дает нам четкий портрет женщины с проницательным политическим разумом, умудренной жизнью и понимающей, что лучше всего подействует на аудиторию ее мужа.

Учитывая, что ее изображали столь важной фигурой в жизни Августа, реальные личные отношения Ливии с мужем, естественно, интересуют историков. Но только с учетом крайне противоречивых свидетельств биографов императора их нелегко понять. Как мы видели, брак в высшем римском обществе организовывался по типично прагматическим, а не по романтическим мотивам. Тем не менее любовь в браке проявлялась в похоронных эпитафиях и, что более убедительно, в опубликованных письмах, где, несмотря на все риторические формальности, видны проблески привязанности, близких, даже страстных отношений между парами и глубокого горя после смерти одного из супругов.[153]

Брак Августа и Ливии, каковы бы ни были его истоки, стал одним из самых продолжительных из всех, зафиксированных в римской истории, — он длился более пятидесяти лет. Понятно, что он рекламировался в публичном искусстве и льстивой литературе того времени как модель супружеского согласия. Однако некоторые литературные источники предполагают, что Август пользовался своими заморскими поездками в качестве прикрытия для свиданий с женой своего друга и советника Мецената, маскируя эту связь нападками на Антония и упрекая своего врага в лицемерии за его связь с Клеопатрой.

Один римский историк пишет об Августе, что Ливия была «женщиной, которую он действительно любил до самой смерти», но далее сообщает, что к старости сама Ливия поощряла мужа к адюльтеру, поставляя ему девственниц, к лишению девственности которых он имел страсть.[154] Эта мерзкая сплетня вдохновила выход в 1787 году порнографического справочника, составленного светским авантюристом с псевдонимом барон д’Ханкарвилль[155] — «Monumens du culte secret des dames romaines», в котором среди прочих была изображена римская камея с голой Ливией во время сексуального акта с Августом, с надписью: «Услуги этой дамы мужу были незаурядными. Не удовлетворяясь поиском повсюду прекрасных девушек, чтобы развлечь его, она также не отказывалась использовать свою прекрасную ручку для удовлетворения и умасливания императора».[156]

Говорят, что к концу жизни Ливия так ответила человеку, спросившему, как она приобрела такое влияние на Октавиана: «…тем, что была скрупулезно чистой сама, радостно исполняя что угодно, лишь бы угодить ему, не вмешиваясь ни в какие его дела и, в особенности, делая вид, что не слышу и не замечаю фавориток, которые становились объектами его страсти».[157] Можем ли мы верить этим словам или же ее длинным поучениям, как поступить с заговором Корнелия Цинны, якобы напрямую сошедшим с ее губ, останется вопросами без ответов. Но для образца деловой жены политика, каковой она определенно была, это заявление выглядит абсолютно реальным и уместным. Оно завоевало ей аплодисменты подданных, которые назвали ее достойной наследницей женщин римского «золотого века», и породило рассказ, будто однажды она вмешалась, чтобы спасти жизни нескольким мужчинам, которых должны были казнить за то, что случайно попались ей на глаза в голом виде; как объяснила она, для столь чистой женщины, как она, голые мужчины ничем не отличаются от статуй.[158]

Но, похоже, не все обожали Ливию в роли супруги и наперсницы императора. «У меня есть своя доля во власти», — предположительно заявила она в разговоре с Августом о заговоре Цинны. Это было весьма подстрекательское мнение.[159]

Как минимум один источник информации о сложностях в браке Ливии и Августа нельзя замаскировать никаким количеством тумана. Хотя оба они имели детей от предыдущих супругов, сам союз Ливии и Августа остался бездетным, несмотря на «заветнейшее желание» императора, как писал Светоний, — причем желание это было взаимным. Их ребенок, родившийся недоношенным, не выжил; повторяя Плиния Старшего, их союз был одним из тех редких браков, который имел «определенную физическую несовместимость», позволяя им производить детей с другими, но не друг с другом.[160] Бездетность пары была несчастьем, над которым насмехалась Клеопатра во время войны слов перед мысом Акций, и, хотя это может звучать несправедливым уколом, бездетность Ливии и Августа имела серьезные и далеко идущие последствия и для династии Юлиев-Клавдиев, и для принципов будущего имперского наследования.[161]

Любой династии нужны наследники. Хотя судьба дала Октавиану возможность прожить до глубокой старости, слабое здоровье часто приводило его в постель первые десять лет его правления, вызывая особую озабоченность проблемой — кто из его родственников в итоге заменит его? Женское первородство оставалось вне рассмотрения, исключая единственного биологического ребенка Августа — Юлию. Оставалось два основных кандидата: Тиберий, старший сын Ливии от ее брака с Тиберием Нероном, и Марцелл, старший сын сестры императора Октавии.

Октавия не была забыта в планах Августа на наследование. Наоборот. Теперь, в свои сорок лет, после расторжения брака с Антонием, она жила с братом и золовкой на Палатине, где приняла на себя обязанности по воспитанию девяти детей — не только своего сына и четырех дочерей от браков с Клавдием Марцеллом и Антонием, но также четырех выживших детей Антония от Фульвии и Клеопатры.[162] Словом, она представляла собой образцовый пример материнства, Корнелия, мать двенадцати детей, являлась образцом, который Август искренне поддерживал.

Одним из самых важных итогов 41 года правления Августа стало физическое изменение римской городской линии горизонта. Он с удовольствием хвастался, что принял Рим городом кирпича, а оставил его городом мрамора, и Октавия активно участвовала в этом процессе.[163] В этот период узкие улочки Рима и многоквартирные дома почти постоянно задыхались в пыли и грохоте строительных работ вокруг таких проектов, как новый мавзолей семьи Юлиев-Клавдиев на берегу Тибра — огромная круглая усыпальница из белого травертина[164], которая должна была стать местом вечного упокоения праха императора и его наследников. Однако самовозвеличивающее рвение Августа в строительстве уравновешивалось осуществляемой им моральной революцией: роскошные виллы и здания, что выросли в эру Республики, когда патриции соревновались между собой в богатстве, постепенно заменялись на более скромные или передавались под места общественного пользования. Одним таким строительным проектом, начатым вскоре после 27 года, был портик Октавии — общественная колоннада, названная в честь сестры императора и построенная на ступенях предыдущего строения, созданного больше века тому назад богатым сановником Цецилием Метеллом. Посетив портик теперь, вы найдете только слабую тень его прошлого великолепия. Ныне это место превратилось в печальные и заброшенные античные развалины. Со Средневековья и до конца девятнадцатого века здесь находился рыбный рынок, а сегодня его разбитый фронтон служит местом гнездования голубей и грачей. Но когда-то эти невзрачные руины были элегантным двором с каскадами фонтанов и садом, который вел гостей в галерею ценных картин и скульптур.[165]

Гордостью этого места была сидячая скульптура Октавии, играющей роль модели, Корнелии. Основываясь на свидетельствах одного очевидца, Плиний Старший, который осматривал статую несколькими годами позднее и описал ее как расположенную «в бывшем портике Метелла, теперь в зданиях Октавии», считал, что когда Август строил портик для Октавии, статуя уже была на месте. Это, вероятно, объясняет, почему Август выбрал именно это место в качестве витрины для своей сестры.[166] Изображение в портике Метелла на самом деле оказалось единственной известной статуей исторической римской женщины в городе до появления аналогичных статуй Октавии и Ливии в 35 году до н. э., поэтому свидетельство Плиния необычайно важно.

Но более современная теория предполагает, что Плиний мог быть введен в заблуждение. В 1878 году при раскопках в портике Октавии обнаружили большую мраморную плиту, на которой стояла именно скульптура Корнелии, с надписью Cornelia Africani f. Gracchorum, «Корнелия, дочь Африкана, мать Гракхов». Исследования этой надписи предполагают, что она вырезана по другой, первичной статуе. Подразумевается, что у Августа была другая женская статуя — классической богини, так как сидячая поза обычно в древней скульптуре указывает на статус божественности, — заново подписанная как Корнелия и добавленная в отремонтированный портик его сестры, чтобы подчеркнуть связь между ними. Статуя, которую увидел Плиний, находилась на этом месте со дней Метелла, таким образом, она могла оказаться там лишь с 20-х годов до н. э.[167]

До воцарения Августа строительство и именование римских общественных зданий являлось исключительным правом мужчин. Эра Юлиев-Клавдиев дала пример пути, которым традиционные женские ценности стали распространяться с очень нетрадиционных основ. Портик Октавии стал одним из последовавшего за ним ряда зданий, поименованных в честь женщин. Октавия также стала своеобразным каналом связи между Августом и великим римским архитектором, инженером и историком Витрувием, чей очень важный трактат «Об архитектуре» содержит предисловие с благодарностью сестре императора за рекомендацию, данную Августу при его найме.

Ясно, что не только Ливия была полезным источником контактов в императорском кругу. Позднее Ливия обгонит Октавию в качестве патронессы общественных строительных работ — но пока что Октавия играла более очевидную роль в психологической атмосфере города и ее звезда стояла выше на небесном своде.

Сын Октавии Марцелл и сын Ливии Тиберий быстро выдвинулись в возможные наследники Августа. Они были почти одного возраста, в юности им давались равные возможности. Им обоим позволяли править несущимися лошадьми колесницы Августа во время триумфальных праздников после победы при мысе Акций. Марцелл, «юноша благородных качеств, с веселой душой и нравом», по контрасту с бледным, молчаливым кузеном, имел еще одно преимущество: он был родственником императора по крови и делал более быструю карьеру.[168] В 25 году до н. э. династия Юлиев-Клавдиев отпраздновала свою первую королевскую свадьбу: 17-летний Марцелл женился на своей 14-летней кузине Юлии.[169] Отец невесты не мог присутствовать, так как все еще находился в заграничной поездке. Таким образом, по иронии судьбы, которая проявилась лишь позднее, Агриппа, верховный командующий Августа, был вынужден выполнить роль родителя.[170]

Рядом с Юлией, наряженной в желтые подвенечные вуаль и туфельки, статус сына Октавии, как фаворита для облачения в пурпур, подтвердился, подняв престиж самой Октавии до важного (хотя и неофициального) положения матери несомненного наследника. Но «мыльный пузырь» лопнул слишком уж быстро. Через два года, осенью 23 года до н. э., когда сорокалетний Август поправлялся от тяжелой болезни, Марцелл внезапно умер от таинственного недуга в возрасте двадцати лет, оставив Юлию вдовой и внезапно первым заняв место в новом, с иголочки, семейном мавзолее, теперь возвышавшемся над городом как 130-футовый свадебный торт.

Траур по юноше был очень большим, потерю Октавии широко обсуждали.[171] Похоронив себя в уединении, она, как говорят, запретила упоминать когда-либо имя сына, давая выход своему горю только во время встреч с Вергилием — великим поэтом и другом семьи, позволяя читать ей отрывки из своей эпической поэмы «Энеида», в которой, ища в подземном царстве отца, римлянин Эней, считавшийся предком семейства Августа, встречает дух Марцелла в череде римских героев. В начале XIX века в картине «Вергилий читает „Энеиду“ Августу, Октавии и Ливии» французский художник Жан Огюст Доминик Энгр отобразил момент, описанный древними биографами Вергилия, — когда Октавия с лицом, пожелтевшим от горя, падает в обморок на руки Августу, прослушав ту часть поэмы, которая упоминала ее сына.[172]

Энгр добавил к сцене дополнительную фигуру, чье присутствие не описывалось в рассказе об обмороке Октавии, но упомянутом биографом Вергилия IV века Донатом. Август держит на руках потерявшую сознание сестру и поднимает руку, указывая поэту остановить чтение, а слушающая Ливия сохраняет при этом каменное лицо. Ее прикрытые капюшоном глаза не выдают эмоций, когда она поддерживает одной рукой голову Октавии, а другую вяло свесила со спинки своего стула, с бесстрастным интересом разглядывая убитое горем лицо перед нею. Серый и голубой тона ее одежды выражают ледяное спокойствие — по контрасту с теплыми розовыми и красными оттенками, играющими на одежде других участников. В более поздней версии картины две анонимные фигуры задумчиво смотрят на Ливию из тени, их подозрения пробуждаются из-за отсутствия у нее чувства огорчения.[173]

Композиция Энгра отражает страшные слухи, кружившие по Риму после смерти Марцелла: что именно Ливия, подталкиваемая завистью при виде, как ее сын Тиберий лишается наследования, отравила Марцелла. Донесший до нас эти слухи Кассий Дион записал, что многие отвергали такие обвинения, указывая на высокий уровень заболеваемости в городе в том году; тем не менее некоторое количество грязи попало на Ливию и не отмыто до сих пор. Роман Роберта Грейвза «Я, Клавдий» деликатно намекает на «неослабевающее внимание» Ливии к своему племяннику, а в телевизионном сериале по этой книге камера особенно долго задерживается на злорадном выражении лица Ливии, когда она обещает позаботиться о мальчике во время болезни.[174]

Энгр никогда не был удовлетворен своей композицией. Он перерабатывал картину несколько раз, и его нерешительность отражает отсутствие уверенности по поводу акцента на обвинении Ливии.[175] Тем не менее смерть Марцелла стала лишь первой в серии убийств при помощи яда, обвинения в которых сложат у ее двери. Хотя ныне уже бесполезно пытаться доказать или опровергнуть ее вину в этом или ином случае, нужно помнить, что образ женщины-отравительницы был характерен для древних мифов и историй, воплощенный в Клеопатре, ведьме в воображении жителей имперского Рима, которая испытывала свою аптечку смертельных ядов на военнопленных и в итоге сама приняла яд для самоубийства. Именно ее пример повлиял на портреты более поздних роковых женщин, таких как Лукреция Борджиа.[176]

Образ колдуний, вроде Медеи и Цирцеи, которые использовали свои снадобья и зелья для управления людьми и запугивания их, помогал создать великолепный контраст между двумя стереотипами женщин: помогающей и убивающей. Это была линия, вдоль которой Ливия продолжала идти, — так же неуклонно, как неуклонно росло количество ее образов в поле зрения римлян. Женщины опекали домашнее царство и были хранительницами ключа от кухни; но одновременно римские сатирики изображали их как внутреннего врага, знатока ядов, необходимых для вызывания аборта, отравления своего мужа или уменьшения количества неудобных соперников и повышения шансов наследования для своих сыновей:

«Вы, тоже сироты без отца, те, которые зажиточные, я предупреждаю вас — следите за своей жизнью и не верьте ни одному блюду. Пирожные злобно сочатся материнским ядом. Заставляйте кого-то другого сначала все пробовать, что предлагается вам женщиной, которая носила вас».[177]

Но женские познания в фармакологии могли быть также направлены и на добрые дела, на использование лекарств, которые исцеляли, а не вредили. «De Medicamentis liber», необычайно полная подборка традиционных римских средств, собранных в V веке Марцелом из Бордо, медиком и писателем, донесла до нас даже то, что считалось любимыми медицинскими рецептами Ливии и Октавии. По записям Скрибония Ларгуса, врача, обслуживавшего императорскую семью во время правления правнука Ливии Клавдия, мы узнаем, что Ливия рекомендовала микстуру из шафрана, корицы, кориандра, опия и меда, чтобы вылечить больное горло, а также держала в кувшине у своей кровати мазь из майорана, розмарина, пажитника, вина и масла, чтобы успокаивать озноб и нервное. Кроме сообщения нам формулы зубной пасты Ливии, сборник является для нас также источником информации о собственном рецепте зубной пасты Октавии — dentifricium. Как и у ее золовки, это была простая абразивная смесь, состоявшая из каменной соли, уксуса, меда и ячменной муки, запеченной и прожаренной и ароматизированной, надушенной, как и у Ливии, нардом.[178]

Профиль Октавии резко заострился после смерти Марцелла. Несмотря на клятву, что она больше не появится на публике, она вышла из тени, чтобы создать в портике своего имени библиотеку, посвященную умершему сыну, а Август создал поблизости театр его имени. Она также продолжала периодически появляться в художественной галерее, собранной ее братом. Но здоровье уже было подорвано. Говорят, что она так и не оправилась ни телом, ни в политике от смерти Марцелла и последние десять лет своей жизни носила траурные одежды. Среди древних панегириков, рисующих ее как одну из лучших, наиболее скромных и достойных похвалы римских женщин, через несколько десятилетий прорезался голос с другим мнением — в лице Сенеки, члена внутреннего круга императора Нерона. Он заявил, что Октавия слишком демонстративно скорбела по поводу сына, и это неприятно контрастировало со сдержанным поведением Ливии, когда той пришлось переживать собственное материнское горе.

Конечно, различия между двумя женщинами были гораздо глубже, чем их сравнительное поведение в горе. Согласно Сенеке, после смерти Марцелла они сильно отдалились. Говорят, Октавия лелеяла свою ненависть к золовке, подозревая, что та теперь добьется своего давнего желания увидеть одного из своих сыновей наследником Августа.

Но если Ливия действительно лелеяла такие материнские амбиции, ей приходилось еще какое-то время подождать.[179]

После событий 23 года до н. э. Август был вынужден быстро пересмотреть свои планы. Смерть Марцелла не только создала вакансию, нарушив династический порядок, — она оставила юную вдову, Юлию, без мужа. Позволить своей единственной дочери оставаться одной какое-то время противоречило гражданским нормам, которые активно насаждал Август; по закону, проведенному им в ближайшие годы, женщина могла оставаться незамужней вдовой не более года, далее ожидалось, что она снова выйдет замуж.[180]

Но Август не симпатизировал ни одному из сыновей Ливии — хотя, по общему правилу, ему следовало бы организовать новый брак внутри императорского дома. Вместо этого в 21 году до н. э. он последовал совету своего друга Мецената, который сказал Августу, что тот уже возвысил своего командующего Агриппу до столь высокого положения, что «тот должен или стать зятем [Августа], или быть убит». 42-летний творец победы при Акциуме развелся со старшей дочерью Октавии, Клавдией Марцеллой Старшей, чтобы освободить место для новой невесты, 18-летней Юлии. Этой брачной рокировке Октавия, очевидно, дала свое благословение.[181]

В 1902 году железнодорожные рабочие, строившие путь между Боскотреказе и Торре Аннунциата, нашли развалины великолепной загородной резиденции, где Агриппа и Юлия провели по крайней мере часть своей супружеской жизни. Стоящая в холмах недалеко от несчастной Помпеи, вилла имела панорамный вид на юг, на Неаполитанский залив; по окрестности были разбросаны сельские жилища прочей римской элиты. Раскопки были прерваны в 1906 году из-за извержения горы Везувий, которое вновь засыпало уже откопанный остов виллы, но рисунков на амфорах и изразцах, найденных в руинах, было достаточно, чтобы подтвердить имена первых владельцев строения. Благодаря стилю изображений, украшавших интерьеры, так называемому «третьему стилю», который был популярен после 15 года до н. э. и характеризовался тонким рисунком на одноцветном фоне, было сделано предположение, что строительные работы на вилле, вероятнее всего, начались в первые годы брака Агриппы и Юлии.[182]

Вилла Боскотреказе была одним из самых впечатляющих домов своего времени, демонстрируя огромное богатство и престиж, которые его хозяин приобрел после Акциума. Прекрасные фрески, которые были найдены внутри, когда-то затопляли дом переливами цвета, как прозрачной радугой; сегодня они поделены между художественным Метрополитен-музеем в Нью-Йорке и Национальным музеем в Неаполе.[183] Мы не можем сказать, предназначались ли эти комнаты для Юлии или их использовала какая-нибудь другая представительница семьи. Одним из ключевых отличий римских домов от греческих является то, что они не демонстрируют признаков разделения по полу. Ничто в оформлении, внутреннем расположении или меблировке не указывает, какие комнаты отдавались исключительно в пользование мужчинам или женщинам. У нас нет даже таких зацепок, как остатки игрушек, которые могли бы идентифицировать детские комнаты.[184]

В то время как афинские дамы почти постоянно находились в изолированном пространстве своих жилищ, от Юлии и прочих римских матрон ожидалось, что они будут присутствовать на глазах публики — хотя бы занимаясь чисто домашними делами в атриуме дома, где их деятельность будет видна благодаря «политике открытых дверей», принятой римскими политическими деятелями, дабы продемонстрировать, что им нечего прятать в личной жизни. Этот принцип поддерживался даже в их домах вне метрополии. Вилла Боскотреказе также служила для поддержания роли Агриппы в имперской политике — открытый сельский дом, где с помощью Юлии он мог развлекать друзей, принимать клиентов и продолжать демонстрировать свою значимость.

Однако подобная общительность распространялась только до определенного предела. Виллы и в городе, и в деревне были поделены на четко определенные пространства, публичные и личные; cubiculum (спальня) была самым личным местом, а атриум — наименее личным. Чем более видным и привилегированным был посетитель, тем в более личную и богаче украшенную комнату он допускался. Признаком необычайно высокого статуса Ливии и ранга посетителей, которых она принимала, являлось то, что императрица сама утверждала штат cubicularii, или прислуги для спальни, чьей задачей было отслеживать допуск в ее внутренние покои.[185]

Подобно любому обществу, римское имело свои неписаные правила поведения, не озвученное определение того, где проходит линия между приемлемым и вульгарным поведением. Дом Агриппы и Юлии, с его пасторальными и мифологическими украшениями интерьеров, несмотря на эту цветовую гамму, достаточно совпадал с элегантным, но сдержанным стилем императорской резиденции на Палатине. Тем не менее Август имел серьезные претензии по поводу роскоши загородных особняков, которые некоторые римляне строили для себя, и старался продемонстрировать, что сам он не украшает свои загородные резиденции художественными панелями и статуями, а предпочитает естественные украшения — террасы и сады. Когда, много лет позднее, одна из его внучек, Юлия Младшая, построила роскошный загородный дворец, не соответствовавший проповедуемым Августом моральным нормам, он приказал разрушить это строение. То был зловещий знак: он демонстрировал, что Август не потерпит морального лицемерия в собственной семье.[186]

Юлия Младшая была одной из пяти детей, которых родила Юлия за время своего пятилетнего союза с Агриппой, вознаградив надежды династии Юлиев-Клавдиев, которая теперь, похоже, рассчитывала на нее и Агриппу как на продолжателей династии. Самый старший ребенок, сын по имени Гай, родился в 20 году до н. э., тремя годами позднее появился младший брат Луций. Указанием на то, что их намерены воспитывать как первых претендентов на престол их деда, стало официальное усыновление их Августом.

Такое усыновление, когда хозяин дома принимает ребенка другого человека, даже представителя другой семьи, в собственную семью и объявляет законным наследником, было давней римской практикой, часто используемой теми, кто не мог произвести собственного наследника. Сам Август обязан был своим взлетом усыновлению в семнадцатилетнем возрасте своим двоюродным дядей Юлием Цезарем.[187]

В 13 году до н. э., когда Гай и Луций достигли возраста семи и четырех лет соответственно, римский монетный двор выпустил монету, изображающую с одной стороны императора, а с другой — крохотный, с пухлыми чертами, бюст Юлии, волосы которой были аккуратно уложены в нодус, в окружении головок двух ее маленьких мальчиков. Таким образом, Юлия стала единственной женщиной, которая появилась на монете римского монетного двора во время правления ее отца. Однако над ее изображением располагалась corona civica — венок из дубовых листьев, который, как и лавровый, был личным украшением герба Августа. Это отмечало Юлию как новую царицу-мать, так было до нее с Октавией, матерью Марцелла.[188]

Рождение двух девочек, Юлии Младшей и ее младшей сестры, Агриппины Старшей, последовало за мальчиками Гаем и Луцием. После них появился еще один мальчик по имени Агриппа Постум — как свидетельство того факта, что он родился после смерти Агриппы.[189] Как и ее мачеха Ливия, Юлия проводила много времени, сопровождая мужа в поездках, и считается, что ее дочь Агриппина родилась на острове Лесбос, возле турецкого берега. Надписи и статуи вдоль маршрута Агриппы и Юлии демонстрируют уважение плодородию путешествующей дочери императора: так, один греческий город Прин назвал ее kalliteknos, что означало «родительница прекрасных детей».[190]

Через три года брака Юлии и Агриппы, в 18 году до н. э., реформаторское рвение Августа привело его к введению необычайно спорного набора законов, которые частично имели целью содействовать распространению примера Юлии в деторождении среди других женщин. Август намеревался нанести резкий, уверенный толчок морального порицания в мягкое, ленивое и безнравственное подбрюшье римской аристократии. Leges Iuliae, или законы Юлии, явно были введены в ответ на сокращение количества браков в среде римской элиты и содержали новые строгие меры, имевшие целью установить экономические стимулы для брака и заведения потомства. Тут поднимался также смежный вопрос об укреплении социальной иерархии путем сохранения чистоты и финансовой неприкосновенности семей высшего класса — что продемонстрировали ограничительные законы, введенные и на браки между разными сословными группами, — например, сенаторами и вольноотпущенницами (бывшими рабынями, которые получили свободу), и на завещания наследства вне семьи.[191] Сутью новых законов стал lex Iulia de adulteriis, объявивший прелюбодеяние криминальным оскорблением и предписывавший строгое наказание для пойманных во время акта. Причем закон декларировал полное неравенство: основной удар от последствий приходился на женщину.

По новым законам женщина была виновна в измене, если имела сексуальные отношения с любым мужчиной, кроме мужа, а мужчина был виновен в оскорблении, только если он имел сексуальные отношения с замужней женщиной. Связь с рабынями, проститутками, наложницами и одинокими женщинами допускалась, так как ключевой целью было дать уверенность в том, что именно этот мужчина является отцом своих детей. Закон также давал отцу право убить замужнюю дочь, пойманную in flagranye, вместе с ее любовником; обманутый муж хотя и не имел права убить жену самостоятельно (и становился преступником, если сделает это), но обязан был немедленно с ней развестись. Разведенная женщина и ее любовник представали перед специальным судом, и если объявлялись виновными, то самым распространенным наказанием для них становилась ссылка. Любой мужчина, который не развелся с опозоренной женой, мог быть обвинен в сводничестве — это стояло примерно между прелюбодеянием и проституцией. Пересмотренный позднее закон также запрещал неверной жене снова выходить замуж за свободнорожденного римского мужчину, по нему также конфисковалась половина ее приданого и треть ее имущества. Это вновь подчеркивает тот факт, что эти законы создавались в основном для более богатых классов римского общества.[192] Вдовы и разведенные женщины с двадцати до пятидесяти лет, которые не были виновны в грехе измены, но развелись по другим причинам, по закону были обязаны снова выйти замуж в течение года и полугода соответственно.[193]

Новый брачный закон демонстрировал и кнут и пряник, давая снижение налогов для членов римских сенаторских семейств, которые женились и рожали детей. На мужчин от двадцати пяти до шестидесяти лет и женщин от двадцати до пятидесяти лет, остававшихся неженатыми или бездетными, накладывались наказания — такие, как лишение наследственных прав.[194] Женщины, которые выполняли свой долг рождения детей, по этому закону получали также шанс приобрести некоторую степень имущественной независимости. Свободнорожденные женщины, которые родили троих и более детей, освобождались от мужской опеки — это называлось ius trium liberorum, «правило троих детей»; вольноотпущенницам, чтобы попасть под действие этого закона, требовалось четверо и более детей. Женщины, которые подходили под этот идеал, ставились в пример своим товаркам; одна особенно плодовитая рабыня удостоилась даже статуи от императора.[195]

В сумме законы Юлии, названные в честь собственной семьи императора, провозглашали возвращение к традиционным семейным ценностям старых добрых дней римского прошлого — воображаемому времени, когда женщины были целомудренны, а измена считалась отклонением с верного пути. Как писал сам Август в рассказе о своем правлении «Res Gestae» («Мои достижения»): «Благодаря новым законам, которые прошли по моему предложению, я вернул назад многие достойные практики наших предков, которые оказались забытыми».[196]

Но набросанная Августом поверхностная картина счастливых результатов его трудов скрывала более темную, трудноуправляемую и противоречивую реальность. Проявляющаяся в литературных источниках явная связь между обвинением в адюльтере в адрес замужней женщины и попытками изобразить их обманутых мужей политическими импотентами демонстрирует, что некоторые обвинения можно объяснить чисто личным соперничеством. Также нам неизвестно, до какой степени проводились в жизнь или могли быть осуществлены законы Августа в реальности.[197] Вероятно, многие мужья и жены предпочитали не проходить через публичный позор и неловкость суда. Устраивались даже публичные демонстрации за отмену законов; одна женщина по имени Вистилия даже зарегистрировала себя проституткой, чтобы избежать обвинения в прелюбодеянии. Ловушка захлопнулась уже при наследниках Августа.[198] Поэт Овидий, который был выслан на Черное море в 8 году н. э. за частые высмеивания режима Августа, также добавил сюда едкий штришок. Он не только советовал мужчинам, как заговорить с женщиной на соревнованиях колесниц — единственном спортивном событии, дававшем право не соблюдать новые правила, которые не подпускали женщин, за исключением весталок-девственниц и женщин императорской семьи, к кулисам театра и к гладиаторской арене — его поэзия также предлагала женам варианты, как обмануть мужа, флиртуя с любовником за обедом.

Когда она садится на диван как респектабельная супруга

И занимает место рядом со мной, аккуратно касаясь моей ноги,

Следит за моими словами и кивает в ответ,

Подхватывая мои сигналы и давая на них ответы —

Я буду читать ей целые поэмы одной поднятой бровью,

Слова будут возникать из моих пальцев, слова рождаться в моем бокале.

Если вы думаете о том последнем случае, когда мы занимались любовью друг с другом —

Прикоснитесь к розовой щеке своим божественным пальчиком.[199]

Но самым большим возмездием для Августа оказалась собственная дочь. По глубочайшей иронии судьбы скромная девочка, разрекламированная Августом как идеал женственности, единственная женщина, которая появилась на монетах, отчеканенных в Риме, мать двух будущих наследников Августа, превратилась в известную всем разбитную девицу с бойким языком, которую раздражали оковы, наложенные на нее консервативным отцом. Такой образ возникает из вымышленного разговора на обеде о шутках и высказываниях Юлии, который содержится в произведении V века под названием «Saturnalia». Его автор, Макробий, отбирал материал для своей книги из коллекции острот, опубликованных в I веке неким Домицием Марсом, — который, в свою очередь, будучи протеже Мецената, высокопоставленного приближенного Августа, вероятно, повторял истории, ходившие по Риму и в придворных кругах того времени.[200]

Первыми позорящими пятнами на портрете Юлии как образца женской высокой нравственности стали шепотки об отцовстве ее детей. Неверность во время ее брака с Агриппой связывалась с именем Семпрония Гракха, члена знаменитого клана Гракхов, и хотя ее отец игнорировал эти подозрения, ее ближайшие друзья явно знали лучше. Когда Юлию спросили, как так получается, что все ее дети от Агриппы похожи на него, в то время как у нее так много любовников, говорят, она дерзко ответила: «Пассажиров никогда не пускали на борт, пока трюм не заполнен», — подразумевая, что допускала в свою постель других мужчин, только будучи безопасно беременной от мужа.[201]

Тем не менее Юлия, очевидно, была популярной в народе фигурой благодаря «мягкой человечности и доброму расположению… Те, кто знал о ее грехах, удивлялись этому противоречию с ее известными качествами».[202] Согласно историям, приведенным в «Saturnalia», Август сначала пытался смягчить ситуацию, советуя дочери умерить «экстравагантность ее одежды и дурную славу ее компаний». Он был оскорблен, когда однажды она в его присутствии вышла в непристойном одеянии. На следующий день она пришла, одетая в скромное платье, со строгим выражением лица, и обняла отца, который обрадовался проявлению уважения и внешних приличий. «Это платье, — заметил он, — гораздо больше подходит дочери Августа». У Юлии был наготове ответ: «Да, сегодня я одета, чтобы встретиться с глазами отца — а вчера одежда была для моего мужа».[203]

Для римской женщины платье было буквально минным полем — как социальным, так и портновским. Ливия и другие высокопоставленные женщины часто изображались на статуях в традиционной stola — похожем на сарафан платье с V-образным вырезом у шеи, женским эквивалентом мужской тоги и стандартной одежде римской горожанки времен Республики. Но стола больше уже не была повседневной одеждой при Юлии, хотя ее ношение могло придать дополнительный налет благочестивой респектабельности в глазах ее отца. Взамен богатые матроны, начиная с I века до н. э., носили длинную с разрезными рукавами тунику и palla (накидку). Это было окутывающее одеяние: туника имела широкие, длиной до локтя рукава и высокую линию шеи, а обширные складки паллы сложным образом драпировались вокруг тела и накидывались на голову, когда женщина выходила на улицу. Она четко отличала римских женщин свободного сословия от женщин социально низших классов, которые не могли бы выполнять свою ежедневную работу в столь жарком и стесняющем одеянии; бедные женщины носили более короткие, не подпоясанные туники. Количество ткани тоже делало стоимость такой одежды доступной только богатым.[204]

Хотя общая форма женской одежды оставалась неизменной веками, римские женщины находили пути подчеркнуть и свой статус, и свое чувство стиля. Выбеленные обломки древних статуй не передают цветов одежд, которые когда-то носили женщины, — но отдельные следы пигмента на мраморе таких скульптур и раскрашенные портреты из Египта и других провинций империи свидетельствуют, что одеждам была доступна богатая палитра исчезнувших ныне оттенков, от небесно-голубого (aer), морской голубизны (unda), темно-зеленого (Paphiae myrti) и аметистового (purpurae amethysti) до шафраново-желтого (croceus), бледно-розового (albentes rosae), темно-серого (pullus) и каштаново-коричневого (glandes) — все эти цвета были перечислены Овидием, чтобы украсить девичью фигуру. И наоборот, выбор определенных цветов, таких как вишнево-красный (cerasinus) и зелено-желтый (galbinus), указывал на вульгарность, в то время как необычайно дорогой пигмент пурпур все больше становился исключительно принадлежащим императору и его семье.[205] Палла могла быть окрашена, чтобы соответствовать тунике под ней, также были популярны рисунки и полосы по кайме с дополнительными оттенками.

Крашеные и инкрустированные драгоценными камнями сандалии (soleae) и ботинки (calcei) также помогали женщинам высшего класса чувствовать свое превосходство перед менее удачливыми женщинами. Веера (flabellae), изготовленные из пергамента или павлиньих перьев и с ручками из слоновой кости, зонтики от солнца (umbraculae), свободно свисающие с кисти, пояса с высокой талией, изготовленные из крученого шнура контрастного цвета по отношению к тунике, завершали гардероб богатой римской женщины.[206]

Стоимость привозного материала и краски, необходимой для изготовления такой одежды, была астрономической. Хотя некоторые римские комментаторы утверждали, что дорого наряженная женщина является хорошей демонстрацией богатства и общественного положения ее мужа, раздавались также и голоса неодобрения по поводу бросавшихся в глаза затрат. Люди сознавали, что эти женщины, избегая домотканых материй из шерсти и льна, взамен требуют шелк — материал, который приходилось за огромные деньги доставлять в империю из Китая. Особого осуждения заслуживал косский шелк, тончайший, прозрачный материал, который ткали женщины на острове Кос; он был, по-видимому, предметом общего увлечения среди римских женщин высшего класса и вызывал неодобрение тех, кто считал прозрачную ткань приемлемой только для проституток и распущенных женщин. Именно такое платье могло вызвать неодобрение Августа, если он увидел его на собственной дочери.[207]

Еще несколько зафиксированных конфликтов между отцом и дочерью имели место по поводу ее внешности и поведения. В одном случае он приехал, чтобы навестить ее, и увидел, как служанки выдергивают ей преждевременно седеющие волосы. Августа расстроила такая суетность, и он спросил, предпочитает ли она быть лысой или седой. Получив ответ, что все-таки лучше седой, он, как утверждают, ядовито заметил: «Тогда почему эти женщины так торопятся сделать тебя лысой?»[208]

Римская литература изобилует как правдоподобно, так и абсурдно звучащими историями о средствах, которые использовали женщины для идеального ухода за кожей: прыщики убирались куриным жиром с луком; морщины разглаживали тавотом; применялись лицевые маски из хлеба, ячменя, мирры или лепестков роз; для отбеливания кожи использовали меловую пыль, свинец и даже крокодилий помет — считалось, что он помогает добиться мягкости и белизны. Отшелушивание проводили при помощи раковин местных улиток; отскабливание волос с тела осуществляли пемзой. Проблемы с седеющими волосами, как у Юлии, решали обработкой земляными червями, смешанными с маслом.[209]

Хотя эти гротескные рецепты красоты получены из источников, больше заботящихся о направлении женских усилий на отсрочку действия руки времени, множество косметических тюбиков и коробочек в археологических находках, включая прекрасно сохранившуюся баночку крема для лица, составленного из животного жира, крахмала и олова, доказывает, что туалетный столик женщин римской элиты был плотно заставлен, а косметическое производство в Риме являлось процветающим бизнесом.[210] Забота Юлии о своей внешности могла расходиться со взглядами ее отца и его пропагандой скромности и моральной безупречности, но Юлия разделяла ее с многими другими римскими — и современными — женщинами.

Тем не менее общественное неодобрение косского шелка и саркастические филиппики о более продуманных формах достижения красоты — все это показывало, как легко было пересечь разделительную линию между приемлемым прихорашиванием и осуждаемым нарциссизмом. При ее остром языке, яркой одежде и компрометирующем общении с мужчинами Юлия понемногу стала воплощать все те черты, которые заставляли римских мужчин заглядываться на женщин, — и угрожали разрушить новые моральные порядки Августа изнутри. Игра стала опасной, особенно когда отец являлся такой публичной и облеченной властью фигурой.[211]

Смерть Агриппы в 12 году до н. э. в загородном имении в Неаполе, когда Юлия была беременна их последним ребенком, Агриппой Постумом, оставила единственную дочь императора вдовой во второй раз, в возрасте 27 лет. Как мать пятерых детей, она теперь формально попадала под статью в законе ее отца, которая позволяла женщинам с тремя и более детьми освобождаться от мужской защиты или опеки. Но вместо этого, вероятно, опасаясь того, что Юлия еще сильнее будет ставить его в неловкое положение, а также стремясь обеспечить себя дополнительными вариантами в вопросах наследования, Август решил, что теперь она должна выйти замуж за старшего сына Ливии — тридцатилетнего Тиберия, который вместе с младшим братом Друзом недавно добился славы в военной кампании в Альпах.

Если Август и рассматривал идею сделать пасынка своим наследником — промежуточным кандидатом, пока смогут вступить в силу Гай или Луций, он оставлял свою аудиторию в полном неведении. Но его решение означало, что Тиберий должен развестись с женой, Випсанией, которая по иронии, как дочь покойного Агриппы, была падчерицей Юлии. Это оказалось неудачной идеей: по слухам, Тиберий пришел от нее в ярость. Но его развели с Випсанией, матерью его сына Друза Младшего, и, как говорят, он расплакался однажды, встретив ее на улице после развода. К тому же он не проявлял никаких симпатий к своей сводной сестре Юлии — хотя она, как шептались на Палатине, испытывала к нему давние скрытые чувства, на которые он не отвечал взаимностью.

Октавия, держась в тени после смерти Марцелла, прожила достаточно долго, чтобы увидеть свою бывшую невестку замужем за Тиберием. Если верить сообщению Сенеки, будто Октавия опасалась проявления амбиций Ливии, новость была бы убийственной. Смерть Октавии последовала довольно скоро, в 11 году до н. э., предположительно от разбитого сердца; она оставалась идеальной матерью до самого конца.[212] Август был в печали, он сам произнес надгробную речь. Соблюдая простоту церемонии, ее положили рядом с Марцеллом в мавзолее у Тибра. Надгробный камень, который она разделила с сыном, нашли во время раскопок в 1927 году.[213]

Через два года после похорон Октавии, 30 января 9 года до н. э., новая семья Юлиев-Клавдиев собралась вместе недалеко от Мавзолея на замечательную церемонию освящения Ara Pacis — Алтаря Мира, одного из объектов программы общественного строительства Августа, возведенного в честь недавнего триумфального возвращения императора из Галлии и Испании. Этот алтарь должен был объявить век Августа и его семьи веком мира.

Что показательно — одновременно это был день пятидесятилетия Ливии. Хотя ее роль проводника между мужем и его подданными была хорошо отлажена за последние двадцать лет, Ливия была лишь одной из трех ведущих женщин императорского дома, она так и не появилась ни на монете римского монетного двора, не была изображена ни на одном сколько-нибудь важном общественном здании, ее скульптуры не ставились в городе. Лишь в этот год она наконец-то появилась рядом с мужем на Ara Pacis, в самом возвышенном и приукрашенном виде. Исчез чопорный нодус, вместо него были изображены длинные волосы, разделенные посредине и свободно спадающие под накидкой, умышленное повторение статуй классических богинь. Ее муж стоит возле нее — тоже под накидкой и с гирляндой цветов, демонстрируя благожелательных отца и мать империи, истинных Юпитера и Юнону на земле.

Ara Pacis был первым римским государственным монументом, на котором были изображены женщина и дети. Это был и знак роста общественной роли женщин императорской семьи, и дальнейшее указание на намерение Августа сделать образ семейного мужчины частью своего образа общественной персоны. Позднее в этом году на Капитолийском холме для Сената был устроен банкет в честь побед Тиберия в Далмации и Паннонии, на нем и Ливии, и Юлии оказали честь быть хозяйками празднования, куда пригласили виднейших женщин города. Это первое известное событие, когда женщине отвели важную роль при триумфе ее родственника-мужчины.[214]

Как мать Гая и Луция, а также жена чествуемого Тиберия, Юлия наслаждалась высоким общественным статусом, хотя ее сложная личная жизнь уже вызывала возбужденные шепотки среди гостей. Брак с Тиберием, который сначала выглядел удачным, вошел в неспокойные воды; ходили слухи, что пара даже спит в разных постелях. Говорили, что это было решением Тиберия после смерти их первого младенца.[215]

Матери вроде Юлии, которые уже произвели пять здоровых детей, вполне могли не особо переживать потерю одного ребенка в младенчестве. По оценкам исследователей, примерно 5 процентов из всех рожденных живыми римских младенцев умирали в первый месяц и почти 25 процентов младенцев умирали до своего первого дня рождения. Неизбежностью таких потерь можно объяснить, почему дети такого возраста редко имели надгробные памятники — хотя упоминания о них в переписке, как, например, между риториком II века Фронтоном и императором Антонином Пием по поводу потери первым трехлетнего внука показывает, что смерть маленького ребенка все-таки могла стать причиной большого горя. «Создание бессмертности души станет темой для диспутов философов, но никогда не успокоит тоскующих родителей… Я как бы вижу его лицо, и мне кажется, слышу эхо его голоса. Это картина, которую мое горе вызывает в моем воображении».[216]

Биограф Тиберия связывает смерть их ребенка с разрушением брачных отношений, указывая, что эта потеря могла полностью разрушить их брак. Но, несмотря на смерть внука, в 9 году до н. э. Ливия имела все основания быть довольной жизнью, наблюдая за ходом капитолийского банкета, на котором собралась вся римская аристократия, чтобы отпраздновать триумф ее отпрыска, — и за городом внизу, звучащим гулом голосов простых людей, радостно отмечающих свой праздник. Ее сыновья принесли в дом радость побед в Паннонии, Германии и на Балканах. Друз особенно был популярен у римского народа, и его женитьба на младшей дочери Октавии, Антонии Младшей, произведшей двоих сыновей и дочь — Германика, Клавдия и Ливиллу, — укрепила связи между ветвями кланов Юлиев и Клавдиев, сцементировала место Ливии как замкового камня между ними. С прославлением ее образа в качестве главной римской materfamilias на расположенном поблизости Ara Pacis, жизнь ее обещала стать весьма сладкой — особенно если вернуться мыслями к опасным дням бегства с Тиберием Нероном.

Однако в сентябре этого года трагедия грубо ворвалась в ее жизнь — новостью о преждевременной смерти Друза из-за несчастного случая во время скачек, как раз когда его мать и жена готовили праздничный банкет, чтобы отпраздновать его военные успехи.[217] Сопровождая мужа, Ливия выехала в город Тисин (Павия), чтобы встретить процессию, несущую тело Друза из Германии. Весь маршрут освещался погребальными кострами, зажженными по всей стране, чтобы выразить глубокую скорбь Рима по своему любимому сыну.

В Тисине она встретились с убитым горем Тиберием, который проскакал почти триста километров, чтобы прибыть к смертному ложу младшего брата, и теперь вел кортеж домой. Траурная поэма «Consolatio ad Liviam», написанная анонимом и адресованная Ливии, изображала ее как воплощение опустошенного материнства, скорбевшей по своему младшему мальчику: «Неужели это и есть расплата за благочестие?.. Где взять силы смотреть на тебя, распростертого тут, мне, несчастной?.. Теперь, в своем страдании, я держу тебя и смотрю на тебя в последний раз».[218]

Однако, в отличие от поведения Октавии, реакция Ливии на смерть любимого сына не выразилась в демонстративном уходе от общественной жизни. В соответствии с советом, данным в «Consolatio», — что она должна владеть своими чувствами, — она крепко сжала губы, заслужив одобрение публики. В то время как Октавия отказалась от предложения запечатлеть черты своего умершего ребенка в мраморе, Ливия дала заказ на изготовление статуй Друза.[219] Ее сила духа поместила ее в прекрасную компанию. В эссе, написанном в 40-х годах н. э., находясь во временной ссылке при режиме императора Нерона, философ-стоик Сенека советовал своей матери, Гельвии, не быть одной из тех женщин, которые печалятся весь остаток жизни. Он рекомендовал ей взять за пример великую Корнелию, которая отказалась поддаваться слезам и обвинениям других после смерти своих сыновей.[220]

Еще ряд общественных статуй самой Ливии был заказан Сенатом в знак уважения к ней. Опять служа публичным напоминанием о законах Юлии для женщин, родивших троих и более детей, эти статуи несли новый смысл, потому что они были поставлены именно за ее вклад как матери. Они сопровождались символическим награждением императрицы привилегиями, как родившую троих детей — несмотря на то, что даже до смерти Друза Ливия имела только двоих живых детей. Впервые вклад матери в дело общества своими детьми был приравнен к мужским достижениям на общественной службе — это демонстрировало осознание новой важности женщины и семьи в римских аристократических традициях власти.[221]

Ливия тоже начала одалживать и свое имя, и свою поддержку многочисленным общественным строительным проектам, которые становились символическими объектами по городу.[222] Хотя Октавия и некоторые другие женщины уже давно застолбили эту сферу, вскоре Ливия оставила далеко позади своих современниц.[223] В рамках проводимого Августом духовного возрождения города и его священных мест ей доверили, как минимум номинально, следить за перестройкой некоторых неиспользуемых храмов и усыпальниц. При участии Ливии в общественной жизни и при исполнении ею роли традиционной жены и матери, храмы, получавшие ее попечительство, посвящались богиням, ассоциировавшимся с женщиной и семьей. Таким образом, под защитой Ливии были реставрированы храмы Бона Деа Субсаксана[224] и Фортуны Мулибрис. Бона Деа (Благая Богиня) была богиней плодородия и медицины, которой поклонялись исключительно на женских религиозных празднествах. Храм Фортуны Мулибрис (Женское счастье) был сооружен в честь римских женщин-спасительниц V века до н. э., Ветурии и Волумнии.[225] Усыпальницы Пудицитии Плебии и Пудицитии Патриции, относящиеся к культу целомудрия, как считают, тоже были открыты Ливией. Она также давала свое имя некультовым зданиям — таким как общественный рынок, Macellum Liviae, сооружению, ассоциирующемуся с ведением дома и зоной ответственности римских домохозяек.[226]

В числе строительной программы, которой покровительствовала Ливия, был и Porticus Liviae — портик Ливии, место в городе, где можно было посмотреть людей и показать себя, описанное древним путешественником среди прочих знаменитых достопримечательностей Рима.[227] Как и у портика Октавии, кусок земли, на котором он был воздвигнут, когда-то принадлежал республиканцу и богатому аристократу, а теперь — одному из вольноотпущенных рабов по имени Ведий Поллио, финансовому советнику Августа, который заработал себе плохую репутацию на сомнительных делах. Ходили слухи, что он скармливает несчастных рабов, навлекших на себя его гнев, своим любимым рыбкам.

После своей смерти Поллио завещал императору часть своего имения, расположенного в перенаселенном жилом районе Субура на Эсквилинском холме, помпезно выразив желание, чтобы место было использовано под пышное строение в честь жителей Рима. Вместо этого Август приказал снести неуклюжий частный храм Поллио и заменить его на портик, названный в честь Ливии, окружив его оазисом залитых солнцем садов со статуями и колоннадами для прогулок, затененными густыми благоухающими виноградными лозами, вьющимися по решеткам. Портик и сад вскоре стали популярным местом отдыха жителей всегда переполненного, зловонного района Субура. Овидий даже нахально рекомендовал его в последние дни перед ссылкой как хорошее место для свиданий с девушками — не совсем то, что имел в виду Август.[228]

Степень, в которой Ливия действительно принимала участие в таких строительных проектах, точно определить нельзя. Но портик был еще одним примером использования Ливии как ключевой фигуры в пропаганде императора. Несколько женщин за пределами императорской семьи также вдохновились ее примером. Среди них была Евмахия, общественная жрица и богатая представительница древнего семейства из Помпеи, которая после смерти отца управляла его предприятиями по производству вина, амфор и облицовочной плитки. Она использовала портик Ливии как образец для строительства за свой счет огромного портика вокруг форума Помпеев[229], вход в который до сих пор стоит.[230] Очевидно, что теперь Ливия стала образцом для подражания у женщин римской элиты.

Porticus Liviae был закончен в 7 году до н. э., его освящением руководила сама Ливия. В портике размещалась также гробница, посвященная Конкордии, — в честь культа брачной гармонии, что, по мнению Ливии, принесло особую радость ее мужу 11 июня, когда праздновали нечто похожее на День Матери в римском календаре.[231] По едкой иронии, на посвящении рядом с ней находился ее сын Тиберий, еще купающийся в славе своей первой победы и наслаждающийся назначением его консулом, — но чья несчастливая женитьба уже вела к гибели его карьеры.

Когда в 6 году до н. э. отчим предложил ему престижную государственную должность в восточной провинции Армения сроком на пять лет, Тиберий отказался и попросил взамен разрешения отойти от общественной жизни и уйти на покой на остров Родос. Он обосновал свое решение тем, что устал от общественного положения и хочет отойти в сторону, уступив дорогу Гаю и Луцию. Однако его заявление вызвало разрыв с Августом, который осудил такое решение своего пасынка в Сенате, сравнив его с актом дезертирства. Говорят, Ливия рвала на себе волосы, чтобы убедить сына изменить решение, — но тот был неумолим. Он покинул Рим через порт Остия, не сказав ни слова большинству своих друзей, и провел следующие семь лет в тихом святилище, посещая лекции различных философов.[232]

Некоторые древние биографы настаивают, что Тиберием действительно двигало искреннее желание защищать интересы мальчиков Юлии.[233] Другие заявляют, что его задевал их скороспелый политический рост, поэтому он уехал на Родос в угрюмом настроении. Самая популярная версия его самоизоляции на Родосе — что Тиберий был намерен иметь как можно большее расстояние между собой и Юлией, чьей компании он уже не мог вынести.

Как же следовало разрешить проблемы Юлии? Ее вопрос начал становиться реальной головной болью для Августа. Он все больше тревожился из-за непокорности своей дочери, его чувства по ее поводу вылились в замечание, сделанное однажды перед друзьями, что «ему приходится иметь дело с двумя испорченными дочерьми — Римом и Юлией». Намереваясь наставить ее на более достойный путь, он писал ей, приводя в пример ее мачеху, Ливию — после того, как различия между обществами вокруг двух женщин на недавнем гладиаторском бое были прокомментированы свидетелями. Окружение Ливии состояло из видных государственных мужей среднего возраста и контрастировало со свитой Юлии, в основном состоящей из распущенных молодых людей. Но в ответ на критику отцом ее друзей Юлия, как утверждают «Сатурналии» Макробия, опрометчиво написала: «Когда я буду старой, эти мои друзья тоже станут стариками». В ответ на критику Августа ее склонности к нескромной одежде, буйного круга друзей и даже ее привычке выдергивать седые волосы на голове Юлия не просто отказалась следовать строгому примеру, предложенному отцом, она ответила резко, будто возражая просьбе приятеля: «Он забывает, что он Цезарь, — но я-то помню, что я дочь Цезаря».[234]

Некоторые, а может быть, и все эти энергичные высказывания, характерные для Юлии, могли быть выдумкой Макробия или его источника I века, Домиция Марса. Тем не менее они показательны для условий, в которых развивался раскол между Юлией и ее отцом, и когда финал все-таки наступил, отступление Юлии от приличий стало впечатляющим зрелищем, которое не оставило места для сомнений в серьезности ее проступков.

Год, когда последовал удар, 2 год до н. э., начался довольно благоприятно. Он отметил двадцать пятую годовщину формального присвоения Августу мантии принцепса и псевдореставрации Республики. 5 февраля император был провозглашен Сенатом pater patriae (Отец Отечества), а в августе состоялись пышные празднования в честь освящения Форума Августа. Рядом с бронзовыми статуями Величия и Добра встал великолепный храм Марса Мстителя, приютивший тройную статую святых, объявленных главными богами семьи Юлии: Марса, Венеры Прародительницы и Божественного Юлия. Последний представлял собой обожествленного Юлия Цезаря, которого провозгласили богом в 42 году до н. э., таким образом, удобно позволив его внучатому племяннику называть себя «сыном бога».[235]

Но тень над сценой уже приняла угрожающие размеры. Едва праздник завершился, Август издал официальный указ для зачтения в Сенате. Разозленный император публично отрекся от своей дочери Юлии: до него дошли слухи, что она подозревается в пьянстве и прелюбодеяниях с рядом мужчин. Список прегрешений включал страшное обвинение в том, что она имела сексуальные отношения на Ростре — платформе, с которой ораторы обращались к толпе на Форуме и с которой ее отец объявлял свои законы о браке и прелюбодеянии в 18 году до н. э. Имелись также еще более непристойные утверждения, прозвучавшие позднее в полных муки личных письмах Августа, что на статую сатира Марсия на Форуме был повешен венок — Юлия занималась здесь проституцией и предлагала себя всем пришедшим, включая чужестранцев.

Позор Августа был таков, что когда вольноотпущенница Юлии по имени Фебе повесилась в преддверии скандала, он, как говорят, заметил, что лучше бы ему быть отцом Фебе.[236] Скандал нанес разрушительный удар по попыткам Августа представить свою семью как находящуюся вне подозрений в плане моральной чистоты. Наказанием за прелюбодеяние по его собственному законодательству была ссылка. И ярость Августа была такой, что, как говорят, он хотел убить дочь, но в конце концов удовлетворился ее высылкой на крохотный, открытый всем ветрам островок Пандатерия у западного берега Италии. Тот факт, что в обращении к Сенату он представил ее дело как государственную измену, отражает глубину разочарования, которое испытал Август: его дочь не смогла соответствовать стандартам, которые он установил для своей семьи.

Сегодня остров Пандатерия называется Вентотене. Не более трех километров длиной, усыпанный розовыми и белыми домиками на фоне сверкающей морской синевы залива, он теперь популярен у отдыхающих. Однако ранее это было место суровой ссылки, место тюрьмы-крепости вплоть до самого 1965 года. Юлия была обречена на одинокое существование там в течение следующих пяти лет. При строгом запрете на все удовольствия, включая вино и посещение мужчин, она наконец-то была вынуждена жить согласно политическим и моральным принципам своего отца — хотя и не совсем без общества. Скрибония, жена Августа, брошенная им ради Ливии, как нам сообщают писатели того времени, по собственному желанию взялась сопроводить свою дочь в ссылку. Как уже упоминалось ранее, такие акты поддержки женщинами высланных мужей или детей очень любили восхвалять в римской литературе имперского периода. Поступок Скрибонии продемонстрировал ее не как ворчливую ведьму из писем Августа, а как женщину, которая чувствует свой долг и важность своей роли — быть матерью для своего ребенка.[237]

За последние два века случай с Юлией вновь привлек интерес публики, и многие ученые-классицисты теперь уверены, что обвинения в сексуальной аморальности, выдвинутые против нее, на деле прикрывают нечто более зловещее.[238] Основываясь на намеках, оставленных древними писателями, такими, как Плиний и Сенека, исследователи заключают, что действительная вина Юлии заключалась не в адюльтере, а в участии в политическом заговоре против ее отца. Пять человек перечисляются как ее партнеры по прелюбодеянию: Юлий Антоний, Квинт Криспин, Аппий Клавдий, Семпроний Гракх и Сципион — все это представители известных аристократических семей. Существует предположение, что их реальным проступком был заговор с целью изменения режима — тем более что в начале императорского правления существовало несколько таких заговоров.

Если это предположение верно, то имя Юлия Антония должно было вызывать сильнейшее содрогание в позвоночнике у императора. Он был сыном Антония и Фульвии, милосердно воспитанным своей мачехой, Октавией, после смерти отца. Соединение дочери Августа и сына его злейшего врага крыло в себе иронию, не ускользнувшую многие годы спустя от Сенеки, который говорил о Юлии «опять женщина, которой нужно бояться, с Антонием!».[239]

В действительности вероятность того, что Юлия замышляла свергнуть отца, достаточно мала. Тем не менее в ее преступлениях невозможно отделить политику от секса. Правдивое или ложное, обвинение в прелюбодеянии против дочери императора имело гораздо более серьезные основы, чем просто личное смущение Августа.[240] Все равно, как говорят, вслед за изгнанием любимой Юлии последовала волна протестов и резкий всплеск гнева Августа на народной ассамблее.

Но через несколько лет он смягчился, позволив дочери вернуться на материк, хотя и ограничив ее пребывание городом Регий[241] на носке итальянского «сапога». Здесь Юлии наконец-то было позволено выходить в город, ей был предоставлен дом и годовое содержание. Однако Август так никогда и не помирился с дочерью. Его завещание позднее оговаривало, что ни она, ни ее дочь Юлия Младшая, которую сослали за адюльтер десятью годами позднее, не имеют права быть похороненными в фамильном мавзолее — наказание, которое, как выразился один писатель, «составило посмертную и весьма символическую отмену принадлежности к крови Юлия».[242] Он также лишил ее наследства, и после его смерти доля имущества, на которую она в качестве дочери по закону имела право, целиком досталась Ливии и ее сыну Тиберию.[243]

Хотя Юлия не пострадала от наказания, известного как damnation memoriae, которое немедленно приговорило бы к снесению всех ее существующих скульптур и изображений по всей империи, не сохранилось ее изображений, датированных позднее 2 года до н. э., — то есть года ее изгнания.[244]

Попытки Рима таким образом убрать некоторых горожан из своей памяти обычно оставляли следы в виде сплетен и реальных шрамов на местах, где чье-то имя или образ были вырезаны из монумента. В случае Юлии осталось мало признаков, что такое произошло. Ее существующим общественным изображениям, вероятно, позволили остаться — учитывая, что она являлась матерью Гая и Луция, которые оставались в фаворе у Августа. Их уничтожение повредило бы эстетической привлекательности существующих групповых семейных портретов, на которых она уже явно присутствовала. Но, похоже, на дальнейшее производство портретов опозоренной императорской дочери был тихо наложен неофициальный мораторий, а уже существовавшие ее изображения позднее могли быть переработаны, переделаны и переименованы, подогнанные под образ более поздних женщин императорской фамилии.[245] Это объясняет, почему монета, отчеканенная в честь нее и двух ее сыновей в 13 году до н. э., является единственным надежно идентифицируемым ее портретом, который сохранился до наших дней. А ведь эта женщина когда-то была центром семейной династии! Некоторые свинцовые театральные билеты из Рима и костяные игорные жетоны из Оксиринха в Египте изображают женщину, похожую на портрет с монеты, — но мы не можем сказать наверняка, Юлия ли это.[246]

Юлия была первой женщиной в ранней истории династии Юлиев-Клавдиев, которая пережила такое падение и осуждение. Но она не стала последней. Ее судьба выявила непоправимые трещины на, казалось бы, безупречном фасаде этого нового, морально омолодившегося Рима — трещины, которые, как окажется, трудно будет заделать.[247]

Когда Тиберий в добровольной ссылке на Родосе услышал о судьбе своей жены, эта новость, очевидно, обрадовала его. Тем не менее крушение неудачного брака ослабило претензии Тиберия на место императора, с которыми он мог бы преуспеть у своего отчима. Когда последовавшая от него просьба вернуться в Рим под давлением умоляющей Ливии была в конце концов удовлетворена во 2 году н. э. не желавшим этого Августом, Тиберий стал вести жизнь политического отшельника, поселившись в уединенном доме в Садах Мецената.[248]

Несмотря на скандальную высылку из Рима их матери, Гай и Луций все еще держались на гребне огромной волны популярности, как фактические наследники Августа. Оба давно уже сбросили детские туники и доросли до toga virilis — одежда молодых людей по достижении сексуальной зрелости.[249] В 1 году до н. э., незадолго до достижения двадцати двух лет, Гай уехал строить карьеру в восточных провинциях, а дом Юлиев-Клавдиев отпраздновал первую имперскую свадьбу в этом десятилетии, женив Гая на его кузине Ливилле, дочери Антонии Младшей и скончавшегося Друза, то есть внучке и Ливии, и Октавии. Казалось, все идет к неизбежному провозглашению Гая или его младшего брата наследником трона их деда.[250]

Но в течение двух лет после возвращения Тиберия в Рим династический план Августа разлетелся в клочья. 20 августа 2 года н. э. в Марселе, по дороге в расположение армии в Испании, от внезапной болезни умер Луций. В том же году Гай получил ранение во время осады Артагира в Армении — в итоге через восемнадцать месяцев эта рана привела его к смерти 21 февраля 4 года н. э., в дороге, когда он пытался добраться до Италии.[251] Преждевременная смерть этих двух популярных молодых людей оставила возможным наследником лишь последнего сына Юлии и Агриппы — шестнадцатилетнего Агриппу Постума, единственного выжившего внука императора.

Август не мог возложить все свои надежды на плечи неопытного юного наследника и склонился перед неизбежным. 26 июня, через четыре месяца после смерти Гая, он официально усыновил сорокачетырехлетнего Тиберия, выдвинув сына своей жены в первый ряд наследников линии Юлиев-Клавдиев. В качестве предпосылки к дальнейшему продвижению Тиберия заставили, в свою очередь, усыновить своего семнадцатилетнего племянника Германика, старшего сына Друза и Антонии. Оставшись без других возможностей, Август усыновил также Агриппу Постума, обеспечив еще один вариант наследования, если бы он потребовался.

Фигуры на шахматной доске Юлиев-Клавдиев драматически передвинулись. Теперь следующий император Рима, по всей вероятности, происходил бы из семьи Ливии, а не Августа.

В августе 14 года н. э., в возрасте семидесяти пяти лет, Август, сопровождаемый Ливией, отправился из Рима в свое последнее путешествие. Его целью было сопроводить Тиберия, который направлялся в Иллирик по официальному имперскому делу, до города Беневент к югу от Рима. Последние десять лет правления Августа преследовали неудачи, крупнейшей из которых стало жестокое поражение римских легионов в Германии, в Тевтобургском лесу пятью годами ранее. После этой битвы дальнейшая римская территориальная экспансия на севере была временно приостановлена. Границы империи теперь проходили по рекам Рейн и Дунай в Европе, Евфрату на Востоке и по Сахаре в Африке. За оставшееся время существования империи будут сделаны еще несколько новых территориальных приобретений.[252]

Путешествие не прошло благоприятно. Император, всегда страдавший в дороге, заболел диареей во время морского путешествия у берегов Кампании. Экспедиция прервала путешествие на императорской вилле на Капри, чтобы несколько дней отдохнуть, а затем продолжить путь к Беневенту через Неаполь. Отделившись от партии Тиберия, Август, который все еще страдал от болей в животе, развернулся и отправился в обратный путь в Рим с Ливией. Но ему не суждено было вернуться домой. 19 августа, примерно в три часа дня, согласно официальным сообщениям, первый римский император умер в имении своей семьи в Кампании, в городе Нола, недалеко от горы Везувий. Его последние слова были обращены к 53-летней жене, которую, как говорят, он поцеловал и попросил: «Живи, помня о нашем браке, Ливия, и прощай».[253]

Пять дней, пока тело Августа не сожгли на погребальном костре в Кампус Марти, Ливия не отходила от него и молча бодрствовала в своем горе еще долго после того, как разошлись по домам присутствовавшие на похоронах сенаторы и их жены. По традиции обмывать и нести тела мертвых до похорон было делом римских женщин — но реакция Ливии была необычной. Свидетелю, который заявил (вероятно, то было отрепетированное утверждение), что видел, как душа Августа воспарила из пламени на небеса, Ливия заплатила награду в один миллион сестерций, чтобы показать свою благодарность. Потом, сопровождаемая ведущими представителями сословия всадников, она завершила свои обязанности, собрав из костра его кости и положив их в построенный для этой цели мавзолей у Тибра, где уже покоились останки Марцелла, Агриппы и сестры Августа Октавии.[254]

Это одна из версий того, что произошло. Но, как обычно, родилась и другая версия — показывающая Ливию совсем в другом свете. Некоторые исторические источники предполагают, что, опасаясь, как бы Август не изменил своему слову о выборе Тиберия своим наследником и не указал в качестве наследника на последнего живого сына Юлии, Агриппу Постума, Ливия на деле решила избавиться от мужа, намазав ядом зрелые фиги, которые любящему фрукты императору нравилось собирать с деревьев вокруг своего дома. Затем она придержала новость о его смерти, чтобы Тиберий успел добраться до Нолы. Таким образом, за объявлением о смерти Августа смогло беспрепятственно последовать объявление Тиберия новым императором прямо на месте, без задержек, обеспечив гладкий переход власти от отца к приемному сыну. Агриппа Постум, младший сын Юлии и последнее потенциальное препятствие к наследованию, был убит немедленно после формального объявления Тиберия императором. Остается нерешенным вопрос, кто отдал этот приказ.[255]

Ливия — преданная жена у смертного одра своего мужа или же ловкий, хладнокровный политический делец: какому портрету можно верить? Дилемма слишком обычна для изучения этой женщины, и вопрос не в том, как можно ответить на него с должной степенью уверенности. Ливия не была последней императрицей, которую обвиняли в смерти мужа. Поражающая схожесть между зафиксированными действиями Ливии после смерти Августа и рассказами, записанными теми же историками о поведении по крайней мере двух следующих императриц, заставляет нас скептически относиться к таким обвинениям.[256]

Но на кону стоит больший вопрос о пересмотре этих историй о первых римских императрицах. Мы знаем о глубоком беспокойстве в среде римской элиты по поводу появления женщины в общественной жизни при Августе. Там, где власть раньше твердо принадлежала Сенату и распределялась среди его членов-патрициев, теперь, впервые в его истории, Рим получил единую семью, династический клан, из которого должны были выходить правители империи и который ценил женщин — гарантов такого наследования, более того — выставлял это напоказ. А появление на Палатине императорской резиденции, эквивалентной Белому дому или Даунинг-стрит, 10, означало, что теперь женщины руководят домом, который также служит штабом правительства, подойдя ближе, чем когда-либо, к эпицентру политической власти, — и в прямом, и в переносном смысле.

На этой привилегированной позиции они пользовались таким доступом к императору, о котором остальные могли только мечтать. Как сказала однажды Нэнси Рейган о своих взаимоотношениях с мужем: «Восемь лет я сплю с президентом — и если это не дает особого доступа к нему, то уж и не знаю, что даст».[257] Какова бы ни была правда о причастности Ливии к смерти Августа, вопрос о том, сколь часто и какого рода влияние оказывала на власть она и другие римские первые леди, — это ключевой вопрос имперской политики в следующие десятилетия.

Глава третья

СЕМЕЙНЫЕ МЕЖДОУСОБИЦЫ

Народная принцесса и женщины режима Тиберия

Все называли Агриппину совестью своей страны, кровью Августа, единственным и последним примером древнеримской добродетели: все молили богов, чтобы они сохранили ее род и дали ей жить после полного падения всех этих испорченных мужчин.

Мадлен де Скудери, «Знаменитые женщины, или Двадцать героических характеров самых знаменитых женщин в истории», 1642 г.[258]

Зимним днем 19 года н. э. плотная толпа зрителей стояла плечо к плечу в порту Брундизий (Бриндизи) на юго-восточной оконечности Италии, ожидая возвращения из-за моря одной из любимых дочерей Рима. Брундизий был воротами в Италию для путешественников из Греции и Малой Азии. Шумный порт обычно был забит торговыми кораблями, разгружающими свои товары; именно здесь в 40 году до н. э. Октавиан и Антоний проводили свою мирную встречу и закрепили ее женитьбой последнего на Октавии. Но теперь, почти через шестьдесят лет после тех плохо начавшихся переговоров, сцена Брундизия была предоставлена для поминок, а не для свадебного торжества.

Все глаза были устремлены в свирепое, серое ветреное море; некоторые из присутствующих даже вступали в холодные воды на отмели, чтобы лучше разглядеть корабль, уже приобретающий очертания на горизонте со стороны Корциры (Корфу). Другие расселись на крышах и стенах, напоминая ворон на фоне неба. По словам Тацита, настроение было подавленное, люди рассуждали, «встречать ли ее молча или какими-нибудь словами. Пока они сомневались в правильной линии поведения, флотилия постепенно подходила все ближе. Не было обычной энергичной гребли, все явно говорило о горе». Когда корабль наконец вошел в порт и женщина ступила с трапа на твердую землю, едва осмеливаясь встретиться глазами с встречающими, толпа увидела, что ее сопровождают двое ее детей и что она несет в руках «урну с прахом. Ее спутники выглядели измученными долгим горем, поэтому печаль новых плакальщиков, которые теперь встречали ее, стала скорее демонстративной. И чувства всех были неразделимы, плач мужчин и женщин, родственников и незнакомцев, смешались в едином всеобщем стоне».[259]

Пассажиром корабля была не Юлия. Увы, дочь Августа давно уже умерла в ссылке от скудного питания — всего через несколько месяцев после смерти ее отца пять лет назад. Ее смерть стала прямым результатом действий ее бывшего мужа Тиберия, который, мстя, лишил ее финансовой поддержки. Ее пожилая мать, Скрибония, сразу же вернулась в Рим, и неизвестно, была она еще жива или нет в данный момент.[260] Прибывшей в горе женщиной была Агриппина Старшая — младшая дочь Юлии от брака с Агриппой, а урна, которую она несла, содержала прах не ее несчастной матери, а ее необыкновенно популярного 34-летнего мужа Германика, старшего отпрыска от брака дочери Октавии Антонии и сына Ливии Друза, когда-то величайшей надежды династии Юлиев-Клавдиев.[261] Германик умер несколькими неделями раньше в Сирии. Обстоятельства смерти были темны: по слухам, его тело было так разрушено действием яда, что кожу покрывали темные пятна, а рот забила пена.

Путь из Брундизия в Рим длиной в 370 миль по самому старому римскому тракту, Аппиевой дороге, обычно занимал у путешественников от недели до двух. Пока Агриппина с похоронным кортежем мужа медленно двигалась к столице, где пепел Германика должен был упокоиться в фамильном мавзолее, плакальщики в черных и пурпурных траурных одеждах сопровождали их печальное продвижение, и воздух, обычно наполненный запахом болот и москитами, что обычно досаждали путникам на всем пути, теперь был густым от запаха духов и горящих жертвоприношений, приносимых каждым поселением на этом пути.

В прибрежном городе Таррацина, совсем рядом с Римом, процессию встретил младший брат Германика Клавдий и несколько детей покойного. Достигнув столицы, они нашли город в трауре, погрузившимся в горе настолько, что люди даже не устроили общественного праздника, который должен был весельем и пирами отметить ежегодные декабрьские сатурналии.[262]

Но среди горестного плача, сквозь скорбящие толпы тек еще один поток — гнева и подозрения. Не прошло незамеченным, что по крайней мере два человека блистали своим отсутствием. Где, спрашивали люди, император Тиберий? Где его мать Ливия? Почему они не пришли оплакивать любимого народом принца?

Двадцатитрехлетнее правление Римом непопулярного второго императора Тиберия было противоречивым временем. Тиберий, вполне компетентный полководец, плохо подходил на роль политика — он и не должен был стать наследником. Запасная фигура, не имевшая ни шарма, ни политических талантов своего отчима Августа, неохотно делившего поводья управления империей с тем, кто «медленно ворочает челюстями», Тиберий носил пурпур неловко. Его правление было межеумочной эпохой, наполненной полумерами и в итоге скатившейся до полного деспотизма.[263]

Вражда между императором и Сенатом дополнялась конфликтом внутри самой императорской семьи. Частично они были вызваны плохими отношениями Тиберия со стареющей матерью Ливией, выдающееся положение которой в государственной структуре стало источником сильнейших трений между матерью и сыном. Корни этой вражды, по мнению древних историков, крылись в убеждениях Тиберия, который воспринимал присутствие женщины в общественной жизни как симптом политического хаоса, характеризовавшего эру Юлиев-Клавдиев после Августа. Однако смерть Германика стала самым серьезным кризисом за все правление Тиберия. Помимо того, что вспыхнули обвинения против императора и его матери, она вызвала громкий скандал между самим Тиберием и вдовствующей Агриппиной, подняв новые вопросы о роли женщин в общественной жизни, — вопросы, которые теперь двигались по пятам каждого следующего поколения женщин императорской семьи.

Теперь Ливия вступала в последнюю главу своей жизни. Более пятидесяти лет с того времени, как она вышла замуж за Октавиана, отделили ее от относительной безвестности и поставили на тропу постепенного превращения в императрицу. Так как она оказалась первой женщиной, выполнявшей эту роль, наследование власти ее сыном Тиберием, последовавшее за смертью Августа в 14 году н. э., означало, что теперь она стала первой римской вдовствующей императрицей и снова вошла в неисследованные воды.

Попытки прояснить новый статус Ливии в качестве «королевы-матери» начались еще до того, как состоялись пышные государственные похороны ее мужа и до публичного зачитывания в Сенате его завещания, которое Август тщательно скопировал в двух блокнотах более чем за год до своей смерти.[264] Оно подтверждало, что Ливия и ее сын были главными наследниками всего имущества Августа, которое составляло около 150 миллионов сестерциев. Тиберий получал две трети этого наследства, одна треть отходила Ливии. То была громадная сумма. Обычно женщины строго ограничивались в праве наследования: Lex Voconia, закон, существовавший с 169 года до н. э. и запрещавший женщинам получать по завещанию наследство, оцениваемое суммой более 100 000 ассов (самая мелкая единица римской валюты[265]).[266] Особый указ Сената позволил теперь Ливии унаследовать состояние, которое сделало ее самой богатой женщиной в Риме, — с учетом доходов от сельских имений, кирпичных производств и медных шахт, которыми она владела в Италии, Галлии и Малой Азии. В Египте она имела большое папирусное болото, виноградники, фермы, оливковые и винные прессы — возможно, переданные ей после того, как ее муж разбил Клеопатру при Акциуме.[267] Ливия недавно также стала наследницей по завещанию ее доброго друга Квина Салома из Иудеи, который передал императрице территории Ямния, Фасалис и Архелаис — область западнее реки Иордан, известную своими пальмовыми рощами и высококачественными финиками.

Однако, что еще важнее при общественной роли, предоставляемой ей новым имперским порядком, завещание Августа оговаривало также, что Ливия должна быть принята в его семейство Юлиев-Клавдиев. Это было жестом мужа своей жене, не имевшим исторического прецедента. Столь долго не давая ей почетного имени или титула, эквивалентного своему собственному, Август теперь хотел, чтобы Ливия была известна как Юлия Августа. Ее новое имя представляло официальный взлет и накладывало еще один новый штрих: ни одна другая женщина до того не получала женскую версию почетного титула, носимого ее супругом.[268] Впоследствии Августа стало официальным именем для многих последовательниц Ливии, чьи сыновья воссели на трон — так же как Август стало частью титула каждого римского императора.[269]

Август не обеспечил, как думают некоторые, своей жене равного положения с Тиберием, дав ей женскую версию своего имени.[270] Как и другие римские женщины, Ливия была отстранена от всех мужских политических занятий — в Сенате, в армии и на народных собраниях, она не играла никакой официальной роли в политике Палатина. В этом она имела нечто общее с современными президентскими супругами, чья роль конституционно тоже не определена. Но она, безусловно, теперь стала ближе всего к положению королевы и за время существования Рима, и это вскоре создаст проблему для ее только что облеченного властью сына. Эта проблема осложнится, когда Сенат предложит даровать ей привилегии помимо тех, что были указаны в завещании Августа.

И, наконец, еще одним спорным ходом оказалось назначение Ливии жрицей культа своего мужа. 17 сентября Август был посмертно объявлен богом, это позволило поклоняться ему под видом «Святого Августа». Религия была одной из тех сфер, где римским женщинам позволялось играть официальную общественную роль в качестве помощниц в религиозных церемониях или рупора общественного горя. Но за исключением весталок, ни одной женщине в Риме не было позволено выполнять какую-либо жреческую роль. В ее новом и подрывающем основы качестве Ливии позволили выполнять обязанности ликтора — обычно официально назначаемого заботиться о судьях, когда они передвигаются по городу. И все-таки, когда Сенат предложил, чтобы Ливию отныне называли mater patriae (Мать Отечества) — обыгрывание титула pater patriae, данного десять лет назад Августу, — и при этом официальный титул Тиберия должен был звучать как «сын Юлии» или «сын Ливии», новый император вынужден был использовать свое императорское вето.

Тиберий объяснил свой отказ, обосновав его скромностью, и заявил, что «только разумные почести должны оказываться женщинам». Он также заявил, что будет отклонять бессмысленные награды и в свой адрес. У него была серьезная причина для беспокойства. Излишнее выставление имени Ливии и изображений Августа при его жизни вызывало протест традиционалистов, все еще жаждущих возврата к временам Республики. Они быстро бы почувствовали дух монархизма восточного типа в самодемонстрации семейства Юлиев-Клавдиев. Говорят, кое-кто уже жаловался, что стал «рабом женщины».

Правда, некоторые считали, что на самом деле Тиберия тревожило то, что продвижение матери шло за счет его собственного авторитета.[271] Без сомнения, Ливия была единственной легитимной связью Тиберия с отчимом и предшественником, и не только Сенат, но и провинции не уставали напоминать Тиберию об этом факте. Некоторые с чистой совестью присваивали изображениям Ливии титул, в котором сам Тиберий официально ей отказал.[272] Это стало началом борьбы Тиберия за определение и урегулирование роли матери в системе его режима.

В некоторых отношениях Ливия продолжала действовать как прежде, выказывая в первые годы правления сына мало признаков того, что готова оставить роль наперсника императора, которую она играла при Августе. Ее присутствие в коридорах власти чувствовалось даже сильнее. Она вела собственную корреспонденцию с зависимыми царствами, такими как Архелай или Каппадокия; официальные письма и корреспонденция Тиберию из провинций адресовались его матери так же, как и ему. В какой-то момент старые друзья Ливии, спартанцы, писали ей и ее сыну отдельные письма, советуя им организовать празднование в честь божественного Августа и его семьи, на что Тиберий ответил, что оставляет ответ за своей матерью.[273]

Еще до смерти Августа Ливия создала свою версию утреннего salutatia у мужчин, которая давала ей возможность управлять ухом сенаторов, а также выслушивать петиции и вопросы от посетителей и друзей. Если она, как женщина, не могла входить в Сенат, то сенаторы-то могли приходить к ней.[274] В мавзолее Ливии были обнаружены урны с прахом ее слуг, привратника (ostiarii) и секретарей (salutatores), чьей работой было отфильтровывать сановников и просителей, ищущих возможности войти к императрице. И хотя мы не имеем об этом особых указаний, ей также мог понадобиться nomenciator для подсказки имен всех этих гостей.[275]

Из своего выгодного места ссылки на Черном море Овидий, поэтический противник режима Августа, однажды дал запоминающееся описание одной из таких аудиенций. В письме жене в Рим он попросил ее сходить к Ливии, которую эмоционально описывал как женщину с воздушной красотой Венеры, характером Юпитера и добродетелями женщин старых времен, чтобы походатайствовала за него перед императором. Он посоветовал жене тщательно выбрать время прихода: «Если она занята чем-то более важным, отложи свою попытку и будь внимательна, чтобы не испортить мои надежды торопливостью. Но умоляю тебя не ждать, пока она совсем освободится; у нее едва есть время, чтобы заботиться о собственной персоне». Между строк этого льстивого описания видно, что на деле поэт ехидно высмеивает грозную репутацию Ливии, описывая посещение своей женой ее дома как логова монстра, и при этом хитро умудрился сравнить Ливию с перечнем мифических чудовищ женского рода: «Она не злая Прокна, или Медея, или Клитемнестра, или Сцилла, или Цирцея… или Медуза со змеями, спутанными с ее волосами».[276]

Недавно найденный текст указа, изданного римским Сенатом в 19 году н. э., открывает, что Ливию публичной официальной записью благодарили за ее личное расположение к мужчинам любого ранга.[277] Это пересекается с литературными свидетельствами, помимо письма Овидия, что Ливия была полезной благодетельницей для многих представителей сенатской элиты. Одалживая деньги тем, кто был слишком ограничен в средствах, чтобы выделить свадебное приданое своим дочерям, она приглядывала за взрослением детей некоторых семей — мера, на которую, по-видимому, смотрели как на огромное социальное преимущество для этих мальчиков. Но привычка Ливии принимать сенаторов в своем доме явно раздражала тех, кто видел в этом не столько роль уважаемой пожилой леди, сколько акт самоутверждения вмешивающейся в политику женщины: «Она раздулась до немыслимых размеров, превосходя всех женщин до нее, и превратила в устойчивую традицию принимать в своем доме любого члена Сената и любого желающего. Это факт, который попал в общественные записи».[278]

Тиберий изо всех сил боролся с растущей общественной популярностью Ливии. В начале своего правления он наложил вето на ее попытки пригласить сенаторов и всадников с женами на банкет, который она планировала устроить в память об умершем Августе. Женщины обычно приглашали на обед только женщин — и Тиберий в этом случае фактически ограничивал ее лишь ролью, которую она играла на государственных банкетах во время правления Августа.[279] А в другом случае, через два года после воцарения, он сделал выговор матери за то, что та предприняла усилия, чтобы погасить пожар, угрожавший храму Весты. Говорят, Тиберий впал в ярость от новости, что Ливия лично управляла не только простым населением, но и солдатами — всегда чувствительная тема, когда дело касалось уступок женщинам. Тем более что она сделала это, не посоветовавшись с ним.[280]

Несмотря на это Тиберий прекрасно понимал важность Ливии для него — из-за нити, которая связывала его с Августом. По этой причине куда большее количество портретов Ливии сохранилось с годов правления ее сына, чем мужа. Как претерпела метаморфозы общественная роль Ливии, так изменилось и ее официальное изображение. Несмотря на то, что ей было больше семидесяти, когда Тиберий стал императором, в посвященных ей художественных работах она становилась все моложе.[281] Медленно, но неизменно круглое лицо более ранних портретов претерпевало косметическую операцию, жесткий нодус с неуклюжим валиком постепенно сменился на более мягкий, с более элегантным центральным пробором, морщинки исчезали, кожа стала глаже, выражение лица — спокойнее и яснее.

Частично это изменение произошло благодаря драматическому повороту в портретных стилях, произошедшему со времени Республики. До века Августа чем более неприглаженными и реалистичными были черты у позирующего, тем более серьезным и солидным воспринимался объект. Теперь произошел возврат к культу молодости, идеализации облика более ранних эллинских статуй — заодно убеждавшему, что лица императорской семьи, представляемые миру, никогда не стареют. Это внедряло понятие о текущей эре, как о прекрасной и застывшей во времени, давая наглядное подтверждение описанию эры Августа Вергилием как imperium sine fine, «империи без конца».[282]

Теперь Ливия впервые появилась на монетах римского монетного двора с волосами, расчесанными как у богини, с центральным пробором. На практике одним из самых впечатляющих различий в мужском и женском имперских изображениях с этого момента стало следующее: если большинство императоров, избегая обвинений в самолюбовании, стремились изображать себя (по крайней мере, пока были живы) в неком служебном одеянии, в тоге или в боевом нагруднике, женщин же все чаще изображали с отсылкой государственных богинь, связанных с материнством и плодородием, таких как Юнона и Церера.

Такое различие, вероятно, было осмысленно, потому что предполагало более общую, более универсальную и менее индивидуализированную роль женщины в империи. Скульпторы и резчики гемм по всей империи уцепились за эту тенденцию, подстраивая черты императорских жен под черты любимых богинь. Например, камея из сардоникса, вероятно, служившая комнатной безделушкой, а теперь находящаяся в Музее истории искусств в Вене, представляет Ливию в образе богини-прорицательницы Сивиллы, облаченной в столу и рассматривающей бюст своего обожествленного мужа, который держит в правой руке. В левой она сжимает колос, символ плодородия, ассоциирующийся с Церерой, римской богиней урожая.[283]

Тиберий хотел, чтобы люди принимали Ливию и как влиятельное лицо, и как римскую mater familias. Поэтому, хотя он и отвергал некоторые почетные знаки отличия для матери, такие как попытка Сената переименовать месяц октябрь в Ливий, он позволил отметить ее день рождения в официальном римском календаре — что было необыкновенной честью для женщины. Надпись из Форум Клодия, деревни рядом с Римом, говорит, что медовое вино и маленькие печеньица раздавались из храма Благой Богини 30 января женщинам соседних деревень, чтобы отметить день рождения Ливии в этот день.[284]

Так как Тиберий после смерти Юлии больше не женился, оставшись холостяком все двадцать три года своего правления, Ливия в результате заполнила вакансию имперской супруги. Женщина, не являющаяся женой главы государства, но играющая ведущую роль в его доме, — концепция вполне узнаваемая. Например, некоторые американские президенты, холостяки, вдовцы или жены которых просто не любили появляться на публике, обращались к своим дочерям, невесткам и племянницам, чтобы те играли роль первых хозяек Белого дома.[285] Ливия не имела равных в римском императорском доме. Самой долго продержавшейся из женщин Палатина, кроме нее, оставалась в эти дни ее вдовствующая невестка Антония, которая с некоторых пор взяла на себя роль скорбящей материнской добродетели, заняв место, высвобожденное ее матерью Октавией.

Рожденная 31 января 36 года до н. э., незадолго до распада брака ее родителей, Антония не могла многого помнить о своем отсутствовавшем отце, который умер на руках Клеопатры в Египте, когда ей было шесть лет.[286] Выросшая под крышей своего дяди Августа, рядом с шумной ватагой кузенов и родных братьев и сестер, она была сверстницей Юлии; примерно в семнадцать лет ее выдали замуж за младшего сына Ливии, Друза. Союз этот не сопровождался скандалами, которые сопутствовали бракам ее старшей кузины Юлии, и в итоге дал двоих сыновей и дочь, рожденных между 15 и 10 годами до н. э.: Германика, Ливиллу и Клавдия.

Безвременная смерть Друза в 9 году до н. э., когда Клавдию исполнился всего один год, оставила Антонию вдовой в возрасте двадцати семи лет. Ее бурная реакция, согласно автору «Утешения», написанного для Ливии, не отличалась от реакции ее матери на смерть Марцелла.[287] Необычайно и удивительно, что, несмотря на социальные ожидания, возлагаемые на римских женщин законом о браке ее дяди Августа и предписывающие найти нового мужа как можно быстрее, Антония больше не вышла замуж, категорически предпочтя остаться univira — литературно выражаясь, «женщиной одного мужчины». Однако у нее был хороший образец: она повторила пример Корнелии, высочайшего образа римского материнства. Так как она уже произвела обязательных троих детей, требуемых, чтобы пользоваться привилегией правила ius liberorum, она могла позволить себе жить относительно независимой жизнью, без необходимого мужского руководства и финансовой проверки, вытекающей из него.[288]

Тем не менее Антония осталась на Палатине, действуя как компаньонка своей почтенной свекрови.[289] Как и у Ливии, у нее были свои апартаменты и очень опытный состав слуг, дюжины останков которых погребены рядом с рабами Ливии, а вольноотпущенники — в мавзолее Ливии. Таким образом, мы можем взглянуть сквозь замочную скважину на ежедневную рутину жизни Антонии. Мы видим, что ей помогала с туалетом ornatrix по имени Памфилия и что sarcinatrix по имени Афенаис чинила ее одежду. Личный врач, Целад, заботился о ее здоровье, а Эрос, lecticarius, носил ее в носилках по городу. Холодные напитки подавал ей носитель чаш по имени Лиарус, а певица по имени Квинтия пела для нее — вероятно, дуэтом с певцом по имени Терций. Другим основным членом ее дома была вольноотпущенная по имени Ценис, которая исполняла функции секретаря. Женщина эта могла повлиять гораздо больше на римскую имперскую историю, чем можно было бы предположить, судя по ее скромному происхождению.[290]

Антония также имела рабов за пределами Рима и самостоятельно владела крупными поместьями, извлекая выгоду из завещанного ей имущества богатых друзей семьи, таких как Береника I Иудейская, а также от карьеры своего отца на Востоке. Папирусы, чудом сохранившиеся в сухих песках Египта, свидетельствуют о том, что Антонии принадлежали земли в одном из регионов страны, Арсионите — возможно, после разделения местных владений Антония.[291] Эти же пыльные фрагменты дают нам представление о тогдашних спорах по поводу собственности. В одном случае местный бейлиф по имени Дионисий сообщал властям, что овцы соседнего землевладельца потравили пшеницу на полях Антонии, в то время как в документе, датированном 14 ноября 36 года, свободный крестьянин, сам подписавшийся как Аунес, «в возрасте 35 [лет] и с рубцом на большом пальце левой руки», сообщает о потере краснокожей свиньи.[292]

Через письма мужчин семьи мы можем составить картину каждодневных дел Антонии на домашнем фронте, основным из которых было обучение вместе с Ливией много численных детей, живущих на Палатине под защитой этих двух матрон.[293] Кроме самых молодых членов династии Юлиев-Клавдиев и детей сенаторских семей, растущих под опекой Ливии, эти заботы распространялись также на принцев и принцесс из царских семей Армении, Фракии и Парфии, которые наносили продолжительные визиты в Рим, чтобы продемонстрировать сердечное согласие с владыками Средиземноморья.[294] Одним таким воспитанником был внук царя Ирода Великого, наследник Иудейского царства, Марк Юлий Агриппа. Его мать Береника была большим другом Антонии, а Юлий Агриппа ребенком был отправлен на воспитание к Антонии и вырос рядом с ее собственным сыном того же возраста, Клавдием. Он оставался в Риме до 23 года н. э.[295]

Такие методы обеспечивали местным царям тесную связь с режимом Юлиев-Клавдиев, усиливая их авторитет на подчиненных территориях, а также зарабатывая Ливии и Антонии репутацию истинных матерей империи. Но официальный образ этих двух женщин как воспитательниц чужих детей существенно дополняется описанием методов их обращения с Клавдием, зафиксированным его биографом.[296] Часто характеризуемый как паршивая овца в своей прославленной семье, Клавдий с детства страдал рядом недостатков, включая хромоту и тремор, бывшие, как нам ясно теперь, результатом церебрального паралича. Серьезно изучающий литературу, но при этом нуждающийся в постоянной опеке, Клавдий редко появлялся на публичных собраниях, а если и приходил, то укутанный до глаз в толстый плащ, скрывавший его скошенный подбородок.[297] Одно из сохранившихся писем от Августа к Ливии, датированное примерно двумя годами до смерти императора, видимо, представляет собой часть регулярной их переписки по этому поводу. В нижеприведенном отрывке Август обсуждает, позволять ли Клавдию появляться с семьей на предстоящих Марсовых играх.

Моя дорогая Ливия,

Как ты предложила, я обсудил с Тиберием, что делать с твоим внуком Клавдием на приближающихся Марсовых играх. Мы оба согласились, что решение должно быть принято раз и навсегда. Вопрос в том — можно я скажу открыто? — полностью ли он владеет своими чувствами. Если так, то я не имею ничего против того, чтобы провести его через те же нагрузки, что и его брата; но выдержит ли он, физически и умственно неполноценный? Публике — которая всегда любит глумиться и издеваться над такими вещами — нельзя давать шанса смеяться над ним и над нами. Я боюсь, что мы окажемся в постоянных неприятностях, если неожиданно возникнет вопрос о его соответствии для исполнения обязанностей в том или ином аспекте.

Относительно конкретного вопроса в твоем последнем письме по поводу его участия в банкете священнослужителей на праздновании Марса — у меня нет возражений, если он позволит своему родственнику, сыну Сильвана, стоять рядом и следить, чтобы он не сделал из себя дурака. Но я против того, чтобы он наблюдал за играми в цирке из императорской ложи, когда глаза всей публики будут обращены к нему… Короче говоря, дорогая Ливия, я очень жду, чтобы решение по этому вопросу было принято раз и навсегда, чтобы уберечь нас от дальнейшей череды надежд и разочарований. Ты вольна показать эту часть письма нашей родственнице Антонии для прочтения.[298]

Это редкий документ о внутренней политике семьи, он показывает, что воспитание детей в доме на Палатине во многом было политическим делом семьи. Хотя Антонии позволялось быть в курсе мер, применяемых по отношению к ее сыну, решения о нем принципиально принимались Августом в тесном взаимодействии с Ливией.

Хотя позднее Август пересмотрел свое нелестное мнение о способностях внука, объясняя в другом письме к Ливии, что действительно впечатлен ораторским умением мальчика, недостатки Клавдия, по-видимому, вызывали унизительные насмешки старших женщин дома — не бабушки Ливии и сестры Ливиллы, а самой Антонии. Говорили, что она пренебрежительно обращалась с младшим сыном, как с дураком и «монстром: человеком, которого Природа не закончила создавать, а лишь начала».[299] А Ливия, как говорили, избегала иного общения с ним, кроме как через короткие записочки, и объединила силы с Антонией, чтобы запретить многообещающему молодому ученому писать историю гражданской войны[300], которая предшествовала инаугурации Августа.[301]

В этом отношении Ливия и Антония делали не меньше, чем ожидалось делать от каждой хорошей римской матери для ее сыновей. Хотя не слышно было о большой привязанности между матерями и сыновьями, что позднее станет видно из переписки между императором Марком Аврелием (II в.) и его матерью Домицией Луциллой, римских женщин обычно и не хвалили за безумную любовь и нежность. Вспомните неодобрение Сенекой Октавии за то, что та слишком эмоционально отреагировала на смерть Марцелла. В глазах римских моралистов лучшее, что мать могла сделать для своего сына, кроме самостоятельного вскармливания грудью, — это отвратить его от соблазнов и направить на подходящие интеллектуальные занятия. Достижением было уже то, что чествовалась Корнелия и что она стала образцом, с которым будущие матери римских императоров пытались соревноваться. При явном разрыве между яркими сценами картин жизни на Палатине, нарисованными Светонием и другими биографами и официально пропагандируемыми женскими идеалами, Ливия удостоилась похвалы в официальных документах во время правления Тиберия за ее строгое наблюдение за образованием Клавдия.[302]

Хотя в некотором смысле Ливия и Антония делали одно дело, Антония имела гораздо более скромное общественное положение, чем ее свекровь, что отражало ее меньшую важность для мужчин семьи. В то время как более сотни дошедших до нашего времени статуй и монет могут быть с определенной долей уверенности идентифицированы как изображающие Ливию, то же самое можно сказать лишь про тринадцать портретов Антонии — и в отличие от постоянно изменяющегося образа Ливии, они сохраняют только один неизменный прототип.[303] Образцом его является так называемая «Антония из Уилтон-хауса», названная так в честь резиденции ее владельца, Томаса Герберта, восьмого графа Пемброка и Монтгомери. Когда Герберт купил этот бюст в 1678 году, сходство изображения Антонии с древними монетами было столь велико, что название «Антония» уже было выцарапано на левом плече бюста, увековечив ее личность.[304]

Голова, которая сейчас находится в Саддер-Музее в Гарварде, изображает женщину не первой молодости, но все-таки не сильно идеализированную, учитывая, что Антония хорошо сохранилась к своим пятидесяти годам, времени создания портрета — с резко индивидуальными чертами: тонкими, сжатыми губами и подбородком, который слегка выступает вперед, если смотреть сбоку.[305]

Еще один портрет Антонии, похожий на бюст из Уилтон-хауса, был найден в 1934 году во время раскопок древнего североафриканского города Лептис Магна в современной Ливии. Благодаря сопровождающей плите с надписью в неопуническом стиле мы можем заключить, что он принадлежал к внушительной скульптурной группе, созданной в честь императорской семьи и установленной на платформе городского храма Августа и Ромула. Хотя скульптура Антонии является одной из немногих найденных статуй этой группы, надпись позволяет реконструировать ее первоначальный состав, который на первый взгляд кажется великолепным семейным портретом семейства Тиберия, изображавшим ее как единое целое и в натуральную величину. В центре располагались статуи Германика и Друза Младшего — приемного и биологического сыновей и наследников Тиберия в указанном порядке. Два юноши окружены статуями их матерей и жен — следовательно, Антония стоит рядом со своим сыном Германиком и его супругой Агриппиной Старшей. Позади наследников, возвышаясь над младшими членами семейной группы, стояли несколько увеличенные по сравнению с реальностью статуи Ливии и Тиберия. Уцелевшая голова статуи Ливии имеет высоту 68 см, а у ее покойного супруга она еще больше — 92 см. Это дает некоторое представление о колоссальных масштабах группы и не оставляет сомнений в ранге изображенных на ней.[306]

Изображающая двух многообещающих государственных деятелей, Германика и Друза Младшего, в обществе их матерей, а не отцов, группа из Лептис Магна выглядит весьма необычно.[307] И если все в ней действительно сохранилось в целости, то выходит, что эта скульптура прекрасно схватила в мраморе сложный, перекрещенный клубок взаимоотношений, соперничества и обид, которым суждено было разрушить династическое наследование Августа и Ливии и разорвать семью на части.

Когда Август перетасовал колоду династии в 4 году н. э., заставив Тиберия усыновить старшего сына Антонии Германика в качестве условия его возможного наследования, он посеял семена нового набора соперников и обид. Едва выйдя из подросткового возраста и уже представляя собой яркий контраст со своим несчастным младшим братом Клавдием, Германик в 5 году н. э. женился на своей кузине Агриппине Младшей, дочери Юлии и Агриппы, которой было тогда около девятнадцати лет, — довольно поздний возраст замужества для девочки из императорской семьи.[308] Этот брак имел впоследствии огромное значение и временно соединил две ветви семьи Юлиев-Клавдиев — так как любой отпрыск, которого они могли произвести, стал бы правнуком обоих — и Августа, и Ливии.

Полностью осиротев в возрасте двенадцати лет, когда Юлию сослали на Пандатерию во 2 году до н. э., Агриппина смогла избежать скандальных ловушек, в которые попали ее мать и младшая сестра Юлия Младшая. Подрастая, она превратилась в любимицу своего деда Августа, который поддерживал с ней приятную переписку и хвалил в письмах за интеллигентность, хотя одновременно советовал ей принять более простой стиль письма и речи, такие, как нравились ему.[309] Для многих древних (да и современных) авторов Агриппина, по контрасту со своей бесчестной матерью, представляла собой образец идеальной римской матроны. Описание ее Тацитом как «решительной и весьма чувствительной» смягчалось уверенностью в ее «преданной верности мужу». Для историка XIX века Элизабет Гамильтон, которая в 1804 году опубликовала трехтомную биографию Агриппины, ее героиня являла собой пример значимости для общества образованной женщины — хотя Гамильтон и не одобряла того, что воспринимала как амбициозное стремление Агриппины разделять славу своего мужа.[310]

По той же сюжетной линии, по какой развивалось замужество ее матери Юлии с Марцеллом, Агриппина с Германиком быстро стали золотой парой династии Юлиев-Клавдиев. Хотя сонаследник Германика, Друз, сын Тиберия, взял в жены сестру своего приемного брата Ливиллу, они не вызывали симпатий своих современников. Германик стал популярным образцом изящного рыцарства, а Агриппина показала себя прекрасной рекламой материнства, родив в должный срок не менее девяти детей, шестеро из которых пережили младенчество.[311] Среди них было двое близнецов, которые со временем займут высокое положение среди enfant terrible римской истории: сын Гай, более известный как Калигула, и дочь Агриппина Маленькая (Агриппина Младшая).

Германик пережил блестящий взлет по политическим и военным рангам, заработав назначение консулом в 12 году н. э., в прекрасном возрасте двадцати шести лет. Впоследствии он стал проконсулом, командующим легионами в Галлии и Германии. Агриппина сама приехала к нему на место службы, где к ним позднее присоединился двухлетний Гай, получивший от войск своего отца прозвище Калигула, что значит «маленький сапожок». За несколько месяцев до смерти старый император написал своей любимой внучке письмо, в котором советовал, какие ей сделать приготовления перед отъездом и что он лично сделал для безопасности поездки Калигулы: «Посылаю его с одним из моих рабов, врачом, которого, как я сообщил Германику в письме, не нужно возвращать мне, если он окажется полезен вам. До свидания, дорогая Агриппина! Будь здорова на пути к своему Германику».[312]

В 14 году н. э. новость о смерти Августа дошла до войск, стоявших на границе по Рейну и Дунаю. Вспыхнул мятеж. Солдаты заявили о своей лояльности Германику через голову Тиберия, требуя в то же время лучшей оплаты службы и улучшения ее условий. Среди возникшего хаоса Германик решил срочно отослать беременную жену и сына в безопасное место. Но, говорят, Агриппина презрительно отвергла предложение сбежать, оставив мужа: «в ней кровь божественного Августа, и она будет жить согласно ее зову, какова бы ни была опасность». Наконец готовый расплакаться Германик уговорил ее уехать, она отбыла под конвоем вместе с другими женами солдат; маленький Калигула сидел у нее на руках. Ее отъезд впечатлил солдат, они с волнением вспомнили о ее знатном происхождении и ее «славе как жены и матери». Солдаты были смущены тем, что римские женщины вынуждены искать где-то убежища. Непосредственный кризис прошел, а эта история послужила подтверждением положения Агриппины как героини в историях о женщинах-миротворицах — положения, еще недавно занимаемого Октавией.[313]

Трудности возникли снова на следующий год во время попытки ищущего славы Германика вторгнуться на территорию тевтонских племен и расширить имперские границы. Когда вторгшиеся римские войска были окружены, распространилась паника и контратакующие германские племена стали угрожать переходом через мост, который римляне построили через Рейн. И опять Агриппина приняла участие в событиях, проявив себя при обороне крепости и действуя как сестра милосердия для раненых, будучи при этом беременна дочерью, Агриппиной Младшей.[314]

«Некоторые в панике предложили позорную идею разрушить мост. Но Агриппина не допустила этого. В те дни эта женщина с великим сердцем действовала как командир. Она сама распределяла одежду нуждавшимся солдатам и бинтовала раненых. Плиний Старший, историк германских кампаний, пишет, что она стояла в начале моста, чтобы благодарить и поздравлять возвращавшихся солдат».[315]

Представление жизни Агриппины в кино неизбежно превратило ее в отважную героиню. Но для римской аудитории образ жены солдата и будущей императрицы, следующей за военным барабаном, подменяющей мужа в бою и помогающей предотвратить военную катастрофу, вызывал гораздо более противоречивые эмоции. Для начала тут возникал вопрос о праве поездки Агриппины за границу. Второй вопрос, нужно ли позволять женщинам сопровождать своих мужей на фронте или на политическом посту в далекой стране, давно возбуждал сильные чувства среди определенной части членов правящей элиты. Во время дебатов в Сенате при обсуждении выбора новых губернаторов для Африки и Азии пятью годами позднее сенатор Авл Цецина Север предложил дополнение к закону: чтобы ни одному из назначенных правителей не позволялось брать с собой жен:

«Правило, которое запрещает брать женщин в провинции или зарубежные страны, полезно. Общество женщин возбуждает сумасбродства в мирное время и робость в военное. Женщины не только хрупки и легко устают. Ослабь контроль — и они становятся жестокими, амбициозными интриганками, шныряющими между солдат, приказывая командирам. Недавно женщина командовала парадами и обучением легиона!.. Они прорываются сквозь старые узаконения Оппиана и другие законы, и руководят везде — в доме, в судах, а теперь еще и в армии».[316]

Сварливую тираду Севера быстро отразили другие сенаторы, которые настаивали, что неспособность отдельных мужей контролировать своих жен не есть причина лишать всех общества супруг — а Друз Младший напомнил, что Август часто путешествовал на восток и на запад с Ливией. Но хотя слова Севера не получили поддержки слушателей, дебаты эти показали, что частичной причиной держать женщин рядом с собой было недоверие к слабому полу. Как было сказано: «Браки едва выживают даже на месте — а что случится после нескольких лет фактического развода, когда мужа рядом нет?»[317]

К тому же реальная роль Агриппины на поле боя вызывает сомнения. Возмущенное описание Севера на обсуждении в Сенате недавнего проведенного обучения войск женщиной, возможно, не относилось к самой Агриппине — существовали и другие женщины, такие, как жена Антония, Фульвия, которые в недалекие годы становились мишенью подобных нападок. Такое предубеждение против женщин на передовой часто тесно переплеталось со страхами, что женщины начнут осуществлять подобные же вторжения и на политическую арену.[318]

То, что такие же мысли приходили в голову и Тиберию, видно в его реакции на события на германской границе:

«Что-то стояло за этим вниманием к армии, чувствовал он; и оно не объясняется лишь опасностью со стороны врага. Работа командира — это синекура, если заменившая его женщина проверяет отряды, разворачивает знамя и распределяет деньги… Положение Агриппины в армии уже, кажется, затмевало положение офицеров империи; она, эта женщина, подавила мятеж, который уполномоченный императора не смог обуздать».[319]

Следующие четыре года пламя ревности к популярному молодому подчиненному и перспективному наследнику продолжало тлеть. Германик оставался на Рейне еще два года, нанеся тевтонцам серию военных поражений, пока не был отозван императором в Рим для участия в триумфе 30 мая 17 года, запланированном как процессия через весь город, — на нее, как говорят, вышло посмотреть все население столицы. Соблюдалась старая республиканская традиция, когда сыновья триумфатора должны были сопровождать отца на параде. Но по новым поправкам сопровождали его также и дочери — в данном случае шестнадцатимесячная Агриппина Младшая и ее малышка сестра Друзилла, которые обе родились в конце кампании Германика. Теперь они тоже ехали в колеснице отца, рядом со своими тремя братьями.[320] Это было продолжением мудрой стратегии Августа демонстрировать себя и в роли семейного человека, и в роли сильного защитника государства.

Последовавшее далее решение Тиберия отправить Германика в сопровождении Агриппины и остальных членов его семьи в дипломатический тур по восточным провинциям империи с мандатом Сената на maius imperium (высшая власть) над всеми провинциями часто интерпретируется как попытка отодвинуть соперника и отделить его от преданных ему легионов.[321] Воспоминание об Антонии наверняка предостерегало от появления соперника на Востоке, и вскоре память об этой войне вновь была освежена. В 18 году н. э. императорский кортеж сделал остановку недалеко от места великой морской битвы при Акциуме, так что Германик смог посетить расположение бывшего лагеря своего деда Антония. Позднее семья посетила старое владение Клеопатры в Египте и осуществила круиз по Нилу, осмотрев пирамиды, Колосс Мемнона — статую, которая, как говорят, пела в лучах восходящего солнца, — и другие руины древней фиванской цивилизации. Во время пребывания в Александрии Германик не только гулял по городу пешком, но и осуществил популярные меры, такие как снижение цен на зерно. Вдоль их маршрута обнаруживались надписи, посвященные лично Антонии, восхвалявшие ее за «полнейшее осуществление высочайших принципов божественного семейства», демонстрирующие, что она тоже воспринималась частью императорской семьи.[322]

Трудно избежать подозрений, что статуя трех поколений главного врага Августа — Антония, осматривающих достопримечательности в старых охотничьих угодьях своих опозоренных родственников, была создана намеренно, чтобы взбесить Тиберия.[323] Он почти вынужден был сделать выговор Германику за игнорирование приказа о том, что ни один сенатор или знатное лицо не должен въезжать в Египет без разрешения от императора.[324]

Тем временем, покинув мыс Акций, свита вскоре остановилась на острове Лесбос, где в начале 18 года Агриппина родила свою третью дочь и последнего ребенка — Юлию Ливиллу. Ситуация напоминала ее собственное рождение в этом регионе более тридцати лет тому назад, когда ее мать Юлия сопровождала Агриппу в его путешествиях. Как горькое эхо шагов ее матери вокруг Средиземного моря, надписи, появившиеся на Лесбосе, хваля Агриппину за доблесть при деторождении, награждают ее титулом karphoros, или «приносящая плоды», — точно таким же, какой получила Юлия.[325]

Плодородие Агриппины стало рекламой режима. Это выразилось в портретах, изображающих женщину с сильными, правильными чертами лица, решительным подбородком и чувственным ртом. Ее лицо обрамляла прическа, которая значительно отличалась от моды, созданной ее предшественницами. Центральный пробор, ставший модным благодаря Ливии и делавший портрет классическим, все еще сохранялся — но остальное в прическе Агриппины стало совсем другим: густые кудри отведены назад изогнутыми волнами и уложены локонами на висках, как скрученные кремовые трубочки. Эти локоны, в свою очередь, тщательно уложены и проколоты в центре сверлом скульптора, чтобы дать представление о техническом умении, — но кудри в классической традиции скульптуры говорят также о молодости, эмоциональности и плодовитости. Это было прекрасным способом обессмертить прославленную мать шестерых детей, один из которых, по всей видимости, станет наследником венца Юлиев-Клавдиев.[326]

Ливия и Агриппина, два главных цветка семьи Юлиев-Клавдиев, как говорят, сильно не любили друг друга. Несколько сплетен до нас донес Тацит, доступ которого к утерянным мемуарам дочери Агриппины, Агриппины Младшей, придает правдоподобие его сообщениям.[327] Появление необычных новых изображений, посвященных Агриппине, не облегчало этого напряжения. Сквозь дымку наших источников трудно утверждать, какие члены дома общались друг с другом искренне, а какие — по обязанности. Очевидно, что Ливия регулярно общалась с Антонией по поводу обучения детей под их общим наблюдением, и, как говорят, она была близка со своей внучкой Ливиллой.[328] Она также собрала вокруг себя более широкий круг женщин, как Саломея из Иудеи, которой однажды дала прагматический совет, когда последняя выразила нежелание выходить замуж за человека, выбранного для нее братом, королем Иродом. Ливия посоветовала подруге отбросить мысли о браке с человеком, которого она действительно хочет в мужья, арабом Силлаем, чтобы избежать серьезных проблем внутри царского дома Иродов. В этом был весь прагматизм Ливии — ведь она еще в детстве усвоила легенду о сабинянках, этих героинях ранней римской истории, которые смирились с насильственными браками, дабы не стать причиной войны.[329]

Многие годы поддержка Ливии была необычайно полезной для женщин, которые оказывались в неловкой ситуации. Через два года после смерти Августа императрица вмешалась в спор между своей подругой Плавтией Ургуланией и бывшим консулом по имени Луций Кальпурний Пизон, настойчивым критиком коррупции в судах, которому Ургулания должна была деньги. Ургулания укрылась у Ливии на Палатине, чтобы избежать вызова Луцием в суд. Тупиковая ситуация, угрожавшая стать неприятностью для Тиберия, разрешилась, только когда Ливия заплатила долг за Ургуланию.[330] Ее дружба с Ливией позволила Ургулании пользоваться большим почетом — этот факт ее внук, Плавций Сильван, позднее испытал на своем опыте, когда попытался неумело скрыть убийство своей жены Апронии, которую он выбросил из окна. После того как были назначены судьи для слушания дела, Ургулания послала Сильвану кинжал. Благодаря близкой дружбе его матери с Августой, Сильван воспринял это как приказ с самого высокого уровня — и использовал кинжал на себе.[331]

Некоторые пытаются рассматривать Ливию с точки зрения современного феминизма — как защитницу своего пола, ограждающую подруг от любителей охоты на ведьм, а не как лицо, злоупотребляющее своим положением матери императора. Но более строгий взгляд древних комментаторов, таких как Тацит, показывает, что близкие отношения Ливии с подругами зачастую ставили их над законом. Это неприятное наблюдение особенно важно в свете скандала, который вот-вот готов был разразиться.[332]

Несмотря на энтузиазм, с которым Германика и Агриппину приветствовали на различных остановках по их восточному маршруту, политические проблемы в Сирии, одной из провинций под началом Германика, угрожали испортить все путешествие.

Сирия недавно получила новое руководство — Тиберий назначил ее наместником Кальпурния Пизона, чья богатая жена, Мулатия Планцина, была, как и Ургулания, старой подругой Ливии. Пизон был назначен Тиберием под предлогом помощи Германику, пока тот выполнял задание на востоке — но, согласно Тациту, некоторые считали, что он оказался там, чтобы совать палки в колеса Германику, а Планцина была проинструктирована Ливией, «чья женская ревность была направлена на преследование Агриппины». В результате отношения между лагерями были крайне раздраженными. Пизон выказывал мало уважения к полномочиям Германика, а Планцина, которая, как сообщали, явно «вышла за рамки женской респектабельности, посещая учения кавалерии», словесно оскорбляла противную сторону. Когда Германик вернулся в Сирию после завершения поездки в Египет, вражда снова вспыхнула из-за отказа Пизона выполнять распоряжения Германика.[333]

Осенью 19 года, все еще находясь в Антиохии, Германик внезапно заболел. Подозревая, что Пизон отравил его или навел порчу, Германик вызвал к себе друзей и обвинил сирийского губернатора, а также отдельно его жену Планцину в вероломстве, сказав, что он стал «жертвой женского коварства». Он попрощался со своей женой Агриппиной, попросив ее «помнить о нем и их детях, забыть гордость, подчиниться судьбе и, вернувшись в Рим, избегать провоцировать более сильные личности, чем она, соревнуясь с ними в силе». А после отдельно, уже наедине, он предупредил ее, что ей следует быть как можно более осторожной. 10 октября, в возрасте тридцати трех лет, Германик умер. Известию о его болезни и смерти потребовалось несколько недель, чтобы достичь Рима. Оно вызвало шок недоумения и горя во всем городе, вспыхнули гневные демонстрации тех, кто подозревал здесь грязную игру. Их ярость подогревалась тем, что Планцина отпраздновала кончину Германика, надев праздничные одежды вместо темных цветов, требуемых для скорбящих.

Тем временем Агриппина, медленно прокладывавшая путь к побережью Италии через холодное, зимнее море, наконец спустилась на берег в порту Брундизий, к сочувствующей толпе сослуживцев и почитателей Германика, сжимая урну с кремированными останками мужа. По словам Тацита, она была «измотана горем и нездорова, но желала устранить любые проволочки в отмщении».[334]

Когда подозрительное отсутствие среди скорбящих и императора, и его матери вызвало беспорядки в толпе, Тиберий даже был вынужден издать постановление, повелевающее людям вести себя с достоинством в их горе. Но воздух все равно был насыщен подозрениями. Люди вспоминали смерть отца Германика, Друза, и повторяли старые слухи, подозревая, что Германик был убит из-за намерения восстановить Республику. Говорят, что Ливия тем временем тайно провела «личную беседу» с Планциной. На похоронной церемонии отсутствовала также мать скончавшегося, Антония, — по крайней мере, по словам Тацита, который сообщает, что не нашел записей в официальных отчетах и рассказах о ее присутствии. Он возлагает вину на Тиберия и Ливию, которые заставили ее остаться дома, чтобы не делать их собственное отсутствие еще более заметным.[335]

Пизон был действительно обвинен в убийстве и со временем предстал перед судом в Риме. Надежды на то, что Тиберий вмешается и спасет его, не оправдались — он был найден с перерезанным горлом еще до вынесения вердикта. У Планцины, однако, все сложилось по-другому. Защита ее Ливией, по-видимому, была засчитана как веский довод. На Планцину, как и на ее мужа, также обрушилось общественное презрение — но «она имела большее влияние [и] к тому же было сомнительно, что Тиберий посмеет далеко зайти против нее». После двухдневного «притворного расследования» касательно ее участия в убийстве Планцину пощадили по личной просьбе Ливии.[336]

Благодаря нескольким замечательным открытиям в 1980-х годах всплыли два новых важных свидетельства, которые пролили дополнительный свет на это событие. Сравнение их с рассказом, оставленным Тацитом, позволяет более точно реконструировать картину событий 19–20 годов, включая роли Ливии, Агриппины и Антонии в этом деле. Первое из этих свидетельств появилось в 1982 году, когда в римской провинции Бактрия (Андалусия) на юге Испании при помощи металлических детекторов был найден кусок бронзовой таблички. Озаглавленная «Tabula Siarensis», она содержала фрагменты двух декретов, изданных римским сенатом в декабре 19 года н. э., через два месяца после смерти Германика. Декреты перечисляли посмертные почести, которые должны были быть ему оказаны. Через шесть лет после этой находки в том же регионе исследователи наткнулись на золото (или бронзу), вынув из земли еще несколько табличек, — на этот раз с несколькими копиями одного из самых важных когда-либо открытых римских официальных текстов: полный текст из 176 строк другого декрета Сената, датированного 10 декабря 20 года, через год после смерти Германика. Эта находка была озаглавлена «Senatus Consultum de Cn. Pisone patre» и объявляла провинциальным подданным императора о приговоре суда Пизону и Планцине за убийство Германика.[337]

По сути, обе — и «Senatus Consultum de Cn. Pisone patre» (или SC), которая была разослана в столичные города провинций и командованию армейских легионов, и «Tabula Siarensis» — подтверждали описание событий, данное Тацитом, — хотя последняя слегка изменяет заключение Тацита в том, что мать Германика, Антония, не участвовала в похоронных ритуалах.[338] A SC предоставляет интригующий взгляд на роль Ливии в итогах суда над Планциной. Описывая личное вмешательство Ливии по поводу Планцины, Тацит писал: «Честные люди в душе все с большим возмущением критикуют Августу — бабушку, которая, очевидно, получила право увидеться и поговорить с убийцей своего внука и спасла ее от Сената».[339] Это сильное обвинение. Но SC на деле доказывает, что Сенат открыто и всенародно признал, что настоящей причиной для оправдания Планцины стала просьба Ливии к Тиберию:

Наш Принцепс часто, оказывая давление, просил из Дома, чтобы Сенат удовлетворился наказанием сен. Пизона Старшего и пожалел его жену, как он пожалел его сына М[арка], и умолял сам за Планцину по просьбе его матери, представившей ему справедливые резоны для удовлетворения ее просьбы… Сенат считает, что для Юлии Авг[усты], которая сослужила государству величайшую службу, родив нашего Принцепса, а также благодаря ее великим услугам мужчинам любого уровня, и которая справедливо и заслуженно может иметь право просить Сенат, но которая пользовалась этим влиянием умеренно, а также с высшей почтительностью к матери нашего Принцепса, поддержке и опоре, он должен выразить согласие и решает, что наказание Планцины следует отклонить.[340]

Эти несколько строк, написанные на бронзе, — одно из самых важных свидетельств статуса Ливии в римской общественной жизни. Хотя было бы неразумно считать, что высокопарные речи Сената, касающиеся ее «влияния» на Сенат, следует принимать за чистую монету — как женщина, она все-таки не могла войти в палату — они доказывают, что сенаторы, по крайней мере публично, озвучивали идею, что Ливия могла обладать такой властью, если бы захотела.[341] Слова «великие услуги мужчинам любого уровня» также предполагают реальное свидетельство влияния Ливии, подчеркивая ее текущую роль как могущественного связующего звена за спиной имперской бюрократии.

В целом строчки укрепляют тот идеал, о котором публике напоминают посвященные ей после смерти ее сына Друза статуи, так как Ливия «послужила» государству, дав жизнь принцепсу — таким образом, ее служба сравнялась со службой, осуществляемой великими государственными мужами и полководцами. Короче, они не оставили места для сомнения, что политическое влияние Ливии, пусть даже до некоторой степени лишь символическое, принималось очень серьезно.

«Tabula Siarensis» утверждает, что Ливия, Антония, Агриппина Старшая и младшая сестра Германика Ливилла — хотя их на деле и не допускали в Сенат — были вовлечены в процесс составления краткого списка похоронных почестей для Германика. Тиберий имел финальное слово, и Сенат по-деловому разослал указание всем римским колониям и городам с самоуправлением, что в честь Германика должны быть построены три арки: одна в горах в Сирии, где Германик последний раз занимал место командующего, одна на берегу Рейна, возле памятника, воздвигнутого в память о его отце, Друзе, и одна в самом Риме, возле портика Октавии и театра Марцелла.

Хотя до этой даты триумфальные арки возводились только для мужчин и по четким правилам, кому позволено появляться на них, был издан декрет, что на римской арке будет установлена статуя Германика в победной колеснице в обрамлении статуй одиннадцати членов его семьи, включая его родителей, жену Агриппину и всех сыновей и дочерей — отражая участие всей семьи в реальном триумфе Германика 17 года н. э. Арка стала также первым примером женских статуй, помимо статуй Ливии и Октавии, поставленных внутри самой столицы.[342]

Несмотря на обещание такой революции, SC напоминает нам и о другом. Восхваляя вдову Германика Агриппину, его мать Антонию и сестру Ливиллу за сдержанность при столь тяжелой утрате и отдавая в то же время должное Ливии за обучение покойных сыновей, табличка повторяет набор хвалебных эпитетов: Агриппина — плодовитая жена, Антония — целомудренная вдова, а Ливилла — послушная дочь и внучка:

Сенат выражает крайнее восхищение: Агриппиной, чтящей память о божественном Августе, очень ее почитавшем, и о ее муже Германике, с которым она жила в необычайной гармонии и родила много детей в их замечательно удачном союзе… Кроме того, Сенат выражает свое крайнее восхищение Антонией, матерью Германика Цезаря, с ее единственным замужеством за Друзом, отцом Германика, которая благодаря своим великолепным моральным качествам подтвердила, что достойна быть в таком близком родстве с божественным Августом; и Ливиллой, сестрой Герм[аника], к которой ее бабушка и ее свекр, являющийся также ее дядей, наш Принцепс, испытывают высочайшее уважение — такое уважение, что даже если бы она не принадлежала к их семье, она могла бы заслуженно хвалиться, и делает это, так как она дама, связанная такими семейными узами: Сенат крайне восхищается этими дамами в равной мере за их необыкновенную верность своему горю и их сдержанность в этом горе.[343]

Однако между строк честного сенатского панегирика коллективным добродетелям этих женщин, как и за скульптурными строениями, демонстрирующими семейное единство, многие люди видели, что не было гармонии в семейном доме Юлиев-Клавдиев, как хотел бы их уверить режим Тиберия.

Напряжение между Агриппиной и ее родственниками из-за подозрительной смерти ее мужа не исчезло после окончания дела против Пизона и Планцины. В день похорон Германика Тиберий был взбешен приемом, оказанным людьми Агриппине, которую они назвали «славой страны, единственным настоящим потомком Августа».[344] Затянувшаяся антипатия между ними устойчиво росла в течение нескольких последующих лет. Их вражду обостряли козни Луция Элия Сеяна. Ветеран военных кампаний Юлиев-Клавдиев в Германии и на Востоке, Сеян был в 14 году назначен Тиберием на пост префекта претория, то есть главы императорской личной гвардии, и в этой должности начал приобретать все большее влияние. После смерти Германика биологический сын Тиберия Друз Младший стал де-факто наследником трона. Но его смерть в 23 году в возрасте тридцати шести лет — при обстоятельствах, приведших позднее к обвинению в отравлении его женой Ливиллой, которая, как говорят, имела связь с Сеяном, — снова отклонила маятник наследования в сторону семьи Германика. Теперь надежды опирались в основном на троих сыновей Германика: Нерона Цезаря, Друза Цезаря и Калигулу.[345]

Жаждущий власти коварный Сеян пользовался своими возможностями разжигать незаживающее чувство обиды между Ливией и Агриппиной, пытаясь разжечь вражду императрицы и ее сына к вдове Германика. Он играл на том, что Тиберий называл «непокорностью» и «плохо скрытыми женскими амбициями». В этих попытках ему способствовали женские представительницы из окружения Августы, включая женщину по имени Мутилия Приска, — которая, как говорят, оказывала «большое влияние на старую леди», и Ливиллу, сестру Германика.[346]

Тем временем отношения между Тиберием и матерью в 20-х годах были не менее тернистыми, чем в предыдущем десятилетии. Публичным демонстрациям их согласия противоречат сохранившиеся в литературных источниках слухи о дальнейших конфликтах. 23 апреля 22 года освящение ею возле театра Марцелла статуи возведенного в божественность Августа вызвало у Тиберия вспышку гнева, когда она в сопровождающей надписи поставила свое имя над его именем — это подтверждается сохранившейся записью о надписи в календаре того периода, Fasti Praenesyini.[347] Вероятно, то было нежелательным для Тиберия напоминанием о прежних попытках Сената называть его уменьшительным именем «сын Ливии».

Когда вскоре после этой ссоры Ливия почувствовала, что серьезно заболела, от народа скрыли дурные отношения между матерью и сыном. Демонстрируя сыновний долг, Тиберий вернулся назад в Рим из Кампании, где поправлял здоровье, чтобы быть около нее. Восьмидесятилетняя императрица оправилась от болезни, и среди благодарений за ее выздоровление позднее в этом же году на римском монетном дворе была выпущена монета dupondius, изображающая ее портрет с надписью под ним Salus Augusta — сильно запоздавший дебют для самой долгоживущей и самой влиятельной женщины в семье Юлиев-Клавдиев.[348] Слово Salus означало здоровье или благополучие, оно не только отсылало к выздоровлению Ливии, но также провозглашало здравицу империи, для которой та являлась официальной матерью. В том же году была отчеканена другая монета, бронзовая (sestertii) с изображением carpentum — колесного экипажа, запряженного мулами, раньше служащего исключительно для использования весталками. На монете была нанесена надпись SPQR Iuliae Augustae (Сенат и народ Рима — Юлии Августе). Впервые на официальных монетах женщина императорского дома определялась по имени, а не по контексту.[349]

Вид carpentum на ее монете явно указывал, что Ливии теперь позволялось использовать этот особый вид транспорта — что отделило ее от других аристократок, которые обычно должны были передвигаться пешком или в крытых носилках. Позже в этом году Ливия также получила право сидеть с весталками среди зрителей римского театра, завершив этим набор особых привилегий, как у самых почитаемых жриц. И началось это с дарования ее мужем свободы от сопровождения мужчинами в далеком 35 году до н. э.[350]

Но все-таки слухи о конфликте между ней и Тиберием продолжались. К 26 году, когда Тиберий решил уехать из Рима и поселиться сначала в резиденции в Кампании, а затем на острове Капри, Ливия уже отчаялась уговорить своего сына добавить провинциального кандидата по ее выбору в судейский список. Это заставило ее сообщить императору несколько нежелательных домашних историй о реальном мнении его отчима о нем.[351]

«Тиберий согласился [с ее выбором судьи]… при условии, что указ об этом должен был содержать слова: „Император вынужден по настоянию его матери“. Ливия совсем потеряла терпение и вынула из шкафа письма Августа к ней, где тот называл Тиберия угрюмым и упрямым по природе. Говорят, что раздражение на нее из-за того, что она так долго хранит эти документы, а затем выступает с ними против него, и было его основной причиной для отъезда на Капри».[352]

Тем временем Агриппина тоже продолжала втыкать колючки в бок Тиберию. В том же году разразился скандал, когда одна из ее кузин, Клавдия Пульхра, была обвинена в аморальности, колдовстве и заговоре против императора. Агриппина сочла преследование Клавдии и других своих подруг атакой на себя лично и, по слухам, с яростью высказалась прямо в тот момент, когда ее дядя совершал акт жертвоприношения своему предку:

«Человек, который предлагает жертвы божественному Августу, не должен преследовать его потомков. Не в немых статуях живет дух Августа — я, рожденная с его божественной кровью, являюсь его воплощением! Я вижу опасность; и я ношу траур. Клавдия Пульхра — просто предлог. Ее падение, бедной глупышки, произошло из-за того, что она выбрала в подруги Агриппину!»[353]

В ответ на ее тираду сильно задетый Тиберий, как говорят, сказал: «А если бы ты не была царской крови, моя дорогая, я бы стал тебе вредить?»[354] После осуждения Клавдии Агриппина заболела. Она сломалась, когда во время визита Тиберия попросила у него позволения снова выйти замуж. «Я одинока, — сказала она согласно дневникам ее дочери, Агриппины Младшей, с которыми консультировался Тацит во время своих поисков. — Помоги мне и дай мне мужа! Я еще достаточно молода и замужество единственно достойное утешение. В Риме полно мужчин, которые примут жену и детей Германика». Но Тиберий побоялся политической угрозы и решил игнорировать эту просьбу.[355]

При всей шаткости положения Агриппины, усиленной тем фактом, что каждое движение, которое она делала, по слухам, отслеживалось агентами Сеяна, и при том, что она отказывалась есть пищу, подаваемую ей за столом ее дядей, выяснилось, что вдова Германика не осталась вообще без защиты. Несмотря на хорошо видную неприязнь между Ливией и Агриппиной вкупе с попытками Сеяна разжечь между ними раздор, остается фактом то, что пока ее приемная бабушка была жива, Агриппине не причиняли вреда.[356]

Но эта защита не могла длиться долго. Ливия была уже очень близка к концу жизни. В обществе, в котором продолжительность жизни большинства людей, даже высокого рода, была меньше тридцати лет, в котором, по современным оценкам, лишь 6 процентов людей доживало до шестидесяти, тот факт, что она прожила уже больше восьми десятков лет, был либо ошеломительным результатом хорошей наследственности, либо следствием высочайшей квалификации ее личных врачей — согласно записи в «Monumentum Liviae», в разное время у нее служили как минимум пять медиков.[357]

Как многие долгожители, она, согласно источникам, ежедневно принимала дозу алкоголя — в ее случае бокал красного вина из региона Пуцин в Северной Италии, — это предписание для пожилых людей позднее рекомендовалось Галеном, придворным врачом императора Марка Аврелия. Если следовать остальным его советам, то следует упомянуть диету, включающую использование слив как слабительного, но ограничивающую сыр, устриц, чечевицу, молоко и воду. Также Гален рекомендовал массаж, легкие физические упражнения и теплые ванны.

Старость для римских женщин была куда более удручающим временем, чем для мужчин. Многие страницы римской сатиры посвящены описаниям старух в виде беззубых морщинистых ведьм, предающихся сексу, алкоголизму или тщетным попыткам повернуть вспять процесс старения, употребляя лицевые маски и грим. Несмотря на многодетность и былую красоту, старые женщины теряли свое положение в обществе — хотя для немногих богатых женщин вдовство имело свою привлекательность в плане финансовой и социальной независимости от власти мужчины.[358]

В конце концов Ливия умерла в 29 году, в возрасте восьмидесяти шести лет, после более полувека пребывания на вершине женской пирамиды римского общества.[359] Сочувствующий ей римский историк сообщает, что Тиберий отреагировал на смерть матери с глубокой скорбью — хотя более враждебные источники заявляли, что император не сделал даже попытки посетить мать у смертного одра, ссылаясь на занятость, а затем, когда тело Ливии так сильно разложилось, что церемонию больше нельзя было откладывать, приказал проводить похороны без него.[360] Траурную речь произнес семнадцатилетний правнук Августы, Калигула, — бездельник, давший Ливии прозвище «Улисс в юбке». Похороны были скромными — из принципа бережливости, заложенного Августом, а пепел Ливии поставили в мавзолее мужа — вероятно, в алебастровой урне для праха того же типа, как и у других женщин, членов ее семьи.[361]

Дабы засвидетельствовать почтение Ливии, Сенат опять предложил беспрецедентные для женщины почести, включая предложение обожествить ее и поклоняться ей, как богине. Сенаторы проголосовали за то, чтобы построить арку — монумент в милитаристском духе, на основании того, что «она спасла жизнь не одному из них, воспитывала многих детей и помогала многим заплатить приданое дочерям».[362] Они также хотели издать указ, чтобы все женщины империи год находились в трауре. Но Тиберий настоял, чтобы дела шли как обычно, запретив обожествлять мать, а также отказался выплатить определенные финансовые посмертные суммы, указанные в ее завещании. Он позволил отметить ее статуями и уступил в деле с аркой на условии, что именно он займется ее воздвижением. В итоге арка так и не была построена. Тиберий заявлял, что, отвергнув обожествление Ливии, он не проявил мелочность, а просто сделал то, что хотела его мать. Сам публичный отказ в почестях мог тогда, как и сейчас, служить пропагандистским целям, точно так же, как и сами почести, — урок, когда-то продемонстрированный Августом при отказе от власти, предложенной ему Сенатом. Даже после смерти его любимой сестры Октавии Август отменил почести, первоначально предложенные Сенатом. Точно так же некоторые в то время считали, что Тиберий держал в уме нечто иное, а вовсе не неприязнь к женщине, которая возвысила его и чьей внушающей ему благоговение власти над собой он, как все считали, сопротивлялся.[363]

Образ Ливии как железной леди Рима, холодной, умной, сторонницы женской политики, является одним из самых стойких в римской имперской истории. Он приобрел широкое распространение в последующих пересказах как в художественной, так и в нехудожественной литературе. Но все эти пересказы и трактовки, как правило, принижают роль Ливии как пионера имперской materfamilias, упрощают сложность ее личности и роль ее в римской общественной жизни.

Все остальные императоры династии Юлиев-Клавдиев, которые шли по стопам Августа, были прямыми потомками Ливии — но только двое могли заявить о таком же отношении к Августу. И все ясно понимали ее важность в законности наследования ими власти.[364] Поэтому ее портреты продолжали изготавливать, и несмотря на то, что Тиберий отказал в ее обожествлении, Ливия в итоге все-таки стала первой римской императрицей, которую объявили богиней, — хотя ей и пришлось подождать несколько лет, чтобы эта честь была дарована ей одним из ее потомков. После этого в римских провинциальных городах, таких как Лептис Магна, немедленно воздвигли культовые статуи, которые явно приглашали к поклонению ей, как божественной фигуре.[365]

Ливия преодолела забвение и другими способами. Заключение браков в римском Египте сопровождалось вызыванием духов от ее имени, а календари говорят нам, что ее день рождения все еще публично праздновался во время императора Траяна, почти веком позднее.[366] Выглядит замечательным, что даже спустя четыре века некоторые предметы ее одежды и украшений хранились в кладовых или выставлялись во дворце и являлись церемониальными подарками невестам римской императорской семьи. Возникла даже связанная с именем Ливии традиция, когда первая леди пользовалась гардеробом предшественницы и, таким образом, приобретала по ассоциации некое величие и авторитет, которые вещи даровали их первой носительнице.[367]

Еще долго после ее смерти имя Ливии оставалось могущественным в римских политических кругах. Даже Тацит, один из самых суровых ее критиков, высказал ей ворчливое одобрение в некрологе, сказав, что, несмотря на все преступления, которые ей приписывают, трудно не согласиться с тем, что «…ее личная жизнь сохраняла традиционную строгость. Но ее обходительность превосходила старомодные стандарты. Она была уступчивой женой, но властной матерью. Ни дипломатия ее мужа, ни лицемерие ее сына не могли перехитрить ее».[368]

Принципиальной и самой немедленной жертвой после смерти Ливии стала Агриппина Старшая. Вскоре после смерти Августы в Риме было зачитано письмо от Тиберия с Капри, обвиняющее его падчерицу в «непокорном языке и непослушном духе».[369] Обвинение, как говорят, вышло на свет только теперь, потому что Ливия задерживала письмо, пока была жива. Кроме демонстрации ее влияния это могло также быть свидетельством того самого прагматизма, который заставил ее посоветовать своей подруге Саломее избегать возникновения вражды в собственной семье.

В результате этого обвинительного письма и несмотря на протесты народных толп, размахивающих ее статуэтками в ее поддержку, Агриппина была отправлена в ссылку на Пандатерию — на тот же крохотный островок, куда ее мать, Юлия, была ранее изгнана в годы позора. Там она страдала из-за жестокого обращения с ней охранников, в том числе избиений, от одного из которых она потеряла глаз, пыталась покончить с собой путем голодовки и в итоге умерла в 33 году в возрасте сорока лет. Два ее старших сына, Нерон Цезарь и Друз Цезарь, также были брошены в тюрьму и умерли от голода — последний, как сообщали, дошел до того, что от голода грыз кровать.[370] В живых было оставлено четверо детей: Друзилла, Юлия Ливилла, Агриппина Младшая и самый младший сын Калигула. Будущее династии Юлиев-Клавдиев теперь оставалось в руках этих четверых.

Агриппина Старшая была одной из немногих римских женщин имперского периода, чья жизненная история и в более поздние века считалась примером того, какой надо быть хорошей женщине. Ее эмоциональное путешествие в Брундизий захватило воображение неоклассических художников XVIII века — Уильяма Тернера, Гэйвина Гамильтона и Бенджамина Уэста, известное полотно которого «Агриппина, высаживающаяся в Брундизии с прахом Германика», было заказано архиепископом Йоркским, доктором Робертом Драммондом. Во время обсуждения на обеде Драммонд зачитал относящиеся к делу отрывки из Тацита пришедшему в восторг Уэсту, который затем избрал эту тему для создания картины, представленной в 1768 году и получившей одобрение короля Георга III.[371]

Внезапная популярность образа Агриппины, скорбящей в Брундизии, — образа, ранее не встречавшегося в истории искусства, частично объясняется пропагандистской войной, вспыхнувшей в британской политике вокруг чрезмерного влияния придворного фаворита графа Бьюта на Августу, вдовствующую принцессу Уэльскую. Пытаясь ограничить вред для ее репутации и стараясь улучшить общественный образ принцессы, внимание художников привлекли к сцене в Брундизии, чтобы вызвать у публики аналогию между матерью короля Георга III и этой знаменитой римской матроной и скорбящей вдовой.[372]

Тридцать два года спустя, в 1800 году, Уэст был одним из гостей на рождественской вечеринке, данной его богатым коллегой и любителем истории Уильямом Бекфордом в своем уилтширском поместье Фонтхилл-Эбби. Список гостей включал знаменитого британского адмирала Нельсона, его друга Уильяма Гамильтона и жену последнего, леди Эмму — в то время уже на последних месяцах беременности ребенком Нельсона. В дань уважения к живописи Запада хозяин мероприятия устроил особый перформанс: леди Эмма, бывшая когда-то моделью художника, выступила одетой так, чтобы воссоздать знаменитую высадку Агриппины с золотой урной. Это представление было встречено с восторгом, хорошо подкрепленным сладостями и пряными винами. Один из участников мероприятия в письме в редакцию популярного журнала «Джентльменс мэгэзин» в декабре 1800 года так описывал его: «Истинная энергия чувствовалась в каждом жесте, повороте тела и выражении лица, их можно было бы вполне отнести к настоящей Агриппине… в повороте головы, положении рук, держащих урну, в самой ее манере поведения чувствовался дух Рима, даже призыв к богам воплощал в себе классическую красоту».[373] По иронии судьбы модель, игравшая роль великой римской дамы, была супругой одного из зрителей и при этом беременна ребенком от другого.

Агриппина оказалась не последней жертвой смерти Ливии. Планцина ненадолго пережила свою подругу. Она умерла, как сообщают, в своей постели, но смерть Агриппины и ее покровительницы возродила старые обвинения.[374]

Было распространено мнение о положительном влиянии Ливии на сына; даже Тацит считал, что до смерти Ливии в Тиберии было и хорошее, и плохое.[375] Но следующие восемь лет правления Тиберия после смерти матери влияние Сеяна на императора продолжало расти, этот период характеризовался «охотой на ведьм» и серией казней влиятельных членов Сената. Падение самого Сеяна было столь же жестоким и произошло благодаря невероятной случайности. В 31 году Антонии шепнули, что Сеян является руководителем заговора против Тиберия, желая прервать наследование Юлиев-Клавдиев и захватить власть для себя. Вызвав своего секретаря, доверенную вольноотпущенную Цинис, она продиктовала письмо, предупреждающее кузена о заговоре, и доверила его другому своему слуге, Палласу, чтобы тот передал послание Тиберию на Капри под покровом темноты. Позже, в октябре этого года, Сеян был казнен, его тело брошено на растерзание обозленной толпе, и его дети тоже были приговорены к смерти.[376]

По трагической иронии, одной из жертв этого дела оказалась собственная дочь Антонии — Ливилла. Жена Сеяна Апиката перед самоубийством оставила записку, где обвиняла Ливиллу в том, что она не только участвовала в этом заговоре против императора, но и скрыла убийство собственного мужа, Друза, ее тайным любовником, мужем Апикаты, восьмью годами ранее. Наказанием Ливилле стала смерть: приговор, согласно одному рассказу, был приведен в исполнение ее собственной матерью.[377] Этот долг чести Антонии, побудивший ее уморить собственную дочь голодом, как было сообщено, для нас кажется чрезмерно жестоким — но это упрочило ее репутацию как преданного хранителя сурового морального закона, введенного ее дедом Августом, и обессмертило ее, как последнюю женщину, которая спасала Рим от врагов.

Впоследствии Ливилла стала первой женщиной в имперской истории, которая перенесла унижение, ставшее известным как damnation memoriae — распоряжение уничтожить все ее статуи и изображения в империи, чтобы вычеркнуть ее имя и лицо из памяти народа.[378] Она не стала последней. Ее судьба была зловещей прелюдией к следующей главе в истории женщин императорского дома.

Глава четвертая

ВЕДЬМЫ ТИБРА

Последняя императрица Юлиев-Клавдиев[379]

Я пытался вести беспутный образ жизни — но не распутный, который я ненавидел и ненавижу. Это была характерная черта моей Мессалины: глубокое отвращение к нему и к ней сильно сдерживало меня, даже во время наслаждения.

Эдвард Рочестер о Берте Мезон — в романе Шарлотты Бронте «Джейн Эйр», 1847.[380]

Пусть он убьет меня — лишь бы стал императором!

Агриппина Младшая, у Тацита, Анналы.[381]

В двух днях пути на юг от Рима, на достаточном расстоянии от все более угрюмой и напряженной атмосферы императорского двора в последние годы Тиберия, на берегу Неаполитанского залива лежит популярный морской курорт с минеральными водами — Байя (современный Баколи), место отдыха римской элиты, которая направлялась туда толпой, как только город начинал прогреваться в марте и апреле.

Неаполитанский залив был Хэмптоном древнего Средиземноморья, со своим целебным климатом, эпикурейским наслаждением дарами моря и космополитической клиентурой. Он предлагал лодочные прогулки на увеселительных суденышках, рассеявшихся по сверкающему заливу, береговые пикники, концерты и роскошные магазины, пока озабоченные здоровьем люди проходили здесь различные курсы лечения, включая сауну на открытом воздухе среди кружащих голову серных испарений, испускаемых вулканической почвой.[382]

Каждый, кто что-то представлял собой в имперские годы, имел летний дом в самой Байе или около нее — от Августа, который не одобрял пьяное буйное поведение местных приятелей, с которыми развлекалась его дочь Юлия, и однажды даже написал краткое письмо ее кавалеру с упреком, что тот посетил ее тут, и до Антонии, теперь старшей среди женщин императорской семьи, когда Ливия и Агриппина были мертвы.[383] Домом для Антонии служила роскошная вилла на маленьком труднодоступном участке южнее города. Ранее им владел патриций времен Республики Гортензий — тот самый, у наследников которого Август конфисковал для себя дом на Палатине. Вилла Антонии была популярна у праздных туристов благодаря эксцентричной привычке ее хозяйки держать в богато оформленном пруду угрей, украшенных золотыми сережками. С прекрасным садом и великолепным видом с террасы через залив в сторону Помпеи, этот приморский дом обеспечивал Антонии желанное уединение не только от палящего летнего жара города, но и от смертельно опасной обстановки на Палатине во время темных дней правления Тиберия, которые привели к смерти двух из троих ее детей, Германика и Ливиллы.[384]

Через два десятилетия от этого момента и при новом владельце та же самая спокойная вилла возле Байи станет сценой, вероятно, самого печально известного и наиболее ярко описанного убийства в римской истории после убийства Юлия Цезаря. Жертвой на этот раз окажется женщина — показав, насколько более крупной политической фигурой стала женщина с дней Республики.

Годы, приведшие к этому кровавому событию, были отмечены воцарением трех императоров и объявлением о наследовании четвертого носителя пурпура, который станет последним в династии, основанной Августом и Ливией. Если в рассказах комментаторов-моралистов следующего поколения имена этих мужчин стали самым худшим, что может продемонстрировать имперское правление в области коррупции, скандальной жизни и злоупотребления властью, то их супруги наглядно продемонстрировали максиму, что здоровье Римской империи всегда может быть оценено поведением ее первых леди.

Как и у остальных ее родственниц из династии Юлиев-Клавдиев, о начале жизни Агриппины Младшей, вероятно, самой знаменитой из нового поколения имперских женщин, сохранилось очень мало деталей. Одна из шести отпрысков Германика и его обожаемой жены Агриппины Старшей, она родилась 6 ноября 15 года н. э. во время кампании ее отца, в немецком провинциальном городе Ара Юбиор (современный Кёльн). Привезенная в Рим младенцем, Агриппина Младшая выросла на Палатине вместе со своими братьями и сестрами. Маленькой Агриппине исполнилось четыре года, когда пришло известие о смерти в Сирии Германика, и ее дядя Клавдий привез ее на Аппиевую дорогу встречать скорбную процессию матери из Брундизия.

Об этом времени мы знаем лишь то, что ей, двум ее младшим сестрам и старшему брату Калигуле, очевидно, позволили оставаться с матерью в ее палатинских апартаментах. Следующей раз мы слышим о ней в 28 году, когда в возрасте тринадцати лет она по воле своего двоюродного дедушки Тиберия выходит замуж за человека с безупречно голубой кровью, но весьма порочной репутацией — внука Октавии, Гнея Домиция Агенобарба, обвиненного однажды в том, что он намеренно задавил своим экипажем ребенка, игравшего с куклой на деревенской дороге.[385] 15 декабря 37 года в Акциуме родился их сын, Луций Домиций Агенобарб, более известный в истории как просто Нерон.

Нерон родился через девять месяцев после смерти Тиберия, который испустил последний вздох 16 марта 37 года в возрасте семидесяти восьми лет, проведя последние годы затворником на вилле на вершине холма на Капри, остатки которой ныне все еще обращены на сверкающую голубизну Средиземного моря. По нему никто не скорбел. Его добровольное уединение создало атмосферу политической стагнации и подозрительности в Риме, а его угрюмый характер и природная скупость не добавляли любви к нему народа, страдавшего от нехватки хлеба. Говорят, толпы, услышав о его смерти, радостно кричали: «В Тибр Тиберия!» Ходили рассказы о его жестокости и о сексуальных оргиях с маленькими мальчиками на Капри; его когда-то дородное тело к смерти усохло, стало изможденным и уродливым, покрытым пятнами. Финал жизни Тиберия оказался унизительным.[386]

Затянувшийся на много лет вопрос о наследнике Тиберия был под конец решен. Возможны были только три кандидатуры: младший брат Германика Клавдий, Калигула или Тиберий Гемелл — сын дочери Ливиллы. Клавдий считался неудачной кандидатурой из-за его увечий, поэтому его племянники Калигула и Гемелл были названы совместными наследниками. Но Калигула быстро дождался отмены императорской воли и Гемелла позднее в том же году заставили совершить самоубийство.[387] Таким образом, 24-летний Калигула стал третьим римским императором. При отсутствии реального политического и военного опыта лишь память о его отце Германике помогла ему завоевать народную поддержку.

Несмотря на то что его правление длилось только четыре года, имя Калигулы стало синонимом одного из самых грязных периодов истории Рима. Позорный случай, когда он однажды попытался назначить любимого коня консулом, — лишь один из многих дошедших до нас анекдотов, иллюстрирующих его эгоизм, жестокость и распутство. Рассказывали, что он кидал горожан диким зверям или распиливал пополам за малейшее недовольство; что он заставлял родителей присутствовать при казнях их сыновей и устраивал допросы с пытками во время приема им пищи; что он подавал на своих празднествах позолоченные мясо и хлеб и пил жемчуг, растворенный в уксусе, — эхо рассказа о выходке, совершенной однажды Клеопатрой, этой еще одной насмешницей над римскими ценностями. Ходил даже слух, что Калигула ускорил смерть Тиберия, с которым в это время находился на Капри, и, удушив приемного дедушку подушкой, стал образцом для подражания всем последующим узурпаторам императорской власти.[388]

Тем не менее правление Калигулы началось довольно благоприятно — с серии мер, ублаживших толпу. Они включали его личное паломничество через штормящее море к острову Пандатерия, чтобы забрать прах матери, Агриппины, который он привез в Рим в собственных руках и захоронил с пышной церемонией в мавзолее Августа.[389] Это было горькое повторение путешествия, которое он совершил, когда ему было всего семь лет, сопровождая мать в ее возвращении домой из Брундизия с прахом его отца. В честь матери нового императора были устроены игры, на которых ее портрет провезли вокруг арены в запряженном мулом carpentum. Ее реабилитацию завершил выпуск новой серии бронзовых монет с надписью «Сенат и народ Рима — в память об Агриппине», с ее портретом и титулами на другой стороне.[390] Таким образом Калигула провел черту между собой и непопулярным Тиберием, который так плохо обошелся с Агриппиной.

Живые родственницы Калигулы в начальные дни его правления тоже удостоились почестей. Он настоял, чтобы трем его сестрам — Друзилле, Юлии Ливилле и Агриппине Младшей — предоставили такие же привилегии, как и весталкам, а также лучшие места в театре для публичных игр, и чтобы их имена поставили рядом с его собственным в словах публичных присяг. Они также стали первыми из римских женщин, при жизни изображенными и обозначенными на монете имперского монетного двора: бронзовый сестерций, чеканившийся в 37–38 годах, имел рисунок из трех крохотных ростовых фигурок сестер, и каждая была подписана своим именем. Но изображены все три были с атрибутами трех жриц, олицетворяющих абстрактные качества, решающие для успеха в Риме: Securitas (Безопасность), Concordia (Гармония) и Fortuna (Удача).[391]

Сенат также уговорили даровать Антонии, бабушке императора и бывшей опекунше, разом все почести, полученные когда-либо Ливией за всю ее жизнь, включая вакантное место жрицы божественного Августа, а также привилегии весталок во время путешествий. Ей также хотели даровать право именоваться Августой, но этот титул Антония отклонила, как сделала однажды и ее мать, Октавия. Став императором, Калигула за короткое время сменил трех жен (на первой жене, Юлии Клавдилле, он женился еще до прихода к власти) — но ни одна из них не была награждена этим титулом. Таким образом, этот титул все еще был привилегией императорской крови, и, чтобы получить его, быть женой императора было недостаточно.[392] При всех этих почестях Калигула понимал важность своей связи по женской линии с Августом через мать Агриппину и бабушку Антонию. Однако возвышение его сестер было решающим.

Очень мало известно о четырех женах Калигулы. Первая, Юлия Клавдилла, умерла, родив мертвого ребенка. Второй женой была Ливия Орестилла, которую, по примеру Августа, Калигула, как говорят, похитил у ее мужа, Пизона, через несколько часов после их свадьбы, но затем развелся всего несколькими днями позднее. По такому же сценарию третья его жена, Лоллия Паулина, была вырвана у ее мужа, провинциального наместника, — по-видимому, после того, как Калигула услышал, как его бабушка Антония расхваливала ее красоту… и также вскоре выброшена за ненадобностью.

Наконец, примерно в 39 году, он женился на своей любовнице Милонии Цезонии, описываемой историком III века Дионом Кассием как «ни молодая, ни красивая». Но эта женщина разделяла экстравагантность и неразборчивость Калигулы, и, по слухам, Калигула демонстрировал ее голой перед своими друзьями.

Все четыре женщины имели одну общую черту: ни одна из них не произвела императору наследника. Только Цезония успешно смогла забеременеть — и, как сообщали, сразу после свадьбы родила дочь, названную Юлия Друзилла. В своем отцовстве Калигула смог убедиться, когда она попыталась выцарапать глаза друзьям детских игр, доказав, что переняла его дикий нрав. Для императора, у которого не было сына, сестры становились жизненно важными для продолжения линии Юлиев-Клавдиев.[393]

Древние историки грязно спекулировали по поводу сексуальных предпочтений Калигулы. Шептались, что он кровосмесительствовал со всеми тремя сестрами, что Друзилла была его любимицей и что Антония однажды поймала их в одной постели в собственном доме. По факту все пользовавшиеся дурной славой римские императоры обвинялись время от времени в инцесте, это отражало сложности взаимоотношений между семейным и общественным в динамичной системе власти, поэтому следует скептически отнестись к слухам о перескакивании Калигулы из постели одной сестры в постель другой.[394] Тем не менее, когда Друзилла умерла летом 38 года, — по неизвестной причине, хотя нет указаний на то, что ее смерть произошла от неестественных причин, — она стала первой римской женщиной, которую обожествили со времени Ливии. Хотя Друзилла не получила храма своего имени, ее статую поместили в храме Венеры Прародительницы, что стало единственным примером такого благоговения перед образом женщины в Риме.[395]

Несмотря на благоприятное начало, бабушка Калигулы и две выжившие сестры не особенно долго наслаждались его благоволением. Через шесть недель после взятия им вожжей имперского управления почтенная Антония умерла — точная дата ее смерти обозначается как 1 мая 37 года в календаре, найденном на Римском форуме в 1916 году.[396] Некоторые источники говорят, что это было самоубийство, но равнодушное поведение ее внука, во время похорон удобно расположившегося в своей столовой, вызвало слухи о том, что он ускорил ее смерть дозой яда — орудием убийства, типично ассоциирующимся с женщиной. Это укрепило репутацию Калигулы как женоподобного извращенца. Судьба праха Антонии неизвестна — хотя, по всей видимости, он был помещен в семейный мавзолей.[397]

Двумя годами позднее, когда все более неустойчивое правление Калигулы совсем скатилось к хаосу, его сестры, Агриппина Младшая и Юлия Ливилла, изменили роль носительниц стандарта женского поведения на публичное изгнание — в 39 году они были обвинены своим братом в соучастии в заговоре бывшего мужа Друзиллы, Марка Лепида. Их имущество было конфисковано, их изгнали на предназначенные для ссылок острова Пандатерия и Понтия, туда, где ранее томились их мать и бабушка по материнской линии. В театральном действе извращенной мести Агриппину заставили тащить урну с пеплом казненного Лепида — по утверждению, бывшего ее любовником, и заставили снова повторить знаменитое путешествие ее матери с пеплом Германика.

Прошли еще два года, во время которых Калигула перечеркнул большую часть того хорошего, что он сделал в начале своего правления. Он напрочь рассорился с Сенатом, многие члены которого были оскорблены его безумными выходками и его деспотическим поведением, включая попытки заставить подданных поклоняться ему как живому богу. В конце концов 24 января 41 года Калигула был убит собственным охранником при поддержке Сената в обеденный перерыв во время Палатинских игр. Его жена Цезония и маленькая дочь Юлия Друзилла тоже были убиты. Цезонию зарезали — видимо, она сама подставила свою шею под нож убийцы, демонстрируя спокойную храбрость; ребенка размозжили о стену.[398]

Власть унаследовал Клавдий, имевший в имперской семье репутацию недоумка. Это стало совершенно неожиданным поворотом в истории Юлиев-Клавдиев. Калигула не назначил наследника, оставил вакуум власти, который пришлось заполнить его 50-летнему дяде, не прославившемуся ни на военной службе, ни в общественных делах, предмету насмешек всю его жизнь. Но другие взрослые кандидаты в императорской семье отсутствовали, Сенат все еще пребывал в нерешительности, не зная, что делать дальше. Поэтому дворцовая гвардия, как говорят, нашла Клавдия, спрятавшегося за занавесом во дворце, доставила в казармы преторианцев и быстро объявила его императором[399] — до того, как Сенат успел что-либо возразить.[400]

Несмотря на одобрение военных, которых он заботливо объединил значительным увеличением жалованья, Клавдий с самого начала наткнулся на препятствия, и первым было отсутствие у него поддержки Сената, который возражал против его бесцеремонной коронации. Клавдий оставался для сенаторов чужаком все тринадцать лет своего правления, опираясь вместо них на общество свободных римских граждан, которое играло ключевую роль в поддержании императорской власти весь этот период.

Второе препятствие было тем же самым, что и у Тиберия перед ним. Клавдий не мог полностью подтвердить свою законность: прямое происхождение от Августа. Его ближайшей точкой контакта с семейным древом Юлия была его мать, Антония, племянница первого римского императора. Тем более важным становилось использовать его связи с половиной Клавдиев в династии, идущей к его бабушке по материнской линии, Ливии. Он воспользовался этим, организовав сильно запоздавшее обожествление Ливии 7 января 42 года, подняв ее до того же уровня божественности, как у Августа, с которым ее культовая статуя теперь разделяла храмовую комнату. Клавдий оказал ей честь принесения жертв, проводимых под покровительством весталок. Этим Клавдий смог заявить, по крайней мере, о своей божественной прародительнице, если не о прародителе.[401]

Чтобы публично продемонстрировать свою семейную связь со стороной Юлиев, Клавдий присвоил прежде отвергнутый титул «Августа» своей недавно умершей матери Антонии; при нем золотые, серебряные и бронзовые монеты с изображением ее лица и титула впервые были отчеканены в качестве римских денег. По иронии судьбы мальчик, которого Антония и Ливия считали уродом и недоумком, теперь оказал им величайшие из почестей. Наконец, Клавдий вызволил своих племянниц, Агриппину Младшую и Юлию Ливиллу, из их островной ссылки и восстановил им наследство, конфискованное Калигулой, — точнее, то, что осталось от него после того, как Калигула продал их ювелирные украшения, мебель и рабов. Императору и его советникам казалось, что ничего, кроме хорошего, не может произойти из облегчения участи дочерей служившего Клавдию талисманом и все еще с любовью вспоминаемого брата Германика.

Несмотря на последующее поведение Агриппины Младшей, ставшей одной из самых могущественных и самых неоднозначных женщин императорской семьи, первое время после ее возвращения из ссылки в 41 году она ничем себя не проявила. Теперь ей было почти 25 лет, она уже прошла полный курс обучения в беспощадном мире политики Юлиев-Клавдиев, которая привела к смерти или ссылке столь многих ее родственников, включая самых близких. Овдовев после смерти мужа незадолго до прихода на трон Клавдия, но вновь соединившись с четырехлетним сыном Нероном, который был оставлен на попечение сестры Домиция Агенобарба, Домиции Лепиды, она быстро и удачно вышла замуж за Пассиена Криспа — богатого человека с хорошим положением в обществе, владельца прекрасного имения на другом берегу Тибра, который раньше был женат на Домиции Лепиде. О жизни Агриппины в течение следующих пяти лет мы знаем очень мало; вольная интерпретация позволяет предположить, что в 42 году она могла уехать, сопровождая нового мужа, назначенного проконсулом в Азии.[402]

Тем временем в литературных источниках 40-х годов начинает появляться относительно новая фигура в сонме имперских дам. До своего взлета к пурпуру Клавдий уже был трижды женат и дважды разведен — первый раз на Плавции Ургуланилле, внучке старой подруги Ливии Плавтии Ургулании, а затем Антонии из семьи Сеяна.[403] Его третья женитьба состоялась вскоре после провозглашения императором Калигулы — на этот раз супругой стала Валерия Мессалина.

Для иллюстрации извилистой природы брачной политики Юлиев-Клавдиев следует сообщить, что Мессалина была почти подростком, дочерью еще одной сестры Домиция Агенобарба — Домиции Лепиды Младшей, и правнучкой Октавии как со стороны отца, так и со стороны матери.[404] С такой блестящей родословной она выглядела прекрасной династической супругой для укрепления рода Юлиев-Клавдиев после краткого и беспорядочного пребывания на престоле Калигулы — особенно после своевременного доказательства ее плодовитости; их единственный сын был рожден через три недели после того, как Клавдий занял трон в феврале 41 года. Другой ребенок пары, их дочь Клавдия Октавия, родилась годом раньше.

По крайней мере публично, ранняя карьера Мессалины следовала образцам ее великих предшественниц. С момента наследования Клавдий тратил много энергии на завоевание поддержки, одновременно наращивая свой политический и военный опыт. В 43 году он совершил самое большое достижение своего правления, сделав то, чего не смог даже Юлий Цезарь — завоевал остров Британия, который стал теперь новой северной границей империи. В триумфальной процессии по улицам Рима, которая прошла в 44 году, Мессалине было позволено следовать за колесницей мужа во влекомом мулом карпентуме, перед генералами, победителями в кампании. Их сын, до настоящего времени известный под именем Тиберий Клавдий Цезарь Германик, получил новое прозвище Британик — в качестве признания великой победы его отца.

Мессалина тем временем получила большинство почестей, которые теперь стали формальностью для женщин Юлиев-Клавдиев, включая разрешение на установку публичных статуй. Ей также было дано право сидеть на передних местах в театре, ранее занимаемых Ливией — единственной женщиной, которая до тех пор имела право на статуи, будучи и женой правящего императора, и матерью мальчика, который потенциально наследовал ему.[405]

Однако одна честь, которую имела Ливия, ускользнула от Мессалины. После рождения Британика Сенат предложил ей титул Августы — император, как это часто случалось, наложил вето на предложение Сената.[406] Отказ Клавдия частично мог быть попыткой успокоить членов Сената, все еще озабоченных автократическим характером вступления во власть нового императора. Но в более поздние годы его отказ стал восприниматься в контексте волны мрачных издевательств, направленных против его жены. Сатирик Ювенал, творивший через несколько десятилетий после смерти Мессалины и взявший за образец описание поэтом республиканской эры Проперцием ненавидимой Римом Клеопатры как meretrix regina (царица шлюха), перекрестил Мессалину в meretrix Augusta (Ее Высочество Шлюха), извратив самый почетный титул империи для женщины.[407]

Шутка Ювенала весьма верно отражает образ Мессалины как разнузданной женщины, которую никакое количество титулов не могло превратить в респектабельную матрону. Она была на тридцать лет моложе Клавдия и вышла за него замуж в 15 лет. В фольклоре того времени, как и в последующие времена, она описывалась как римская Лолита, которая вила веревки из своего доверчивого старого мужа и имела такой ненасытный сексуальный аппетит, что была перечислена Александром Дюма в его каталоге самых великих куртизанок за всю историю человечества. Она также стала порнографической иконой для таких писателей, как маркиз де Сад, который писал о действиях одной проститутки, что она «продолжала почти два часа в яростном темпе Мессалины» — а позднее стала символом антивенерической кампании во Франции в 1920-х годах.[408] Сам Ювенал сделал черноволосую молодую императрицу сатирическим воплощением неверной жены, заявляющей, что она обычно ждет, пока доверчивый Клавдий уснет, а затем отправляется, переодевшись, торговать собой, как проститутка, под вымышленным именем:

Ну, так взгляни же на равных богам, послушай, что было

С Клавдием: как он заснёт, жена его, предпочитая

Ложу в дворце Палатина простую подстилку, хватала

Пару ночных с капюшоном плащей, и с одной лишь служанкой

Блудная эта Августа бежала от спящего мужа;

Чёрные волосы скрыв под парик белокурый, стремилась

В тёплый она лупанар, увешанный ветхим лохмотьем,

Лезла в каморку пустую свою — и, голая, с грудью

В золоте, всем отдавалась под именем ложным Лициски;

Лоно твоё, благородный Британик, она открывала,

Ласки дарила входящим и плату за это просила;

Навзничь лежащую, часто её колотили мужчины;

Лишь когда сводник девчонок своих отпускал, уходила

Грустно она после всех, запирая пустую каморку:

Всё ещё зуд в ней пылал и упорное бешенство матки;

Так, утомлённая лаской мужчин, уходила несытой,

Гнусная, с тёмным лицом, закопчённая дымом светильни,

Вонь лупанара неся на подушки царского ложа[409].[410]

Некоторые источники говорят, что Мессалина принуждала других знатных женщин следовать ее примеру в адюльтере, заставляя их заниматься сексом во дворце, а их мужей за этим наблюдать — такая забава с зеркалами была одним из любимых времяпровождений Калигулы; она сбивала с пути Клавдия, провоцируя его спать со служанками.[411] Ее сексуальная жажда была настолько всеобъемлющей, что, как говорят, однажды она бросила вызов профессиональной проститутке, чтобы решить, кто из них сможет продержаться дольше в сексуальном марафоне. Спор выиграла императрица — после того, как в режиме нон-стоп обслужила своего двадцать пятого клиента, заработав себе место в недавно составленном томе мировых рекордов Древнего мира.[412]

Несмотря на успехи, такие как завоевание Британии, последующие годы власти Клавдия характеризовались атмосферой паранойи и подозрительности при его дворе — одним из источников беспокойства, как подозревали, была сама императрица. Охота на ведьм и политические процессы против конкурентов стали обычным делом, и борьба за власть остро ощущалась внутри самой имперской семьи. И Мессалина, и ее муж имели одинаковую ахиллесову пяту — они боялись, что существуют другие, более достойные кандидаты на их место. Все еще были живы прямые потомки Августа и Германика — например, возвращенные из ссылки сестры Агриппина Младшая и Юлия Ливилла. Их мужья могли составить вероятную альтернативу Клавдию, как императору, а женщины могли бы стать более привлекательными кандидатками на роль императриц.[413]

Юлия Ливилла вызывала особенные подозрения у Клавдия и Мессалины. После смерти Калигулы кое-кто считал ее мужа, бывшего консула Марка Виниция, достойным претендентом на венец, случайно надетый преторианцами на Клавдия. Несмотря на торжественное возвращение из ссылки, прошло немного времени, прежде чем Юлия почувствовала грязь дядиного режима и была отослана назад на ее остров на основании сфабрикованных обвинений — как целиком были согласны более поздние комментаторы. Указ о ее изгнании приписывали Клавдию, но некоторые заявляли, что тут его под руку толкала Мессалина. Движимая ревностью к красоте Юлии Ливиллы и близости ее к дяде, Мессалина, как считалось, придумала обвинение в адюльтере с богатым интеллектуалом Сенекой, который также был отправлен в ссылку Юлия Ливилла встретила свою смерть от голода, как и ее бабушка Юлия, положив конец всяческим надеждам на место Клавдия, которые мог бы питать ее муж. Ее пепел позднее привезли в Рим; алебастровая похоронная урна, содержавшая его, теперь хранится в музее Ватикана.[414]

Падение Юлии Ливиллы на основании ложных обвинений в сексуальном преступлении подчеркивает, насколько близки были проступки сексуальной или политической природы в римском социальном мышлении. Адюльтер был удобным оправданием, чтобы избавиться от оппонента. Тем временем, как говорят, сексуальная жажда молодой императрицы привела к гибели многих людей между 42 и 47 годами. Список жертв режима включал вдовствующего мужа Юлии Ливиллы, Марка Виниция, и собственного отчима Мессалины, губернатора восточной Испании, Аппия Силана, — оба были осуждены после отказа императрице в ее домогательствах. Еще одной жертвой стала внучка Антонии по имени Юлия, которую, как и ее кузину Юлию Ливиллу, считали соперницей императрицы как в сексе, так и в политике.[415]

В глазах тогдашних критиков правления Юлиев-Клавдиев существовал шанс добиться реабилитации мужа, чья жена или дочь вели себя недостойно, если он предпринимал нужные шаги для ее наказания, как сделал Август, выслав собственную дочь Юлию. Но Клавдий не делал ничего, чтобы остановить Мессалину. Это стало основной причиной его характеристики современниками как слабого и изнеженного правителя, куклы в руках не просто распутной жены, но и своих советников из бывших рабов. Действительно, группа получивших свободу домочадцев Клавдия образовала ядро доверительного внутреннего круга римского императора, умудрилась забрать в свои руки поводья имперской бюрократии и использовалась Мессалиной в своих интересах. Внутри этого узкого круга имелось три ключевых игрока: Нарцисс (секретарь императора), Паллант (дворецкий) и Каллист (занимался прошениями на имя императора). Эти явно греческие имена служили дополнительным доказательством их ненадежности для римской аудитории.[416] Нарцисс был самым могущественным из троих и вместе с корыстолюбивым общественным судебным обвинителем Публием Силием регулярно выступал как соучастник императора в преступлениях.[417] Вместе они использовали неудачный заговор против Клавдия после смерти Аппия Силана в 42 году как повод, чтобы яростно обрушиться на своих врагов, заставляя рабов и вольноотпущенников доносить на своих невинных хозяев, посылая мужчин и женщин на эшафот, при этом кладя в карман взятки за освобождение виновных.[418]

Тот факт, что Мессалину видели действующей совместно с вольноотпущенником, был еще одним важным штрихом к обвинению против нее и ее мужа. Мир, в котором жена императора водит дружбу с иностранцем, бывшим рабом, и кувыркается с хороводом любовников, включая актеров и других членов более низкого социального уровня, полностью переворачивал традиционное римское представление о норме.[419] Словом, жена Клавдия была в глазах его критиков олицетворением всего чудовищного в его режиме.

Тем временем Агриппина Младшая продолжала держаться в тени, умудряясь избегать судьбы своей сестры, — вероятно, просто оставаясь вне поля зрения, в собственных владениях или владениях своего мужа Пассиена.[420] Затем, в 47 году, через пять лет после отправки во вторую ссылку Юлии Ливиллы, она совершила заметный возврат к общественной жизни, появившись на Светских играх, которые проводились в столице со времен Августа. Традиционно одним из самых важных событий игр был верховой парад юных римских мальчиков, еще неважно умеющих держаться в седле, известный как «Троянская игра» — он имитировал легендарный троянский конфликт, в котором римляне видели истоки основания Рима. Среди принимавших в ней участие на этот раз находились шестилетний сын Клавдия Британик и девятилетний сын Агриппины Нерон. Хроникеры соглашаются, что толпа аплодировала юному Нерону сильнее — этот факт позднее приняли за пророчество относительно получения им в будущем власти, но в тот момент посчитали, что это вызвано добрым отношением к его матери, как к дочери популярного Германика, и его вызывающей сочувствие жене, а также антипатиями к теперешней императрице.[421]

Теперь Мессалина знала наверняка, что находится перед серьезной потенциальной соперницей в лице молодой Агриппины. Императрица уже сделала в этом году серию фатальных ошибок, начиная с того, что нацелилась на провинциального плутократа по имени Валерий Азиатик. Бывший зять Калигулы (супруга Азиатика, Лоллия Сатурнина, была сестрой третьей жены Калигулы, Лоллии Паулины), а также сообщник при убийстве прошлого императора, Азиатик был человеком с большими связями и огромным богатством. Он стал первым жителем Галлии, который добился должности консула. Он использовал некоторую часть своих богатств на приобретение и восстановление одного из самых замечательных частных владений Рима — садов Лукулла, знаменитого полководца, политика и гурмана I века до н. э.

Обстоятельства смерти Азиатика в 47 году, как их описывал Тацит, выглядят очень странно. Завидуя, что он приобрел сады, Мессалина захотела их для себя. Одновременно ревнуя к его любовнице Поппее Сабине, ее сопернице по вниманию знаменитого актера Мнестра, Мессалина подключила к работе своего юриста Публия Суилия. Азиатик был арестован на отдыхе в Байе и представлен на личное дознание в спальню Клавдия. Там Мессалина и Суилий обвинили его в адюльтере с Поппеей Сабиной, в попытке подкупить армию и в том, что он «слишком мягок», иными словами, в сексуальной слабости — глубоко оскорбительный для римлянина намек на мужественность оппонента.

Энергичная защита Азиатика, похоже, вызвала на какой-то момент слезы уязвленной Мессалины, но, овладев собой, она поставила задачу другому своему агенту, Вителлию, объяснить Клавдию, что смерть является единственным возможным наказанием для Азиатика. В то время осужденному патрицию обычно позволялось сохранить свое достоинство, совершив самоубийство. Азиатик принял этот вариант, сокрушаясь, что его смерть наступает в результате fraus muliebris (женской хитрости). Поппею Сабину таким же образом заставили покончить жизнь самоубийством.[422]

Уничтожение Азиатика оказалось дорогой ошибкой Мессалины. Но возникло сопротивление тактике запугивания, используемой ее подручным Публием Суилием, который скопил огромное богатство на волне судебных преследований против могущественных обвиняемых. То, что бывшему консулу Азиатику не дали предстать перед справедливым судом Сената, по-настоящему обеспокоило сенаторов. Состоявшаяся примерно в то же время казнь могущественного вольноотпущенника Полибия, одного из секретарей Клавдия, которого тоже называли любовником Мессалины, как говорят, еще более ослабила ее положение, заставив отвернуться от нее других дворцовых чиновников, таких как Нарцисс, который был ее главной опорой. В конце концов именно союз вольноотпущенников подписал Мессалине смертный приговор.

Осенним днем 48 года, когда Клавдий находился на государственной встрече в Остии, в шестнадцати милях от города, по Риму распространился странный слух, что Мессалина открыто развелась с императором и устроила брачную церемонию с кандидатом в консулы Гаем Силием — в свадебном костюме, со свидетелями и свадебным банкетом в районе современной Пьяцца дель Пополо. Императрица воспылала любовью, «которая граничила с сумасшествием», к Силию, самому красивому мужчине в Риме. Эта страсть была столь велика, что выдавила у нее из головы все возможные схемы отмщения Агриппине. Силий, которого Мессалина заставила развестись с женой, Юлией Силаной, смирился с приятной жизнью мужчины на содержании, так как его любовница осыпала его подарками и почестями и даже перевезла в его дом из имперского дворца некоторых своих рабов, вольноотпущенников и мебель. Клавдий, как всякий доверчивый рогоносец, пока что оставался в полном неведении о проделках своей жены.

В то время как свадьба пила и плясала, вольноотпущенники, которые раньше помогали Мессалине выполнять грязную работу, предали ее. Утратив иллюзии после осуждения ею Полибия и боясь за собственное положение в ее новом союзе, обещающем государственный переворот, они направили предупреждение Клавдию — который, как говорили, мог только с волнением повторить: «А я все еще император?» Узнав о своем разоблачении, Мессалина в панике покинула своего нового «мужа» и под градом веселых издевок ее слуг бросилась прочь из Рима на повозке для вывоза садового мусора, пытаясь перехватить Клавдия на его пути в город. Встретив эскорт мужа, она начала кричать, прося у него прощения, напоминая ему, что она мать его детей. Ее вольноотпущенники и обвинители попытались заглушить ее голос, подав императору список ее деяний. Молча выслушав жену, Клавдий в конце концов отправил Мессалину домой — в сады, которые она украла у Азиатика, обещав выслушать ее утром.

Но для Мессалины настал час расплаты. Палачи пришли ночью, посланные бывшим ее соучастником Нарциссом. Когда группа палачей приблизилась к ней, Мессалина попыталась перерезать себе горло. Но она не смогла заставить себя сделать это и была зарезана в роскошных садах, для приобретения которых сама пошла на убийство.[423] Тацит заключает свой рассказ об этом деле так:

«Клавдий еще находился за столом, когда пришла новость о том, что Мессалина умерла — без уточнения, от собственной руки или от чужой. Клавдий не переспросил. Он попросил подлить ему еще вина и продолжил трапезу, как обычно».[424]

Даже Тацит, самый громкий обличитель Юлиев-Клавдиев, должен был признать, что этот мелодраматический эпизод звучит слишком фантастически, чтобы быть правдой, — хотя настаивал, что только передает то, что сообщали другие.[425] Многие задавали одинаковые вопросы: почему Мессалина пошла на такой безрассудный план, выйдя замуж за другого человека? Была ли она просто любительницей приключений, как подавал это Тацит? Существовал ли в действительности план государственного переворота, в котором Силий усыновил бы юного Британика? Была ли это реакция на недавнее прибытие Агриппины и ее сына Нерона? Все эти вопросы ставились — и они осмысленны, но ни на один из них по-прежнему нет удовлетворительного ответа. Единственное твердое заключение, которое мы можем наверняка сделать из ее падения, — все произошло внезапно и насильственно.[426]

Подобно другой женщине, с которой ее часто сравнивают, французской королеве Марией-Антуанеттой, о которой было сказано: «Пусть отвратительная память о ней умрет навечно»[427], Мессалина также подверглась damnation memoriae. Она стала второй женщиной после Ливиллы, о которой Сенат принял такое решение — стереть ее имя и ее образ в общественных и частных местах. Вместо надписей на камне до сих пор видны зияющие пробелы. На мраморной пластине, найденной в Риме в XVI веке, бывшей когда-то основой для позолоченного посвящения семье Клавдия и подаренной римским префектом Египта, место, где стояло имя Мессалины как матери детей императора, уничтожено. Шрамы от похожих хирургических вмешательств искажают надписи в Вероне в Италии, Лептис Магна в Северной Африке и Арно в Турции. Послушные подданные в Малой Азии даже срезали имя Мессалины с поверхности своих монет.[428]

Приказы Сената выполнялись до буквы. Не сохранилось ни одного узнаваемого скульптурного портрета Мессалины — тут она повторила судьбу Юлии, хотя три изуродованных портрета из коллекций в Дрездене, Париже и Ватикане, изображающие одну и ту же женщину с детским лицом, недавно были с высокой вероятностью идентифицированы как изображения Мессалины. Первая статуя демонстрирует высокородную женщину с высокой прической и лавровым венком, уложенным на локоны, завитые по моде в виде мягких волн и тугих колец, характерных для богатых женщин 30-х и 40-х годов. На лице — длинная трещина, бегущая вниз от черепа через переносицу, и сколы на левом углу рта с полными губами, следы оставлены тяжелым ударом по черепу. Таких характерных повреждений от ударов нет на второй статуе в рост человека, которая изображает такую же круглолицую женщину под покрывалом, держащую на левом бедре маленького мальчика — предположительно сына, Британика, который тянется пухлой ручкой к складкам драпировки у ее шеи. Но торс был найден разбитым на большие куски, которые реставраторы собрали вместе. Тщательно уложенная прическа третьего бюста тоже носит следы удара — она расколота, будто зубилом. Ни одно из этих повреждений само по себе ничего не значит — но вместе они, как и сходство самих разрушений, выглядят умышленными, будто кто-то выполнял единую задачу.[429]

Мы имеем лишь несколько туманных воспроизведений ее профиля с провинциальных монет и упоминание о ее черных волосах, которые приходилось прятать под светлым париком, в сатирической поэме Ювенала о ее ночных подвигах. Роман Грейвза «Я, Клавдий» описывает Мессалину как «необыкновенно красивую девушку, тоненькую и с быстрыми движениями, с черными как гагат глазами и копной черных вьющихся волос».[430]

В отличие от ее предшественниц из клана Юлиев-Клавдиев, Ливии, Антонии и старшей Агриппины, никакие родственники не пришли на помощь Мессалине после ее смерти, никто не попытался восстановить ее доброе имя, сделать новые статуи или обеспечить ей достойные похороны. Наоборот, некролог ей был написан исключительно сторонниками более поздних династий, зарабатывавшими свои нашивки критикой режима Клавдия и его наследника, Нерона, создавая нужный фон для сравнения с правителями их дней.

Не все древние рассказы о падении Мессалины дышат неприязнью к ней. Не более чем через двадцать лет после ее смерти несчастному браку между Нероном и дочерью Мессалины, Клавдией Октавией, была посвящена трагедия под заголовком «Октавия», автор которой остался неизвестен. В одной сцене главная героиня обвиняет Венеру, богиню любви, за безумный поступок матери, вышедшей замуж за Силия и за доведение Клавдия до бешенства, что привело к убийству его «несчастной» жены: «Своей смертью она погрузила меня в нескончаемую печаль».[431] Другая пьеса того времени, «Apocolocyntosis» («Превращение в тыкву») — это сатирический скетч, который мог циркулировать при дворе преемника Клавдия. Она содержит сцену паясничающего Клавдия, прибывающего с богами на утверждение своего обожествления. Пьеса приберегает свой сарказм не для Мессалины, а для императора, который не помнит, убил или не убил он свою молодую жену.[432] Этот образ Мессалины, скорее несчастной жертвы, нежели злодейки, просочился и в некоторые современные представления о ней — например, в пьесу 1876 года «Мессалина» итальянского драматурга Пьетро Косы, который изобразил ее вульгарной соблазнительницей, но все-таки действовавшей ради своего сына и трагически преданной человеком, которого она столько времени обманывала, что в результате полюбила.[433]

Тем не менее все эти версии имеют одно общее: они считают неразборчивость Мессалины главной причиной ее падения. Портрет юной третьей жены Клавдия как девочки, которая просто не могла получить удовлетворения, служил более тайной цели, чем простое погашение возбуждения. В римском представлении о морали любая сексуально необузданная женщина представляла собой неразрешимую проблему для мужа или отца. В случае с Мессалиной или с дочерью Августа Юлией ранее, последствия для женщины как для члена императорской семьи, которая держит ключи от Римской империи, были еще более серьезными. На кону стояло не просто оскорбление мужа-рогоносца, но безопасность режима и самого Рима. Потому что, если мужчина не может держать в порядке собственный дом — как может он обеспечить порядок в империи, чье политическое сердце бьется внутри именно этого дома? Эта навязчивая идея продолжала досаждать римскому имперскому истеблишменту.

После смерти Мессалины императорский дом столкнулся с новой головоломкой. Кто заменит ее в качестве жены Клавдия? Вопрос этот, согласно Тациту, был поставлен во всей политической красе в споре нескольких вольноотпущенников Клавдия — эта комическая сцена служила для подчеркивания бессилия императора перед лицом его придворных.[434] Высказывались разные идеи, включая предложение Нарциссом кандидатуры бывшей жены Клавдия, Элии Петины, и предложение Каллистом богатой вдовы Калигулы, Лоллии Паулины.

Но выбор в конце концов пал на предложенную Паллантом 32-летнюю Агриппину Младшую. Недавно овдовевшая после смерти Пассивна Криспа, дочь великого Германика и мать Нерона, имела неоспоримые преимущества — даже большие, чем у Мессалины, она была наделена и богатством, и красотой. Существовала лишь одна проблема. Агриппина являлась племянницей Клавдия — а римский закон строго запрещал родственные союзы. Тем не менее брак казался отличным шансом объединить семью, и представитель Клавдия, ловкач Вителлий, уговорил Сенат отменить ограничение, запрещающее мужчине жениться на ребенке своего брата. 1 января 48 года, менее чем через три месяца после смерти Мессалины, Агриппина стала четвертой женой Клавдия.[435]

Получив законную санкцию на брак, притом что имя и портреты предыдущей его жены все еще спешно соскребались в общественных местах, Клавдий должен был тщательно обдумать вопрос о том, как подавать новую императрицу римской публике. Как обычно, первым средством была монета. Агриппина стала последней имперской женщиной, давшей новый прецедент в этой области: теперь на одной монете были вместе изображены головы ее и императора.[436] При ее брате Калигуле изображения Агриппины на монетах были слишком мелкими, чтобы получить представление о ее внешности; этот новый официальный выпуск позволил рассмотреть ее профиль поподробнее. Монета демонстрирует женщину с волевыми чертами лица, которые часто были присущи портретам ее родственников из рода Клавдиев, включая слегка выступающую тяжелую челюсть и несколько несимметричный контур подбородка, который можно связать со слухами, что у нее был лишний клык с правой стороны рта — а это было знаком большой удачи.

Провинциальные монетные дворы по всей империи чеканили монеты, изображавшие новобрачных вместе или с профилями, накладывающимися друг на друга. Клавдий был увенчан лавровым венком, как полагалось успешному полководцу, а Агриппина несла венок из колосьев — знак Цереры, богини плодородия и материнской любви. Поскольку эти атрибуты ранее встречались на портретах Августа и Ливии, монеты демонстрировали, чьими наследниками являются изображенные на них.[437]

Другие предметы, хранящиеся в частных коллекциях, помогают проследить знаки династической преемственности. В частности, об этом говорит так называемая гемма Клавдия — камея из сардоникса размером со страусиное яйцо, которая, как полагают, являлась свадебным подарком паре. Она изображает увенчанные лавром сопряженные головы Клавдия и Агриппины Младшей, расположенные перед зеркальным изображением родителей невесты — Германика и Агриппины Старшей. Позади каждой пары виден рог изобилия, в то время как венчает изображение орел, повернутый к новым фигурам династии Юлиев-Клавдиев.[438]

Предоставлением Агриппине больших почестей, нежели какой-либо другой римской женщине до нее, Клавдий и его сторонники стремились подчеркнуть, что и его брак, и его режим начинаются по-новому. Память людей о падении Мессалины нельзя было стереть лишь путем damnatio memoriae. И все-таки возвеличивание Агриппины монетами, которые изображали новобрачную пару (jugate — «соединенная поза»), сопровождалось некоторым риском. Жена императора наглядно становилась почти равной императору. Как и в случае с Ливией, образ Агриппины, разделяющей внимание с правящим императором, сделался особенно опасным моментом в течение следующих десяти с лишним лет.

С самого начала и сторонники, и противники режима Клавдия соглашались с тем, что Агриппина коренным образом отличалась от Мессалины. Там, где Мессалина была дикой, страстной и распутной, Агриппина была разумной и рассудительной, а вдобавок, как и ее прабабушка Ливия, прекрасно контролировала себя. Однако, как только ее брак с Клавдием был освящен, зерна ее давнего стремления к политической власти неизбежно начали прорастать.

«С этого момента страна была преобразована. Полнейшее послушание должно было оказываться женщине — и не женщине, подобной Мессалине, которая играла с государственными делами, чтобы удовлетворить свои аппетиты. Это был неумолимый, почти мужской деспотизм. На публике Агриппина была строгой и часто надменной. Ее личная жизнь была целомудренной — если только дело не касалось стремления к власти. Ее страсть приобретать деньги была беспредельной. Но она видела в них лишь ступени к верховной власти».[439]

Никто не сомневался, что Агриппина стремилась возвысить своего юного сына Нерона. Вскоре она вернула на Палатин любовника своей сестры Юлии Ливиллы, сосланного Сенеку, которому быстро дали престижный ранг претора и назначили воспитателем подростка Нерона. 26 февраля 50 года надежды Агриппины получили поддержку, когда Клавдий усыновил Нерона и изменил имя мальчика с Луция Домиция Агенобарба на более соответствующее клану Юлиев-Клавдиев Нерон Клавдий Друз Германик Цезарь. Это включило и родного, и приемного сыновей императора в соревнование за наследование, и за три года брака своей матери Нерон быстро оказался впереди, оторвавшись от своего юного соперника, изображенного рядом с матерью на имперских монетах. Британик остался почти невидимым в коллективном семейном портрете. Женитьба в 53 году 15-летнего Нерона на втором ребенке Клавдия от несчастливого союза с Мессалиной, тринадцатилетней Клавдии Октавии, сделала его коронацию практически неизбежной.

По мере того как поднималась звезда Нерона, то же происходило и со звездой его матери: ее наделили традиционной привилегией сидеть в театре, правом ездить в собственном экипаже, запряженном мулом, и другими отличиями, которые теперь стали совсем привычными для ключевых женщин императорской семьи. Но финальное достижение пришло в 50 году, когда она получила старое титулование Ливии — Августа, титул, который Клавдий запретил давать Мессалине.

Хотя Ливию назвали Августой после смерти мужа, а Антония была награждена этим титулом посмертно, ни одна женщина до Агриппины не получала его, пока являлась супругой правящего императора — и, не исключено, матерью вероятного будущего императора. Это отмечало огромную перемену в значении этого титула сейчас и в будущем. Вместо того чтобы оставаться просто почетной привилегией вдовы, чьи юные годы уже далеко позади, он все чаще даровался молодым женщинам императорской семьи, иногда даже не супруге правящего императора, но той, кто так или иначе могла бы обеспечить династию будущими наследниками. Это также стало четким посланием, что надежды Британика на наследование трона призрачны.[440]

Память о ее знаменитых родителях и растущая известность сына заработали Агриппине горячую поддержку в провинциях. От ее имени на месте ее рождения в Германии была создана колония ветеранов в честь вышедших на пенсию солдат, названная «Колонией Агриппины» (ныне город Кёльн). Его жители с тех пор называли себя агриппинцами.[441] Как и ее ролевая модель Ливия, Агриппина имела широкие политические и личные связи с разными провинциальными зависимыми городами, жители которых могли обращаться к ней как к благодетельнице. Сохранившиеся надписи показывают, что она оказывала финансовую поддержку играм в азиатских провинциях Адалия и Митилена.[442] Статуи, размноженные по всей империи, изображали ее с лицом, сильно похожим на лицо ее отца Германика, и с вьющимися волосами, как у ее матери, — только кудри молодой Агриппины плотнее облегают ее голову. В общем, таково было благоприятное начало.[443]

Еще несколько поступков Агриппины вскоре породили полемику при дворе. В 51 году на аудиенции по поводу открытия триумфальной арки в честь победы Клавдия над бретонцами восемь лет тому назад люди были поражены, когда побежденный и взятый в плен лидер британского сопротивления, Каратак, был проведен перед Клавдием и Агриппиной со своей семьей, а затем допущен в цепях просить пощады, сначала у императора, а затем у его жены, сидящей на отдельной, стоявшей рядом платформе. Вид императрицы, важно восседающей перед военными штандартами римской армии и лично принимающей преклонение иностранных пленников, был в новинку. Некоторые видели в склонности Агриппины посещать те или другие общественные мероприятия рядом с Клавдием доказательство ее желания быть равным партнером в управлении империей.[444] Это неизменно вызывало в памяти необычные поступки других женщин, которые пробивали брешь в традициях, окружавших чисто мужскую военную сферу: Планцину, которая посещала кавалерийские учения, когда ее муж Пизон был правителем в Сирии; Фульвию, которая управляла войсками на равнинах Перузии вместо своего мужа Антония; Цезонию, которую Калигула, как говорят, брал с собой, когда ехал верхом инспектировать войска, одев ее в шлем и плащ и дав щит.[445] Даже собственная уважаемая мать Агриппины вызвала гнев Тиберия, когда направила германскую армию на мост через Рейн. Для некоторых древних хронистов такие женщины воплощали отклонение от нормы, описываемое в римской литературе как dux femina (женщина-вождь) — этот оксюморон означает ненормальную комбинацию мужских и женских черт. Принятие Агриппиной просьбы Каратака просто стало первым из многих случаев, которые запачкали ее репутацию как женщины, слишком уподобляющейся мужчине.[446]

Три с лишним следующих года, с 51-го по 54-й, дымка досады возникла между метрополией и ее аванпостами. Несмотря на торжества по поводу новой свадьбы императора и празднование победы над Британией, улицы столицы периодически заполняли демонстрации против нехватки зерна — а в одном случае самого Клавдия атаковала на Форуме разозленная толпа, забросав его огрызками. Ползли слухи о ссорах внутри имперского дома между сводными братьями, возникавшие из-за провокационного отказа Британика называть Нерона его новым именем Юлиев-Клавдиев. Будущее Британика действительно выглядело мрачным. Нерон все больше приобретал публичность, а Агриппина убрала из дома старых слуг и набрала таких, которые были лояльны ей и ее сыну. Одним из таких назначений стал новый префект преторианской гвардии Афраний Бурр, бывший одно время управляющим имениями Ливии — бесстрастная личность, которая сыграет весьма важную роль в надвигающихся событиях.[447]

Оказавшись перед лицом народного неодобрения, Клавдий попытался вернуть себе популярность, в 52 году организовав красочную игровую морскую битву на Фуцинском озере, в пятидесяти милях от Рима, чтобы отпраздновать окончание одиннадцатилетних амбициозных общественных работ по прокладке дренажного тоннеля, который должен был уберечь окружающие районы от затоплений. Это событие привлекло тысячи людей из столицы и провинций, в нем участвовало 19 тысяч игроков в двух командах, по пятьдесят кораблей в каждой — на озере в двенадцать миль длиной.[448] Одним из присутствовавших в этот день на деревянных трибунах был великий римский писатель Плиний Старший, который описал ослепительный вид одежды Агриппины: в золотой chlamys, греческой версии римской военной накидки, которая была надета на ее мужа. Chlamys была предметом одежды иностранного воина, вовсе не типичной одеждой для римской женщины, хотя также являлась одеянием трагической героини из «Энеиды» Вергилия, королевы Дидоны из Карфагена, которая, как и Агриппина, принимала на себя традиционно мужские обязанности, пытаясь основать для своих людей новое царство.[449]

То, что должно было быть эффектным общественным зрелищем, для Клавдия закончилось неудачей. Грандиозный дренажный тоннель не смог понизить уровня озера — этот грубый инженерный просчет, как рассказывали, вызвал за сценой ссору между Агриппиной и руководившим работами Нарциссом. Расстроенный вольноотпущенник, жаловавшийся на «диктаторские женские амбиции» Августы, теперь оказался еще дальше отодвинутым от двора — в отличие от вольноотпущенника Палланта, который устроил для Клавдия женитьбу на Агриппине и с которым, как шептались люди, она делила свою постель.[450]

Еще одним важным отличием между старой и новой супругами Клавдия, по словам ее древних ценителей, была форма использования Агриппиной секса. Говорили, что она, как и Мессалина, прибегала к убийству, чтобы уничтожать своих врагов, и к постели, чтобы удерживать сторонников. Но если Мессалина использовала политику для секса, то Агриппина использовала секс для политики.[451] Иными словами, она пользовалась им как средством достижения целей — точно так же, как, говорят, поступал ее прадедушка Август во время кампании против распутника Антония, соблазняя жен своих врагов, чтобы получать информацию об их мужьях.

Как и Мессалина, Агриппина стала виновницей удлинения перечня жертв режима Клавдия — но ее мотивы виделись скорее прагматическими, чем сексуальными. Ее политические намерения стали еще более явными, когда она устроила падение бывшей жены Калигулы, Лоллии Паулины, на которой когда-то хотел жениться Клавдий. Обвиненная в колдовстве и занятиях астрологией, лишенная своего громадного состояния, Лоллия Паулина была отправлена в ссылку — где, согласно одному рассказу, ее заставили совершить самоубийство, а согласно другому, она была обезглавлена и ее отрубленную голову позднее принесли для осмотра и опознания Августе.[452]

Агриппину также возмущало влияние на Нерона Домиции Лепиды, старшей сестры ее первого мужа, которая заботилась о мальчике, когда Агриппина находилась в ссылке при Калигуле. В итоге Лепида получила смертный приговор за подстрекательство к мятежу и попытку оскорбить жену императора. В 53 году Агриппину обвинили в фальсифицированном судебном преследовании сенатора Статилия Тавра на основании того, что она домогалась его садов. Причина была абсолютно той же, что привела Мессалину к решению подстроить ложное обвинение против Валерия Азиатика — история намекает, что по крайней мере некоторые из обвинений против Агриппины являлись просто повторным пересказом обвинений в адрес Азиатика. Такое дублирование сюжетов часто повторяется в истории римских имперских женщин (и, конечно же, мужчин), демонстрируя тенденцию стандартной оценки плохих и хороших жен хороших и плохих императоров. Древние историки также любили образ императорской жены, которая отравляет своего мужа, чтобы вымостить дорогу выбранному ей наследнику. В этом отношении Агриппина показала себя истинной наследницей своей прабабушки Ливии.[453]

Рассказы о последних годах Клавдия описывают его как страдающего от болезней и недовольного женой. Он стал больше выпивать и, как сообщали, однажды даже заявил, что это его судьба — жениться на жестоких женщинах, затем наказывать их. Это угрожающее замечание, усиленное другими брошенными вскользь намеками, например, сожалением о том, что он усыновил Нерона, или высказыванием, что теперь Клавдий хотел бы иметь своим наследником Британика, по-видимому, подтолкнуло Агриппину к действию. Хотя большинство позднейших авторов было совершенно уверено, что 60-летний император встретил свою смерть от рук жены, каждый по-своему описывал, как именно она это сделала. Часть римских авторов считали, что Агриппина подкупила слугу, пробовавшего пищу Клавдия, Халота, подсыпать яд в обед своего хозяина на официальном банкете. Другие говорили, что Агриппина лично отравила любимое блюдо Клавдия из грибов на семейном обеде, повторив легендарную уловку Ливии с зелеными фигами Августа. Существовала версия, что Агриппина наняла известную профессиональную отравительницу Локусту, а когда Клавдий не умер от добавленного в грибы яда сразу же, как она надеялась, запаниковала, отбросила осторожность и вызвала семейного врача Ксенофона, чтобы тот уколол горло Клавдия ядом.

Какую версию ни выбрать, итоговый результат был один: 13 октября 54 года было объявлено о смерти Клавдия. Так же, как Ливия поступила после смерти Августа, новость о смерти императора скрывалась, пока не собрался Сенат, и не были завершены приготовления для подтверждения наследования. Как только Агриппина удостоверилась, что все идет гладко, двери императорского дворца были распахнуты и в них появился 16-летний Нерон в сопровождении преторианского префекта Бурра, чтобы войска покорно приветствовали его как императора.[454]

В 1979 году археологические раскопки на восточной стороне провинциального римского города Афродисиаса в Малой Азии увенчались замечательным открытием. В I веке небольшой, но процветающий Афродисиас с населением около пятидесяти тысяч человек пользовался особыми отношениями с римской императорской семьей — в основном благодаря давнему заявлению семьи Юлиев-Клавдиев о том, что они являются потомками покровительницы города, богини Афродиты. Вскоре после восшествия на трон Тиберия жители Афродисиаса начали строительство храма и несколько десятилетий возводили этот религиозный комплекс, состоявший из 330-футовой аллеи, обрамленной по краям трехэтажными портиками с рельефными панелями, вырезанными из цельных блоков белого среднезернистого мрамора. Они посвятили монумент культу императоров Юлиев-Клавдиев.

Когда развалины этого комплекса, известного как Себастион (от греческого слова Sebastos, синонима слова «Август»), были обнаружены, от них осталась примерно половина оригинальных скульптурных рельефных панелей, но на некоторых сохранились образы главных членов семейства Юлиев-Клавдиев. Одна почти идеально сохранившаяся плита размером 5 на 4,5 фута была найдена лицом вниз в северном портике, где она первоначально стояла. На ней открылся скульптурный рельеф, изображающий Агриппину, стоящую справа от своего сына Нерона, на чью голову она почти небрежно кладет лавровый венок. На Агриппине одежды богини Деметры, на изгибе левой руки она удерживает рог изобилия, наполненный гранатами, яблоками и виноградом. На Нероне — военное одеяние, он смотрит вдаль. Фигура Агриппины развернута внутрь, к нему — по-видимому, она вглядывается в профиль сына, укладывая венок на его тщательно уложенные кудри.

Это первое известное изображение одного члена римской имперской семьи, коронующего другого, не говоря уже о коронации сына матерью. Одежда Нерона говорит о нем, как о военном победителе, поэтому назначение Агриппины на роль хозяйки церемонии, награждающей его за воображаемые триумфы, удивляет и резко контрастирует с ее изображением в виде почтительной, держащей мужа за руку супруги рядом с Клавдием. Даже Ливии не отводили столь могущественную роль при изображении ее сына.[455]

Со дня, когда 16-летний Нерон вышел из имперского дворца, чтобы войска приветствовали его в качестве императора, Агриппине было позволено стоять в политической жизни Рима ближе к мужчинам, чем могла любая другая женщина до нее. Золотые и серебряные монеты, отчеканенные в 54 году, чтобы отметить восшествие Нерона, изображали профили императора и его матери направленными друг на друга, нос к носу Ниже были написаны слова «Agripp[ina] Aug[uata] divi Claud[ii] Neronis Caes[aris] mater» — «Агриппина Августа, мать божественного Клавдия Нерона Цезаря». Заметьте, что имя Агриппины стояло первым. Ни одной римской матери прежде не была оказана такая честь — в императорской генеалогии противопоставляться отцу. Тиберий, конечно, сам накладывал вето на подобные упоминания его родства с Ливией — но поза смотрящих друг на друга изображений тоже не дает понятия о старшинстве.[456]

Все эти изображения должны были продемонстрировать всем, кому Нерон был обязан своей коронацией. Весь первый год его правления Агриппина продвигалась и политически, и в личном плане, как совершенно равная сыну, его вездесущий компаньон в официально санкционированных изобразительных символах его власти. Она также постоянно присутствовала рядом с ним в расхожих анекдотах о его принципате, которые долго еще ходили в римском обществе после его падения. Говорили, что мать Нерона возлежит рядом с ним, когда они путешествуют в его носилках, пишет письма иностранным сановникам от его имени и вообще управляет делами империи за него.[457] Когда, по обычаю, личная охрана нового главнокомандующего спросила его, какой должен быть новый пароль с целью обеспечения безопасности дворца, Нерон выбрал слова optima mater, «лучшая из матерей».[458]

Сенат в свое время также оказал Агриппине необычайные почести, решив, что она имеет право на сопровождение двумя служащими, или ликторами, — на одного больше, чем у Ливии, которой был позволен только один ликтор в ее эскорте. Также Сенат издал декрет, что она становится официальной хранительницей культа божественного Клавдия — по ироническому контрасту с настойчивостью историков, утверждавших, что Агриппина приложила руку к его убийству.[459] Позже Агриппине доверили заложить на Целийском холме фундамент для храма, посвященного ее обожествленному мужу. По окончании работ он должен был стать одним из самых крупных храмовых комплексов в Риме, хотя имелись трудности с завершением: Нерон частично разрушил здание, но оно позднее было спасено будущим императором Веспасианом.[460]

Жречество в честь обожествленного мужа все еще оставалось единственной официальной должностью, которую женщинам императорской семьи позволялось занимать, и точно не ясно, какого рода общественные обязанности тут требовались. Но очевидная способность Агриппины входить в логово льва (то есть римской имперской власти) в ранние дни правления ее сына была беспрецедентна — демонстрируя, насколько Нерон на самом деле был обязан ей своим троном. Частично это было неизбежным следствием молодости Нерона и необходимости иметь рядом советников. Его первая речь в Сенате была попыткой умиротворить его членов-патрициев, предложив им заверения, что с этого момента разделение имперского дома и государства будет уважаться и Палатин не будет вмешиваться в юрисдикцию Сената, как случалось при предыдущих принцепсах. Однако это обещание было до определенной степени подорвано тем фактом, что заседания Сената теперь часто созывались в императорском дворце, чтобы Агриппина могла подслушивать обсуждения из занавешенного места позади зала. Некоторые удивляются, неужели она обладала способностью сдерживать свои чувства, зная сенаторские дела. Она даже пыталась вклиниться в сенаторские дискуссии, как свидетельствует ее неудачная попытка изменить прежнее требование Клавдия, чтобы у начинающих квесторов требовали финансирования гладиаторских представлений из их собственного кармана.[461]

Тот факт, что Агриппине не было дозволено появляться и говорить на этих встречах, является важным напоминанием, что запрет женщинам играть официальную роль в делах государства продолжал действовать неукоснительно. Иногда случались напряженные моменты, когда следовало предпринять некоторое количество поспешных дипломатических маневров, чтобы сгладить впечатление от нарушения этого принципа. Один такой инцидент имел место в конце 54 года, когда делегация римских союзников из Армении прибыла на аудиенцию с Нероном поговорить о кризисе в их стране. Когда Нерон начал выслушивать их представление, Агриппина приблизилась к мужчинам. Но вместо того, чтобы занять место на своей отдельной платформе, как она сделала, принимая мольбы Каратака в качестве супруги Клавдия, она поднялась на помост сына с явным намерением сесть рядом с ним. Это заставило постоянно присутствовавшего Сенеку быстро решать, как можно разрядить потенциально неловкую ситуацию. Он шепнул своему молодому помощнику, чтобы тот вышел вперед и приветствовал мать императора, сгладив тем самым ситуацию, которая могла бы обернуться грандиозным скандалом.[462]

Напряжение, сопровождавшее вмешательство Агриппины в имперскую политику, не исчезало. Римская политическая элита скептически относилась к способности юного императора, которому едва исполнилось 17 лет и, более того, который был qui a famina regeretur (одним из тех, кем управляет женщина), успокоить мятежников по всей империи.[463] Но существовала область, в которой женщина могла действовать, — это правильное руководство воспитанием и образованием своего сына. Это делали Корнелия, Антония и Ливия, и Агриппина выполняла свои обязанности с той же уважаемой серьезностью — например, пригласив Сенеку быть воспитателем сына и лично уводя Нерона от неподходящих областей обучения, таких как философия, считавшаяся слишком расслабляющим предметом для воспитания властителя. Но совсем другое дело, когда она открыто пыталась вмешиваться в политику.[464]

Как и у Ливии с Тиберием, отношения Нерона с матерью становились все более натянутыми после того, как он принял трон. Первым официальным свидетельством этого охлаждения стало внезапное исчезновение портретов Агриппины и ее титулов с монет ее сына, начиная с 55 года — менее чем через год его правления. Теперь Нерон в одиночестве глядел со своей монеты. Учитывая ту помпезность, с которой лицо Агриппины первоначально украсило официальную государственную валюту, а также ее выдающееся положение, формально равное положению ее сына, такое резкое исчезновение стало очень важным знаком. Теперь, когда Нерон уверенно утвердился на троне, он решил, что для него лучше выглядеть стоящим на собственных ногах.

Литературные источники также указывают, что власть Агриппины над сыном начала ослабевать.[465] В одном рассказе катализатором для их ссоры стала любовная связь Нерона с вольноотпущенницей по имени Акта. Нерон никогда не выказывал ни капли любви к своей молодой жене Клавдии Октавии. Встречи с Актой происходили на глазах возмущенной, протестующей матери, которая, как говорят, возражала против любой женщины, претендующей на внимание ее сына, что лишь способствовало ухудшению их отношений. По свидетельству одного информированного человека, состоявшего при дворе Юлиев-Клавдиев, Клувия Руфа[466], описавшем историю этого периода (его трудом позднее широко пользовался Тацит), Агриппина была настолько доведена до отчаяния из-за ослабления власти над Нероном, что после обедов с обильными возлияниями несколько раз пыталась нарядиться и соблазнить сына (хотя другой историк того времени считал, что это Нерон домогается матери). Но попытки Агриппины не имели желаемого эффекта. Она злилась, когда Нерон посылал ей в подарок платья и ювелирные изделия из дворцовой коллекции, которой прежде пользовались другие женщины императорской семьи, — демонстрируя, что его власть делать такой жест полностью унаследована от нее.[467]

В результате Нерон все больше разворачивался к своему воспитателю Сенеке и другим придворным лицам, обращаясь к ним за советом и поддержкой. Взаимоотношения между Агриппиной и двумя ближайшими наставниками ее сына, Сенекой и преторианским префектом Бурром, которые первоначально были обязаны своим положением в круге Нерона ее благосклонности, стали охлаждаться — поначалу в результате их намерений обуздать влияние Агриппины. Нарцисс уже вышел из игры: он быстро стал жертвой смены режима Клавдия на режим Нерона, хотя умер ли он в результате самоубийства, болезни или убийства, неясно.[468]

Соревнование за благосклонность молодого императора создало напряжение во дворце. Сенека и Бурр начали обуздывать влияние Агриппины, ее любовник Паллант был освобожден от придворных обязанностей. Это побудило Агриппину издевательски заявить сыну, что Британик обладает большим правом на трон, чем он, и что возможность восстановить права Британика в ее руках — если она решится признаться в собственных преступлениях. По общему мнению, она бросила сыну последний вызов: «Именно я сделала тебя императором» — подразумевая, что данное ею она может и забрать.[469]

Обеспокоенный угрозами матери, семнадцатилетний Нерон решил устранить своего младшего сводного брата. Он обратился к помощи той же отравительницы Локусты, которая предположительно изготовила яд для Клавдия. После одной неудачной попытки в феврале 55 года было совершено удачное убийство, опять за семейным обеденным столом. Тацит заявляет, что ничего не подозревавшему Британику протянули питье, которое вызвало конвульсии, лишив его сначала речи, затем дыхания. Когда сводного брата унесли умирать в агонии, Нерон небрежно заявил, что это простой припадок падучей. Такое проявление бессердечности его отвергнутая жена Клавдия Октавия приняла, не проявив ни проблеска эмоций, — настолько она научилась молчать перед лицом жестокости Нерона. Но выражение лица Агриппины, когда она глядела на своего сына с проступающим на лице ужасом, продемонстрировало присутствующим, что она не знала заранее об этом плане.[470]

С этого момента события понеслись вскачь. Публичный образ высокого семейного союза, отраженный на монетах начала правления Нерона, был разрушен; между матерью и сыном началась открытая война. Агриппина объявила себя верной союзницей своей втоптанной в грязь невестки Клавдии Октавии. В то же самое время она проводила тайные встречи с друзьями, принимала трибунов и центурионов и собирала финансовые пожертвования, накапливая моральные и материальные средства для политической кампании. В ответ Нерон отдал команду убрать германскую охрану Августы и приказал вывезти ее вещи из его дома, чтобы она больше не могла принимать тут своих сторонников. Тогда она перебралась в старое жилище своей бабушки Антонии на Палатине. Нерон редко посещал мать и делал это лишь в сопровождении сильной охраны. Временами она выезжала в свои загородные имения — но там ее сельский покой нарушался хулиганствующими бандами, нанимаемыми Нероном, чтобы изводить ее свистом и улюлюканьем, когда они проезжали или проплывали мимо. Толпа сторонников Агриппины таяла, она оказалась в политической изоляции. Посещали ее время от времени лишь старые друзья — такие как Юния Силана, бывшая жена Гая Силия, с которой он развелся, когда последовал за Мессалиной.[471]

Но даже эта дружба оказалась ненадежной, потому что Силана, очевидно, испытывала тайную обиду на Агриппину из-за роли последней в разрушении ее планов выйти снова замуж за знатного поклонника: Агриппина не хотела, чтобы Силана имела мужа, которому завещала бы свое значительное состояние, на которое сама мать Нерона имела виды. Это побудило Силану поручить двум зависимым от нее людям, Итурию и Кальвисию, составить заговор против Агриппины — заявляя, что та планирует посадить на трон вместо своего сына некоего Рубеллия Плавта, прапраправнука Августа. Пьяный Нерон, услышав это обвинение, впал в панику и решил немедленно казнить мать. Его удержали мудрые советники Сенека и Бурр (вероятно, потому что были обязаны Агриппине своим первоначальным возвышенеием), чтобы матери императора был дан шанс ответить на обвинения. Оба мужчины отправились навестить Агриппину в ее доме, где она со смехом отвергла обвинения Силаны: как бездетная женщина может понимать чувства матери к своему сыну? Агриппина указала на то, что не могла бы желать смерти Нерону: «Если бы Британик стал императором, разве я осталась бы живой? Если Рубеллий Плавт или кто-либо другой займет трон и станет мне судьей, то не будет недостатка в обвинителях!»[472]

Агриппина потребовала, чтобы были представлены доказательства ее вины. Действуя по своему усмотрению, собеседники стали уговаривать ее успокоиться и лично встретиться с сыном. Неизвестно, что конкретно было сказано на этой встрече, но результатом ее стал переворот всего дела: обвинители Агриппины, и среди них Юния Силана, Кальвисий и Итурий, были отправлены в ссылку. Тем временем друзей и сторонников матери императора вновь назначили на серьезные и престижные имперские посты. Для Агриппины это оказалось удачным ходом.[473]

Стала ли эта удача сигналом примирения между матерью и сыном, или эта история была изобретена древними комментаторами, чтобы укрепить ее репутацию как властной матери и умного политического деятеля, но победа Агриппины не привела к новому появлению ее образа на римских монетах или новой серии публичных скульптур, демонстрирующих ее возврат к равному положению рядом с сыном. Наоборот, следующие три года она, похоже, оставалась в стороне от общественной жизни.

Мы можем представить себе, где она жила как минимум часть этого времени. Как и ее прабабушка Ливия и бабушка Антония, Агриппина владела несколькими собственными имениями. Она не была единственной женщиной, которой Нерон делал подарки в виде собственности. Его вольноотпущенная любовница Акта была законной владелицей значительного количества поместий в Египте, на Сардинии и в Италии, которые она приобрела только благодаря щедрости императора. Агриппине уже был отдан дом Антонии в Риме — вероятно, одновременно она унаследовала весь комплект собственности своей бабушки в Египте и в Италии, а многое из собственности Антония, в свою очередь, получила как наследство от отца, Марка Антония. Одной из ее жемчужин была старая летняя вилла Антонии на Баули, с роскошным видом на море и богато украшенным садовым прудом для разведения рыбы.[474]

Именно на этой приморской вилле в Баули отношения между Агриппиной и Нероном достигли своего драматического, фатального финала. Временная разрядка напряженности, наступившая после провала плана Силаны, закончилась в 58 году, когда Нерон вступил в любовную связь с замужней Поппеей Сабиной, получившей имя дочери соперницы Мессалины и одно время тоже претендовавшей на любовь Мнестера. Эта более молодая Поппея была изумительно красивой женой Сальвия Отона, друга и протеже императора, который был отослан работать наместником, чтобы не мешал тайным встречам его жены с Нероном.[475]

Хотя Поппея родилась в Риме, ее описывали словами, явно наводящими на сравнение с самой печально известной иностранной красавицей — Клеопатрой. Как говорят, она прекрасно сохранила фигуру, каждый день купаясь в молоке пятисот ослиц. Как и у Клеопатры, у нее имелся свой рецепт макияжа, масляный состав, называемый pinguia Poppaeana, который использовался и другими женщинами. Тот факт, что по случайности, допущенной небесами, соперниц Клеопатры и Поппеи одинаково звали Октавиями, также обеспечил римских писателей пищей для воображения.[476]

Экстравагантность Поппеи и ее сексуальность были традиционными чертами всех римских роковых женщин.[477] И по Тациту, и по Диону Кассию, именно Поппея раздула в Нероне чувство обиды к матери, хотя историки также знают, что император давно уже планировал расправиться с нею. Боясь, что Нерон никогда не разведется с Клавдией Октавией и не женится на ней, пока жива Агриппина, Поппея, как говорят, упрекала императора, что он поддается воле матери, ведет себя как ее комнатная собачка. Она заявляла, что единственная причина, почему Нерон до сих пор не сделал ее законной супругой, — это несогласие Агриппины и ее желание не дать Поппее разоблачить преступления Августы против государства. Эти насмешки наконец-то заставили Нерона убрать мать со своего пути. То, что последовало далее, как свидетельствует Тацит, стало апофеозом отмщения.[478]

В марте 59 года Нерон послал матери примирительное письмо, пригласив ее на вечернее пиршество в Байе, где он возглавлял празднество в честь римской богини Минервы. Он лично приветствовал мать на берегу, усадил на почетное место и беседовал с ней, будто вся их вражда была благополучно забыта. Он смотрел только на нее. Тацит пишет: «Празднование длилось долго. Они разговаривали на разные темы; Нерон был живым и близким — или конфиденциально серьезным. Когда она уходила, он провожал ее, глядя в глаза, обнимая ее. Это могло быть последним отзвуком стыда — или, может быть, даже безжалостное сердце Нерона было тронуто последним свиданием с матерью, уходящей к своей смерти».[479]

Нерон рассматривал и отбрасывал разные варианты устранения матери, включая яд (его пришлось исключить, так как Агриппина регулярным приемом антидотов выработала иммунитет огромной силы) и смерть от меча. Но в конце концов Аникет, бывший наставник Нерона, разработал хитрый и театральный план. Для возвращения матери Нерона на ее виллу в Баули была специально построена роскошная лодка. Но по указанию Аникета она была устроена так, чтобы развалиться при пересечении залива и утянуть Августу на дно. Нерон проводил мать к берегу, смотрел, как она садится на судно, а потом как она отплывает.

Небо сверкало звездами, когда лодка Августы вышла в спокойные воды залива. Агриппину сопровождала ее горничная Ацеррония, которая склонилась над кушеткой своей хозяйки, обсуждая с ней удивительное поведение Нерона, и Креперий Галл, один из домашних слуг, стоявший на руле. По специальному сигналу навес над императрицей, тяжело нагруженный свинцом, внезапно обрушился. Креперия мгновенно раздавило насмерть, но высокие бока кушетки, на которую упал навес, защитили Агриппину и Ацерронию. В последовавшей неразберихе лодка медленно ушла под воду Ацеррония барахталась, пытаясь привлечь внимание криками, что она Агриппина. Но ее фатальная ошибка только привлекла лишнее внимание команды, которая забила ее насмерть веслами и пиками. Агриппина тем временем молчала и медленно гребла в темноту, получив единственную рану от скользящего удара на плече. Ее подобрала одна из маленьких лодчонок, которая доставила ее на виллу. Здесь, накладывая на рану повязки с мазями, Августа мрачно гадала, кто же стоял за попыткой покушения на ее жизнь.

Когда Нерон узнал, что план провалился, он испугался мести своей матери. В панике он вызвал Сенеку и Бурра. Последний заявил ему, что преторианская охрана, которой он командует, никогда не согласится нанести вред дочери великого Германика. Лучше пусть сам Аникет закончит то, что начал. Нерон согласился на этот план. Когда от Агриппины прибыл посланник, привезя тщательно сформулированное письмо, которое она составила, чтобы выиграть время, утаив свои подозрения об участии сына, Нерон, сбитый с толку своей собственной схемой, заявил, что посланец убийца. Когда группа Аникета, высланная для убийства, приблизилась к Байе с моря, берег и мелководье возле дома Агриппины уже были заполнены толпами людей, до которых дошли слухи о ее чудесном спасении. Люди хотели поздравить ее с благополучным возвращением. Но они разбежались, когда вооруженные мужчины начали штурмовать ее имение, отбрасывая рабов, которые пытались встать у них на пути, пока не достигли спальни, где укрывалась Агриппина.

В противоположность Мессалине, пришедшей в ужас перед лицом собственной смерти, смутно напоминающей конец Цезаря, в последние мгновения Агриппина продемонстрировала храбрость. В тусклом свете одной лампы она посмотрела в лица убийцам под предводительством Аникета и сказала, что если это светский визит, то они могут уйти с новостью об ее выздоровлении, ну а если нет, то она никогда не поверит, что именно ее сын послал к ней убийц. Когда ее окружили и на голову ей посыпались удары, она собрала в кулак силу духа, чтобы произнести одну из величайших последних фраз в истории. Обнажив живот перед центурионом, готовым поразить ее мечом, она выкрикнула: «Поражай чрево!» — указав на то, что породило ее вероломного сына. Палачи сразили ее. Для женщины, столь часто обвиняемой в том, что действует слишком похоже на мужчину, это действительно был достойный финал мужчины. Она предпочла смерть, а не холодную ссылку и голод, ставшие традиционным концом для многих ее предшественниц с такой же несчастной судьбой.[480]

То ли апокрифические, то ли реальные последние слова Агриппины получили широкую известность и много веков вдохновляли различных авторов, получив в XIV веке довольно гротескную переработку:

Нерон… приказал матери предстать перед ним, поскольку долгое время жил в сожительстве с нею, и он также послал за лекарями и приказал им убить свою мать, дабы понять секреты ее воли и понять, какова она внутри и как ребенок формировался в утробе матери… А когда они вскрыли ее живот, император взглянул внутрь чрева и увидел в нем семь маленьких отсеков, каждый из которых имел форму человека, а последний был уже подготовлен для седьмого ребенка. Негодование охватило его, и он сказал: «Неужели и я вышел из такого места!» Затем он спустил штаны и облегчился в живот своей матери…[481]

После смерти матери Нерон, как говорят, обследовал ее труп, комментируя между бокалами вина формы ее тела и гася напитком сухость в горле. Затем он приказал ее кремировать. Агриппину сожгли, уложив на кушетке для пиршеств, церемония была скромной, пеплу не предоставили личной могилы. Уехав в Неаполь, Нерон быстро оправдал себя за смерть матери, отправив в Сенат письмо о том, что убитая Агриппина замышляла против него, а также напоминающее о ее частых попытках узурпировать традиционно мужскую власть. Сенат ответил в примирительном тоне, заявив, что ежегодные игры будут проводиться совместно с праздником богини Минервы особо в честь сорванного замысла против жизни императора. День рождения Агриппины, ранее включавшийся в календарь как праздничный день, был переквалифицирован в день дурного предзнаменования.[482]

Тем не менее дерзкие стихи, нацарапанные тогда же на городских стенах, демонстрировали, что не все верят оправданиям императора. В первом из приведенных ниже примеров имя Нерона рифмуется с именами двух персонажей греческой мифологии, которые совершили матереубийство; во втором количество букв, которые составляют имя Нерона в греческом языке, равно числу букв во фразе, которая описывает его преступление:

Алкмеон, Орест и Нерон братьями были,

Почему? Потому что все они матерей убили.

Попробуй сосчитать число

Буквами имени «Нерон» знаковом

И в слове, означающем «убивший свою мать»

Найдешь их количество одинаковым.[483]

Когда эта злая сатира широко ходила по городу, циркулировали также настойчивые слухи, что Нерон мучается чувством вины. Его нервное напряжение из-за масштабов его преступления было таково, что он даже убедил себя, будто дух матери вернулся, чтобы преследовать его.[484]

Этот образ, очевидно, характеризовал общее представление и отразился в трагической пьесе «Октавия» о предопределенной судьбе, поставленной через три года после смерти Агриппины, в 62 году. В третьем акте пьесы мелодраматически появляется дух Агриппины, он признается аудитории в собственных совершенных преступлениях, сожалеет о своей разбитой судьбе и предсказывает страшный конец для Нерона и Поппеи:

«…Наступит день и время, когда тебе придется заплатить за свои преступления, и ты окажешься среди врагов, одинокий и покинутый. О, как низко рухнули мои труды и молитвы!.. Я хотела бы, чтобы прежде, чем я произвела тебя на свет крошечным младенцем и вскормила тебя, дикие звери разорвали бы тебя в чреве моем!.. Неужели мне судьба сгинуть в Тартаре — мне, которая омрачила свой род как мачеха, жена и мать?»[485]

До недавнего времени подозревали, что «Октавия» принадлежит перу самого доверенного, но позднее разочаровавшегося в Нероне помощника и советника — Сенеки, который появляется в пьесе как действующее лицо и поклонение которому среди поэтов и драматургов средневековой Европы, особенно в эпоху Ренессанса, сделало Октавию особенно популярной в это время, вдохновив Монтеверди на создание оперы «Коронация Поппеи» (1642). Ныне считается, что Сенека, который был замешан в неудачном покушении на Нерона в 65 году и в результате совершил самоубийство за три года до окончания его правления, все же не был ее автором. Но кто бы ни написал пьесу, он ухватил важную нить настроения при дворе в недели и месяцы, последовавшие за убийством Агриппины. Во время своего монолога в четвертом акте пьесы Агриппина, явившаяся в виде леденящего кровь призрака, наблюдает за действиями своего сына после своей смерти.

«[Он] выбросил все статуи и надписи, которые сохраняли память обо мне по всему миру, — миру, которому, к моему собственному несчастью, дала мальчика правителя моя родившаяся под несчастливой судьбой любовь».[486]

Археологические свидетельства недавних лет подтверждают содержащуюся в пьесе информацию о том, что после смерти Агриппины было проведено уничтожение ее изображений, как это ранее сделали с Ливиллой и Мессалиной. В 1990-е годы раскопки области между аркой Константина и Колоссом открыли остатки монумента, который однажды был статуей матери императора вместе с другими членами ее семьи. Остались признаки, что вскоре после смерти Агриппины ее статуя была снята с места рядом с Клавдием на цоколе, а другие фигуры передвинуты, чтобы скрыть ее отсутствие.[487]

Однако в то время никаких надежных портретов опозоренной Мессалины с древних времен так и не идентифицировано, скульптуры Агриппины сохранились в значительном количестве, несмотря на все запреты Нерона. Посвященные ей надписи тоже остались не срезанными, и хотя сохранившееся скульптурное наследие не может сравниться с числом скульптур Ливии, по крайней мере тридцать пять изображений Агриппины смогли просочиться сквозь бутылочное горлышко истории. Они показывают ее на различных стадиях жизни: как первая сестра, как жена и затем как мать следующих римских императоров.[488]

Одно из самых последних открытий было совершено в 1994 году, когда ученые из «Ню Карлсберг Глюптотек» в Копенгагене установили, что голова Агриппины из темно-зеленого базальта, приобретенная одним литовским музеем в конце XIX века, принадлежит доселе анонимному женскому торсу из запасников Капитолийского музея в Риме. Сам торс был найден во время строительства военного госпиталя в 1885 году — он был расколот на крупные куски и использован в качестве строительного материала в фундаменте. Вероятно, это случилось в Средние века, когда многие классические скульптуры были разбиты или переплавлены.[489]

Как и у других имперских женщин до нее, история жизни Агриппины состоит из отдельных фрагментов. После античности она не привлекла к себе такого же внимания писателей и художников, ищущих возбуждающего сексуального очарования в стиле Пигмалиона, как Мессалина или Поппея, но сочувствие, которое она вызывала, было таким же длительным. Как историческая миниатюра, отражающая влиятельную женщину и властную мать, она почти не имеет себе равных. В таком образе она все чаще и чаще стала появляться в более поздней культуре — в таких работах, как, например, четырехчасовая опера Генделя «Агриппина», впервые поставленная 26 ноября 1709 года по либретто дипломата и кардинала Винченцо Гримани.[490]

Переработанный портрет Агриппины Генделя и Гримани как хитрой, но комической фигуры, которая признается в своих грехах, но оправдывается тем, что совершала их во имя Рима, нельзя рассматривать как попытку ее реабилитации. Но ее воплощение в виде призрака, полного раскаяния и даже жалости к себе в анонимно написанной «Октавии», совместно с тем фактом, что ее скульптуры устанавливались на общественных зданиях при более поздних императорах, таких как Траян, предполагает, что подданные вспоминали Агриппину как минимум с некоторой степенью уважения и сочувствия.[491] Даже Тацит признает это. Он сообщает, что после ее отвратительного убийства домочадцы собрались вместе, чтобы поставить ей возле Баули памятник с видом на залив. Некоторые на самом деле оплакивали Агриппину.[492] Это мнение озвучено в яростном комментарии одного из творцов Французской революции Максимилиана Робеспьера по поводу глупой стратегии обвинения, проводимой журналистом Жаком Эбером на суде над французской королевой Марией-Антуанеттой. Когда ложное заявление Эбера, что королева совершала инцест со своим сыном, было успешно опровергнуто, Робеспьер едко высказался: «Этот тупица Эбер! Будто бы недостаточно того, что она настоящая Мессалина, — он хочет сделать ее еще и Агриппиной, обеспечив ей триумф, возбудив симпатию публики в ее последние мгновения»[493]

Есть еще одна последняя причина того, что память об Агриппине надолго продлилась после ее смерти: это загадка о женщине, попытавшейся оставить после себя нечто более осязаемое и личное, чем слухи или скульптуры. Она написала и опубликовала мемуары — достижение, теперь ожидаемое от современных первых леди почти как обязанность, но нам неизвестна ни одна другая римская женщина, которая повторила бы ее. О существовании этих записок свидетельствуют Плиний Старший и Тацит, авторы I и II веков соответственно, каждый из которых представляет работу Агриппины как один из источников своего исследования.[494]

Время написания мемуаров и оригинальное их содержание неизвестно — хотя Тацит описывает, что мемуары имели форму commentarii, фактически прозаического описательного жанра, который возник в период Республики и использовался исключительно мужчинами для оформления рассказов об их политической карьере. Мужчины клана Юлиев-Клавдиев, предки Агриппины, Август, Тиберий и Клавдий — все оставляли такие записки. Так как Тацит говорит нам, что он использовал мемуары Агриппины для изложения разногласий между ее матерью и Тиберием по поводу желания старшей Агриппины повторно выйти замуж, можно предполагать, что они были скорее перечислением сплетен, нежели неким родом облагороженных commentarii, ожидаемых от карьерного политика.

Но как у любой женщины, жизнь Агриппины вращалась вокруг забот, отличных от мужских. Ее публичная роль определялась положением жены и матери. Единственный иного свойства отрывок этих мемуаров, который у нас есть, — это утверждение Агриппины, что Нерон родился вперед ногами. Сам по себе он может указывать на ее намерение сделать свои commenttarii женским вызовом мужской литературной традиции.[495]

Подобно ее отсутствующей гробнице, никакой копии работы Агриппины так никогда и не было найдено — вопреки ожиданию чуда появления древних бумаг, они утрачены навсегда. Надежда на то, что документ, тем не менее, существует где-то помимо нашего воображения, красноречиво выражена в поэме «Американская история» Уильяма Уэтмора, также автора отдельной драмы «Трагедия Нерона», написанной в 1875 году:

«Строгий дневник, как строга была жизнь Агриппины».

Написанный ею самой, отражающий все ее мысли,

Дела ее, страсти — поступки людей в древнем Риме…

Достойна поистине найденной быть эта книга![496]

Карьера Агриппины привела в действие самую серьезную и тревожащую переоценку ценностей внутри римской элиты: ведь это было вторжение женщины на политическое поле. Но в течение следующих полутора веков женщины империи, похоже, вновь стали почти невидимыми.

Глава пятая

МАЛЕНЬКАЯ КЛЕОПАТРА

Иудейская принцесса и первые леди[497]

О, Рим! О, Береника! Несчастный я!

Неужели нельзя быть императором и любить?

Император Тит — в «Беренике» Жана Расина.[498]

21 ноября 1670 года на улице Моконси в Париже французский писатель Жан Расин с труппой «Отель Бурбон» с трепетом ждал премьеры своей последней трагедии «Береника». Ровно через неделю старейшина трагического театра Пьер Корнель с конкурирующей труппой «Пале-Рояль» на улице Монпансье торжественно давал премьеру своей пьесы «Тит и Береника», точно на ту же самую тему: обреченная любовь I века между Юлией Береникой, дочерью царской семьи Иродов из Иудеи, и будущим римским императором Титом, отпрыском династии Флавиев, которая в 69 году сменила Юлиев-Клавдиев.

История о Тите и Беренике, двух родившихся под несчастливой звездой влюбленных, которых вынудил расстаться патриотический долг, в XVI веке породила ряд новых трактовок в Британии и во Франции, где история Рима была бездонным источником характеров и ситуаций, воспринимаемых как подходящие иллюстрации моральных и политических вопросов.[499]

Тем не менее обстоятельства, при которых Расин и Корнель принесли в театр свои новые сочинения, основанные на одном и том же материале и с разрывом всего в одну неделю, темны. Согласно Вольтеру, их соревнование было вызвано заказом Генриетты, герцогини Орлеанской, для которой обреченная страсть Тита и Береники отразилась в ее благородном отказе от своей любви к зятю, Королю-Солнце, Людовику XIV, — хотя другие нашли более близкую параллель в разрыве отношений Людовика с Марией Манчини. В любом случае Расина ждал успех: его пьеса одержала победу в гонках самолюбия, а усилия Корнеля пережили относительный неуспех.[500]

В то время как история о Беренике овладела воображением драматургов XVII века, она оказалась еще более интригующей для историков, занимающихся судьбами римских первых леди. Будучи хотя и не женой, а всего лишь возлюбленной будущего императора, членом иудейской, а не римской правящей семьи, Береника стала важным звеном в цепи, связующей историю римских царственных матрон. Она появилась на сцене в то время, когда благодаря выбору отца Тита, Веспасиана, а позднее и самого Тита, император правил без императрицы. Это было решение, теоретически обещавшее прекращение обвинений, которые сыпались в адрес предшественников Флавиев, семейства Юлиев-Клавдиев. Последних обвиняли в том, что их власть перестала быть мужской, что они попали под каблук женщин, толпящихся возле престола. И все-таки история Береники и других царственных дам показывает, что женщины возникали и в орбите императоров Флавиев — по-разному содействуя или угрожая их попыткам представить себя революционерами, что вымели саму позорную память о Мессалине, Агриппине Младшей и прочих женщинах старого режима.

Юлия Береника родилась в 28 году в семье Иродов, которые правили в римской пограничной провинции Иудея, — в год, когда сын Ливии Тиберий еще правил в Риме, а некий сын плотника из Назарета уже причинял местной правящей элите некоторые неудобства.

Праправнучка царя Ирода Великого и его красавицы жены Мариам, девочка родилась у Марка Юлия Агриппы, названного так в честь многолетней дружбы его предков с семьей Юлия Цезаря. Как и некоторые другие дети из царского клана Иродов, Юлий Агриппа с четырех или пяти и примерно до тридцати лет жил на Палатине в Риме, получив такое же образование, как Клавдий или наследник Тиберия Друз. Он заработал репутацию беспечного городского плейбоя, чьи расточительные склонности сдерживала только его мать, Береника, бдительно выдававшая ему ограниченное содержание.

После ее смерти разрушительная привычка к тратам завела его глубоко в долги, а смерть его друга Друза в 23 году, как утверждают, от руки Ливиллы и ее любовника Сеяна, заставила его бежать от кредиторов и уплыть домой в Иудею. Примерно в 27 году у него и его жены Кипрос родился сын, Агриппа II, а на следующий год — дочь по имени Юлия Береника, в честь ее бабушки по отцовской линии.

Проведя несколько лет в переездах с молодой семьей между Иудеей и Сирией и поссорившись последовательно со всеми родственниками и друзьями из-за своих претензий воскресить доходы, в 36 году Юлий Агриппа решил, что единственный выход — это оставить жену и детей в Иудее, а самому вернуться в Рим, чтобы попытаться снова снискать расположение императорского дома.

Как только он оказался в Италии, его долги поймали его снова. От осложнений его спасла Антония Младшая, одолжившая ему в память о своей давней подруге Беренике и о дружбе Юлия Агриппы с ее сыном Клавдием 300 000 драхм, которые он должен был римскому казначейству. Это на время сдержало врагов Юлия Агриппы, и он использовал свои связи с Антонией, чтобы установить дружбу с ее внуком Калигулой, — дружбу, которая позднее даст свои дивиденды.

Однако пока случилось другое — этим же летом его заключили в тюрьму по обвинению в якобы высказанной надежде, будто Тиберий вскоре может отказаться от власти в пользу Калигулы. Пребывание Юлия Агриппы в тюрьме несколько смягчала постоянная забота Антонии, которая добилась, чтобы ему дали право на ежедневную ванну и на посещения друзей.

Затем, в 37 году, Юлий Агриппа внезапно испытал замечательный поворот судьбы. За смертью Тиберия своим чередом последовало восшествие на трон Калигулы, который выпустил своего сторонника из тюрьмы и назначил тетрархом территории, включающей область к северо-востоку от Галилейского моря, которая прежде была царством умершего дяди Юлия Агриппы, Филиппа. Позднее он получил также территорию Галилеи и Переи, конфискованную Калигулой у зятя Агриппы — Ирода Антипы. Летом 38 года он вернулся, чтобы занять место в своем новом царстве, где он соединился с Кипрос, Агриппой Вторым и десятилетней Береникой.[501]

Для Береники, проведшей первые десять лет жизни в переездах по Палестине, Сирии и Иудее на хвосте амбициозных планов отца, его взлет до царского положения открыл богатые перспективы. В то время как ее брата отправили в Рим, как когда-то отправили отца, чтобы он получал там образование при императорском доме, для Береники было подобрано подходящее замужество с Марком Юлием Александром — сыном старого друга семьи по имени Александр Алабарх, чья семья была одной из самых богатых в Александрии. Свадьба состоялась в 41 году, когда ей исполнилось тринадцать лет.[502]

В этом году Калигула был убит. Ему наследовал Клавдий, старый друг Юлия Агриппы по совместному детству на Палатине. Правление Калигулы характеризовалось рядом вспышек напряжения между Римом и его иудейскими подданными — в особенности когда Калигула попытался установить свою статую в самой священной из иудейских святынь, Иерусалимском храме. Так как вассальные цари назначались Римом, Ироды стремились быть в таких спорах на стороне своих римских покровителей, но Юлий Агриппа использовал личные связи с Калигулой, чтобы отговорить императора от этого поступка. Действительно, влияние Юлия Агриппы при римском дворе было таковым, что он, как говорят, помогал при торопливом возведении Клавдия на престол. В награду за это новый император расширил подчиненную ему территорию, включив туда Иудею и Самарию.[503]

Брак Береники и Марка Юлия Александра резко оборвался в 44 году смертью ее мужа. Для пятнадцатилетней принцессы быстро организовали второй брак — с ее дядей Иродом, братом Юлия Агриппы, которого Калигула должным образом наградил крохотным царством Халкис к северу от Иудеи.[504] Вскоре после этого отец Береники умер от удара во время посещения игр в Кесарии, временно прервав правление Иродов в Иудее, — владыки империи предпочли передать контроль за этой территорией под надзор прокураторов, назначаемых из Рима.

Четырьмя годами позднее, в 48 году, смерть уже старого дяди-мужа Ирода оставила Беренику вдовой во второй раз. В возрасте двадцати лет она теперь поселилась в доме своего брата, которому в 50 году было отдано в управление царство умершего Ирода — Халкис.[505] Впервые со времени их кочевого детства Агриппа II и Береника получили постоянное жилище.

Следующие пятнадцать с лишним лет Береника оставалась под крышей брата. Такая жизнь, безусловно, привела к появлению скандальных обвинений в инцесте со стороны некоторых римских комментаторов. По мнению историка Иосифа Флавия, иудейского представителя при дворе Веспасиана и Тита, слухи об инцесте позорили Беренику и заставили ее в 65 году в возрасте тридцати семи лет выехать из дворца и вступить в третий брак — с Полемо, царем Киликии, который согласился ради нее даже на обрезание и обращение в иудаизм. Но вскоре Береника потребовала развода и вернулась жить под защиту брата.[506]

Это все известные факты из жизни Береники до настоящего момента. К середине 60-х годов в землях восточного Средиземноморья она явно была женщиной с некоторым общественным положением. Как и супруги римских императоров, она выполняла роль благотворительницы и публичной покровительницы добрых дел. Надпись, называющая ее «царица», или basilissa, сохранилась в Афинах; первоначально она сопровождалась почетной статуей, ныне утерянной. В 1920-х годах в Бейруте была найдена другая надпись с ее именем, сообщающая о подношении городу Береникой и Агриппой II мрамора и колонн на восстановление театра, впервые построенного их предком царем Иродом.[507] Береника имела крупную личную собственность благодаря приобретенным зерновым амбарам и брачным выплатам, также она демонстрировала достойное римской женщины умение оказывать умиротворяющее влияние на своих правящих родичей. Например, ей приписывали, что она уговорила брата не казнить Юста — иудейского противника римского правления. Ранее, в 60 году, она публично появилась как молчаливый свидетель при знаменитом выступлении святого Павла, когда он защищал свою христианскую веру перед Фестом, римским прокуратором Иудеи, и ее братом, Агриппой II — это событие описано в Библии.[508]

И все-таки мало что в ее биографии предсказывало такой взрыв интереса, который ей суждено было привлечь в XVII веке.

Все изменили события 66 года. Первая Иудейская война началась как сопротивление иудейских групп римскому правлению в провинции, среди лидеров повстанцев был вышеупомянутый Юст, и длилась война четыре года. Волнения 66 года были подавлены Гессием Флором — новым жестоким римским прокуратором Иудеи. На этот пост его рекомендовала в 65 году Поппея — женщина, ради которой Нерон в итоге сослал и казнил Клавдию Октавию и убил свою мать.

Гессий Флор сделал резкий провокационный шаг, послав солдат в Иерусалимский храм, чтобы забрать там налоги, которые, по его заявлению, не были собраны для Рима. Последовал конфликт между римскими войсками и протестующими иудеями. Береника в это время как раз была в Иерусалиме и, согласно рассказу из первых рук иудейского историка Иосифа Флавия, оказалась настолько шокирована жестокостью римских солдат, что отправила нескольких старших членов своего дома с личной охраной к Флору с просьбой прекратить резню. Когда ее посланники получили резкий отказ, она сама явилась на встречу с ним, представ босиком перед его судейским местом. Но с нею обошлись так же неуважительно — от побоев ее защитило только присутствие ее личной охраны.[509]

Не испугавшись, Береника написала послание Цестию Галлу, римскому губернатору Сирии, прося его обуздать Флора. Эта просьба через некоторое время возымела действие: Галл отправил своего представителя для проверки фактов. Тот прибыл в Иерусалим одновременно с Агриппой II, который в спешке прервал дипломатическую миссию в Александрию. Пытаясь снять напряжение, Агриппа созвал массовый митинг, на котором собралось более миллиона возмущенных жителей. Он обратился к собравшимся с призывом не начинать войну с римлянами, а сестру поставил на крыше дворца Хасмония, где ее могла видеть вся бурлящая внизу масса людей. Но его страстное обращение не достигло цели — несмотря на исторические прецеденты, когда женщинам вроде Октавии или Агриппины Старшей удавалось разрядить взрывоопасную ситуацию с помощью дипломатичности и благородного поведения, появление Береники не смогло успокоить мятежников. У Агриппы II и его сестры не осталось другого выхода, как только бежать из города.[510]

Больше года иудейские повстанцы успешно сражались с римскими легионами, посланными на их усмирение, нанеся им серию тяжелых ударов. Затем, в 67 году, Нерон назначил на подавление восстания полуопального 57-летнего генерала Веспасиана. Опытный ветеран успешной кампании в Британии при Клавдии, Веспасиан был благодарен за предоставленную возможность проявить себя — годом раньше он опозорился, уснув во время одного из поэтических чтений любовавшегося собою Нерона.

Он был также старым другом отца Береники со времен пребывания Агриппы при дворе Антонии. Веспасиан отправился в Антиохию в Сирии, чтобы встретиться с делегацией, которая включала принцессу из семьи Иродов и ее брата. Перед самой отправкой в Сирию назначил своим заместителем 26-летнего сына Тита, приказав ему забрать остаток легионов в Александрии и встретить его в Птолемее.[511]

Точное время и место первой встречи Тита и Береники нигде не отмечено. Они могли столкнуться в Птолемее — когда Тит с отцом готовили первую кампанию против иудейских мятежников, либо это могло произойти позднее, летом того же года, когда Тит с Веспасианом провели несколько недель гостями Агриппы II в Кесарии Филиппин, городе в двадцати пяти милях к северу от Галилейского моря, где брат Береники имел великолепный дворец.[512]

Пустующая канва начала их взаимоотношений со временем заполнилась большим количеством ярких романтических фантазий. «Дочь Агриппы» (1964) Говарда Фаста[513], продолжение его бестселлера «Спартак», более известного по экранизации, изображает Беренику как капризную красавицу, в которую с первого взгляда влюбился нервный Тит.

«Она вспомнила, когда первый раз увидела его. Невысокий — так мало итальянцев были высокими, — но хорошо сложенный, как греческий спортсмен: короткий прямой нос, глубокие карие глаза, широкий чувственный рот, черные, вьющиеся, коротко обрезанные волосы. Двадцать восемь лет — и без всякого высокомерия. Две вертикальные складки между густыми темными бровями придавали его лицу выражение отчаяния, как если бы он осознавал, что обречен провести все свои дни без надежды. Он стоял и как-то неловко смотрел на нее — пока она не повернулась на каблуках и вышла из комнаты. После ее брат Агриппа сказал ей: „Он в тебя влюблен — безнадежно, по-идиотски влюблен в тебя“».[514]

Напротив, у Лиона Фейхтвангера в романе «Иудей в Риме» (1935) будущего императора при первой же встрече с Береникой околдовал ее низкий голос, прекрасное вытянутое лицо и золотисто-карие глаза.[515]

Единственная конкретная историческая ссылка на истинный характер этих взаимоотношений в течение следующих четырех лет дана в кратком комментарии в «Историях» Тацита, где историк отмечает, что нежелание Тита возвращаться в Рим на пике кампании 68 года многие считали признаком нежелания оставлять Беренику: «Некоторые думали, что он повернул назад из-за страстного желания снова увидеть царицу Беренику и что сердце молодого человека не осталось невосприимчивым к ней».[516]

Однако более вероятной причиной дилеммы Тита была смерть Нерона в июне 68 года и последовавшая за ней неразбериха в Риме — из-за того, что император не оставил наследника. Десять лет после убийства Агриппины в правлении Нерона происходили сплошные неурядицы, империя шла от одного политического кризиса к другому. Сначала в 60 году вспыхнул мятеж в Британии, возглавленный легендарной королевой Боудикой, потом в 64 году случился великий пожар, который уничтожил Рим, — в нем некоторые обвиняли самого Нерона. Между 65 и 68 годами против молодого императора со все более растущей манией величия вспыхнуло несколько заговоров, обернувшихся серией жестоких казней или насильственных самоубийств многих видных представителей римской элиты, обвиненных в организации этих заговоров, включая когда-то доверенное лицо императора Сенеку. Поппея тоже была мертва, ее забальзамированное, пахнущее специями тело со всеми почестями похоронили в мавзолее Августа, соединив вместе восточные и римские похоронные традиции (во многом являвшиеся изобретением литературной традиции), решив сделать из нее реинкарнацию Клеопатры.[517] Показательно, что ее смерть стала большим горем для Нерона, который произнес прочувствованную надгробную речь, хотя некоторые источники сообщают, что на деле именно он вызвал ее смерть летом 65 года, яростно пнув в живот, когда она была беременна их ребенком.[518]

В 66 году Нерон женился в третий раз, на знатной женщине по имени Статилия Мессалина, никак не связанной с имевшей дурную репутацию третьей новобрачной Клавдия. Новая жена императора держалась незаметно и смогла пережить жестокую смерть Нерона. Ряд выступлений провинциальных губернаторов бросил вызов власти императора, это привело к тому, что 9 июня 68 года Сенат объявил его врагом народа. В панике Нерон бежал из города на виллу Сервилия, которой владел один из его вольноотпущенников, где и заколол себя; его руку направлял один из его секретарей.[519] Был ему тридцать один год.

В брешь, оставленную уходом Нерона, вошел Гальба — пожилой губернатор провинции Испания, который заручился поддержкой преторианской гвардии и Сената, начав своим приходом хаотический период между летом 68 и зимой 69 года, известный обычно под именем Года Четырех императоров. Шестимесячное пребывание Гальбы на Палатине разорвало пуповину, которая привязывала всех предыдущих наследников Августа к Ливии. Тем не менее новый император позаботился, чтобы стало известно о его связи с первой римской императрицей, в доме которой он вырос и по чьей воле он был назван лицом, пользующимся доверием, — и он поместил ее на монеты, выпущенные за время своего краткого правления. Ясно, что поддержка Ливии, даже из могилы, все еще была мощным символом власти.[520]

Но ее оказалось недостаточно, чтобы обеспечить долгое пребывание Гальбы императором. Легионы на Рейне отказались поклясться ему в верности и вместо него 2 января 69 года провозгласили императором Вителлия — губернатора Германии и давнего союзника Юлиев-Клавдиев. Одновременно Гальба столкнулся с проблемой на другом фронте — в лице Марка Сальвия Отона, правителя Лузитании (Португалия) и бывшего мужа Поппеи — той самой, из-за которой произошла ссора Нерона со своей матерью, завершившаяся покушением на нее после рокового ужина на приморской вилле Отона. Отон также был связан с Ливией через своего деда. В итоге один протеже первой императрицы Рима вскоре заменил другого, когда Гальба был убит 15 января преторианской гвардией. Но сам Отон пробыл императором менее трех месяцев, наделав долгов и казнив нескольких противников, прежде чем потерпел поражение от сил Вителлия в Северной Италии, что убедило его 16 апреля совершить самоубийство. Сенат признал Вителлия, правителя Германии, императором вместо Отона.[521]

События развернулись по-новому. 1 июля 69 года на восточной границе империи, в Египте, Сирии и на Дунае восстали римские легионы, заявив, что они хотят видеть императором Веспасиана и окажут ему полную военную поддержку. Внезапно для скромно рожденного Веспасиана стало возможным немыслимое — человек без какой-либо связи с Ливией или любой другой ветвью династии Юлиев-Клавдиев был провозглашен императором. К этой попытке путча присоединились несколько его влиятельных восточных сторонников: Муциан, правитель Сирии, а также Агриппа II и Береника, про которую Тацит сказал, что она была любимицей Веспасиана за ее «молодую красоту».[522] Некоторые считают, что Береника уже тогда мечтала стать императрицей в Риме, но разумнее предположить, что молодыми членами царского семейства Ирода двигали вполне понятные внутриполитические мотивы.[523]

Оставив командование Иудейской кампанией в руках Тита, Веспасиан направился на запад и разбил Вителлия, который был пойман и убит, когда готовился бежать из города. Сенат признал Веспасиана императором 21 декабря 69 года, положив начало династии Флавиев, которая правила Римом следующую четверть века. На следующий год Тит одержал победу над иудейскими повстанцами, взяв Иерусалим и разрушив священный Храм, что помогло Веспасиану узаконить свою власть. Триумфальная процессия, прошедшая по улицам Рима в 71 году, увековечена рельефом на арке Тита на Римском форуме; на ней Тит демонстрирует священные сокровища Храма, провезенные по улицам Рима.

После почти века правления династия Юлиев-Клавдиев потеряла свою власть. Любители примет и предзнаменований записали, что лавр, росший у старой виллы Ливии в Прима-Порта, тоже засох и умер.[524]

Подобно Августу, который век тому назад также пришел к власти на волне гражданской войны, Веспасиан и его сыновья встали перед задачей: узаконить свою власть при отсутствии каких-либо связей с предыдущим режимом. Как Август использовал египетские богатства Клеопатры для создания скульптурных городских ландшафтов, прославляющих его деяния, так и Веспасиан использовал доходы от ограбления Иудеи для легитимизации только что завоеванной власти — оставляя как можно больше своих следов на лике Рима, наполнив его культурными знаками новой династии. Он возводил сооружения, которые, в отличие от величественных зданий, доставлявших личное удовольствие Нерону, приносили пользу всему обществу — вроде громадного амфитеатра Флавия, более известного ныне как Колизей. Подобно Августу, Веспасиан избегал гротескно экстравагантного дворца Нерона, Domus Aurea, или Золотого дома, построенного после пожара 64 года, фундамент которого раскинулся на площади примерно в одну квадратную милю между Палатинским и Эсквилинским холмами. Веспасиан сделал его доступным для публики. В качестве своей главной резиденции он выбрал здание в прекрасных садах Саллюстия, где был доступен подданным, заработав репутацию скромного, щедрого, близкого к людям принцепса, любителя острой шутки и игр на поле для мяча.[525]

Флавии были абсолютно иного происхождения, чем их предшественники Юлии-Клавдии, — отпрысками не великого аристократического клана, а италийского среднего класса. Их вторжение в политику Палатина провело водораздел сразу по нескольким фронтам. Веспасиан отвергал попытки как-то возвысить его скромное происхождение, его главным наследием было создание нового римского правящего класса — политической элиты, которая впервые происходила не из узкого круга римских аристократических семей. Следующее поколение императоров происходило уже из этого нового политического класса, как и следующее поколение императриц.[526]

Гальба был вдовцом, и Отон не женился снова после развода с Поппеей, хотя и подумывал о браке с вдовой Нерона, Статилией Мессалиной.[527] Вителлий, прибыв в Рим из Германии, восстановил духовный союз со своей матерью Секстилией на ступенях Капитолийского холма и одарил ее титулом Августа — но нет никаких упоминаний о похожей чести для его жены, Галерии Фунданы. Это редкое исключение в традиции, когда коррумпированные императоры развращали своих жен; но, как говорят, Галерия Фундана была женщиной «примерно добродетельной» и не участвовала в преступлениях своего мужа. После смерти Вителлия Фундану вместе с дочерью Вителлией пощадили, а Секстилия умерла незадолго до него.[528]

Когда Веспасиан стал императором в возрасте шестидесяти лет, он, как и Гальба, был вдовцом, похоронив и жену, Флавию Домициллу, и дочь Домициллу. Теперь он стал первым императором после Тиберия, который остался неженатым все время пребывания на престоле. Как отцу двух взрослых сыновей, Тита и Домициана, ему не нужна была жена, чтобы обеспечить наследника, — и он, похоже, предпочитал обходиться без оной. Это решение могло быть мотивировано и практическими соображениями вроде желания завещать свое состояния меньшему количеству наследников, но оно было также разумно и политически, учитывая драмы и скандалы, которые сотрясали супружеские пары предыдущей династии.

Тем не менее в первую половину десятилетнего правления Веспасиана существовал некий тип первой леди: женщина, созданная из совсем иного материала, чем ее высокородные предшественницы. Это была Антония Ценис, вольноотпущенница, когда-то служившая в доме матери Клавдия, Антонии, — та самая Ценис, которой эта почтенная матрона диктовала свое судьбоносное письмо в 31 году, предупредившее Тиберия о заговоре Сеяна против его жизни.

После смерти хозяйки в 37 году Ценис стала любовницей поднимающегося Веспасиана. Формальное признание этих отношений было невозможно. Хотя Веспасиан не являлся членом аристократического семейства, leges Juliae, установленный Августом, утверждал, что брак между всадником и вольноотпущенницей запрещен. Вместо этого он женился на Флавии Домицилле, а после того, как она умерла, возобновил связь с Ценис, которая переехала к нему в качестве наложницы. Брак их по-прежнему был невозможен, но даже после того, как Веспасиан стал императором, эта бывшая рабыня оставалась под его крышей, и древние записи заявляют, что он сделал ее императрицей во всем, кроме титула.[529]

Ценис является пленительным и редким образцом женщины из внешнего мира внутри императорского семейного круга, которая смогла приобрести определенный престиж, личное богатство и получить доступ к политическому процессу — хотя такие привилегии давали мало преимуществ женщинам в римской политической жизни. Как и ее замужним предшественницам, близость к императору давала ей возможность оказывать влияние, и говорят, она клала в карман огромные суммы денег за рекомендации Веспасиану определенных людей на пост наместников и командиров. Были, конечно, случаи освобождения ею женщин-рабынь и финансовой помощи им. Точно так же записи о собственности вольноотпущенной наложницы Нерона, Клавдии Акте, свидетельствуют, что она в течение своей жизни приобрела большое количество рабов и земли в Италии и Сардинии — средства на это она могла получить только в дар от своего царственного любовника.[530]

Ценис не пережила весь срок пребывания Веспасиана императором, она умерла в середине 70-х годов, но описание ее похорон сохранилось на большом, богато декорированном мраморном алтаре, найденном рядом с Порта-Пиа в Риме, со стороны теперешнего здания итальянского министерства транспорта. Считается, что она владела там личным имением, а позднее там организовали бани, носящие ее имя.[531] Выбитая на алтаре ее эпитафия в честь Аглаюса, одного из вольноотпущенников на ее службе, была посвящена и его детям:

К духам умерших —

Антония Ценис,

Вольноотпущенница Августа,

Прекрасная покровительница

Аглаюса вольноотпущенника — Аглаюсу,

Глене и Аглаис, его детям.[532]

Как и в истории о любви Тита и Береники, более поздних интерпретаторов очень привлекал красивый романтический шаблон истории о прочных отношениях между Веспасианом и Ценис — двух людей, не имеющих возможности заключить брак из-за социальных условностей, но которые, несмотря на временную разлуку, счастливо воссоединились к концу среднего возраста. Линдси Дэвис[533], автор романа 1997 года, рассказывающего об их судьбе, называет историю Ценис «образцовым сюжетом для референта в зале заседаний».[534] И все-таки, несмотря на драматическую возможность такого возвышения из грязи в князи и интригующую власть за сценой, сравнимой с властью императрицы, Ценис не занимала равного положения с имперскими женщинами, такими, как прежняя ее хозяйка Антония. Она никогда не могла быть награждена особыми привилегиями императрицы или титулом Августа. Шаткость ее положения подчеркивает история Светония о том, как младший сын Веспасиана, Домициан, отказывал ей в привилегии мачехи целовать его и только пожимал ей руку.[535] Не было создано ни одного ее портрета, ей не было даровано ни одного титула, на монетах не отчеканили ее образа. И, конечно, не сохранилось никаких изображений прежней жены Веспасиана, Флавии Домициллы, матери Тита и Домициана, так как она умерла до того, как он стал императором.

Отсутствие официальных портретов женщин правящей имперской семьи представляет серьезный разрыв с традицией, созданной Юлиями-Клавдиями. И лишь во II веке, в следующем поколении семьи Флавиев, возродилась традиция характерного женского портрета, связанная с образом жены Домициана, Домиции Лонгины, и дочери Тита, Флавии Юлии.[536]

Десятилетнее правление Веспасиана стало весьма разумной смесью старого и нового, отхода от многих традиций предшественников и в то же самое время подражания их наиболее популярным и успешным образцам. Благоразумные отношения императора с Ценис ничем не раздражали сенатских традиционалистов, но все-таки вызывали некоторую настороженность после дней расцвета Мессалины и Агриппины Младшей. Но оставался отзвук от возврата к власти Августа, который Веспасиан вообще не хотел бы повторить: раздражающее возникновение иностранной принцессы. Появление Береники.

К концу первого года правления Флавиев младший сын Веспасиана, Домициан, обладавший дурной репутацией соблазнителя замужних женщин, наконец-то покончил с этим, женившись на Домиции Лонгине — дочери великого полководца Корбулона. Это был разумный выбор невесты, хотя он и осуществился за счет прежнего мужа Домиции, Луция Элия Ламии, которого заставили отдать жену — как Тиберия Клавдия Нерона заставили отдать Ливию Октавиану.

В случае Домициана и Домиции союз между императорским сыном и дочерью Корбулона — которого Нерон к тому же заставил совершить самоубийство, — мог помочь новой династии обозначить свою позицию как защитников героических жертв тирании предыдущего императора. Он также давал провинциальным Флавиям ценную привязку к старой, уважаемой римской семье с безупречной родословной.[537]

С другой стороны, любовная история старшего брата Домициана вызывала у его отца много проблем. До взлета Веспасиана к пурпуру Тит был уже женат дважды. Первой его женой была Аррецина Тертулла, дочь командира преторианской гвардии; после ее смерти он женился на Марции Фурнилле — женщине с большими связями, с которой он развелся после того, как примерно в 65 году она родила дочь, Юлию Флавию, которую по традиции забрали жить в дом дяди Домициана после его свадьбы с Домицией Лонгиной в 71 году. Ценис играла в императорском доме роль дуэньи, как это было традиционно для женщин Юлиев-Клавдиев.[538] Когда Тит в конце концов снова появился в 71 году в Риме, чтобы принять участие в триумфальном праздновании победы в Иудее, он был один. Но к 75 году Береника тоже прибыла в Рим, сопровождаемая братом Агриппой II, и заняла резиденцию в городе. Ее проживание в столице в течение следующих четырех лет стало знаком вызова, брошенного общественности династией Флавиев.[539]

Сохранились лишь крупицы свидетельств о совместной жизни Береники и Тита в Риме, но их достаточно, чтобы почувствовать ту особую смесь газетных домыслов, саркастических насмешек и недовольного ропота, которые сопровождали ее водворение в картину семейства Флавиев. После ее прибытия они с Титом последовали примеру Веспасиана и Ценис, живя вместе, как будто были супругами. Но в то время как император и его любовница сожительствовали в относительно осторожном уединении в садах Саллюстия, Береника и Тит въехали в императорский дворец на Палатине, вызвав разговоры о том, что иностранная любовница Тита «уже ведет себя как будто его жена» — повторяя злое осуждение Цицероном присутствия Клеопатры в доме Цезаря.[540]

Вскоре после конца династии Флавиев сатирик Ювенал в резкой обличительной речи против ювелирных украшений на женщинах, издеваясь, ссылается на «легендарный бриллиант», который когда-то носила Береника и которого, по словам Ювенала, сильно домогалась другая женщина. Он занес бриллиант в список подарков от «варвара Агриппы своей обвиняемой в кровосмешении сестре» — вспомнив слух об их сексуальной связи.[541] Указывая на бриллиант Береники, Ювенал апеллировал к аудитории из старых сплетников и моралистов, любивших втягивать щеки в самодовольном неодобрении.[542] Такое богатое украшение резко контрастировало с образцами скромности и женственности римских женщин, таких как Корнелия, демонстративно пренебрегавшая ювелирными изделиями.

Сила украшений в представлении римлян впервые была продемонстрирована во время печально известных дебатов 195 года до н. э. по поводу отмены деспотического закона Оппия, первоначально принятого во время кризиса в Пунической войне с Ганнибалом двадцатью годами ранее. Его целью было ограничить расточительность женщин, чтобы остановить расходование финансовых ресурсов, необходимых на военные усилия. Закон запрещал обладание более чем пол-унцией золота, ношение одежд, окрашенных дорогими цветными пигментами, особенно пурпуром, передвижение в запряженных лошадьми экипажах внутри городской территории. Однако когда появилась возможность отменить закон, некоторые римские матроны, как сообщалось, пришли на Форум, чтобы выразить свой протест. После яростных дебатов, во время которых грозный консул Катон высказался в пользу сохранения закона, он все-таки был отменен, и женщинам снова позволили носить свой пурпур.[543]

Береника оказалась заложницей того же самого отношения римлян к использованию женственных предметов и украшений. Противники Катона признавали, что женская одежда и украшения являются для дам тем же, что торжества и государственные знаки различия для мужчин, позволяя им демонстрировать свое богатство и статус и при этом давая возможность польстить мужу и отцу. Модные геммы из камня, подобные той, что носила Береника, украшались жемчугом, сапфирами, рубинами, цитринами, гранатами, аквамаринами, изумрудами и неограненными алмазами. Те же самоцветы вставлялись в кольца, серьги, браслеты или ожерелья, которые могли обвивать шею двойной или тройной нитью. Некоторые очень богатые дома имели собственных ювелиров. Как показывают находки из монумента Ливии, даже Ливия держала мастера, который работал для нее с жемчугом.[544]

Но до самой поздней античности вы напрасно будете искать эти жемчуга на портретах Ливии, а также других женщин имперской семьи. Это внешнее отсутствие украшений, противоречащее материальным свидетельствам из художественных и археологических находок, показывает, что женщины, включая даже Ливию, в реальной жизни наверняка носили ювелирные изделия — но опасались демонстрировать богатство на публике.[545]

Ювенал был не единственным писателем, высмеивавшим сорочью любовь женщин к сверкающим побрякушкам, а Береника — не единственной женщиной, ставшей мишенью общественного неодобрения. Сказочно богатую третью жену Калигулы, Лоллию Паулину, критиковали за посещение простого банкета по поводу помолвки в усыпанном изумрудами и жемчугами одеянии стоимостью сорок миллионов сестерций, а ее предок Антоний, как известно, развлекался со столь расточительной женщиной, что ей ничего не стоило растворить бесценную жемчужину в стакане вина, чтобы выиграть пари. Словом, бриллиант Береники превращал ее в реинкарнацию Клеопатры, создавая проблемы и давая повод показывать пальцем в беспринципную чужестранку с шокирующими манерами.

Утверждение одного из современных биографов, что Береника превратила Палатин в восточный двор, является лучшим отражением этих подозрений о не-римском влиянии — независимо от истинной трансформации Палатина времен Флавиев.[546] Однако из комментариев римского адвоката того времени Квинтилиана следует, что любовница Тита действительно оказалась втянута в большую политику. В своем знаменитом руководстве по ораторскому искусству он заметил, что однажды обсуждал некое дело перед «царицей Береникой», в котором она выступала также и как ответчик, — хотя он не обнаружил ее преступления.[547] Возможно, что Квинтилиан обращался не к криминальному суду, а к собранию имперского совещательного совета, и что Береника была приглашена туда (может быть, даже самим Веспасианом), чтобы дать показания или совет по какому-то вопросу, в котором она имела опыт, например, по управлению Иудеей.[548]

Тем не менее из других источников ясно, что присутствие принцессы в Риме из семьи Иродов не шло во благо образу Тита. Два философа-киника, Дион и Герас, были наказаны за публичные протесты против аморальных связей Тита. Диона высекли за произнесение в театре длинной и горькой тирады, обличающей связь Береники и Тита; Герас пострадал серьезнее за свое публичное осуждение этой пары и был впоследствии обезглавлен.[549]

Страсть Тита к Беренике была лишь одним пунктом в списке пороков, за которые он заработал такую нелестную репутацию во время правления отца. Двумя другими были обвинения в пьянках с евнухами и в принятии взяток в обмен на изменение решений судебных случаев. Самоубийство двух сенаторов, Цецина и Марцелла, после признания их Титом виновными в заговоре в 79 году, вызвало враждебность других сенаторов. Предположения, что римский народ стоит перед перспективой появления на троне еще одного Нерона, теперь были высказаны публично. Зловоние коррупции обволокло дом Флавиев, и нужно было что-то с этим делать — если они не хотели оказаться в одной компании с худшими из Юлиев-Клавдиев.[550]

24 июня 79 года Веспасиан умер после десяти лет пребывания у власти. Ему наследовал старший сын. Почти за ночь, как нам говорит его биограф древности Светоний, репутация Тита изменилась с беспутного прожигателя жизни до мудрого и достойного доверия императора. Его хриплые пьяные вечеринки превратились в элегантные пристойные дружеские встречи, его гарем танцующих мальчиков был отослан назад, на сцену, а нежелательная толпа друзей сменилась кругом мудрых политических советников. Он был щедрым для публики, организуя дорогостоящие гладиаторские бои и иногда даже моясь с народом в общественных банях, а также, как говорят, считал день прошедшим зря, если не удовлетворял как минимум одно из множества прошений, просмотреть которые всегда находил время. Но самым мощным фактом по созданию этого нового образа стало устранение из столицы его любовницы Береники.[551]

Даже критически настроенные римские писатели описывали решение о расставании как трудное для обеих сторон. Светоний делает краткое описание момента расставания римского императора и его любовницы из Иродов: «Он отослал ее, хотя не хотел этого, не хотела и она». Это стало отправной точкой для многократной переработки Расином и другими авторами грустной истории о расставании двух возлюбленных.[552] Одно древнее сообщение говорит, что Береника позднее вернулась в город, но со стороны Тита не последовало движения навстречу, и она снова исчезла.[553]

Больше об иудейской принцессе не слышали; можно только предполагать, что она вернулась доживать свои дни в Иудею.[554] Очарование неизвестности ее судьбы длится веками, всплыв, например, в романе Джорджа Элиота[555] «Даниэль Деронда» (1876). В нем рассказана история молодого человека, который в процессе раскрытия своих еврейских корней влюбляется в таинственную молодую еврейку по имени Мира. Приехав однажды в дом своего друга и соперника в борьбе за внимание Миры, художника Ганса Мейрика, Деронда узнает, что Ганс задумал нарисовать «цикл о Беренике» — пять эпизодов из жизни героини, с Мирой в качестве модели: Береника, обхватившая колени, перед Гессием Флором в Иерусалиме; Береника вместе со своим братом Агриппой, когда он обращается к своим соотечественникам с призывом к миру; Береника, ликующая при мысли о том, что может стать императрицей Рима; Береника покидает Рим и Тита, «так неохотно и так грустно — invitus invitam, как писал Светоний»; и Береника «одиноко сидит на развалинах Иерусалима» — этот финал, который допускает Мейрик, является плодом его воображения: «Это то, что должно было быть — возможно, так и было… никто не знает, что с ней сталось потом».[556]

Что касается ее египетского альтер эго, Клеопатры, то те качества, которые делают образ Береники столь притягательным для современной аудитории, делали ее объектом подозрения и ненависти для римских обозревателей. Ее предполагаемая красота, ее иностранное происхождение, ее необычность, обаяние, которым она воздействовала на императора, — все это были признаки тех необычных женщин, что будоражили воображение римлян, от Клеопатры до Поппеи. Компрометирующая связь Береники с Титом обеспечила оружие тем, кто доказывал, будто допуск женщины слишком близко к механизму власти всегда приводил к падению римских династий. В течение лишь нескольких лет после отъезда иудейской принцессы из Рима эти рассуждения были перенесены на Домицию, жену брата и наследника Тита.

Правление Тита как императора длилось всего два года, в течение которых он столкнулся с рядом трудностей, самой большой стало извержение Везувия осенью 79 года, которое погребло города Помпеи и Геркуланум под слоем вулканического пепла и потоками лавы, оставив за собой тысячи погибших и бездомных. На следующий год по Риму пронесся серьезный пожар, разрушив старый портик Октавии вместе с другими важными зданиями, а дополнила трагедию города разразившаяся чума. Тем не менее личный вклад Тита в ликвидацию последствий этих несчастий заслужил ему расположение населения, которое сохранялось и далее. Колизей наконец официально был открыт в 80 году, и событие это было отпраздновано ста днями красочных игр. Но медовый период закончился со смертью Тита от лихорадки 13 сентября 81 года, в возрасте 41 года, оставив за собой россыпь туманных трактовок его загадочных последних слов: «Я жалею только об одном». Одни считали, что это относится к его отказу разделить власть с братом Домицианом, другие относили их к подозрительной — хотя энергично отрицаемой — связи с его женой Домицией; третьи предпочитали интерпретировать строку более романтично, как жалобу на потерю Береники.[557]

Итак, 29-летний Домициан, младший из двух сыновей Веспасиана, пришел к власти. Пятнадцать лет его правления оказались самыми долгими из периодов нахождения у власти трех императоров Флавиев и запомнились, с одной стороны, как период расцвета культуры, а с другой — как годы тирании и жестоких репрессий, которые разрушили многие общественные связи, заложенные его отцом и старшим братом. Со временем бесцветная, привередливая и параноидальная личность Домициана заработала от Сената наказание в виде damnatio memoriae.

В отличие от своих предшественников, Домициан уже был женат, когда взошел на трон 14 сентября 81 года. Таким образом, Домиция Лонгина стала первой и, как оказалось, единственной официальной первой леди династии Флавиев. После Поппеи в 65 году она была первой женой римского императора, которую объявили Августой.[558] Более того, этим титулом ее наделили в течение первых двух недель после восшествия Домициана — необычайно быстро для столь высокого звания.[559] Нравы явно изменились с дней, когда титул Августы давался матронам старшего поколения, таким как Ливия и Антония, которые уже не имели биологической возможности влиять на наследие. Теперь, когда принцип имперского правления укоренился, императорам больше не приходилось скромничать, наделяя титулами своих жен.[560]

Домиции и Домициану было уже под тридцать, но они все еще оставались бездетными. Сын, родившийся у пары еще до того, как Домициан стал императором, умер в младенчестве и был посмертно обожествлен. Оставалась только страстная надежда, что Домиция все же сможет произвести наследника династии Флавиев при отсутствии такового у Тита.[561] В отличие от ветвистого фамильного древа Августа и Ливии, в котором всегда имелось несколько вариантов наследования, надежды Флавиев опирались только на Домицию — хотя имелся альтернативный источник будущего наследника в лице юной дочери Тита, Юлии Флавии, на которую августейшее титулование также распространялось, несмотря на ее молодость.

Как и его отец, Домициан в ранние годы своего правления пытался изображать себя политическим наследником Августа — и в амбициозных архитектурных перестройках города, и в расширении границ империи и моральных нововведениях: следуя примеру Августа, он ввел для женщин традицию публично проводить время за вязанием. Он также объявил о повторном введении закона о сексуальной морали и против адюльтера — старого Lex Iulia[562], который уже не строго соблюдался в десятилетия, прошедшие с времен правления Августа. Как и прежде, закон имел в виду женщин элиты, а для весталок — девственниц, которых уличили в нарушении обета целомудрия, — была восстановлена смертная казнь. Одну из них, верховную весталку Корнелию, по-видимому, подвергли древнему наказанию, закопав живой, а ее подозреваемых любовников забили камнями до смерти.[563]

Тем временем был воскрешен и Lex Voconia 169 года до н. э., ограничивавший права женщин в наследовании, — это требовалось, чтобы пресечь рост влияния маленькой, но важной группы римских женщин, извлекавших пользу из либеральных законов на право собственности. Попытки Домициана вновь укрепить старые законы о прелюбодеянии и наследовании имущества показали, что растущая финансовая и социальная свобода женщин все еще пугала и вызывала зависть, поэтому считалось необходимым их обуздать.[564] Возможно, римские женщины и оставались вне институтов политической власти, как и раньше, но попытки Домициана вдохнуть новую жизнь в старые законы Августа о прелюбодеянии и наследовании показывают, что существовали споры вокруг имущественных прав женщин, а также демонстрируют увеличение их финансовых и социальных свобод, которые многие хотели бы ограничить.[565]

Однако сам Домициан не выказывал склонности, подобно отцу, играть роль человека из народа. Наоборот, он вернулся к прерванной императорской традиции селиться на Палатинском холме. Прошло уже сто лет с тех пор, когда скромное каменное здание Гортензиев было реквизировано, чтобы служить домом первого римского императора, — и холм, где, как исторический музей, все еще стоял старый дом Августа и Ливии, теперь стал полностью неузнаваем. Каждый из новых правителей в свой черед расширял и достраивал императорскую резиденцию. План Домициана по созданию дворцового комплекса своего имени был настолько амбициозен, что в итоге трансформировался весь холм. Новый кирпичный дворец занял сорок тысяч квадратных метров и захватил собой общественные площади. Древние авторы изощрялись в восхвалении общего впечатления от нового сооружения, какой-то поэт назвал его «одним из самых прекрасных творений в мире».[566]

Любовь Домициана к вычурности отразилась и в усложнении портретных традиций при изображении женщин семейства Флавиев, образцами для которых стали Домиция и Юлия Флавия. Эра Юлиев-Клавдиев видела постепенное изменение женской прически — от скромного нодуса Ливии в конце I века до н. э. до более продуманной, изобретательной укладки кудрей и завитков, носимой Агриппиной в первой половине I века н. э., при этом волосы опускались все ниже и ниже. Но при Флавиях парикмахеры достигли нового взлета фантазии с рождением так называемого Toupetfrisur — стиля, характеризуемого высоким ульем тщательно завитых локонов. Сотовидный фасад такой прически можно было сравнить с морской губкой и черепаховым панцирем.[567]

Понемногу прическа становилась все выше, вверх поднималось уже до восьми ярусов завитых локонов, образуя маленький острый пик. На имеющихся портретах волосы уложены так высоко, что, вероятно, в прическе использовалась проволочная рамка, к которой крепились локоны.[568] Для придания цвета, блеска и прочности конструкции использовались краски и лаки, рецепт которых ныне утерян, так как с древних мраморных статуй и барельефов давным-давно сошла краска, которая могла бы дать нам представление о цвете волос. В качестве этих красок рекомендовались различные вызывающие слезотечение составы — от пиявок, вымоченных в красном вине для получения черного цвета, до щелочной смеси козьего жира с золой бука, известной как sapo, для осветления волос. Пользоваться ими нужно было с осторожностью, как сообщается в одной из поэм Овидия, где он увещевает женщину, пытавшуюся краситься дома:

«Я велел тебе прекратить пользоваться краской — и только взгляни на себя!

Совсем не осталось волос, нечего уже и красить».[569]

На тщательно проработанные башенные прически, подобные Toupetfrisur[570], должны были уходить часы — причем занималась ей целая команда парикмахеров (ornatrices), используя такие инструменты, как calamistrum (железо для завивки) и гребни из слоновой кости, образцы которых часто находят при раскопках.[571] Ornatrix, который не удовлетворял свою госпожу или посетителя, ждало тяжелое наказание, если верить римским сатирикам: «Почему этот локон торчит вверх?» — возмущенно вопрошает женщина у своего беспомощного парикмахера перед тем, как пустить в ход хлыст для быков.[572] Мы знаем даже имя одной из собственных ornatrices Домиции — благодаря мраморной памятной плите, установленной ее мужем. Девушку звали Телесфорис, она умерла в возрасте двадцати пяти лет.[573]

Женская аудитория, присутствовавшая в публичных местах, где появлялись портреты Домиции и Юлии Флавии, осознавала, что, в отличие от простого нодуса, прически родственниц императора были доступны только очень богатым дамам, которые могли позволить себе уделять огромное количество времени и рабского труда на создание столь сложных высоких конструкций. И все-таки некоторые аристократки, по-видимому, бросали вызов моде. Ювенал издевается над тщеславием женщины, которая «наращивает голову ряд за рядом, высоко вздымая прическу с линиями этажей» — так, что хоть она и выглядит невысокой сзади, может показаться ненатурально высокой спереди.[574]

До наших времен дошло очень мало образцов реальных волос того времени, как и прочих органических веществ, поэтому трудно установить связь между официальными портретами и обычным видом женщин той эпохи. Однако малые частички все-таки были найдены в таких местах, как Британия, Галлия и Иудея, демонстрируя нам все оттенки от белого до черного. Женские мумии из провинции Египет демонстрируют прически точно того же стиля, как на скульптурных портретах из имперской столицы Рима, — хотя это не означает, что эти женщины проходили через продуманный ритуал укладывания волос в этом стиле каждый день.[575]

Мы можем задуматься, почему социально консервативные Флавии, которые во многих отношениях отделяли себя от экстравагантных излишеств предыдущего режима, приняли то, что для нашего взгляда кажется такой глупой прической, как Toupetfrisur. На деле эти кропотливо уложенные прически сообщают нам о тщательно культивируемом, цивилизованном порядке, который прекрасно гармонировал с более широким порядком, в котором существовали мужья и братья этих женщин. С момента взросления респектабельная римская дама никогда не носила волосы распущенными на публике. Неуложенные локоны демонстрировали сексуальную несдержанность либо варварское происхождение — подобно британской королеве-воительнице Боудике. Демонстрация нечесаных волос для женщины являлась знаком траура — либо особой привилегии богинь, которые исключались из обычных цивилизационных норм. Для Флавиев демонстрация технического искусства Toupetfrisur перекликалась с династическими амбициями, требующими моральности, контроля и порядка в империи.[576]

Другой политически уместной реформой портретной традиции и для мужчин, и для женщин эпохи Флавиев было заигрывание с «реалистичным» стилем, возвращавшим ко временам Республики. В период Юлиев-Клавдиев портреты мужчин и женщин императорской семьи обычно демонстрировали абстрактно-моложавую внешность, даже когда объект изображения достигал старости. Но под новыми, тяжелыми и нарочитыми прическами, принятыми их наследниками Флавиями, лица женщин снова стали демонстрировать свой возраст. Один мраморный бюст женщины средних лет, обычно считающийся изображением Домиции на склоне лет и в настоящее время находящийся в музее искусств Сан-Антонио в Техасе, иллюстрирует это новое явление.[577] Ее волосы старательно свернуты в четыре куполообразных ряда туго завитых кудрей — истинное проявление искусства ornatrix, но вместо упругого, молодого контура лица, характерного для образов эпохи Юлиев-Клавдиев, у женщины лицо тяжелое, брови недовольно опущены на глаза с тяжелыми веками, а впадины носогубной линии четко выделяются на фоне рыхлых щек.[578]

Развернув портретное искусство назад, в сторону «реалистического» стиля, применявшегося в мужских портретных статуях республиканского периода, Флавии, по-видимому, надеялись обратиться к ностальгической памяти об эпохе, населенной образцами женской добродетели — такими как Корнелия, — прославившимися задолго до Агриппины Младшей и Поппеи, которые запятнали репутацию первых римских леди.[579] Но за ослепительным фасадом дворца и великолепными моральными формулами брак Домициана и Домиции являл признаки соскальзывания в самые худшие манеры Юлиев-Клавдиев.

Примерно в 83 году, через два года после восшествия мужа на престол, Домиция была обвинена в романе с актером, известным под именем Парис, — удачно ложащаяся ассоциация с мифическим Парисом, бежавшим в Трою с Еленой, женой царя Менелая. Драматический актер Парис был публично казнен, а его поклонники запуганы возможностью такой же судьбы. Домиции император дал развод.[580]

Домиция была не первой женщиной имперского дома, обличенной в связи с кем-то из людей сцены. Среди казненных по обвинению в связях с дочерью Августа, Юлией, был легкомысленный актер по имени Демосфен, а первая жена Нерона, Клавдия Октавия, была ложно обвинена в адюльтере с египетским флейтистом, чтобы отправить ее в ссылку. Казни и ссылки за адюльтер, в особенности с актерами или слугами, были классическим поводом избавиться от женщин — как правило, по политическим мотивам.[581] Однако в случае Домиции такой мотив по существующим источникам не прослеживается, но вполне правдоподобным предположением может служить ее неспособность произвести наследника.[582] Так как расплатой за прелюбодеяние стала высылка, мы можем предположить, что Домицию, как и других опозоренных римских жен, просто изгнали из города — хотя нет сведений о том, разделила ли она судьбу Юлии, Агриппины Младшей и других имперских женщин, оказавшихся в ссылке на острове Пандатерия.

На время место Домиции как ведущей леди империи было занято племянницей императора, Юлией Флавией. Теперь ей уже было около восемнадцати и она имела опыт публичного внимания. Так как ее отец, Тит, после отъезда Береники из Рима так и остался неженатым, Юлия служила образом женщины на его монете — изображенная в виде богини Геры, самой популярной ролевой модели для имперской женщины. Сохранившиеся скульптуры демонстрируют ее щегольски завитую головку с кудрями, какие носили другие знатные дамы ее поколения, но официальный портрет на монете имеет гораздо более скромную прическу, напоминающую некоторые более поздние профили Ливии, — реверанс Флавиев в сторону почитаемой первой императрицы Рима.[583]

По достижении зрелости Юлия Флавия должна была выйти замуж за своего двоюродного брата Флавия Сабина, но эта партия не состоялась — если верить записям Светония, по воле ее отца.[584] Когда Юлия Флавия была еще маленькой девочкой, Тит потребовал от младшего брата развестись с Домицией и взять взамен в жены Юлию Флавию, надеясь этим укрепить династию Флавиев. Домициан резко отверг предложение — возможно, из-за страстной любви к Домиции, хотя горький прецедент женитьбы Клавдия на своей племяннице Агриппине Младшей тоже мог быть причиной отказа.[585] После изгнания Домиции в 83 году и вступления Юлии Флавии в роль спутницы своего дяди стало неизбежным появление как раз тех сплетен, которых Домициан хотел бы избежать. Детали этой истории туманны и противоречивы, но ясно, что они жили «как муж и жена, не особо стараясь это скрывать».[586] Муж Юлии Флавии, Флавий Сабин, был казнен императором за государственную измену — и люди говорили, что Юлия теперь оказывает особое политическое влияние на дядю.[587]

Но всего через год Домиция вернулась. Толпы, регулярно собиравшиеся на улице, требовали возвращения императрицы — то было эхо народных протестов против Юлии во 2 году до н. э. и в поддержку Клавдии Октавии после ложных обвинений, выдвинутых против нее Нероном в 62 году. Однако на этот раз результатом стало то, что Домициан, возможно, ища способ прекратить слухи о нем и племяннице, решил помириться с женой. Юлия Флавия осталась на Палатине, но впоследствии умерла — примерно в 87 или 88 году, в возрасте около двадцати двух лет. Поговаривали, что это случилось в результате неудачной попытки аборта, который ее заставил сделать отец ребенка, Домициан.[588]

Эта неприглядная картина инцеста и предательства странно сочетается с последующим обожествлением Юлии Флавии по указанию Домициана, когда на монетах поместили изображение ее, уносящейся в небо на спине павлина.[589] Позор, который когда-то заставлял императоров Августа и Тиберия быть столь осторожными по причине обожествления их женщин, явно больше не считался позором; дочь Веспасиана Домицилла, которая не дожила до момента, когда ее отец стал императором, также была удостоена чести быть изображенной в виде богини на монете.[590]

Но история о том, что Юлия Флавия уничтожила ребенка от своего дяди, не желала уходить в тень. Ювенал, обиняками описывая эти события всего лишь несколькими годами позднее, сокрушался о лицемерии тех, кто проповедует мораль, а сам ведет себя аморально, прелюбодействует сам — и при этом декларирует возрождение морального законодательства Августа:

«Именно так прелюбодей позднейшего времени осквернил союз, достойный трагедии. Он пытался возродить жесткие законы и запугать всех, даже Венеру и Марса — в тот самый момент, когда его Юлия стонала от вскрытия своей плодородной матки, изливая из себя комки, столь напоминавшие ее дядю».[591]

Из тумана домыслов выступает один ясный факт. Судьба Юлии Флавии красноречиво доказывает, что священные почести женщинам императорской семьи стали оказываться уже не из-за личных деяний, а стали рутинным обрядом, имеющим целью прославить правящего императора. Более того, они вполне могли сочетаться с трагической судьбой и жестоким обращением. Однако здесь важна была поддержка, которую женщина могла оказывать образу императора в общественном сознании, — находясь под рукой и являясь легко заменяемой фигурой, мелким игроком в большой истории, которая постоянно грозила поглотить ее.

Последнее десятилетие правления Домициана было бурным, испорченным постоянными столкновениями с Сенатом, которого раздражал автократический стиль управления императора и его требования титуловать себя «Господин и Бог», а также многочисленные казни политических оппонентов. Среди казненных оказался и консул 95 года Флавий Клеменс, муж племянницы Домиции, Флавии Домициллы, — его обвинили в атеизме. Саму Флавию Домициллу добавили к длинному списку имперских женщин, сосланных на Пандатерию, где она и умерла. Позднее христианская церковь объявила ее сторонницей христианства, а Римско-католическая церковь даже провозгласила святой (хотя это причисление к лику святых было отозвано в 1969 году).[592]

Перед лицом растущей угрозы паранойя Домициана стала настолько сильной, что, как говорят, она заставила его устроить в своем дворце зеркальные стены, чтобы он мог видеть приближающихся сзади врагов. В конце концов у его придворных родился настоящий план убить его. Некоторые считали, что его жена Домиция знала о заговоре. Один источник определенно заявляет, что императрица начала бояться за собственную жизнь, и, случайно обнаружив «лист смерти», подписанный ее мужем, — список тех, кого он планировал убрать следующими, — сообщила об этом намеченным жертвам, которые составили свой план убийства. Императора закололи до смерти в его спальне 18 сентября 96 года.[593]

Домициан был последним из Флавиев. Они с Домицией не имели детей, чтобы продолжить семейную линию. После его смерти тело передали заботам старой няньки семьи, Филлис, которая кремировала его в своем саду на виа Латина и тайно перенесла пепел в храм предков Флавиев, который Домициан построил как семейный мавзолей на месте дома, где он родился на улице Гранатового дерева, на холме Квиринал. Филлис решила смешать его пепел с пеплом его племянницы Юлии Флавии, которую она тоже вырастила с младенчества.[594]

Поздняя версия смерти Домициана гласит, что Домиция смогла забрать тело своего мужа, которое было разрублено на куски, и поручила скульптору, собрав их воедино, создать по их форме статую, которая затем появилась на Капитолии в Риме. Эта история, записанная в VI веке, возможно, выдумана для того, чтобы объяснить происхождение трещин в статуе. Возможно, на самом деле эти трещины были следами исцеления шрамов damnatio memoriae против Домициана.[595] Описание свидетелями той необузданной и дикой радости, с которой портреты Домициана были осквернены его подданными после его смерти, дает нам представление о виде сцен, которыми сопровождались аналогичные уничтожения изображений проклятых женщин, таких как Мессалина.

«Они с восторгом разбивали эти амбициозные фекалии в пыль, рубя их мечами и яростно атакуя с топорами, как если бы после каждого удара хлестала настоящая кровь. Никто не мог противиться их радости от долгожданной мести, когда они швыряли в огонь изображения и вещи, связанные с объектами их ненависти».[596]

Но, в отличие от изображений Мессалины и Домициана, изображения Домиции остались демонстративно нетронутыми. Две бронзовые монеты из Малой Азии с профилями императора и его императрицы носят признаки преднамеренного повреждения его изображения, а ее портрет остался нетронутым. Портреты Домиции уцелели даже в этот сумеречный период ее жизни, это говорит о том, что наследники Домициана видели какое-то значение в демонстрации ее образа. Вполне возможно, что они извлекали политический капитал из почитания супруги, которая подозревалась в причастности к его падению, — то есть избавлению римского народа от непопулярного правителя.[597] Таким образом, Домиция смогла сделать свою репутацию независимой от мужа, бросив вызов исторической традиции, по которой судьба и репутация жены были безнадежно привязаны к ее супругу.

Как и Ливия, единственная предыдущая Августа, пережившая своего мужа, Домиция сохранила уважаемое положение в обществе. Однако, в отличие от первой римской императрицы, ее не упоминают в литературных источниках после смерти ее мужа. Но есть указания, что во вдовстве она имела независимый источник дохода — кирпичную фабрику. Год ее смерти неизвестен, хотя она пережила мужа по меньшей мере на тридцать лет, увидев приход и уход еще двух императоров. На момент смерти ей было около восьмидесяти лет. Надпись на мраморной табличке, найденной в древнем городе Габий недалеко от Рима, говорит об освящении в 140 году в память о «Домиции Августе» храма, построенного на клочке земли, пожертвованном местным городским советом, на деньги одного из вольноотпущенников императрицы и его жены, Поликарпа и Европы. Они также устроили фонд, чтобы дать возможность городу каждый год праздновать день рождения Домиции (11 февраля), в честь которого беднякам раздавали пищу. Об этом пожертвовании сообщается на бронзовой пластине, вывешенной на всеобщее обозрение, чтобы ее могло прочитать население.[598]

Династия Флавиев демонстрирует паузу в истории первых римских леди. По контрасту с первыми десятилетиями империи, когда политика определялась одной семьей, обстоятельства правления Флавиев впервые расширили управление государством на более широкий круг. Новая честолюбивая элита, толчок к появлению которой был дан Веспасианом и его сыновьями, выстроила коридоры римской власти, и из этих коридоров вышло следующее поколение римских императоров и императриц. Береника, Ценис, Юлия Флавия и Домиция, очень разные женщины, состоявшие в разных отношениях со своими императорами, смотрятся до некоторой степени отражением старой гвардии: Береника выглядит аналогом старого врага Августа, Клеопатры; Ценис была близко связана с домом Юлиев-Клавдиев; Юлия Флавия, еще одна имперская женщина, вымазанная дегтем общественного мнения, обвинявшего ее в инцесте со своим дядей; Домиция, обвиненная в участии в заговоре с целью убийства мужа, как и многие из ее предшественниц.

И все-таки эта группа столь разных женщин так или иначе проложила путь к новому образу римской первой леди. Как показала вторая половина истории империи, супруги императоров со временем начали выходить из совершенно несопоставимых социальных кругов — из семей без долгой политической родословной, из семей скромного крестьянского происхождения, из таких далеких провинций, как Сирия. Право быть членом этого элитного женского клуба недолго было эксклюзивной возможностью одной семьи, одного класса или одного региона.

Глава шестая

ДОБРАЯ ИМПЕРАТРИЦА

Первые леди второго века

Это тело сожгли на берегу вскоре после моего прибытия, в виде подготовки к триумфальной церемонии, которая будет проведена в Риме. Почти никто не присутствовал на этой очень простой церемонии, проходившей на заре и ставшей лишь последним эпизодом драматического служения, отданного этой женщиной мужчине, Траяну. Матидия, не сдерживаясь, рыдала; черты лица Платины, казалось, стерлись в плывущем от жара погребального костра воздухе. Она оставалась спокойной, отрешенной, слегка похудевшей из-за лихорадки и, как всегда, холодно непроницаемой.

Маргарита Юсенар, «Воспоминания об Адриане», 1951[599]

Ранним утром в ноябре 130 года, примерно через три десятилетия после того, как закончилась династия Флавиев, группа важных римских туристов собралась у подножия одной из самых популярных египетских достопримечательностей. Эта партия включала правящего императора Адриана, его жену Сабину, а также поэтессу-любительницу из провинциального царского дома Коммагенов по имени Юлия Балбилла. Предметом интереса туристов был Поющий Колосс Мемнона — шестидесятифутовая сидящая статуя, воздвигнутая в Фивах около 1400 года до н. э. в честь фараона Аменофиса. Колосс получил такое название благодаря высокому пронзительному звуку, похожему на резкий голос струны лиры. Казалось, он рождался в гортани статуи — хотя, возможно, он просто вызывался испарением ночной влаги из пор песчаника, деформировавшегося под действием нарастающей жары пустыни. Тем не менее некоторые из сотен путешественников, приходивших к сидящему гиганту каждый год, выцарапывали на его ногах стихи, чтобы увековечить сверхъестественные ощущения от услышанного голоса статуи.[600]

Атмосфера среди важных персон в это ноябрьское утро была, без сомнения, немного подавленной. Всего несколько недель назад любимый друг Адриана, юноша Антиной, входивший в его свиту, странным образом утонул в Ниле. Компания императора уже совершила одно путешествие к Колоссу днем раньше — но статуя хранила молчание. Можно было понять нервозность местных официальных лиц, которые привели группу сюда: а вдруг Колосс снова не продемонстрирует важной аудитории свой знаменитый трюк?

Но на этот раз, слава богам, когда солнце взошло и согрело отвесные каменные бока монумента, характерный вой был наконец услышан. В результате четыре строки с описанием визита императорской партии были сочинены Юлией Балбиллой и нацарапаны на левой ноге и ступне Колосса — вместе с другими любительскими литературными подношениями, каждое из которых представляло собой чуть более элегантную и соответствующую времени версию самого распространенного граффити «Тут был я»:

«Я, Балбилла, когда скала заговорила, услышала голос божественного Мемнона или Фаменота. Я пришла сюда с прекрасной императрицей Сабиной. Солнце совершало свой первый час подъема, в пятнадцатом году правления Адриана, на двадцать четвертый день месяца Хатор. [Я записала это] на двадцать пятый день месяца Хатор».[601]

Через семьдесят лет после визита Адриана и Сабины другой император, Септимий Север, совершил свое путешествие с семьей к статуе и с самыми наилучшими намерениями распорядился, чтобы были починены разрушения, причиненные ей землетрясением 27 года до н. э. Непредвиденным следствием этой реконструкции стало то, что пение прекратилось и поток туристов исчез. Сегодня Колосс Мемнона остается безмолвным. Строки, нацарапанные Юлией Балбиллой, едва видны, стертые струями песка из пустыни.[602] Когда они исчезнут, во многом исчезнут и наши представления о Сабине и ее спутницах, имперских женщинах II века.

Хотя династии Флавиев наследовал в 96 году целый зал славы — период, который философ Ренессанса Никколо Макиавелли окрестил эпохой пяти славных императоров, женщины этой эры остаются относительно неизвестными. Правление Нервы (96–98), Траяна (98-117), Адриана (117–138), Антонина Пия (138–161) и Марка Аврелия (161–180) представляло период относительной политической стабильности, без убийств и гражданской войны, когда Рим расширился до своих максимальных территориальных пределов.[603] И все-таки супругам этих новых императоров уделялось мало внимания и в рассказах современников, и в работах более поздних художников и драматургов, которых куда больше интересовали преступления и несчастья их получивших дурную славу гламурных сестер I века.

Почти полная незаметность Плотины и Сабины на фоне Мессалины и Агриппины Младшей может восприниматься как свидетельство того, что теперь императорам удавалось удерживать своих родных в рамках существующих идеалов и твердой морали. Вероятно, оберегая своих жен и дочерей от света рампы, Траян, Адриан и другие хорошие императоры II века более преуспели там, где их предшественники Юлии-Клавдии (и до некоторой степени Флавии) потерпели провал. Однако как минимум частично такое впечатление производится учтивостью новой литературной территории, на которую мы теперь вступаем. Тацит и Светоний, главные душеприказчики литературной судьбы Ливии и ее потомков Юлиев-Клавдиев, писали свои истории, будучи придворными Траяна и Адриана, они служили интересам своих императоров, высвечивая неудачи предыдущих режимов на фоне успешного правления их дней. Ни один из их рассказов не уходит далее режима Домициана, оставляя нас полагаться на другие, менее благожелательные источники большинства нашей информации о римской истории II века и месте женщин в ней. Примером таких источников служит анонимная, пользующаяся дурной славой и ненадежная «История Августы», туманная, с очевидными подлогами и выдуманными ссылками.[604]

Однако существует еще одна важная причина для такой анонимности. С приходом династий, которые правили Римом во II веке, способность женщин к репродуктивности больше не определяла передачу власти от одного императора к другому. Между наследованием Нервы в 96 году и оставлением наследного трона Марком Аврелием своему сыну Коммоду в 180 году каждый итоговый кандидат на место императора подыскивался и официально усыновлялся своим предшественником, с которым у него было очень мало общей крови или же не было вообще. Частично такую политику наследования пришлось ввести, потому что браки Траяна, Адриана и Антонина Пия не смогли дать сыновей. Но все это рассматривалось сторонниками их режимов как позитивное явление, которое обеспечивало выбор правителя по заслугам, гарантируя, что Рим не будет оседлан каким-нибудь династическим несчастьем вроде Нерона.[605]

И хотя древние литературные источники в основном хранят молчание о деятельности Плотины и ее свиты II века, археологические исследования свидетельствуют, что официальные портреты имперских женщин этой эпохи на монетах и в виде статуй рассеяны повсюду, по всей Римской империи, так же, как и у их более порочных предшественниц.[606] Более того, удушающая вуаль, накинутая на официальные биографии императриц II века, контрастирует со свидетельствами менее официальных источников, включая личные письма и сохранившиеся надписи, которые дают нам краткие, но яркие характеристики жен Траяна, Адриана и их окружения, а также их собственные живые замечания о деяниях их мужей.

Вакуум во власти после убийства Домициана в 96 году был временно заполнен Марком Кокцеем Нервой, бывшим консулом, который стал вынужденным выбором убийц Домициана за отсутствием других кандидатов. Пожилой и бездетный Нерва был, скорее, временно исполняющим обязанности императора и был вынужден успокоить раздраженные элементы в армии, усыновив популярного, хотя и сильно пьющего наместника Верхней Германии Марка Ульпия Траяна и объявив его своим наследником — уберегая таким образом власть от еще одного периода нестабильности.

После смерти Нервы 28 января 98 года Траян плавно опустил ноги в ботинки своего приемного отца. Его девятнадцатилетнее правление сделало его одним из самых успешных римских военных главнокомандующих. Достижения Траяна включали расширение владений империи в Аравии, Армении и Месопотамии, разгром старого римского врага Парфии и крупную победу за Дунаем в Дакийских войнах — она была в подробнейших деталях увековечена на колонне его имени, воздвигнутой в сердце Рима.

Рожденный примерно в 53 году в провинции Бетика на юге Испании, Траян стал первым римским императором родом не из Италии. Его восшествие означало прорыв к власти нового политического класса — провинциальных элит, выдвинувшихся при Флавиях.[607] Именно к ним принадлежали такие люди, как отец Траяна, успешно командовавший Десятым легионом в войске Веспасиана во время подавления Иудейского восстания и награжденный за службу должностью консула.

Нам мало известно о прошлом Помпеи Плотины, но считается, что она была родом из Немоса в Галлии (ныне французский Ним) и родилась примерно в 70 году — как раз когда Веспасиан стал императором.[608] То, что она была выбрана в качестве невесты для Траяна, отпрыска молодого клана Ульпиев, указывает, что, по крайней мере, ее семья, о которой не сохранилось никакой информации, происходила из схожего сенаторского круга с хорошими связями. Брак сына и дочери новых элитных семей из земель, лежащих во многих сотнях миль от имперской столицы, отражает иной социальный характер нового политического класса Рима.

Плотине было уже почти тридцать лет, и она была уже замужем за Траяном, по крайней мере, в течение десяти лет перед тем, как он стал императором. Но до того дня, как она поставила ногу на порог старого дворца Домиции как новая римская первая леди, не сохранилось ни следа о ее жизненной истории. Это частично было отражением обычного равнодушия к воспитанию женщины — по контрасту с ее мужем. Но это также отражает тот факт, что по причине бездетности Плотина не являлась даже вспомогательным игроком при будущем императоре, подобно Ливии. Это лишило нас даже таких источников, как анекдоты, что обогащают и расцвечивают биографию Ливии.[609]

Но когда Плотина в конце концов удостоилась дебюта в исторических записях, это случилось с размахом, достойным первых римских императриц. Взлетев по ступенькам и переступив порог своего нового палатинского дома в первый раз, она, как говорят, медленно развернулась к морю лиц, наблюдавших за ней, и величественно выдала следующую фразу: «Я вошла сюда женщиной такого рода, какой я хотела бы быть, выходя».[610] Это было подходящим обещанием для женщины, формирующей новую династию и намеренной отмыть неприятный вкус, оставленный гражданскими войнами внутри семейства Домициана. Так когда-то Флавии пытались поставить максимально возможную дистанцию между собою и наихудшими крайностями эпохи Юлиев-Клавдиев.

Для Плотины шаг вслед за Домицией являлся достаточно двусмысленным. Обычно считающаяся одной из организаторов падения своего мужа, Домиция жила теперь в роскошной резиденции, наслаждаясь доходами со своих кирпичных заводов и продолжая получать почтительные знаки внимания до самой своей смерти. Но память о вреде, нанесенном Домицией наследованию Флавиев, ее супружескими ссорами, скандалом их развода и абортом Юлии Флавии, не рассеялась. Сплетни о враждующей паре все еще циркулировали, и Плотина, таким образом, чувствовала необходимость продемонстрировать моральную антитезу своей предшественнице. В то же время она должна была преодолеть зловещую тень, которую та оставила на роли первой леди.[611]

С первого дня правления Траяну пришлось заботиться о создании совершенного образа для Плотины. Первые два года нахождения у власти он провел в инспекционных поездках по четырем своим армиям, и лишь в 100 году появился в Риме — впервые со времени своего восшествия на трон. Его прибытие было отмечено хвалебной речью Плиния Младшего при встрече императора с Сенатом.[612] В ней много внимания уделялось сравнению Траяна с его предшественником, тираном Домицианом, — но Плиний также не забыл похвалить нового императора за выбор жены. Он заметил, что, в то время как многие выдающиеся деятели в истории (Плинию не нужно было упоминать предыдущих императоров) страдали от непоправимого вреда, наносимого их неудачным выбором супруги, Траян нашел в Плотине женщину старомодных добродетелей, скромную и достойного поведения:

«При вашем положении, она демонстрирует, что ей оно не дает ничего, кроме радости, неизменной в ее преданности — не вашей власти, а вам самому. Вы такие же друг для друга, как были всегда, и ваше взаимопонимание неизменно; успех не принес вам ничего, кроме нового понимания вашей общей способности жить в его тени. Как скромна она в своем наряде, как умеренно число ее посетителей, как непритязательна она, когда находится за границей! Это достижение ее мужа, который прививал и формировал нужные привычки супруги; тут достаточно славы для послушной жены».[613]

В своей речи Плиний ни разу не упомянул Плотину по имени. Это было вполне обдуманно, так как все восхваления ее скромного поведения и преданности мужу не столько относилось к ней самой как к личности, сколько отдавали должное способности Траяна обучить ее. В то время как предыдущие императоры боролись за то, чтобы продемонстрировать окружающим правильность своей личной жизни, панегирик Плиния хвалил Траяна за то, что его личная жизнь незаметна окружающим и соответствует тем моральным стандартам поведения, которые приняты в обществе. Но общий смысл оставался тем же: правитель, который содержит в порядке свои домашние дела, годится, чтобы держать в порядке и империю. Перевод похвалы за поведение Плотины на ее мужа также заявлял о новом месте женщины при новом режиме: на несколько шагов позади, хоронясь в тени императора.[614]

Эта картина смиренного семейного единства усиливалась фразой Плиния о гармоничных взаимоотношениях между Плотиной и вдовствующей старшей сестрой Траяна, Ульпией Марцианой. Подобно своей невестке, Марциана — загадочная фигура в анналах истории, о ее личности и отношениях с Траяном мало что известно. Мы имеем только благожелательное упоминание Плиния о том, что она отличалась «такой же откровенностью и искренностью», что и ее брат. Кроме того, Плиний обращает внимание будущих биографов Марцианы на ярко выраженное согласие между братом и сестрой, а также между сестрой и невесткой, резко отличающееся от кошачьих схваток и соперничества между прежними обитательницами Палатина, такими как Ливия и Агриппина Старшая либо Агриппина Младшая и Поппея:

«Ничто не приводит к разногласиям так легко, особенно между женщинами, как соперничество, которое чаще всего возникает из непосредственной близости, совместного быта и равенства статусов и подогревается ревностью, пока не дойдет до открытой ненависти; тем более примечательно, когда две женщины в том же ранге могут поделить дом без проявлений зависти или соперничества. Их уважение и внимание друг к другу взаимно; когда человек любит другого всем сердцем, для него не имеет значения, кто стоит первым в этой любви».[615]

Неудивительно, что Марциана сопровождала Плотину и Траяна и на их новом месте жительства на Палатине. Однако, в отличие от дней Ливии и Юлиев-Клавдиев, императорский дворец в начале II века больше не был наполнен криками детей, бегающих вверх и вниз по лестницам и играющих в саду. Союз Плотины и Траяна оставался бесплодным, а его овдовевшая сестра Марциана имела только одного ребенка — взрослую дочь по имени Салония Матидия. Та, в свою очередь, имела двух дочерей — Матидию Младшую и Вибию Сабину. Открытие в 1950 году недалеко от Пьяцца-Витторио-Эммануэле свинцового водопровода, носившего имя Салонии Матидии, наводит на мысль, что она и ее дочери владели своей собственностью и не обитали с матерью, дядей и теткой во дворце.[616]

Траян не сразу озаботился размещением изображений своих родственниц на государственных сооружениях или на монетах — снова по абсолютному контрасту с предшественниками из клана Юлиев-Клавдиев. Эта сдержанность была частично следствием его задачи монополизировать внимание на себе, как на первой личности в римской политике. Это было также признанием, что впервые в римской имперской истории действующий император не пользуется ни своим правом казнить, ни своей возможностью дать наследника женщине своей семьи. Поэтому только после 112 года, через четырнадцать лет правления, Плотине было дано место на монетах ее мужа. На одних монетах ее присоединили к богине Весте, хранительнице священного римского огня, и к Минерве, богине войны и мудрости. Другие связали ее с новым священным символом, получившим название Ara Pudicitia — Алтарь Целомудрия. Плотина была первой женщиной, которую связали с надписью целомудрие на ее монете, ведь ни Веста, ни Минерва, обе богини-девственницы, не связывались раньше с имперскими женщинами.[617] Некоторая сложность возникла при связи Плотины с богиней плодородия Церерой из-за отсутствия у нее детей.[618]

Хотя родственницы Траяна поздно дебютировали на государственной монете, их статуи так же часто устанавливались по всей империи, как и статуи их предшественниц.[619] Однако в отличие от предыдущих императорских супруг, облик которых часто эволюционировал с годами, официальный портрет Плотины претерпел мало изменений за время ее жизни. После экстравагантных причесок женщин Флавиев прическа Плотины стала сравнительно скромной: поддерживаемая жестким козырьком сильно завитых волос, стоящим дугой над полосой плотно уложенных кудряшек в виде запятой. Это знаменовало возвращение к старому, сдержанному нодусу Ливии. Такой вид точно соответствует описанию Плотины Плинием как почтительной и скромно одетой супруги — хотя подобный фасон, похоже, не слишком нравился другим женщинам из римской элиты, которые не проявили желания его принять.[620]

Среди женщин, поднявшихся по социальной лестнице, куда более типичен был образ, задаваемый невесткой Плотины, Марцианой. Ее прическа имела строгую форму и состояла из перекрывающихся «этажей», верхний из которых представлял собой плотный ряд вертикальных валиков. На фоне куда более смелых причесок того времени архитектурная строгость стиля Марцианы по-прежнему служила метафорой семейной дисциплины, на которой покоилась стабильность как дома, так и империи.[621]

Имперская скульптура эпохи Траяна также продолжила направление Флавиев, не убирая каждую морщинку и недостаток с лица позирующего из уважения к реализму портрета времен Республики. Жителям империи, имевшим шанс видеть, как образцы скульптур ходят по городским улицам, присутствуют на Форуме или посещают храмы и бани, вид реальных, серьезных, почтенных лиц Плотины, Марцианы и ее дочери Салонии Матидии, с влажными, поджатыми губами, строго сомкнутыми под аккуратно уложенными локонами, давал уверенное подтверждение, что эта династия будет стабильной и обойдется без скандалов.

Большую часть своих девятнадцати лет пребывания на троне Траян провел вне столицы, занятый в военных кампаниях за Дунаем и на Востоке. В 112 году его сестра Марциана умерла; ей было за шестьдесят.[622] В том же году, мечтая превзойти своего кумира Александра Великого, Траян уехал на Восток готовиться к военным действиям против Парфии. Он взял с собой Плотину и Салонию Матидию — последняя была теперь самой старшей женщиной в императорской семье.[623] По поводу участия жены и племянницы Траяна в этом путешествии нет никаких критических замечаний, подобных тем, что отпускались относительно Агриппины Старшей во время иностранных туров Германика. Но их обратное путешествие трагически повторило путь несчастной жены Германика. После захвата в 115 году столицы Парфии Ктесифона (чуть южнее современного Багдада) и аннексии Месопотамии Траян был вынужден отвести войска из-за мятежа иудейского населения Египта, Палестины и других приграничных территорий у него в тылу. Направившись назад, к Италии, летом 117 года он серьезно заболел у берега южной Турции. Ему пришлось зайти в порт Селинунт на юго-западном побережье Сицилии, где он и умер 8 августа примерно в возрасте шестидесяти лет. Опечаленные Плотина и Матидия привезли пепел полководца в золотой урне в Рим для погребения в основании колонны Траяна.

Но в легенде о смерти Траяна был и обман. Со смертного одра он послал в Сенат письмо, назначая своего двоюродного брата Публия Элия Адриана, 42-летнего правителя Сирии, своим приемным сыном и наследником. Увы, у Сената возникли сомнения, так как на письме была подпись Плотины, а не Траяна. Вполне могло так быть, что Траян был слишком слаб, чтобы писать самому, и перепоручил написание письма своей жене. Но некоторые придворные остались недовольны и считали, что подпись императрицы может послужить поводом для отмены этого завещания. Душой этого заговора был Кассий Аппиан, отец историка Диона Кассия. Позднее он посвятил расследованию смерти Траяна несколько десятилетий, будучи правителем Сицилии, и в конце концов заключил, что смерть Траяна скрывалась несколько дней, чтобы позволить выбранному императрицей наследнику, Адриану, договориться с нужными людьми и быть представленным Сенату. Приукрашенная версия истории даже говорит, что Плотина наняла человека, чтобы он лег в затемненной спальне Траяна и имитировал слабый голос императора, чтобы продлить представление, будто он еще жив.[624] Таким образом, Плотина, молчаливая супруга II века, присоединилась к Ливии, Агриппине Младшей и Домиции в галерее женщин римской императорской семьи, обвиненных в сокрытии или сговоре при смерти их мужей.[625]

Как и в случае почти аналогичного обвинения против Ливии, каждый может возразить, что подобное сокрытие в реальности выполняло важную задачу — обеспечивало гладкий переход от одного императора к другому и было частью политической реальности многих монархических режимов. Но две современные параллели дают дальнейшую пищу для размышлений. В 1919 году Эдит Вильсон, вторая жена президента Вудро Вильсона, была обвинена в подделке его подписи на документах Белого дома после удара, сделавшего его недееспособным. Это привело к обвинениям в преступном нарушении закона и в незаконном манипулировании властью. Четырьмя годами позднее, когда президент Уоррен Гардинг умер от пищевого отравления, некоторые не поверили диагнозу врачей и заявляли, что настоящей виновницей смерти была его жена Флоренс. В 1930 году была опубликована скандальная и быстро разлетевшаяся книга на эту тему.[626] Регулярность, с которой такие эпизоды повторяются и в древних, и в более поздних биографиях с такой удивительной схожестью, выглядит важной причиной осторожнее относиться к подобным легендам.

Несмотря на подозрительную природу его восхождения к власти, новый император был достаточно опытен, чтобы наследовать двоюродному брату. Рожденный в конце 70-х в том же районе Испании, что и его предшественник, Адриан поступил под опекунство Траяна после смерти своего отца, когда ему было не более девяти лет. Под его покровительством он испытал яркий карьерный взлет, трижды назначался военным трибуном в возрасте еще до двадцати одного года, а позднее получил командование над легионом во время Дакийских войн. Позднее он стал правителем важной провинции Сирии — незадолго до смерти Траяна в 117 году. Как подтверждение признания особых взаимоотношений между ним и императором, еще в 100 году Адриан женился на младшей дочери Салонии — Матидии Сабине. Союз этот, как утверждают, организовала тетя девушки, Плотина.[627]

Старания Плотины при сведении Адриана и Сабины были попыткой завязать близкие взаимоотношения между нею и новым императором, который провел первый год у власти, отменяя некоторые военно-политические решения Траяна и втянувшись в мучительную борьбу с Сенатом, рассерженным его безапелляционным поведением. В 118 году Адриан вернулся в Рим и развил бурную деятельность по созданию у народа доверия к себе. Популярные меры по снижению налогов, щедрые раздачи денег и плебсу, и безденежным сенаторам, а также создание благотворительных фондов для питания бедных детей — все это обеспечило хорошее отношение к нему. Более того, начатая Адрианом масштабная строительная программа, включавшая обновление Пантеона, обещала сделать город еще краше.

В 121 году он отправился в четырехлетнюю инспекционную поездку по своей империи, в том же году между ним и Плотиной имел место обмен письмами, позднее скопированными на мраморе и представленными на обозрение публике в Афинах. Эти письма предлагают редкое, замечательное окно, чтобы взглянуть на связь между Адрианом и его приемной матерью, позволяя нам наиболее ясно ощутить звучание ее собственного голоса.

Их переписка вращается вокруг того, кто будет избран новым главой эпикурейской школы философов в Афинах. Принимая сторону Попилия Феотима, действующего главы школы, Плотина первым делом просила Адриана изменить существующий закон, дабы тот дозволил преемственность не только римлянину, а также позволил записать устав школы на греческом языке вместо латинского.

«Вы очень хорошо знаете, насколько я заинтересована в эпикурейской школе. Ваша помощь в данном вопросе о выборе ее главы необходима, ибо в силу неправомочности в качестве преемников всех, не являющихся гражданами Рима, диапазон выбора является очень узким. Итак, я выступаю за выбор ее преемником Попилия Феотима, в настоящее время являющегося ее формальным главой в Афинах. И я прошу позволить ему отныне вести все записи школы на греческом языке, которым пользуются большинство ее членов. Пусть же будущие руководители эпикурейской школы отныне также пользуются теми правами, что вы предоставляете Феотиму, так как практика такова, что каждый раз, когда предыдущий глава не назначал своего преемника, старшие ученики школы на общем собрании выбирали самого авторитетного из своей среды на его место».[628]

Утвердительный ответ Адриана был затем воспроизведен на мраморе, надпись заключалась поздравительными словами Плотины эпикурейцам, написанными по-гречески: «Плотина Августа — всем друзьям, с приветствием. Теперь у нас есть то, что мы так мечтали получить».[629]

В противоположность пассивной анонимности в наших литературных источниках о ней, эта надпись из Афин показывает Плотину высокообразованной женщиной, активной в делах, близких ее сердцу, и стоящей так близко к императору, как когда-то стояла Ливия. Письмо Августа, отклоняющее просьбу самосцев о независимости, публично признавало усилия Ливии в интересах островитян, а преданность Плотины Афинам — единственный сохранившийся пример такой же просьбы, который дает возможность гордиться письмом императрицы в интересах просителей.[630]

Роль Плотины как патронессы философской школы интересна сама по себе, так как в этот период появилось много сатиры, издевающейся над богатыми женщинами, воображающими себя интеллектуалками и пытающимися нанять себе в учителя какого-нибудь знаменитого философа. Одно такое произведение описывает философа-стоика по имени Фесмополис, которому пришлось приглядывать за мальтийской собачкой своей хозяйки на ее загородной вилле. Он страдал от унижения, когда собачка вылизывала его бороду и метила его плащ.[631] Такая сатира не была бы столь остра, если бы не совпадала с потоками узнаваемых жалоб на манеры богатых женщин в то время.

Растущий интерес светских дам к философии и патронат Плотины над философами частично отражают подъем интереса к греческой культуре в римском обществе II века. Даже Адриан с самого детства поклонялся перед ней. Плотина была не первой женщиной из императорской семьи, которая проявляла интерес к предмету, — Ливию после смерти ее сына Друза утешал философ по имени Арес, но она была первой, кто публично демонстрировал покровительство философии; в таком обличье ей позднее и подражала со значимым результатом одна из ее преемниц.[632]

Возраст и социальный статус были мерками, по которым, похоже, судили, является ли философия подходящим занятием для дамы. Женщины, которые читали философию без цензуры, в основном были богатыми вдовами. Вдовство гарантировало немногим удачливым римским женщинам возможность дышать, и закатные годы Плотины были фактически куда более спокойными и процветающими, чем тот же период у ее предшественниц на Палатине. Кирпичи, отштампованные с ее именем, находят по всему Риму; это доказывает, что, подобно Домиции, она владела фабриками, которые обеспечивали ей независимый источник дохода в старости. И монеты показывают, что Адриан сохранял щепетильность, оказывая почести своей приемной матери: они изображали ее под новой надписью «Плотина, Августа божественного Траяна».[633]

Плотина умерла через шесть лет после начала правления Адриана, в 123 году; ее возраст неизвестен, но к тому времени она должна была уже давно пройти пятидесятилетие. Император на девять дней надел черные траурные одежды и перепосвятил замечательный храм, построенный для его предшественника Траяна, в Храм божественного Траяна и божественной Плотины. Ее пепел присоединили к пеплу ее мужа в основании колонны Траяна неподалеку. Позднее, как говорили, Адриан заявил: «Хотя она просила у меня много, она никогда ни от чего не отказывалась». Это, может быть, звучит двусмысленно — но, согласно Диону Кассию, Адриан просто имел в виду, что «ее запросы были таковы, что не обременяли меня и [не] заставляли меня оправдываться, если бы они мне не нравились».[634]

Смерти Плотины предшествовала смерть Салонии Матидии в 119 году. Адриан приказал обожествить ее и возвел посвященный только ей огромный коринфский храм в престижном месте Кампус Мартиус возле Пантеона, сделав ее первой обожествленной женщиной с собственным храмом внутри границ Рима.[635]

Салония связывала его через брак с Траяном, и похоронные церемонии традиционно давали императорам повод предстать на публике и завоевать популярность у своих подданных. Мотивы Адриана, воздавшего такие почести женщине, которая связывала его через брак с Траяном, нетрудно понять. С одной стороны, пышная и торжественная церемония похорон дала императору полезный повод показать себя публике и раздать ей пожертвования. Похороны Салонии Матидии состоялись 23 декабря 119 года, на них было роздано населению 2 фунта (около 0,9 кг) духов и 50 фунтов (22,6 кг) ладана, а также проведены для публики гладиаторские бои.[636]

Оказав Салонии Матидии и Плотине одинаковое общественное почтение, полагающееся родственникам императора по крови, Адриан мог создать образ непрерывности династии внутри новой системы приемного наследования. Стремясь превзойти кланы Юлиев-Клавдиев и Флавиев, этим обожествлением он заверял, что испанская династия Траяна-Адриана будет хорошо представлена в коридорах небес.[637]

После ухода Плотины и Салонии Матидии новыми главными женщинами семьи Траяна стали дочери последней, Матидия Младшая и Сабина. Матидия Младшая пережила и сестру, и своего зятя Адриана, став самой родной незамужней тетей и ценным членом клана, наследовавшего ее зятю. Не сохранились свидетельства, что она когда-либо вышла замуж, что было чрезвычайно необычно для женщины в дохристианском Риме. Она была также более чем необычайно богата — и по мужским, и по женским стандартам, владея ошеломляющим набором недвижимости в Италии, Северной Африке и Малой Азии. Деньги, которые она и ее мать пожертвовали на установку имперских статуй в городе Вицетия в Северной Италии, все еще оставались в числе наличных городских фондов даже в 242 году. Щедрая филантропка, она тратила миллионы сестерциев на благотворительные проекты, такие как основание публичной библиотеки в Кампании, на строительство дорог и на воспитание небогатых мальчиков и девочек.[638]

Судьба ее младшей сестры была менее счастливой.

При немногочисленности литературных источников нам приходится буквально просеивать крупицы существующей информации в поисках деталей начала жизни Сабины. На основании таких обрывочных фрагментов мы можем заключить, что она была дочерью Салонии Матидии от брака с сенатором по имени Л. Вибий Сабин, который дал ей полное имя Вибия Сабина, и что она, вероятно, вышла замуж за своего кузена Адриана в типичном для девушки высокого рода возрасте четырнадцати или пятнадцати лет. Тогда родилась она примерно в 86 году, и ей было около тридцати, когда она стала императрицей.[639] Комментарии утверждают, что ее муж описывал ее как «раздражающую» и «с дурным характером»; слухи о трениях настолько преследовали их брак, что один источник даже заявляет, будто Сабина предохранялась, чтобы не забеременеть от мужа. Но вероятнее всего это были просто сплетни, придуманные, чтобы объяснить бездетность пары.[640]

В отличие от ее тетки Плотины, сохранившиеся свидетельства не дают доказательств какого-либо влияния Сабины на императора. Не существует каких-либо сведений о ее содействии каким-либо лицам или покровительстве при возведении общественных зданий, как у многих ее предшественниц, хотя одна надпись, обнаруженная на форуме Траяна, сообщает, что она ведала возведением какого-то здания для римских женщин; позже это здание было восстановлено одной из ее наследниц III века, Юлией Домной.[641]

Однако внимательное рассмотрение финансовых дел Сабины, по крайней мере, позволяет судить о ней как о более социально самостоятельной женщине, нежели можно было бы предположить, исходя из ее невзрачного литературного и художественного портрета. Как и ее сестра, она унаследовала большое состояние своей семьи. Помимо недвижимости в Риме, она продолжила традицию владения кирпичными заводами по всему городу, а также собрала вокруг себя большую свиту вольноотпущенников. Она, так же как Вибия Сабина, во времена своего брака пожертвовала огромную сумму 100 000 сестерциев в местный благотворительный фонд, или Alimentum, в Веллее.[642]

Большую часть времени императрица Сабина проводила в дороге, создавая образец, которому следовали женщины будущих администраций. Адриан провел более половины своего 21-летнего правления в поездках по провинциям, это было необходимо из-за все растущего политического беспокойства в империи. В первую долгую отлучку в 121 году он провел инспекцию своих войск на Рейне, а затем, в 122 году, поехал туда, где редко появлялся какой-либо римский император, — в тихую заводь, в Британию, взяв с собой Сабину. Там он начал строительство знаменитой стены своего имени, которая отметила северную границу империи среди торфяников и камней.

Ход этого визита в Британию был испорчен неприятным личным инцидентом, связанным с Сабиной, который привел к отставке двух высокопоставленных чиновников. Известно очень мало деталей этой истории, но они указывают на подозрительную неосторожность преторианского префекта Септиция Клара и Светония Транквилла — того самого Светония, чьи биографии двенадцати Цезарей дают нам так много информации об императорах династий Юлиев-Цезарей и Флавиев и который на этот раз служил личным секретарем Адриана. Оба, и Септиций и Светоний, были, по-видимому, уволены со своих постов на основании слишком раскованного поведения с женой императора. Только чувство уважения к своим обязательствам остановило Адриана от отправки Сабины в ссылку.[643]

Хотя первоисточник этого сообщения — в значительной степени вымышленная «История Августы», инцидент вызывал бурные дискуссии среди более близких к нам историков, которые воображали, будто Септиций и Светоний каким-то образом флиртовали с императрицей на каком-то шумном служебном приеме. По контрасту, другие современные эпохе комментарии о Сабине описывают ее в более скучных тонах, заявляя, что у нее было «кислое выражение лица» и «ужасная прическа», а также «сжатый в пуговицу рот» — на основании ее скульптурного изображения, хотя реально сохранившиеся портреты Сабины не сильно отличаются от прочих императорских супруг.[644] Стиль ее прически постепенно изменился: исчезли вычурные кудри и четкие ряды «ульев», так любимые дамами Флавиев и Траяна, вместо них она показана с густыми, тяжелыми волосами, зачесанными с середины назад и свернутыми в свободное гнездо сзади — в стиле, вдохновленном изображениями богинь из греческих мифов. II век был периодом, в который более чем когда-либо в Римской империи существовала великая тяга к греческой культуре, и стиль Сабины на более поздних портретах точно отражает эти вкусы.[645] Сам Адриан был известным страстным грекофилом — вплоть до бороды, которую он носил по контрасту с гладко выбритыми лицами предыдущих императоров.

После возвращения на запад в середине 120-х годов и трехгодичного пребывания в Риме Адриан и его свита имели очень напряженный график путешествий. Годы со 128-го по 132-й были проведены в метаниях между Африкой, Грецией, Сирией и Иудеей. В Иудее провокационный приказ императора построить храм римскому богу Юпитеру Капитолийскому на священном месте иудейского храма, разрушенного Титом и Веспасианом, а также попытка перестроить Иерусалим в новую колонию, названную в честь семьи Адриана, привели к резкой отрицательной реакции иудейского населения. В 130 году император направился в Египет в сопровождении свиты помощников и прихлебателей, достигавшей пяти тысяч человек. Среди сопровождающих была Сабина, поэтесса Юлия Балбилла и прекрасный юноша по имени Антиной, который прибыл из Вифинии на северо-западе Турции и которого литературные источники называют любовником Адриана.[646]

Для римского императора иметь как мужского, так и женского сексуального партнера не было чем-то необычным, как и не подрывало автоматически его репутацию. Римская сексуальная мораль диктовала, что до тех пор, пока пассивная сторона в сексуальных взаимоотношениях стоит ниже мужчины по возрасту, сексуальному или социальному рангу, мужественность его никак не компрометируется — хотя в случае Калигулы и Нерона иностранное происхождение их развращенных любовников и их собственное бесстыдное публичное хвастовство своими страстями рассматривалось как доказательство их порочности.[647]

Относительно взаимоотношений Адриана и Антиноя мнения писателей античности разделились: некоторые из них изображали страсть Адриана к мальчику как слишком неприкрытую. Но благодаря поразительно большому числу сохранившихся скульптур этого прекрасного греческого мальчика, образ которого внушал пылкое обожание собирателям произведений искусства в XVIII веке, ныне Антиной почитается как образ гея. Безусловно, превращение его в подобного идола питалось появлениями многих отрицательных характеристик Сабины: от упреков этой занудной мегеры Адриан с благодарностью сбегал в объятия своего золотисторукого мальчика-бога.[648] Компаньонка Сабины по путешествию, Юлия Балбилла, в наши дни иногда рассматривается как ухудшенный вариант царицы Сафо. Эта трактовка подкрепляется тем фактом, что Балбилла писала на том самом греческом диалекте, которым пользовалась знаменитая поэтесса с Лесбоса.[649]

На большую часть 130 года свита императора обосновалась в Александрии, периодически отваживаясь на охотничьи вылазки в палящую пустыню, посещая пирамиды и Долину царей, оказывая почтение гробницам героев прошлого Помпея и Александра Великого. А потом однажды приятный круиз вверх по реке Нил закончился трагедией, достойной страниц романов Агаты Кристи: Антиной непостижимым образом утонул при обстоятельствах, которые разные авторы описывают по-разному, называя и несчастным случаем, и самоубийством, и даже человеческим жертвоприношением, придуманным, чтобы помочь заклинанию сделать жизнь Адриана дольше.[650]

Преданность Адриана памяти Антиноя стала легендарной. Даже если он был убит по приказу императора, весь римский мир от края до края оказался буквально заполонен образами этого неизвестного юноши из Вифинии. Камень в основание города, названного Антинополисом, был заложен 30 октября на берегу Нила — рядом с местом, где он встретил свою судьбу. Храмы объявили о создании нового культа в его честь: этот жест вызвал шепотки среди тех, кто отметил, что император не устраивал такого шума по поводу смерти собственной сестры.[651]

Вскоре императорская свита прибыла к Колоссу Мемнона, где четыре строки, написанные Балбиллой, сохранили свидетельство их визита между 19 и 21 ноября.[652]

Присутствие в свите императрицы Рима незнакомой нам по другим источникам поэтессы, увенчанной лавровым венком в Коммагене (возле современной границы Турции с Сирией), интригует. Поэтессы действительно были известны в римском обществе с дней Республики — хотя единственная поэма на латинском языке, написанная женщиной и сохранившаяся до наших дней, вышла из-под стила аристократки Сульпиции, современницы дочери Августа Юлии. Элегантные стихи Сульпиции о ее любви к человеку по имени Церинт сохранились среди бумаг Тибулла, протеже ее дяди Мессала.[653]

Однако любовную поэзию считали подозрительным занятием для женщины. Во времена Республики она использовалась как свидетельство против очерненной матроны Семпронии, известной поэтессы; общество дам времен ранней Империи, которое по-любительски занималось модным составлением ядовитых эпиграмм, рисковало, в свою очередь, попасть под издевки сатириков, которые называли их «сороками» и глумились над ними за попытку соревноваться с великой Сафо.[654]

Балбилла, сестра друга Адриана, связанная с королевской семьей, была последовательницей Сафо, как показывает выбор ею поэтического размера. Она вполне могла попасть под такие же нападки. Сорок пять плохо сохранившихся строк, посвященных Сабине и Адриану, — вот все, что осталось от ее творчества, и это, безусловно, мало для рецензирования. Один критик уже нашего времени объявил их «отвратительными».[655] Но тем не менее они являются драгоценными фрагментами слишком редкой категории свидетельств из эпохи античности, написанных женщиной, для которых Колосс Мемнона оказался истинным хранилищем. Еще три женщины — Дамо, Дионисия и Сицилия Требулла — также подписались, как авторы строк, оставленных на ногах статуи.[656] Прямо под последними четырьмя строками Балбиллы размещен короткий постскриптум, посвященный совершенству Колосса, — он был добавлен самой Сабиной.[657] В молчании, оставленном женщинами древности, такие отзвуки из прошлого, когда на мгновение слабо доносится женский голос, не могут помочь исследователю, но задевают струну, заставляющую его двигаться дальше, особенно в отношении Сабины, персоны туманной и противоречивой.

К маю 134 года путешествия Адриана и Сабины закончились. Они прибыли назад в Италию, где измотанный Адриан оставался последние три года своей жизни, заочно решая проблемы серьезного мятежа, который ранее разразился в Иудее под предводительством Симона Бар-Кохбы. Во время его подавления было жестоко убито более полумиллиона мятежников. Со спокойной, удобной позиции своей великолепной резиденции в Тиволи Адриан начал выбирать того, кто будет наследовать ему в качестве императора. Здоровье его было подорвано, строительные работы над мавзолеем, в котором его должны будут похоронить, с видом на Тибр, шли уже полным ходом. Как и брак Плотины и Траяна, его союз с Сабиной остался бездетным, поэтому у него не оставалось выбора, как только использовать недавний прецедент: найти приемного сына и наследника вне своей семьи. В конце концов император выбрал 51-летнего Аврелия Антонина, бывшего консула с хорошей репутацией, на том условии, что Антонин согласится усыновить как запасных наследников двоих человек: племянника своей жены, Аннии Галерии Фаустины, Марка Анния Вера, молодого фаворита Адриана, и Луция Сиония Коммода, юного сына консула. Эту просьбу Антонин должным образом исполнил.

Сабина умерла в 136 или 137 году, почти пятидесятилетней. Эпитафия Адриана, высеченная на надгробном камне жены, которую посетители римского музея Палаццо Консерватория найдут размещенной высоко на стене над центральной лестницей, звучит холодным, немым укором трагическому заявлению, позднее сделанному в «Истории Августы» — что император отравил свою жену или даже довел ее до самоубийства.[658] Утонченный и хорошо отреставрированный мраморный рельеф изображает Сабину, взлетающую над пламенем погребального костра. Ее глаза задумчиво опущены, когда она безмятежно удаляется на небо верхом на спине посланницы с орлиными крыльями, которая размахивает горящим факелом, как метлой. Внизу, поставив ноги на землю, сидит Адриан, он поднял палец к звездам, будто указывая жене путь.[659]

Сцена изображает обожествление или вознесение Сабины, согласно посмертному ритуалу обожествления, проведенному по приказу Адриана. Монеты, отчеканенные в то же самое время, изображают Сабину, которая уносится на небо на спине орла. Ниже размещена надпись consecration, образующая пару описанному рельефу.[660] Хотя Тит и другие императоры появлялись именно в таком образе, никогда прежде обожествление имперской женщины не отображалось в искусстве. Однако, как и другие ритуалы, касающиеся имперских женщин, это в меньшей степени был панегирик Сабине и ее правам, а скорее жест с целью отбросить сияние на всю семью Адриана.

Адриан пережил жену примерно на год, он умер в Байе 10 июля 138 года в возрасте шестидесяти двух лет — возможно, от коронарной болезни сердца.[661] В 139 году его останки были выкопаны из временного места упокоения в садах Домиции и захоронены рядом с Сабиной, в глядящем на Тибр только что завершенном мавзолее пятидесяти метров высотой. Два бронзовых павлина, оставшиеся ныне от развалин мавзолея, вероятно, охраняли Сабину, так как павлины были традиционным транспортом для вознесения женщин — в то время как орлы оказывали ту же услугу обожествленным мужчинам.[662]

Гробница Адриана и Сабины по-разному использовалась последующими поколениями — и как средневековая крепость, и как тюрьма, и как место укрытия для папы во времена политических волнений. Сегодня она заключена в цилиндрический барабан замка Святого Ангела, который, подобно толстому стражнику, неясно вырисовывается на дороге к Ватикану. Адриан и Сабина, при жизни плохо уживавшиеся вдвоем, мирно сосуществуют в смерти. Но когда орды готов разграбили город Рим в августе 410 года, говорят, они унесли из мавзолея урны, содержавшие пепел пары.[663]

Вероятно, лучшим из императоров II века в современном понимании был наследник Адриана, Антонин, правивший империей двадцать три относительно мирных года, — самый долгий срок правления любого императора со времени Тиберия. До того как взойти на престол, он почти не выезжал из Италии и не обладал никакими военными достижениями, о которых стоило бы говорить. Он был богат и известен, но достаточно прост, чтобы не чураться пачкать ноги вместе с простым народом при ежегодном сборе урожая винограда. Его охотно поддерживало большинство Сената, и когда он смог успешно уговорить сенаторов обожествить Адриана, ему в знак почтения был преподнесен официальный титул Антонин Пий — «Антонин Благочестивый».[664]

Частично выбор Антонина как вероятного преемника Адриана был обусловлен его связью с могущественной семьей Анниев, приобретенной благодаря женитьбе на Аннии Галерии Фаустине, дочери крупного производителя оливкового масла Анния Веры и его жены Рупилии Фаустины.[665] Старший брат Аннии Галерии Фаустины, Вер, женился на женщине по имени Домиция Луцилла — богатой наследнице огромной семейной кирпичной фабрики, и именно от этого союза в апреле 121 года родился племянник Аннии Галерии Фаустины, Марк Анний Вер, который впоследствии стал императором Марком Аврелием.

Хотя Анний происходил, подобно Траяну и Адриану, из провинции Бетика на юге Испании, молодой Марк Аврелий воспитывался в фамильном доме, в богатом и модном районе Делийского холма в Риме. После ранней смерти отца Марка взяли под свое крыло несколько воспитателей и учителей, включая самого Адриана. После восшествия Антонина Пия в 138 году, новый император выполнил обещание, данное Адриану, — он усыновил 17-летнего Марка и 8-летнего Луция Сиония Коммода как своих наследников. После составления новых производных имен Марк стал известен как Марк Аврелий Вер Цезарь, а имя Луция изменилось на Луций Аврелий Коммод — хотя теперь он больше известен как Луций Вер.[666]

Несмотря на часто выражаемое нежелание Марка, он был теперь обязан поселиться в императорском доме на Палатине. Следующие два десятилетия задача подготовки его к роли императора была поручена советникам и преподавателям, главным среди них был страдавший подагрой учитель по имени Корнелий Фронтон. Переписка между ними велась более двадцати лет и была сохранена в изданном собрании бумаг Фронтона — но даже следы ее не смогли пережить поздней античности, когда большая часть классической литературы была утрачена вследствие работы христианских цензоров. Затем, более чем тысячу лет спустя, между 1815 и 1819 годами, кардинал по имени Анджело Май, который был главным библиотекарем Амвросианской библиотеки в Милане, а затем библиотекарем в Ватикане, обнаружил чудом уцелевшие отрывки переписки, пережившие века под копией христианского текста.[667]

Хоть и мало еще изученные, эти письма не только дают бесценное свидетельство о дружбе между молодым принцем и его образованным учителем; они обеспечивают нас столь же бесценными картинами из первых рук жизни на Палатине и дают представление о нежных отношениях молодого будущего императора с женщинами вокруг него, самой важной среди которых была его мать, Домиция Луцилла. В письмах своему учителю Марк часто пишет о своей близости к матери, которая часто присаживается к нему на ложе, чтобы поболтать с ним перед обедом, — этот прием пищи Фронтон характеризует как неформальный. Однажды такая беседа состоялась даже в комнате виллы, где стояли масляные прессы; здесь разговор о «деревенских» сильно развлек императорскую семью.[668] Также день за днем в письмах перечислялись домашние проблемы — например, как сестра Марка, Анния Корнифиция, целую неделю страдала мучительной «болью в тайных местах» (вероятно, имелись в виду менструальные спазмы), а Домиция Луцилла «в беготне по дому нечаянно ударилась об угол стены, причинив этой случайностью [Марку] и себе сильную боль».[669] Нам также намекают, что, в отличие от Ливии и других римских матерей из высшего общества, Домиция Луцилла следовала примеру великой Корнелии, вскормив сына грудью, — хотя это вполне могло быть просто преувеличением со стороны Марка, чтобы представить свою мать в самом лестном свете.[670]

Еще один штрих, который роднил Домицию Луциллу с Корнелией, — это ее лингвистические познания, которые проявляются как одна из важных тем в переписке Марка и Фронтона. Фронтон демонстрировал глубочайшее почтение ее уму, делая ей комплимент тем, что писал ей письма по-гречески — когда римские мужчины хотели выказать свою образованность, они переписывались на этом языке. Его письма наполнены цитатами из Гомера и других греческих авторов. Он беспокоится, не находит ли она грамматических ошибок в его письмах — и не будет ли «смотреть [на него] сверху вниз как на варвара».[671] Он также считается с ролью, которую она явно играет, направляя обучение Марка: «Вероятно, вы слышали [это] от вашей матери», — пишет Фронтон, передавая юноше одну из своих жемчужин мудрости.[672]

Без сомнения, отчасти это была лесть человека, который знал, что рекомендации на роль наставника обязан матери своего ученика. Наверняка подобные назначения в императорском доме находились в ведении первой дамы, поэтому письма Фронтона к Марку почти всегда заканчивались передачей добрых пожеланий Домиции Луцилле, а не опекуну мальчика, Антонину Пию. Фронтон метафорически снимал шляпу перед своей благодетельницей.[673] И все-таки комплименты ее уму в этих письмах дают редкое, из первых рук, подтверждение тому, что не часто встречается в косвенных древних источниках: женщине следовало быть достаточно образованной, чтобы следить за образованием своих сыновей.

В другом месте Домиция Луцилла получает еще более редкую похвалу. Среди всех женщин, чья жизнь пересекалась с Цезарями, она выделялась тем, что сам сын благодарил ее публично, в письменной форме, за роль, которую она играла в его жизни. Начиная свой знаменитый философский трактат «Размышления» перечнем лиц, кому он обязан самыми важными жизненными уроками, Марк поставил Домицию Луциллу на третье место — позади лишь своих деда и отца, оставив Фронтона и остальных учителей за нею: «От своей матери [я научился] благочестию и щедрости, умению сдерживать себя — и не только от злых дел, но даже от дурных мыслей, а также простоте в пище и существованию подальше от роскоши».[674]

Однако шли годы, мальчик вырос в мужчину, и имя Домиции Луциллы исчезло из переписки Фронтона и Марка Аврелия. Его заменила другая ведущая леди. В апреле 145 года, после семилетней помолвки, состоялась царская свадьба Марка и Фаустины — совсем юной дочери Антонина Пия. Свадьбу отметили чеканкой монеты с изображением голов молодой пары, а также раздачей денег армии. Рождение первого ребенка Марка и Фаустины, дочери, записано 30 ноября 147 года, в итоге этого Фаустину немедленно почтили именем Августы. В течение следующих двадцати трех лет у царственной пары родилось четырнадцать детей. Каждое рождение или болезнь вызывали радость или соболезнование любящего Фронтона. «Я видел ваших маленьких цыплят, и более желанного зрелища я не лицезрел никогда в жизни, так похожи на вас, и ничего не может быть более приятным, чем эта похожесть», — писал он после того, как увидел двойняшек Марка, Антонина и Коммода, родившихся 31 августа 161 года.[675]

Анния Галерия, мать Фаустины и жена Антонина Пия в течение двадцати лет, прожила лишь первые два года его правления и умерла зимой 140 года. В отмечании ее памяти Антонин Пий сделал больше, чем любой другой император когда-либо сделал в честь своей жены. По столице были возведены ее серебряные и золотые статуи, в ее честь был создан благотворительный фонд для помощи обездоленным девочкам. Этот фонд рекламировался на монетах, изображавших портрет Фаустины на одной стороне и благодарных детей-сирот — известных как puellae faustinianae, или «девочки Фаустины», — на другой.[676] Кроме того, императором была отчеканена целая серия монет, связывающая ее с полным спектром традиционных римских богинь, олицетворяющих семейные ценности (в том числе Юноной, Церерой и Вестой), а также такими образами, как Aeternitas (вечность), Pietas (благочестие) и Concordia (семейная гармония). Они изображали Аннию Галерию, возносящуюся в небо на спине орла или же в виде крылатой женщины-посланницы — так же, как в свое время изображалась Сабина на ее мраморном рельефе. Был даже создан культ его имени, центральный храм которого располагался на Римском форуме.[677] Колоннада этого храма в настоящее время поглощена церковью XVII Сан-Лоренцо в Миранде, но надпись на ее фасаде до сих пор содержит имя императрицы.[678]

Антонин никогда не женился снова, довольствуясь тем, что, как однажды Веспасиан с Ценис, взял в наложницы одну из бывших рабынь жены. Однако его новая пассия, судя по всему, мало влияла на соблюдение императорской диеты, за которую Марк хвалил мать в своих «Размышлениях». Действительно, внезапную смерть Антонина 7 марта 161 года в возрасте семидесяти четырех лет частично относят на счет его слишком неумеренного употребления альпийского сыра. Одним из первых действий его наследников, Марка и Луция, стало оказание почестей приемным родителям: они установили двойной монумент обожествления, несмотря на то что Анния Галерия была мертва уже двадцать лет.

Колонна Антонина Пия, как она называется сейчас, была замечательным инженерным ответом на колонну императора Траяна; вознесшийся на пятидесятифутовую высоту кенотаф розового гранита, увенчанный бронзовой статуей императора, вся конструкция стояла на восьмифутовом мраморном основании, где были высечены пояснения. Остатки монумента были обнаружены в XVIII веке на склоне горы в районе Монте-Циторио, и с 1787 года белое мраморное основание хранится в музее Ватикана, где оно теперь поставлено во дворе Пинакотеки, обрамленное зонтичными соснами и громадным куполом работы Микеланджело. Три стороны пьедестала украшены по традиционной схеме каноническими рельефами, а композиция четвертой панели изображает Антонина и Аннию Галерию, уносимых вдвоем на небеса. Их несет обнаженный ангел или дух, распахнувший крылья на всю ширину мраморного фасада.

Все в этом изображении было направлено на укрепление идеи о неразлучности пары. Открывая дорогу следующему поколению римских императоров, они двигались рука об руку даже в смерти. Ничто в этой картине не намекает, что муж и жена умерли с разницей в двадцать лет. Интересно, что эта композиция заимствует вдохновение из погребальной традиции класса римских вольноотпущенников — эта традиция подчеркивала прочность брачных уз даже в смерти.[679]

Теперь, после смерти Антонина, у Римской империи было два хозяина — впервые после того, как Октавиан одолел Антония. Хотя Луций Вер был вторым участником при наследовании, на первой встрече Сената, состоявшейся после смерти Антонина в 161 году, Марк Аврелий настоял, чтобы его сводный брат и тоже консул этого года был сделан его соправителем. Единственная асимметрия в их положении заключалась в рукоположении Марка как римского верховного священника (Pontifex Maximus). Марк принял теперь имя Антонина и стал Марком Аврелием Антонином, а Луций присвоил себе фамилию брата и стал известен как Луций Аврелий Вер. Впервые в римской истории соединились два Августа. Одиннадцатилетняя дочь Марка, Луцилла, была намечена в жены своему приемному дяде, как только войдет в возраст, объединяя таким образом две семейные ветви.

Тем временем Фаустина стала первой римской женщиной, которая стала императрицей, обогнав мать. Теперь, в возрасте за тридцать, она уже родила девять детей. Ее замечательная репродуктивность, напоминающая старшую Агриппину, в противоположность абсолютно бездетным предшественницам Плотине и Сабине, вызвала появление девяти ее необыкновенно четких портретных изображений — больше, чем у любой другой римской императрицы. Рождение каждого ребенка отмечалось ее новым портретом.[680] Во время инаугурации Марка у нее была трехмесячная беременность близнецами — мальчиками Коммодом и Антонином. Объявление о рождении было отмечено чеканкой монеты, изображающей с одной стороны профиль Фаустины с надписью Фаустина Августа, а на обороте — двух младенцев, смотрящих друг на друга, в богато драпированной люльке, под надписью Saeculi Felicitas, «Плодородие эпохи!».[681]

Похоже, благоприятный старт сделал Фаустину первой императрицей со времени Поппеи веком ранее, которая родила, когда ее муж был у власти. Это событие задало новый поворот в династической функции женщины того периода. Несмотря на то что по крайней мере половина ее детей не пережила младенчества, удивительная плодовитость Фаустины, теперь уже без особой необходимости, компенсировала закрепившуюся уже адаптивную систему наследования, сложившуюся в Риме после смерти Нервы.

Но медовый месяц нового режима закончился чуть ли не раньше, чем начался. Хотя Римская империя при Антонине Пие оставалась внешне мирной, Марк Аврелий и Луций Вер почти немедленно столкнулись с несколькими тревожными кризисами. Им пришлось подавлять волнения в Британии и Верхней Германии, а война со старым врагом Рима, Парфией, стала неизбежной из-за растущей агрессивности царя Вологаза IV. Когда Вологаз послал свою армию в римскую провинцию Сирия, Марк и Луций поняли, что один из них должен принять личное участие в войне. Таким образом, Луций, более молодой и физически крепкий, отправился организовывать ответ римлян, пока Марк контролировал ситуацию в Риме.[682]

Пока Луций оставался на восточном фронте, Марк боролся дома с различными проблемами, включая наводнение Тибра, вышедшего из берегов весной 162 года, и с последовавшим голодом. Рождение еще одного ребенка Марка и Фаустины, сына, появившегося в конце этого года, позволило императорскому дому отпраздновать хоть что-то. Но переписка между Марком и Фронтоном в это время содержит намеки на некоторые проблемы со здоровьем жены и детей, особенно обострившиеся во время отсутствия Марка. К счастью, императорская семья была очень большой и суровые родственницы, жившие по соседству, взяли решение проблем в свои руки. Матидии Младшей, вдовствующей сестре Сабины и почтенной двоюродной бабушке Марка, теперь было около восьмидесяти лет. Переписка Марка и Фронтона свидетельствует, что юные дочери императора, Коринфиция и Фадилла, иногда переезжали к Матидии в ее городской дом.[683]

В Сирии парфяне оказывали упрямое сопротивление. Но к 165 году усилиями талантливых молодых полководцев, таких как Овидий Кассий, линию парфянского фронта удалось отодвинуть в Мёзию (современный Иран). Римляне разграбили парфянскую столицу Ктесифон и заставили Вологаза бежать. Сам Луций не мог похвастаться большим личным участием в победе. Он передал делу свои имя и власть — но большую часть времени проводил далеко в тылу, на курорте возле Антиохии, заработав себе репутацию плейбоя, хотя брак с Луциллой в это время уже имел место. После свадьбы в 164 году Луцилла стала Августой, как и Фаустина, — теперь невестки и обе императрицы, а также как мать и дочь. В 166 году Луций вернулся, чтобы отпраздновать 12 октября обоюдный триумф с Марком в Риме.[684]

Однако восточные армии, добившиеся победы, снова принесли домой чуму, вызвав смерть миллионов людей по всей империи и заставив отложить начало новой военной кампании для усиления границы по Дунаю. В 168 году наконец началась кампания против германских племен маркоманов и квадов, но в январе 169 года дальнейшее распространение чумы заставило Марка и Луция, совместное присутствие которых на театре военных действий считалось теперь необходимым, прервать зимнюю кампанию в Аквилее. В течение двух дней по дороге в Рим Луций перенес удар и умер, немного не дожив до сорока лет. Вынужденный вернуться к Дунайской кампании, Марк быстро обручил овдовевшую Луциллу с одним из своих полководцев, рожденным в Сирии Клавдием Помпеианусом. Говорят, против этого брака протестовали и Луцилла, и ее мать, поскольку Помпеианус был достаточно стар. Однако эти жалобы не были услышаны.[685]

Все внимание Марка сфокусировалось теперь на военных усилиях. Зимой 169–170 года, при подготовке к отложенному наступлению на германцев, он остановился в Сирмии (в нынешней Сербии)[686], сопровождаемый Фаустиной и младшим ребенком, трехлетней Аврелией Сабиной. Тяжелое финансовое положение государства заставило Марка собирать деньги на экспедицию путем распродажи на аукционе личного имущества, включая шелковые платья и ювелирные изделия, принадлежавшие Фаустине. Это стало прелюдией к награждению жены императора в 174 году беспрецедентным титулом Mater Castrorum, «Мать Лагерей». В дни Ливии или Агриппины этот эпитет был бы немыслимой честью для императрицы, неуместным и неестественным внедрением в самую мужскую сферу. Но теперь он свидетельствовал о большем военном давлении, перед которым стояла империя. Фаустина стала женским образом главы государства, хранительницей огня в домашнем очаге, она действовала как любимая женщина для военных сил — не отец, но мать.[687]

Вторжение маркоманов и квадов в конце концов было отбито, но Марк имел еще массу забот с мятежными племенами на Балканах, а также в Испании, и провел несколько следующих лет, приводя к миру эти страны. К 174 году он снова оказался в Сирмии, готовясь к новой фазе войны, — на этот раз против опасного сирмийского племени, лазигов, живших на венгерской границе. Новость о том, что бывший союзник, Авидий Кассий, был провозглашен императором в Сирии, Египте и других провинциях Востока, была нежелательным отвлекающим фактором, но эта авантюра раскольника вскоре сама по себе закончилась неудачей. В июле 175 года Марк покинул Сирмию с Фаустиной и сыном Коммодом, отправившись на Восток. Той же зимой, в возрасте около пятидесяти, Фаустина внезапно умерла в деревне Халала в Каппадокии.[688]

Сохранились две версии о том, как Фаустина встретила свою смерть. Первая приписывает ее подагре, что совпадает с данными переписки Фронтона и Марка Аврелия, где они часто ссылались на нее, говоря о недомоганиях Фаустины. Другая версия, куда более позорная для Марка Аврелия, заявляет, что Фаустина неохотно, но присоединилась к обреченному заговору Авидия Кассия из-за тревоги о детях в случае смерти Марка Аврелия. Эта версия добавляет, что она была неверной женой, и реальным отцом Коммода являлся некий гладиатор, убийца, который накормил Луция Вера отравленными устрицами, чтобы не дать тому раскрыть ее преступления. Согласно этому рассказу, Фаустина совершила самоубийство, когда план Кассия провалился.[689]

Последняя теория повторяет шаблон, уже знакомый нам по биографиям Ливии и младшей Агриппины — об использовании женщинами яда. Он опирается на вымышленную в основном «Историю Августы». Но эта версия разрушается реакцией убитого горем Марка Аврелия на смерть жены. Деревня Халала в память об императрице была переименована в Фаустинополис, был отдан приказ установить золотую статую Фаустины на ее постоянном месте в амфитеатре, откуда она наблюдала за играми всякий раз, когда присутствовал Марк. Был образован фонд ее имени для бедных девочек. Наконец, на римском монетном дворе был отчеканен обширный, беспрецедентный ряд монет в честь ее обожествления: как божественной патронессы армии и с ее вознесением к звездам на колеснице, которой она правит подобно богине-охотнице Диане.[690]

Марк Аврелий умер через пять лет после Фаустины, 17 марта 180 года, в возрасте пятидесяти восьми лет. Его девятнадцатилетний старший сын Коммод стал первым императором после Домициана, который наследовал своему биологическому отцу. Но его правление подтвердило мнение, упомянутое в панегирике Плиния для Траяна: принцип наследования по крови рискует оставить империю с плохим правителем. 12-летнее правление Коммода из-за его мании величия запомнилось как ночной кошмар, возврат к дурным старым дням Калигулы и Нерона — нелепая кровавая вакханалия, когда император Рима вновь поразил людей серией чудачеств, пытаясь одеждами и поведением подражать древнему герою Геркулесу.

Конец золотой эпохи Римской империи, последовавший с воцарением Коммода за славными днями его предшественников Антонинов, шел рука об руку с возрождением старой теории, рассматривавшей женщин как деструктивный элемент в падении династий. Это было засвидетельствовано обвинением, ссылкой и, в конце концов, казнью сестры Коммода, Луциллы, которая подозревалась в заговоре против него в 182 году, а также его жены, Брутии Криспины, на которой он женился в 178 году: она была предана смерти по обвинению в адюльтере.[691] Коммод привел во дворец Криспины любовницу по имени Марсия, которая повторила подвиги Агриппины Младшей и Домиции, а позднее, как говорят, участвовала в заговоре против мужа и его убийстве.

На протяжении II века были предприняты огромные усилия, чтобы создать лестный образ правящей династии через публичное представление императорских супруг и родственниц и дарование им государственных знаков почтения. Но приход на трон Коммода продемонстрировал, как легко все эти труды и достижения могут быть забыты.

Глава седьмая

ИМПЕРАТРИЦА-ФИЛОСОФ

Юлия Домна и сирийский матриархат[692]

Мать, которая выносила меня, мать, которая выносила меня, помоги! Меня убивают!

Дион Кассий, «История Рима»[693]

Укрытая в тени красивой базилики VII века Сан-Джорджио в Велабро, популярном месте свадеб рядом с римской площадью делла Бокка делла Верита, примостилась маленькая арка. Она датируется 204 годом, ее богато декорированная светло-серая поверхность хорошо сохранилась, и на внутренней нише две рельефные панели несут мраморные изображения правящей римской династии начала III века в процессе жертвоприношения. Справа безмятежная женщина, одетая в вуаль и с диадемой в форме луны стоит рядом с мужем в тоге с капюшоном, его правая рука застыла, делая возлияние на маленький алтарь, заваленный охапкой сосновых веток. Слева на панели арки изображен молодой бородатый сын пары, подражающий действиям отца в религиозном жертвоприношении. Тождественность трех просителей подтверждается надписью: император Септимий Север, его жена Юлия Домна и их сын Каракалла. Это лица новой римской династии, которая поднялась к власти после смерти Коммода и которая правила Римской империей почти всю первую половину III века.

Сегодня арка Аргентариев огорожена для защиты, не позволяя слишком близко рассмотреть богатые деталями сцены. Но для внимательного исследователя может показаться, что неловко согнутая левая рука императрицы Юлии Домны вырезана очень плохо. Рядом с ней правый край панели удивительно пустой, бесплотная голова бренного тела как бы плывет в воздухе над ее плечом. Проследив взгляд Юлии Домны на левую сторону панели арки, можно также разглядеть, что справа от молодого Каракаллы находится зияющий пробел, где поверхность мрамора когда-то была приподнята, а теперь носит следы грубой обработки, будто когда-то тут находились одна или даже больше фигур, затем старательно сбитых.[694]

На деле эти лакуны являются шрамами от яростного уничтожения, произошедшего всего лишь через десяток лет после торжественного снятия покровов с арки. Кто-то прошелся по этой сцене семейного единения со злобным зубилом, и несколько человек на изображении были бесцеремонно уничтожены. Причем трещины в этом фасаде семейного единения были намеренно выставлены напоказ. А ведь для этой семьи, новой на имперской сцене, появившейся на ней довольно случайно, сохранность единства значила больше всего.

Подъем династии Северов, начиная с Септимия Севера и Юлии Домны, — одна из замечательнейших глав в истории Римской империи. Зачинатель отхода от наследования по крови после несчастливого правления Коммода, Север был первым римским императором из Африки, а Юлия Домна — первой императрицей с Востока. Эти двое, выходцы из далеких провинций, в дни Ливии и Августа считавшиеся бы в политической элите римского Запада варварами, теперь держали вожжи правления империей. При наследовании власти Севером, зависящей в их семье от рожденной в Сирии Домны, родственники которой обеспечивали сохранение династии в течение сорока двух лет, опять произошло возвращение к принципу наследования по материнской линии — невиданное со времени наследования Нерона, сына Агриппины Младшей.

Юлия Домна и ее родственницы многим современным историкам кажутся имеющими такое политическое влияние, что династию Северов часто рисуют как матриархат, в котором первой являлась сама Домна, за ней шла сестра Юлия Меса и внучатые племянницы Юлия Соэмия и Юлия Мамея, державшие под каблуком своих детей-наследников. Юлия Домна особенно привлекала внимание ученых XIX и начала XX века благодаря общению с выдающимся афинским софистом по имени Филострат, который окрестил ее «философом».[695] Преданность Домны философским занятиям, ее материальная помощь Филострату и ее покровительство дискуссионному кружку ведущих литературных, философских и научных мыслителей дня характеризует ее, вероятно, как самую интеллектуальную римскую императрицу.

Эти качества не всегда завоевывали ей поклонников. В XIX веке рожденную в Сирии Домну обвиняли в превращении Рима в бастион «ориентализма» путем введения поклонения иностранным богиням в римскую государственную религию и в приглашении к сравнению этих богинь с собой. Великий историк XVIII века Эдуард Гиббон считал, что династия Северов ответственна за переход Римской империи на путь упадка — хотя и отнес свою критику на счет «гордости и алчности» сирийских женщин, наследовавших Домне; по контрасту, ее он хвалил как женщину, которая «заслужила все, что могли обещать ей звезды».[696] А еще позднее «политическое непостоянство» Домны совместно с ее «интеллектуализмом» привели к созданию ее образа как не слишком лестного гибрида Екатерины Медичи, Кристины Шведской и развратницы Мессалины.[697]

И все-таки по сравнению хотя бы с ее предшественницами клана Юлиев-Клавдиев Ливией и Агриппиной Младшей, единственными двумя женщинами, бывшими сначала женой одного императора, а затем матерью другого, Домна получала относительно хорошие отзывы от современных ей авторов. Она заработала уважение за качество советов сыну Каракалле, когда он в конце концов занял трон, и завоевала симпатии, когда рвущийся к власти помощник ее мужа Плавтиан подверг ее гонениям, заставив искать убежища в мире литературы и знаний. Этот дополнительный портрет сохранился до нас — хотя Юлия Домна и выполняла более выдающуюся и, возможно, более важную роль в администрациях своего мужа и сына, чем любая другая императрица до нее. Странно, но она, похоже, получила эти роли без протеста с чьей-либо стороны: ее восточное происхождение примечательно осталось в стороне. Она явно не знала того язвительного сарказма, направленного когда-то на Беренику и Клеопатру.

Такая взвешенность отражала перемены в римском политическом ландшафте. Юлия Домна и Септимий Север стали ролевыми моделями новой космополитической римской элиты III века, для которой латынь больше не была автоматически первым языком, а провинциальное происхождение больше не стояло преградой к высокому посту. Культурная и политическая гегемония Рима ослабевала; Септимий Север даже подчеркивал свое провинциальное происхождение в публичных строительных проектах.

Римская империя неуверенно качалась на своих осях, все еще цепляясь за унаследованные культурные и религиозные традиции, еще продолжая противопоставлять свою ортодоксальность вызову восточных художественных влияний и религий — таких как христианство. Пребывание Марка Аврелия императором во второй половине II века совпало также с ростом трудностей в обороне некогда надменной империи. Военное давление на тысячемильной границе собранной в единое целое территории резко возросло. Рим, столица империи, был удален от рубежей Сирии, родины Юлии Домны, более чем на пятнадцать сотен миль. Война со старым восточным соперником Рима, Парфией, беспокоящие набеги тевтонских племен в Европе, периодические внутренние мятежи против императора и широко распространившаяся чума — все вместе вызывало нарастающее напряжение в механизме империи.

Более чем когда-либо оборона империи требовала сильного военного руководства. Но усиление полномочий армейских командиров могло подвергнуть опасности руководство Рима, если один из них решил бы претендовать на самую крупную должность — место императора. Эта проблема будет преследовать империю до конца ее существования. Она также отразилась в роли, играемой в каждой новой администрации женой императора и его семьей, чьи позиции стали даже еще более ненадежными перед лицом то и дело возникающих вопросов по поводу законности правящей семьи.

Родившийся 11 апреля 145 года, Септимий Север был уроженцем североафриканской колонии Лептис Магна в Триполитании (Ливия) и отпрыском провинциальной семьи, глава которой поднялся до ранга сенатора в эпоху Траяна. При Марке Аврелии с материальной помощью семьи Север тоже начал сенаторскую карьеру и постепенно рос по рангам. По пути он приобрел жену, взяв в супруги землячку по имени Пацция Марциана. В возрасте тридцати пяти лет, в марте 180 года, вскоре после смерти Марка Аврелия он получил место командира престижного IV Скифского легиона в римской провинции Сирия. Именно во время этой деловой поездки Север впервые пересекся с молодой Юлией Домной.

Она происходила из города Эмеса (современный Хомс), расположенного в плодородной долине реки Оронт в центральной Сирии. Когда-то являвшийся центром арабского царства, он позднее был аннексирован Римской империей, после чего им правил ряд зависимых царей, которые, как и их близкие союзники Ироды в Иудее, оказывали дипломатическую и военную поддержку своим римским начальникам во время кризисов — таких, как Иудейское восстание 66–70 годов. Вскоре династия Флавиев усилила свой контроль над местной властью, и когда последние цари Эмеса умерли, эта территория плавно присоединилась к римской провинции Сирия.[698]

Благодаря богатой вулканической почве, орошаемым полям пшеницы, оливковым и фруктовым садам, а также расположению на торговом пути по реке Оронт, Эмеса была богатым городом, хотя и несколько разнородным в политическом смысле. Больше известная как центр культа бога солнца Элагабала, Эмеса притягивала паломников, стремившихся поклониться культовому объекту в виде огромного конического черного камня. Священнослужители, хранители культа бога солнца, облачавшиеся в длинные золотые и пурпурные туники и венцы с драгоценными камнями, были потомками вассальных царей, которые правили Эмесой в первой половине I века. Когда Септимий Север посетил город в 180 году, высший пост в городе занимал отец Юлии Домны, Юлий Бассиан. У него была еще младшая дочь, Юлия Меса; звучащие по-римски семейные имена отражали их бывшее привилегированное положение вассальных правителей Римской империи, хотя прозвища девочек, Домна и Меса, были семитского происхождения: Домна произошло от арабского Dumayna, одного из синонимов слова «черный», а Меса, как считается, было произведено из арабского masa, означающего «идти враскачку».[699] Годы рождения Домны и ее сестры неизвестны, хотя во время визита Севера в 180 году старшей было, вероятно, не больше десяти лет.[700]

Как и в случае первой встречи Тита и Береники или Ливии и Августа, мы не знаем, когда или где Домна встретилась с будущим мужем, который во время своего визита в Эмесу еще был женат. После отъезда из Сирии многообещающая карьера Севера на несколько лет застыла. В отсутствие назначений он провел некоторое время, по своей инициативе обучаясь в Афинах, прежде чем его услуги снова востребовал Коммод в 185 году, когда его направили наместником в провинцию Лугдунская Галлия в нынешней Франции. Вскоре после прибытия туда его жена умерла (насколько нам известно, по естественным причинам), все еще бездетная. Вскоре из резиденции Севера в Галлии в столицу Бассиана в Сирии ушло предложение брака, на которое последовал положительный ответ.[701]

Несколькими годами позднее говорили, что Север выбрал Домну в качестве невесты, встретив ее в своем сирийском турне, потому что ее гороскоп предсказал, что она выйдет замуж за царя — это показалось хорошей приметой для амбициозного политика. Север, конечно, не остался слепым и к более прозаическим преимуществам этого альянса: некая Юлия Домна упоминается в юридическом тексте того периода как внучатая племянница сенатора и бывшего консула по имени Юлий Агриппа (но он не был родственником отца Береники), чье значительное состояние она частично унаследовала.[702] История о гороскопе была, вероятно, придумана и запущена через много лет после восшествия Севера, чтобы заставить краткую биографию нового императора выглядеть более впечатляющей.

Летом 187 года сорокадвухлетний Север и его молодая сирийская невеста сыграли свадьбу. Север был талантлив и прозорлив, позднее он заявил, что видел сон, в котором свадебную постель для него и его невесты готовила жена Марка Аврелия Фаустина в храме Венеры, в Риме возле императорского дворца.[703]

Союз Домны и Севера быстро оказался благословлен рождением двоих сыновей. Их первенец, рожденный в Галлии 4 апреля 188 года, был назван Бассианом — в честь деда по материнской линии из Эмесы; второй ребенок, родившийся в Риме 7 марта 189 года, получил имя Гета, разделив его с отцом и братом Севера. Это совпало с улучшением перспектив в карьере Севера. В 190 году, проведя с молодой семьей год на Сицилии, он в возрасте сорока пяти лет достиг желаемой должности консула. Это возвышение обеспечило семейству Севера место на вершине римского общества и пробудило у молодой Домны вкус к жизни супруги политика и положению хозяйки дома в центре столицы.[704]

Год консульства Севера прошел на фоне кровавых сумеречных лет Коммода, когда поведение императора стало настолько эксцентричным, что, как говорят, он стал выходить на гладиаторскую арену и рубить головы состязавшимся — это могло бы смотреться более впечатляюще, если бы его противниками не были страусы. Историк Дион Кассий, пользовавшийся случайной благосклонностью Севера, позднее описывал, как его и других сенаторов заставляли сдерживать смех при виде этих спектаклей с птичьими боями, чтобы избежать гнева императора.[705]

Существовала, конечно, и серьезная причина для недовольства правлением Коммода. За несколько месяцев до того, как Север стал консулом, произошло падение непопулярного и беспринципного Клеандра — вольноотпущенника, управляющего двором, который манипулировал императором с момента смерти в 185 году предыдущего придворного фаворита, Перенния. Обвинения в заговоре против императора летали по городу, последовала волна казней сенаторов — среди жертв оказался родственник Домны из Эмесы по имени Юлий Александр. Север, безусловно, был рад оказаться на некотором расстоянии от горячей атмосферы города в 191 году, когда его по рекомендации Лаэта, начальника преторианской гвардии, назначили наместником Верхней Паннонии.

В конце концов все более непредсказуемое и жестокое поведение Коммода заставило Лаэта и нового управляющего двором Эклекта действовать. 31 декабря 192 года они вместе с императорской любовницей Марцией сначала отравили Коммода, а затем удавили его в ванной. По имеющейся у нас информации, роль Марции в этом деле была несколько переиначенной партией, сыгранной Агриппиной Младшей и Домицией при убийствах их мужей; говорили, что она предупредила Лаэта и Эклектика о существовании списка предполагаемых жертв, в который были включены и их имена, а затем подмешала яд в вечерний стакан вина Коммода. Но вино вызвало у него лишь обильную рвоту, заставив заговорщиков привести профессионального борца, чтобы тот прикончил жертву.[706] Коммод находился у власти двенадцать лет.

Публий Гельвидий Пертинакс, сын вольноотпущенника, был выдающимся военным и гражданским служащим при Марке Аврелии и Коммоде, и конспираторы уже поставили его императором ко времени, когда известие об убийстве Коммода достигло Севера, находившегося в 683 милях, в столице Паннонии Карнунте (в нынешней Австрии).[707] По словам современника, чиновника Геродиана, который написал историю империи с 180 по 238 год, Северу этой ночью приснилось, что конь сбросил с седла Пертинакса и принял взамен его самого. Множество сторонников убеждало Севера, что исполнение его амбиций уже за углом.

Сам Пертинакс настолько не желал быть обвиненным в деспотизме, что, стремясь превзойти самого Августа, он принял лишь звание princeps senatus и отклонил титул Августы для своей жены Флавии Тицианы. Но у его администрации не оказалось денег на содержание преторианской гвардии — по крайней мере, тех средств, к которым она привыкла при Коммоде.[708] Сработал эффект домино: Пертинакс был свергнут в марте 193 года бывшим консулом по имени Дидий Юлиан. Север был уже готов, хотя свои претензии на пурпур уже выдвинул другой соперник, Песценний Нигер, губернатор Сирии. Поддержанный приветственными криками своих легионов, Север двинулся маршем на Рим, чтобы попытаться взять власть, — но лишь после того, как удостоверился, что его сыновья и Юлия Домна рядом с ним и в безопасности.

Он проявил куда меньше рыцарства в отношении жены и детей своих соперников. Север убедил Сенат осудить Юлиана 1 июня, и 9 июня был признан императором, получив покорно-восторженный прием римлян, одетых в белое и выстроившихся вдоль украшенных цветами улиц. Одним из первых деяний нового императора стал приказ, отданный его правой руке, человеку по имени Плавтиан: найти и взять в заложники детей Нигера, который был объявлен врагом государства. В конце концов Нигер оказался разбит в сражении при Антиохии в апреле 194 года, его отрубленную голову выставили в Риме, а его жену и детей казнили.

Затем Север столкнулся с угрозой от другого претендента на трон — Клодия Альбина, губернатора Британии. Север предложил ему ранг заместителя Цезаря. Однако, когда через пару лет Клодий решил, что это все-таки недостаточно хорошо для него, он тоже был разбит — на этот раз в Галлии; его поруганное тело было сброшено в Рону вместе с телами жены и сыновей. Их судьба стала напоминанием о том, что ожидает в случае поражения Домну и ее детей.[709]

В 1930-х годах Национальный музей в Берлине приобрел у парижского торговца древностями поврежденный портрет, изображающий только что взошедшего на трон Септимия Севера вместе с Юлией Домной, застывших, как гордые родители, позади двух своих юных сыновей.[710] Примитивный рисунок на круглом куске дерева выполнен темперой, сделанной на яичном желтке; эта работа принадлежит древнему египетскому художнику и, вероятно, отмечает путешествие императора и императрицы по Африке примерно в 200 году. «Берлинское тондо», как называют это произведение, — не единственное изображение Юлии Домны и ее мужа; но это единственный рисованный портрет членов римской императорской семьи, который сохранился с древности, впервые предоставив нам бесценный шанс увидеть лица новых обитателей Палатина в цвете. Серебрящиеся кудри и борода Севера соответствуют описаниям в римских литературных источниках; его кожа, оттененная золотыми полосами тоги, на несколько тонов темнее, чем у жены — контрапункт к его официальным мраморным портретам, изображающим его белым, как любой другой император до него. Это является важным свидетельством в пользу теории о том, что Север был первым темнокожим римским императором.[711]

С другой стороны, лицо Домны с кремовой кожей характерно широко поставленными глазами, широкими прямыми бровями и полными губами. Ожерелье крупного белого жемчуга охватывает ее шею, подвески из него же ниспадают поверх ушей, знаменуя отступление от минималистского подхода к женским украшениям, принятого в римской имперской скульптуре.[712] Однако ее темные, туго завитые локоны полностью повторяют ее скульптурные изображения. Из всех римских императриц прическа Юлии Домны является самой характерной: волнистая, шлемоподобная, с центральным пробором, который, как считается, был создан для использования парика. Предполагается, что именно она ввела у римских женщин сирийскую практику носить парик — хотя было найдено несколько съемных мраморных частей прически, принадлежащих женским скульптурам начала и середины II века, некоторые со следами клея на основе гипса — возможно, они изображали мраморный парик. Это предполагает, что некоторые имперские предшественницы Домны могли уже быть знакомы с практикой ношения париков в реальной жизни.[713]

Возведение Домны на роль первой римской леди было каким угодно, только не спокойным. Менее чем через месяц после провозглашения мужа Августом, а ее Августой, она и Север уже находились в пути на восток, чтобы заняться угрозой от Нигера и навести порядок на парфянских территориях, граничивших с врагом. После разрешения обеих проблем Север двинулся в Галлию, чтобы в феврале 197 года сокрушить последнего из своих соперников — Клодия. Во время этих тяжелых военных кампаний Домна была рядом с мужем, стойко перенося те же условия, ту же жажду и нехватку еды, что переносили он и его войска. И в отличие от своих предшественниц она получала лишь простые похвалы за свою роль армейского талисмана. Лишь 14 апреля 195 года по примеру жены Марка Аврелия Фаустины, тоже превозносимой за нахождение в лагере, ее наградили титулом Mater Castrorum (Мать Лагерей). Ее статую в этом облике установили на римской Священной Дороге, возле храма Антонина и Фаустины.[714]

Помимо того что Домна считалась гарантом сохранения стабильности в Риме, как домашней, так и военной, за награждением этим титулом, впервые данным Фаустине, стоял еще один момент. Вполне возможно, Север старался привязать себя к последнему «хорошему» императору Рима, Марку Аврелию, — он даже носил бороду такого же греческого стиля, как тот, и пользовался предписаниями врача Аврелия, Галена, употребляя те же лекарства на основе кассии, которые тот рекомендовал своему прежнему пациенту. Военные, экономические и политические сложности III века делали для Септимия Севера укрепление корней для своей династии в твердых традициях прошлого еще более важным делом, чем для его предшественников. На портретах и скульптурах, созданных и распространенных в огромных количествах имперскими мастерами — изготовителями камей и художниками, на знаках отличия и девизах, выбиравшихся для появления его семьи на римских монетах, Север не только лепил себя по модели своего самого успешного предшественника Антонина, но и демонстрировал, что он естественный наследник династии.

В том же году, когда Домну привязали к Фаустине титулом Mater Castrorum, Север с замечательным нахальством принял себя в клан Антонинов, объявив себя сыном Марка Аврелия. Шаг этот был рискованным, так как означал также и принятие родства с Коммодом, поэтому было принято грубо прагматическое решение обожествить предыдущего императора, узаконив таким образом, захват власти Севером.[715] Старший из сыновей Севера и Домны, Бассиан, был тем временем переименован по только что приобретенному предку в Марка Аврелия Антонина. Подобно Калигуле, императору, с которым его, к несчастью, потом сравнивали, Бассиан ныне гораздо лучше известен под прозвищем Каракалла — это отсылка на длинный галльский плащ, который он обычно носил.

Фокус этот не прошел без язвительных комментариев со стороны общественности Рима. Один шутник саркастически заметил, что было бы хорошо, если император наконец-то найдет себе отца.[716] И все-таки Север показал себя проницательным учеником предыдущих императоров, таких как Август и Веспасиан, которые подкрепляли свою легитимность, делая акцент на своей связи с популярными предыдущими лидерами и иногда приукрашивая их.

Другой выгодной уловкой, как мы уже видели, было подчеркивание своих связей с женами бывших императоров — но Север не мог похвастать личной дружбой или семейными связями со знаменитыми императрицами. Поэтому ему пришлось импровизировать. Он вписал образ обожествленной Фаустины в образ Домны, хотя она, как и он, не имела связей по крови (или каких-либо иных) с Антонинами. Север тщательно выстраивал иллюзию, что его династия пришла от божественного одобрения. История, которую он увидел во сне, о Фаустине, готовившей брачное ложе для него и Домны незадолго до свадьбы, была одним из компонентов такой пропаганды непрерывности и стабильности.[717]

Как следствие, все уголки Римской империи в течение нескольких первых лет у власти перенесли буквально нашествие изображений Северов как семейного союза. Со времени Юлиев-Клавдиев каждый новый императорский Дом отмечался групповыми портретами — но ни один еще не включал жену и детей императора с такой регулярностью. Почти на каждом общественном памятнике, изображающем Северов, Домна с мальчиками была рядом с ним, настойчиво подчеркивая свою символическую важность как матери гаранта будущего династии Северов. Выпуск монет еще более усиливал это послание; золотая аурея, выпущенная в 202 году, несла поясной портрет Домны, обрамленный с обеих сторон профилями ее сыновей. Сопровождающая надпись felicitas saeculi (плодородие эпохи) нарочито перекликалась с похожей монетой, изображавшей Фаустину с ее мальчиками.[718]

Но вскоре образ одного из членов семьи будет уничтожен.

Армии рабов, вольноотпущенников и чиновников, которые управляли императорским домом на Палатине с дней Августа и Ливии, мало видели своих новых жильцов первые десять лет правления Септимия Севера.[719] Бесконечно велась перестройка дворца, в нем добавилась императорская ложа, из которой Север с семьей могли любоваться видом скачек в Большом цирке внизу. Но поначалу у них редко выдавалась возможность наслаждаться этим роскошным зрелищем. После разъездов по империи для устранения внутренней угрозы трону новый император в 197 году отправился морем на восток, чтобы встретить внешнюю угрозу, возникшую от Парфянской империи. В результате его нога не ступала в Рим еще следующие пять лет. Домна с сыновьями продолжали сопровождать Севера в его поездках, как и его ближайший советник-африканец, вновь назначенный преторианский префект Фульвий Плавтиан.

Для Домны путешествие означало желанное возвращение на ее родную землю, в Сирию, и, вероятно, встречу с членами ее эмесской семьи. Жена из местных уроженцев могла помочь Северу в регионе — в это переменчивое, неопределенное время, когда центр забот императора переместился из Рима к окраинам, было политически полезно иметь глаза и уши родных Домны так близко к самым восточным римским границам. Некоторые из ее эмесских родичей на деле уже поднялись до высоких постов внутри круга императора. Самым заметным был зять Домны, Юлий Авит Алексиан, бывший кавалерийский офицер, который стал сенатором в самом начале правления Севера, а позднее получил звание консула. Алексиан был мужем Месы, сестры Домны, которая переехала жить с Домной, когда та стала императрицей, делясь с ней взглядом человека, знающего дворцовую политику изнутри, что пригодилось позднее в ее собственной карьере.[720]

В январе 198 года Север, соперничая с достижениями Траяна, отпраздновал захват парфянской столицы Ктесифона и решил наградить Каракаллу титулом Август — это было явным указанием на него как на наследника; Гете он дал более низкий титул Цезаря. Теперь Домна могла сказать, что она первая римская женщина, одновременно являющаяся женой и матерью двух Августов.

После неудачной попытки осадить арабскую крепость Хатра Север со свитой отправился в 199 году в Египет, повторив путешествие по Нилу, предпринятое Адрианом и Сабиной. Вновь императорское семейство посетило те же самые культурные памятники, что и их предшественники Антонины — в том числе Колосса Мемнона, где Домна смогла прочесть стихи, написанные Балбиллой в память о визите Сабины. Именно в этом путешествии Север отдал свой злосчастный приказ закрепить поющую статую, что заставило ее замолчать навсегда.

В противоположность неестественным, по общему мнению, взаимоотношениям Адриана и Сабины, нет сообщений о каких-то трениях в союзе Севера и Домны. По правде говоря, об их взаимоотношениях вообще мало известно — хотя существуют слухи, что речь Севера на латыни звучала с сильным акцентом, что заставляло его произносить свое имя как «Шептимий Шевер». Из-за этого говорили, что между собой члены императорской семьи общаются на греческом, на котором Домна говорила, когда жила в Эмесе.[721]

Единственный диссонанс вносит «История Августы», утверждавшая, что император отказался развестись с Домной, несмотря на то, что «она была печально известна своими адюльтерами, а также виновна в заговорах против него».[722] Вероятнее всего, это высказывание уходит своими корнями либо в некие традиционные легенды об императорских женах, либо в клеветническую кампанию против нее, которую развернул близкий сподвижник ее мужа, Фульвий Плавтиан, глава преторианской гвардии.[723] Уроженец Лептис Магна, Плавтиан сделал прекрасную карьеру при муже Домны — но, как сообщали, сильно не любил императрицу.

В 202 году императорская семья, наконец, под громкие фанфары вернулась в Рим. Положение Плавтиана как самого могущественного и доверенного помощника императора укрепилось еще больше. Подобно Сеяну, жестокому преторианскому префекту при Тиберии, пытавшемуся втереться в императорскую семью, Плавтиан постарался выдать свою дочь Плавтиллу замуж за Каракаллу, что делало бы его тестем самого будущего Августа. Свадьба состоялась в апреле — как часть празднеств, отмечающих десятую годовщину правления Севера. Она была описана Дионом Кассием, одним из гостей, как расточительное пиршество, когда подарки провезли, выставляя напоказ, через Форум и далее ко дворцу, а гостям подавали как изысканные блюда из приготовленного мяса, так и «живое, сырое мясо», подобно варварам.[724]

Эти детали, как и замечание, что Плавтиан дал за своей дочерью приданое, которое покрыло бы стоимость приданого пятидесяти женщин царского рода, отразили нелюбовь Диона Кассия к отцу невесты. Его он описывал сладострастным и ненасытным, говоря, что тот так много ест и пьет на банкетах, что его рвет прямо за столом и что его страсть по отношению к мальчикам и девочкам расходится с пуританским воспитанием Плавтиллы, которую он держал в затворничестве и отказывал всем посетителям.[725]

Четырнадцатилетний жених Каракалла, в свою очередь, ненавидел Плавтиана и обращался с невестой со злобной презрительностью.[726] Чувства Домны к невестке, которая стала равной ей по рангу после награждения титулом Августа и прическа которой, по крайней мере на ранних портретах, была похожа на ее собственную, не описаны.[727] Но если свидетельства Диона Кассия верны, Домна имела причины бояться внедрения Плавтиана в свою семью: с самого своего появления на сцене он пытался дискредитировать сирийскую императрицу, даже пытал ее друзей, чтобы получить о ней информацию, которую он мог бы слить в уши императора:

«Плавтиан так сильно влиял во всех вопросах на императора, что часто даже с Юлией Августой обращался в оскорбительной манере; он от всего сердца ненавидел ее и всегда жестоко ругал перед Севером. Он имел обыкновение проводить следствия о ее поведении, а также собирал сведения о ней, пытая знатных женщин. По этой причине она начала изучать философию и проводила дни в компании софистов».[728]

Письменные свидетельства Диона Кассия о том, что Юлия Домна перед лицом преследований со стороны Плавтиана ушла во внутренний мир и философские беседы, стали основой для ее образа, выделяя ее как первую из императорских женщин, реально занимающуюся интеллектуальным делом. Это дополняет знаменитые ремарки, сделанные одним из ведущих литераторов того времени, греческим софистом и близким другом имперского двора Филостратом, который отметил в прологе своей самой знаменитой работы, «Apollonius of Tyana» (биография неопифагорейского философа I века), что в поисках для его работы ему помогала особая личность, сама Юлия Домна, в круг которой он входил: «потому что она любила и вдохновляла все риторические упражнения — она усадила меня за переписку этих работ… и за шлифовку их стиля».[729]

Круг Юлии Домны долгое время был предметом страстных разногласий и дебатов. С одной стороны, его сравнивают с салонами образованных женщин Европы XVIII и XIX веков и описывают как место собраний сливок академического общества эпохи Севера — не только софистов вроде Филострата, но и хорошо известных математиков, юристов, историков, поэтов и врачей.[730] Против существования такого знаменитого салона свидетельствует то, что Филострат, единственный наш древний источник, упоминавший о таком круге, называет лишь одного его члена — софиста и риторика по имени Филиск из Фессалии, который «примкнул к кругу математиков и философов вокруг Юлии и получил от нее, с согласия императора, место риторика в Афинах».[731] Как доказывают важные исследования, личности многих других вероятных членов кружка Домны, включая Диона Кассия и Галена, предполагались только по утверждению историка XIX века, который составил гипотетический список, но чьи догадки впоследствии цитировались другими учеными как факт.[732]

Хотя мы не имеем никакой конкретной информации о членах кружка Домны и даже не знаем, действительно ли она устраивала званые вечера на манер хозяек XVIII века, это не должно загораживать тот факт, что сирийская императрица явно была влиятельным покровителем ученых, обладая значительным интеллектом и интересуясь широким спектром наук, что не было свойственно, насколько известно, ни одной другой императрице. Конечно, ее помощь Филострату и Филиску полностью совпадала с покровительственной ролью, которую мы уже видели у других имперских женщин, таких как Оливия, которой Витрувий выражал признательность за то, что вдохновила его на «Архитектуру», или Плотина, которая продвигала своего кандидата на руководство эпикурейской школой в Афинах. Но Домна делала гораздо больше: похоже, она сама участвовала в беседах не только о философии, но также и о риторике — а ведь эти два предмета представляются большинством римских литературных источников как сфера интересов исключительно мужчин. Сохранилось обтекаемое письмо, адресованное Филостратом Юлии Домне, которое, судя по всему, является продолжением идущего между ними диалога. В нем он пытается убедить свою патронессу в достоинствах цветастого риторического стиля софистов и побуждает ее опровергнуть атаки на них «при [ее] мудрости и знаниях».[733]

Юлия Домна была первой женщиной имперской эры, которая имела интерес и способности к обоим «мужским» предметам, риторике и философии, подтвержденные общественным признанием.[734] Но вопрос о том, что должно составлять женское образование, все еще оставался спорным. Один пародист II века высмеивал стремление модных женщин, находящихся под влиянием расцветшей любви римлян к греческой культуре, нанимать риториков, грамматиков и философов из Греции, чтобы те постоянно находились рядом. Некоторые дамы, говорят, получали от своих наставников уроки даже во время одевания, если у них не было отдельного времени на лекцию.[735] Другие писатели горевали уже не по поводу женской распущенности, а о том, что обучение риторике лишило женщин сексуальности: «Ты спрашиваешь меня, почему я не хочу жениться на тебе, Галла? Ты слишком образованная. Мой петушок часто допускает синтаксические ошибки».[736]

Без сомнения, многих мужчин из элиты раздражали попытки женщин проникнуть в определенные сферы образования. Обязанностью римских женщин было оберегать сына от философии, а не заниматься ею самой, руководить обучением сына ораторскому искусству, а не вести речей самой. Однако звучали и другие голоса, один из них принадлежал Сенеке, другой — Плутарху. Они предполагали, что такие предметы, как философия и математика, годятся для обучения и женщин тоже — потому что более широкое образование сделает ее более мудрой женой и лучшей управительницей дома. Пример Домны, конечно же, воспринимался как эксцентричность, позволительная императрице из-за ее высокого и совершенно отдельного статуса. Но он мог также означать, что как минимум среди женщин привилегированных классов компетентность в этих интеллектуальных сферах не была ни табу, ни редкостью, как хотят нас заставить поверить наши более саркастические источники.

Несмотря на политическую охоту за ведьмами, ведшуюся против Домны Плавтианом, общественный фронт династического союза у Северов какое-то время сохранялся. Вскоре после празднования десятилетней годовщины правления, состоявшейся в 202 году, Север взял всю семью, включая новых ее членов, Плавтиана и Плавтиллу, в тур по Африке — первое путешествие Домны в этот район. В маршрут входило посещение родины Севера, города Лептис Магна. Сегодня это один из лучше всего сохранившихся римских городов Средиземноморья.

Лептис пережил подъем во время правления его самого великого сына, когда Север тратил огромные суммы, чтобы превратить город в витрину римского правления в Африке. К моменту, когда императорская семья прибыла сюда в 202 году, разворачивалось строительство огромного нового форума, достраивались обрамленные колоннами аллеи, бежавшие от публичных бань вниз, к недавно завершенному новому порту. Всюду, куда бы ни шли члены императорского семейства, их встречали радующие взгляд только что завершенные статуи: самих Севера и Домны, их сыновей, новых членов семьи Плавтиана и Плавтиллы и даже первой умершей жены императора — Пацции Марцианы, уроженки Лептиса.[737]

Одной из жемчужин нового роскошного архитектурного ансамбля города стала четырехпроходная триумфальная арка, выстроенная на перекрестке двух главных дорог города. Необычным для триумфального памятника стало то, что его декоративное оформление в той же мере отмечало достижения Севера на внутреннем фронте, сколь и в военной сфере. Арка демонстрировала бородатого Септимия и взрослого Каракаллу, приветствовавшего его поднятой правой рукой.[738] На обеих панелях видна фигура Юлии Домны, легко опознаваемая по характерной прическе. Ее бдительное присутствие и между мужем и сыном, и на изображенной рядом церемонии жертвоприношения очень необычно для художественных изображений императриц этой эпохи. Оно служит напоминанием о ее символической роли во внутреннем укреплении семейства, в то время как от родственников мужского пола требовалось военное руководство. Одежда Юлии Домны демонстрирует уже формирующиеся тенденции женской моды III века, которые станут более популярными в ближайшие десятилетия. На одной панели Домна облачена в тунику с прорезными рукавами, которую традиционно носили римские матроны к этому времени. На другой — ее плечи полностью закрыты, прорезы в рукавах затянуты — намек в сторону более закрывающей тело женской одежды, которая станет все более распространенной в наступающем столетии.[739]

После нескольких месяцев в Африке семья снова вернулась в Рим, где вовсю шла подготовка к великому публичному событию — Столетним играм, фестивалю, проводимому каждые 110 лет. Он должен был отметить начало новой эры в римской истории; последние игры проводились во время правления Домициана. Домна стала первой императорской супругой, сыгравшей звездную роль по этому случаю. Она приняла 109 матрон на организованном по случаю игр приеме на Капитолии, данном в честь богинь Юноны и Дианы.[740]

Крепнущее намерение Севера продемонстрировать себя естественным наследником не только предшественников Антонинов, но и первого римского императора уже подтолкнуло его к возрождению суровых законов об адюльтере, введенных Августом, — с поправкой на то, что теперь провинциальным женщинам было позволено разделить права, имевшиеся у римских женщин.[741] Подобные же соображения частично крылись за шефством Домны над реставрацией освященного веками древнего храма Женской Судьбы[742] — того самого, сохранение которого было когда-то любимым проектом Ливии.[743] Совпадали даже два женских имени: Домна на своих монетах значилась как Юлия Августа, тем же титулом именовалась Ливия после смерти ее мужа.[744]

Bête noire[745] Домны, Плавтиан вместе с ее невесткой Плавтиллой тем временем уверенно стали членами клана Севера. Огромное количество изображений Плавтиллы было создано сразу после ее брака со старшим сыном императора; некоторые из более поздних изображают ее с ранее неизвестным типом прически — волосы укладывались в виде плотных косичек, приподнятых на затылке, этот стиль стал популярным среди женщин римской элиты лишь через много лет.[746] Ее лицо и лицо ее отца были изображены на арке в Лептисе Магна и на арке Аргентариев, освященной незадолго до Столетних игр.

И все-таки у Севера росли подозрения по поводу своего помощника. Его насторожило количество статуй в Лептисе, которые, как он обнаружил, были воздвигнуты в честь Плавтиана. Более того, его старший брат Гета, который умер в 204 году, предупредил его, чтобы он остерегался растущих амбиций преторианского префекта.[747] Хотя трещина в их отношениях не пошла дальше, ненависть одного члена семьи к Плавтиану также не охладела, и подтверждение этому проявилось самым неприятным образом в событиях 22 января 205 года.

Согласно детальному изложению Диона Кассия, имперская семья этим вечером только что села обедать, когда во дворец прибыли три центуриона с письмом, содержащим прямое предписание убить Севера и Каракаллу. Вместо этого центурионы, проявив лояльность, передали письмо императору, который немедленно вызвал Плавтиана под предлогом необходимости проконсультироваться с ним о каком-то деле. По прибытии во дворец Плавтиан получил приказ оставить своих сопровождающих снаружи. Насторожившись, он вошел к Северу один и был спокойно допрошен императором. Но как только префект начал опровергать обвинения против него, Каракалла, который находился поблизости, внезапно бросился на тестя. Когда Север оттолкнул его от префекта, Каракалла скомандовал одному из своих слуг убить Плавтиана. Слуга послушался. Кто-то — вероятно, сам Каракалла, хотя впрямую нам об этом не сообщают, — вырвал клок волос с головы Плавтиана, метнулся в столовую комнату и радостно предъявил его Домне и Плавтилле, которые оставались снаружи, все еще ожидая начала обеда. «Смотри на своего Плавтиана», — последовала грубая ремарка, вызвав слезы Плавтиллы и тихое удовлетворение Домны.[748]

Эпизод с передачей письма при помощи центурионов подтверждает версию Диона Кассия о том, что весь эпизод в действительности был разыгран Каракаллой. Теперь сын Севера наконец-то избавился от нежеланной жены, выслав ее на остров Липари, где ее позднее довели до смерти. Образы ее и ее отца были осквернены. Именно их фигуры первоначально занимали пустующее место рядом с Каракаллой на арке Аргентариев. Надпись на арке была также перебита, чтобы уничтожить их имена. Домна, возможно, получила выгоду из этой подчистки, так как на арке освободилось место для дополнительной надписи после того, как в 211 году ее наградили новым титулом: Mater Senatus et Patriae (Мать Сената и Родины). Часть уцелевших статуй Плавтиллы носят знаки физического воздействия и глумления; глаза юной Августы на них выдолблены, будто отражая желание Каракаллы отомстить тем же самой жене.[749]

Несмотря на то что Плавтиан был убран, Каракалла явно все еще оставался неудовлетворенным. Теперь фокус его антипатии перенесся на другую цель — на младшего брата Гету, с которым в 205 году они стали консулами. С возраста шестнадцати и пятнадцати лет соответственно мальчики соперничали в сексуальных победах и в спортивных соревнованиях, даже вызывая друг друга на гонки колесниц. Они боролись друг с другом настолько агрессивно, что Каракалла упал однажды с двухколесной колесницы и сломал ногу.[750]

Их отец тем временем испытывал все больше беспокойства, так как после его возвращения в Рим в 204 году Италию сотрясли политические беспорядки. Бесконечные художества его сыновей тоже не ускользнули от внимания императора. Когда от губернатора Британии в 208 году прибыло письмо с просьбой прислать помощь против восставших там мятежников, Север ухватился за возможность приставить Каракаллу и Гету к какому-то нужному занятию, а заодно и самому в последний раз размять свои солдатские мускулы.[751]

Север собрал всех домочадцев, жену и сыновей, а также всю бюрократическую машину правительства и возглавил поход в «пустой и болотистый» северный край, Британию.[752] Императору было уже шестьдесят три года, его тяжело мучили боли в икрах и ступнях (возможно, подагра или артрит), в итоге старого солдата пришлось нести в носилках большую часть пути. Для Домны это стало завершением путешествия из одного края империи в другой — из Сирии на востоке до Британии на западе.

По прибытии на остров императорская свита, включавшая зятя Домны Александра, разместилась в Эбораке (нынешний Йорк), из которого Север и Каракалла осуществляли военные вылазки, чтобы подчинить Северную Шотландию, в то время как Гета оставался с матерью в Эбораке, осуществляя контроль за административными делами империи.[753]

Дела Домны во время трехлетнего пребывания семьи в Британии по большей части не зафиксированы историками — за исключением одного странного столкновения с женой влиятельного члена британского клана. Дело было так: уже после того, как мир между римлянами и британскими мятежниками был подписан, Домна и жена одного из каледонских послов, Аргентококса, очевидно, стояли, разговаривая о различиях в сексуальном поведении римских и британских женщин. Говорят, Домна произнесла шутливую ремарку о свободе британских женщин и легком сближении со своими мужчинами. Ее собеседница огрызнулась: «Мы исполняем требования природы гораздо лучше, чем делаете это вы, римские женщины; так как открыто общаемся с лучшими мужчинами, в то время как вы позволяете себе тайком быть совращенными самыми подлыми».[754] Этот эпизод, рассказанный Дионом Кассием, интересен в контексте возвращения Севером законов Августа об адюльтере и демонстрирует любопытное опровержение типичного римского предубеждения против «варварской» сексуальности. Тут римских женщин поразили их же оружием, приведя в замешательство Домну, — которая, конечно же, не могла не знать о поведении многих своих предшественниц. Хотя, вероятнее всего, этот рассказ вымышлен, он подтверждает еще один момент: часть задач императрицы в путешествиях по провинциям состояла, как и у современных первых леди, в общении с женами местных сановников.

Тем временем, как показывают надписи, пока Домна находилась в Британии, она получила добавление к своему списку почетных титулов: Mater Augustorum, то есть «Мать Августов». Это говорит о присвоении Гете ранга Августа, как и его брату. Имперский монетный двор, готовивший дизайн новых монет даже в отсутствие императора в столице, выпустил памятную золотую монету aurei, изображающую всех четырех членов семьи: Септимия и Домну на одной стороне, Каракаллу с Гетой на другой. Юноши были изображены с бородами, чтобы подчеркнуть их превращение из мальчиков в мужчин.

Увы, сопровождающая их изображения надпись Perpetua Concordia, то есть «Вечное Согласие», стала теперь фикцией.[755] Соперничество Каракаллы и Геты достигло новых высот ненависти, и рассказы многих историков изобилуют сообщениями о том, что все более усиливающееся стремление Каракаллы покончить с младшим братом стало не на шутку тревожить больного отца. Несмотря на то что Север подозревал тут угрозу и своей жизни (говорят, Каракалла даже пытался поразить отца мечом, когда они вместе ехали верхом), император не наказал старшего сына, позволив «своей любви к отпрыску перевесить любовь к своей стране; но, сделав так, он предал другого своего сына, так как хорошо понимал, что произойдет».[756] Это зловещее предсказание вскоре исполнилось.

4 февраля 211 года Север умер в Эбораке в возрасте шестидесяти шести лет — официально от болезни, хотя многие подозревали руку Каракаллы.[757] Смерть императора сразу же обострила уже существовавшую вражду между сыновьями, которым Север завещал совместное правление, вызвав сильнейшую тревогу у Домны и у группы советников, которые были назначены руководить шагами молодых Августов. Ситуация стала еще более опасной из-за пребывания семьи в Британии, далеко от столицы и Сената, который один мог ратифицировать вступление во власть.

Каракалла, популярная фигура в армии, первоначально попытался уговорить военных целиком встать на его сторону, но их отказ, вкупе с уговорами Домны и группы советников, заставили его на время заключить шаткое перемирие с Гетой. Кремированные останки Севера были привезены в Рим в пурпурной урне, которую несла, вероятно, сама горюющая Домна, как отзвук подобных переездов, совершенных предыдущими имперскими женами.[758]

Но едва закончились публичные похороны в столице, на которых восковую фигуру обожествленного императора окружал с одной стороны одетый в черное Сенат, а с другой делегация знатных матрон, одетых в простые белые платья, как вражда между двумя новыми соимператорами вспыхнула снова. Литературно говоря, между ними была проведена условная демаркационная линия. Был разделен не только огромный имперский дворец с созданием отдельных входов и разделом жилых помещений, но, согласно одному рассказу, братья тут же начали вести переговоры о разделе самой империи.[759] Это явно было больше, чем могла вынести Домна. По рассказу Геродиана, вызвав братьев с их советниками на встречу, она, подражая примеру женщин-миротвориц древности, таких как Октавия и Сабина, обратилась к двум своим мальчикам, прося их прийти к общему решению:

«Юлия заявила: „Мои сыновья, вы нашли способ разделить землю и море… Но как насчет вашей матери? Как вы предполагаете поделить ее? Как предполагаете поделить и разрезать мое несчастное тело? Отлично: сначала убейте меня, и каждый из вас возьмет часть моего разорванного тела на свою территорию и закопает ее там. Только таким образом я смогу быть разделена между вами вместе с землей и морем“. С этими словами она начала рыдать и причитать. Затем она обхватила их обеими руками и притянула к себе в объятия, пытаясь примирить их».[760]

На некоторое время вмешательство Домны сработало. Два сына правили вместе, а ее почести и привилегии лишь увеличились при таком двойном правлении. В 211 году к надписям на ее монетах добавились титулы Pia (Благочестивая) и Felix (Счастливая) — ранее они были исключительной привилегией императоров. Монеты, выпущенные в связи с официальным объявлением обожествления Севера, также дали ей дополнительный титул Mater Patriae, «Мать Отечества».[761] Это был тот самый титул, который Тиберий запретил Сенату давать Ливии. Теперь стало ясно, что Домна превосходит по титулованию свою великую предшественницу, родоначальницу империи. В конце концов, даже Ливия не могла похвастать брачными и материнскими связями с тремя Августами.

И все-таки еще до того, как формальному соглашению о гармоничном разделении власти между сыновьями Домны исполнилось два года, оно было безжалостно разорвано. 26 декабря 212 года Каракалла пригласил Гету в покои матери под предлогом разговора о более глубоком примирении, а там отдал своей охране приказ заколоть своего 23-летнего брата. Рассказ Диона Кассия об этом событии сообщает, что Гета пытался найти спасение у матери, которая была так же обманута относительно намерений Каракаллы, как и он. Когда к нему двинулись его убийцы, Гета беспомощно обращался к ней до последнего вздоха, а его кровь залила руки Домны. Сцена была настолько ужасной, что шокированная Домна даже не заметила, что сама получила удар по руке.[762]

Немедленно поступил приказ безжалостно уничтожить все портреты Геты, в результате возникли едва замаскированные срезы на монументах, таких как арка в Лептис Магна и арка Аргентариев, где надпись, славящая Домну как мать Августов, была цинично переделана, чтобы читалась как мать Августа — теперь только одного.[763] Монеты с изображением Геты были переплавлены во всех уголках империи, было объявлено уголовным преступлением даже произнесение или написание его имени. Но не только память о Гете стала жертвой вычеркивания; существовали даже обряды поругания. Грубая пустота без лица, оставшаяся от стирания его портрета на Берлинском тондо, к примеру, содержит признаки того, что его закидывали экскрементами.[764]

Несколько изображений Геты, в основном на личных украшениях и предметах, таких как геммы и печати, все же сохранилось. История о том, что Каракалла часто разражался слезами при виде портрета своего мертвого брата, интерпретировалась как свидетельство того, что упомянутые образы принадлежали горюющей матери Геты.[765] Но если императрица и хотела публично оплакать своего младшего сына, такой возможности ей дано не было:

«Ей не позволяли горевать или рыдать по сыну, хотя он встретил столь ужасный безвременный конец (ему было только двадцать два года и девять месяцев), — наоборот, ее принуждали веселиться и смеяться, как будто при какой-то большой удаче; тщательно следили за всеми ее словами, жестами и переменами цвета лица. Так ей, единственной Августе, жене императора и матери императоров, не позволялось даже в одиночестве лить слезы в ее глубокой печали».[766]

Диктат Каракаллы в этом вопросе был настолько жестким, что последняя женщина последней династии, Корнифиция, дочь Марка Аврелия и Фаустины и сестра Коммода, была предана смерти лишь за то, что оплакивала вместе с Домной смерть Геты.[767]

При всей осознаваемой беспомощности Домны перед лицом личной трагедии, по иронии судьбы пятилетнее пребывание Каракаллы во главе династии Северов проходило в эру, когда именно ей довелось оказывать самое прямое влияние на имперский порядок. В отсутствие у нового императора супруги после уничтожения Плавтиллы в ссылке на Липари, Домне фактически пришлось играть партию римской королевы-матери, которую сначала Ливия, а затем Агриппина Младшая исполняли при своих сыновьях. По абсолютному контрасту с этими двумя матерями карьера Домны шла совершенно без ее желания — благодаря убийству ее сына, а не из-за подозрительной смерти мужа.

Каракалла, как и несколько его предшественников, мечтал стать народным героем и походить на Александра Великого. В 214 году, после завершения кампании на Дунае, императорский двор остановился к востоку от Антиохии, в Сирии, на родине Домны. Тут, отдавая должное ее превосходному образованию, на нее возложили ответственность за ведение греческой и латинской переписки Каракаллы и ежедневный просмотр писем, которые приходили молодому императору из различных частей империи. Такие обязанности обычно поручались ab epistulis (секретарю-вольноотпущеннику). Хотя предыдущие императрицы, такие как Ливия и Плотина, вели переписку с просителями, обращавшимися к императору, нет свидетельств, что какой-либо женщине раньше давали подобную официальную роль в императорской администрации.

Более того, Домна, несмотря на широко известную нелюбовь к Каракалле, как говорят, давала ему полезные советы по множеству вопросов. Когда она как-то упрекнула его в чрезмерных расходах на армию, Каракалла беззаботно ответил: «Не расстраивайся, мать: во всяком случае, пока у меня в руках есть это, — и показал ей свой меч, — мы не будем испытывать недостатка в деньгах».[768]

Такие истории плюс утверждения, что Домна устраивала общественные приемы для самых выдающихся людей, точно так же, как и сам император, и что ей была выделена для безопасности своя команда преторианской гвардии, привели некоторых современных историков к сверхоптимистичному заключению, что Домна на деле была сорегентом своего сына — иными словами, что она имела свой механизм административной власти, далеко выходящий за разовые моменты влияния. Такие моменты, обеспеченные близостью к императору, были в руках и у Ливии, и у Агриппины. Но «История Августы» сообщает даже пикантную историю, как Каракалла женился на «очень красивой» Домне (ошибочно считая ее мачехой), соблазнившей его обнаженными прекрасными формами. Таким образом, к списку его преступлений, который уже включал братоубийство, добавлялся еще и инцест. В то же время Геродиан заявляет, что пока император с матерью находились в Александрии, среди горожан ходил целый ряд издевательских карикатур на Каракаллу, напоминавших об убийстве Геты и называвших Домну «Иокастой» — по имени матери Эдипа, которая нечаянно вышла замуж за своего сына-отцеубийцу, не зная, кто он такой.[769]

Слухи о якобы инцесте Агриппины с ее сыном и описания о попытках Домны соблазнить его показывают намерение источника изобразить Каракаллу вторым Нероном. Но все-таки атмосфера в императорском доме и отношения между Домной и Каракаллой после жестокого убийства им своего брата удивляют.[770] Неужели Домна сама прагматично выбрала стиль поведения, оставшись советником своего выжившего сына — или она выполняла эту роль по принуждению Каракаллы, пряча за маской глубокую скорбь по младшему сыну и по мужу? Неужели ее решение не раскачивать лодку было вызвано мыслями о судьбе Агриппины Младшей в руках Нерона? Мы этого не знаем. Но и она, и Каракалла, по крайней мере, сознавали ее значение как единственного символа материнской и домашней власти, возможного для использования его режимом. Плавтилла была мертва, а Юлия Меса, будучи сестрой Домны, а не Севера и не Каракаллы, не подходила для традиционного женского домашнего сюжета.

Короткое правление Каракаллы все-таки содержало одну важную историческую веху, а именно — эдикт, изданный в 212 году, который гарантировал римское гражданство всём свободнорожденным жителям империи. Этот на первый взгляд либеральный жест на деле имел целью увеличение ежегодного налога для наполнения военной казны, которая настойчиво опустошалась Каракаллой на амбициозные военные кампании — сначала против упорных германских племен, а затем против парфян. Во время своего правления он делал частые прибавки к жалованью солдат, заигрывая с римским населением и с армией. Портреты изображали его как энергичного полководца, предваряя модные попытки некоторых современных политических лидеров подать себя электорату с помощью военных достижений. Но в конце концов он был убит собственными солдатами во время военной кампании, когда облегчался на дороге возле Карры (в современной Турции) 8 апреля 217 года. В результате императором стал Опеллий Макрин, преторианский префект Каракаллы. Согласно Диону Кассию, это удачное возвышение не состоялось бы, если бы письмо, предупреждавшее Каракаллу о заговоре, не было послано сначала в дальний путь до Антиохии, где Домна сортировала всю корреспонденцию, так как Север не хотел, чтобы лишние письма беспокоили его.[771]

Когда Домна получила известие о смерти Каракаллы, за которым вскоре последовало прибытие урны с его пеплом, новость, видимо, вызвала у нее глубокий испуг.

«При известии о смерти сына она была так потрясена, что наносила себе яростные удары и пыталась заморить себя до смерти голодом. Она так страдала теперь, когда он был мертв, тот самый человек, которого она ненавидела, когда он был жив, — но не потому, что хотела, чтобы он оставался живым, а потому, что беспокоилась, что придется вернуться к частной жизни».[772]

Рассказы о ее последующих действиях слегка варьируются. Дион Кассий сообщает, что ее волнение дало выход диким мыслям о попытке самой захватить власть, прежде чем попытаться заморить себя до смерти голодом. Однако смерть ее была уже предрешена благодаря раковой опухоли груди, которую она обострила ударом в грудь, услышав о смерти Каракаллы. Геродиан соглашается, что она совершила самоубийство, но намекает, что ей, возможно, предложили сделать это, не оставив выбора. Однако новый император, Макрин, по крайней мере на публике, выказывал должное уважение к вдове Септимия Севера, позволив ей сохранить свою охрану и послав ей в знак мира ветвь оливы.

Однако похоже, что теперь, когда ее муж и сыновья, благодаря которым она приобрела, к добру или к худу, публичную роль и ощущение цели в жизни, были мертвы, Домна не видела ничего, что осталось бы для нее в новой администрации. Возможно, как и другая императорская мать, Антония Младшая, она сочла предложенное ей самоубийство самым лучшим выходом — тем более что его респектабельность подкреплялась примерами других римских героинь, таких как Лукреция.[773]

После ее смерти останки Домны были привезены назад в Рим ее сестрой и компаньонкой Юлией Месой и помещены, по неясным причинам, в мавзолее Августа — хотя позднее их перенесли, соединив с пеплом мужа, в мавзолей Адриана.[774] Вскоре было приказано обожествить Домну — вероятно даже, что по прямому указанию Макрина. Он мог прекрасно понимать политическую выгоду в демонстрации почтения матери Каракаллы, тем более что ее личная нелюбовь к непопулярному сыну была известна всем. Таким образом, Домна присоединилась к пантеону обожествленных ранее имперских женщин.[775]

Со смертью правящего императора и королевы-матери Макрин стал первым римским императором, не побывавшим предварительно сенатором. Он прервал линию наследования Северов, уже неспособную восстановиться. Каракалла не женился снова после высылки Плавтиллы, а его смерть без наследников подстегнула узурпатора. Готовясь завершить свою жизнь, Юлия Домна могла надеяться остаться в истории как первая и последняя императрица Северов.

И она ею была — хотя и не совершила решительных поступков и не принесла выгод своей эмесской семье.

После смерти сестры Домны недавно овдовевшая Юлия Меса, чья семья двадцать пять лет пользовалась положением привилегированных гостей императорского дворца, была выставлена на улицу. Это семейство включало двух дочерей, Юлию Соэмию и Юлию Мамею, и двух внуков-подростков: сына Соэмии Авита и сына Маммеи Бассиана. В римском императорском наследовании не было прецедента перехода власти к отпрыску сестры императрицы, поэтому у Макрина не было очевидной причины бояться вызова от этих сирийских мальчиков. Но Макрин с трудом содержал римскую армию, которая при транжире Каракалле привыкла к высокому жалованью, и его разозленные солдаты начали искать новый источник доходов.[776]

Кому первому пришла эта идея, неясно. И Геродиан, и «История Августы» заявляют, что это была сама Меса — достаточно богатая, чтобы предложить легионам финансовый стимул, чтобы убрать Макрина. Дион Кассий это отрицает, заявляя, что все придумали эмесские друзья семьи по имени Евтихиан и Ганнис. В любом случае в мае 218 года, через год после начала правления Макрина, был приведен в действие дерзкий план объявить императором сына Соэмии Авита. 14-летний Авит был представлен легионам, стоящим возле Эмесы. Они приветствовали мальчика как истинного наследника Каракаллы — без сомнения, соблазненные обещанием хорошей награды за изменение своей присяги Макрину.[777]

В ответ Макрин объявил войну Авиту и его кузену Бассиану, «а также их матерям и их бабушке». Последовал месяц сражений, в ходе которых родилась легенда, что Меса и Соэмия предотвратили поражение своей армии, выскочив из колесниц и умолив мужчин удерживать позиции. 8 июня Макрин был разбит при Антиохии и впоследствии убит, его портреты приговорили к уничтожению. Династия Севера, или, вероятно, следует сказать династия из Эмесы, снова оказалась на коне.[778]

Авит, более известный как Элагабал[779] — по культу, который создал он и его семья, — правил пять лет. Его эпоха как императора была примечательна удивительной общественной ролью, которую играли в его администрации мать и бабушка. (Ни одна из его трех жен не получила такой возможности.) Каждая удостоилась титула Августы — это единственные известные нам женщины, которых приглашали посещать заседания Сената. Предположительно, был создан особый «Женский Сенат», чьи заседания на холме Квиринал возглавляла Соэмия.[780]

Однако этот предполагаемый женский сенат вовсе не был каким-то революционным явлением. Его смысл в основном заключался в создании педантичного списка женского этикета — например, кто имеет право украшать золотом или драгоценными камнями туфли, кого могут носить в носилках и из какого материала они могут быть сделаны и кто должен первым целовать во время социальных приветствий.

Древняя литературная традиция не интересовалась приукрашиванием тела; Эразм, например, в своем трактате 1529 года «Senatulus» («Маленький Сенат»), одной из немногих работ Средневековья и Возрождения, посвященных Элагабалу и «Женскому Сенату» Соэмии, высмеивал то, что он считал чрезмерной вычурностью в стандартах одежды.[781] Подобно предыдущим римским первым леди, репутация Соэмии и Месы лучше понимается при рассмотрении ее отражения на их императоре. Когда анонимный автор «Истории Августы» писал, что Элагабал находился «целиком под контролем своей матери [Соэмии] и на деле не вел никаких общественных дел без ее согласия, хотя она жила как проститутка и практиковала все способы распутства во дворце», то такой портрет был оскорблением в первую очередь Элагабала, чье правление соперничало с правлением Нерона и Коммода репутацией одного из самых распущенных императоров в римской истории.[782] На высшие посты назначались дворцовые слуги — погонщики мулов, повара и слесаря. Новый император содержал гарем из мужчин и женщин, требуя, чтобы они депилировали лицо и лобок. Наконец, самым серьезным обвинением против Элагабала стала его попытка ввести культ его одноименного эмесского бога Элагабала в качестве главного божества римского пантеона.

Его одежда также бросала вызов римскому обществу. Перед тем как он впервые появился в Риме, его бабушка Меса пыталась предупредить внука, что пурпурное одеяние и золотые жреческие украшения будут негативно восприняты публикой, которая, несмотря на приток в элиту выходцев с Востока, все еще была склонна рассматривать иностранные традиции как «бабские». Но Элагабал не обратил на предупреждения никакого внимания.[783]

В конце концов его заставили обратить внимание на предупреждения бабушки Месы о сомнительности его положения, и 26 июня 221 года 16-летний Элагабал усыновил своего 20-летнего кузена, Севера Александра, сына Юлии Мамеи, дав ему титул Августа и объявив его своим наследником. Таким образом, в императорском доме были созданы два лагеря и два соперника, два Августа — с Соэмией с одной стороны и ее сестрой Мамеей — с другой. Как сообщают историки, Мамея умно разыграла свои карты, удерживая своего сына подальше от кузена с сомнительной репутацией и тщательно спланировав его образование. Когда ревность Элагабала к популярности молодого кузена стала очевидна, Мамея организовала так, чтобы только ее собственным, наиболее доверенным слугам позволялось готовить и подавать пищу Александру. Она тайком платила преторианцам, чтобы обеспечить защиту своего сына, поощряемая своей матерью, Месой, у которой Элагабал никогда не был в любимцах.[784]

Напряжение росло, пока Элагабал не попытался убить Александра, что рикошетом ударило по нему самому. 12 марта 222 года Элагабал и Соэмия сами были жестоко убиты. Дион Кассий дает ужасающее описание их смерти: когда восемнадцатилетнего Элагабала вытащили из его укрытия, Соэмия, цепляясь за сына, была убита вместе с ним. Им отрубили головы, а лишенные одежды тела таскали по улицам Рима, после чего бросили в Тибр. Хотя многие другие римские первые леди погибли насильственной смертью, подобное осквернение останков случилось первый и единственный раз.[785] Это стало отражением не только ненависти, вспыхнувшей между двумя частями императорской семьи, но и повышенной заметностью высокопоставленных женщин в общественной жизни: их унижение также становилось общественным событием.

Таким образом 14-летний Александр Север стал вторым императором оперившейся сирийской династии. Подготовила его Юлия Меса, а Юлия Мамея теперь заняла место своей сестры в роли императрицы-матери. И она, и ее сын вызывали куда меньше обвинений со стороны древних историков, чем их непосредственные предшественники, — хотя, как и Элагабал, новый император, по слухам, тоже в значительной степени находился под каблуком своей матери: «она взяла на себя направление его дела и собрала мудрых людей для обучения своего сына, чтобы привить ему правильные привычки; она также привлекла лучших людей в Сенате в качестве консультантов, спрашивая их, как лучше делать то или иное».[786]

Такая сыновняя мягкотелость заработала Александру в литературных источниках прозвище Alexander Mameae, «Александр, сын Мамеи»[787] — перевертыш обычной комбинации, где римский мужчина именовался по имени своего отца. Тиберий резко отверг подобный титул, когда принял трон. На деле это женское имя рядом с именем Александра, использовавшееся даже в официальных надписях, демонстрирует нескрываемую роль матери и бабушки императора в общественном облике нового режима.[788]

Александр рано заслужил похвалы своим сдержанным поведением, здравомыслящими отношениями с Сенатом и несколькими удачными политическими назначениями. Сам Дион Кассий был доволен, когда его вторично наградили должностью консула; этой наградой завершается его описание истории того периода. Женщинам больше не позволялось входить в палаты Сената — это свидетельствует, что политическая роль Соэмии и Месы не отражает реального поворота в отношении римлян к присутствию женщин в правительстве.[789]

Несмотря на единое мнение древних комментаторов о том, что мать и бабушка манипулировали Александром как марионеткой, выбирая ему советников и друзей по своему вкусу, новый император не получал никаких экстравагантных или исключительных почестей. Вместо этого Меса и Мамея довольствовались теми знаками почета, что уже были введены для предыдущих Августов. Согласно записям, подчеркнуто скромный образ жизни Мамеи явно демонстрировал возвращение к образцам Ливии и Плотины.[790]

Со смертью своей матери Месы примерно в 223 году (и последующим ее обожествлением) главную женскую роль в семье приняла Мамея. Она не уступила ее даже тогда, когда ее сын женился в 225 году, и еще одна женщина опять разделила с ней титул Августы. Это была Саллюстия Орбиана, дочь могущественного сенатора Саллюстия. Аппарат нового правительства быстро принялся за работу, подчеркнув значимость нового союза с помощью имперских монетных дворов. Кандидатуру Орбианы выбрала для сына сама Мамея, в честь празднования императорской свадьбы была отчеканена монета, изображавшая невесту и Александра на лицевой стороне и новую свекровь на другой. Но в 227 году, после двух лет брака, Саллюстий был казнен по обвинению в заговоре, а Орбиана, в свою очередь, сослана в Ливию. Поговаривали, что Мамея завидует ее титулу, почестям и изображениям на монетах — хотя Мамея сохраняла фактическую роль императрицы-матери.[791]

В отличие от Каракаллы Александр, как говорили, любил свою жену Орбиану, но страх перед матерью помешал ему вступиться за нее. Это продемонстрировало, кто настоящий хозяин в императорском дворце. Описания Александра как слабовольного исполнителя воли своей матери разбавляются более благоприятными историческими свидетельствами о нем как о преданном сыне, построившем для своей матери дом и бассейн рядом с Байей, и о Мамее как добропорядочной матроне, которая сама вскормила сына грудью по совету мудрых людей. Такое воплощение материнства захватило воображение более поздних христианских писателей, подававших Мамею в качестве потенциальной христианки и утверждавших, что она когда-то вызвала к себе богослова Оригена, чтобы тот дал ей христианские наставления.[792]

Александр правил восемь лет, в течение которых набор девизов и богов-покровителей на монетах его чеканки демонстрировал растущую военную угрозу с востока. В 224 году персидский правитель Артаксеркс убил последнего владыку Парфянского царства, Артабана, и стал основателем могучей династии Сасанидов, которая будет править этим регионом в течение следующих 400 лет. Попытки договориться с новым соперником Рима не удались, и в 231 году Александр объявил войну Персии. На монете, отчеканенной в связи с этим событием, Александр изображен в виде великого воина, а Мамея — в образе Venus Victrix, «Венера Победоносная».[793] От имени обоих, императора и его матери, солдатам были розданы щедрые подарки с целью укрепить их готовность к борьбе и лояльность Александру. Однако беспорядочные и неудачные действия армии вызвали недовольство войск, и обвинения за отсутствие успеха были направлены на Мамею. Ее обвиняли в «женской робости» и повторяли старую поговорку о том, что женщине не место на поле боя.[794]

Тем временем начались беспорядки и на северных границах империи. Зимой 235 года Александр и Мамея вместе отправились в Рейнские земли, чтобы встретить угрозу германских племен. 22 марта 235 года повторилась история Элагабала и Соэмии: на 27-летнего Александра и его мать, Юлию Мамею, напали солдаты под предводительством офицера по имени Максимин Тракс. Александр, как сообщили, пытался укрыться за матерью, обвиняя ее во всех неудачах, пока их обоих не закололи насмерть.[795]

Александр стал последним императором Северов, а Мамея их последней императрицей. Эта династия просуществовала достаточно долго — целых сорок два года, включая краткий период, когда власть временно захватил Макрин. Ее падение ввергло Римскую империю в довольно темные времена ее истории. Это отразилось и в скудости исторических источников, доступных для изучения, и в удивительно быстрой смене императоров, которые поднимались и падали, как домино, в течение следующих пятидесяти лет. Ни одна римская женщина не оставила ни малейшего следа в истории этого периода.

Когда видимость стабильности в конце концов была восстановлена, политический пейзаж выглядел уже совсем по-иному. Искоренение Каракаллой всех своих наместников от Рима до Антиохии в 214 году предопределило создание новых столичных городов по всей империи в конце III и в IV веках, обусловленное стратегическими нуждами различных императоров. Процесс установления новых династий тоже изменился с появлением многих правителей, часто делящих власть. И что самое важное — возникла новая доминирующая религиозная сила, революционизировавшая политическую, социальную и культурную жизнь империи. Это стало тем самым развитием, которое должно было также трансформировать роль императорских женщин.

Глава восьмая

ПЕРВАЯ ХРИСТИАНСКАЯ ИМПЕРАТРИЦА

Женщины в эпоху Константина

Сообщалось (и я первая верю в это), что всего несколько лет тому назад леди, известная своим неприятием церкви, вернулась из Палестины в состоянии экзальтации. «Наконец-то я узнала истинную суть, — рассказала она своим друзьям. — Вся история распятия была придумана британской женщиной по имени Элен. Гид показал мне то самое место, где все произошло. Даже священники признают это. Они называют свою церковь „Изобретение Креста“!»

Ивлин Во, предисловие к «Елене», 1950 г.

В 1945 году, вскоре после выхода романа «Возвращение в Брайдсхед», Ивлин Во засел за новый проект с рабочим названием «Поиски вдовствующей императрицы». Более пяти следующих лет, приведших к появлению в 1950 году книги, этот проект попеременно то вдохновлял, то глубоко разочаровывал его, и он справедливо предвидел, что книга принесет ему наихудшие за всю его карьеру отзывы. И все-таки Во считал эту мало теперь читаемую работу своим шедевром. По словам его дочери Харриет, это одна из его книг, которые он так любил читать семье вслух. Ее темой, очень близкой новообращенному католику Во, была жизнь и время Елены — матери первого римского католического императора и женщины, которую Во позднее точно описал как «в свое время буквально самой важной в мире». «И все-таки, — добавил он, — мы почти ничего не знаем о ней».[796]

Хотя подробности ее жизни скудны, следы, оставленные в истории матерью Константина, глубже, чем следы, оставленные Ливией, Мессалиной, Юлией Домной и остальной когортой римских имперских женщин, вместе взятых. От канонизации в качестве христианской святой до появления ее имени в многочисленных местах географической карты, включая остров, где Наполеон провел свои последние дни, исторический и литературный вклад Елены поистине поразителен.[797] И все это — заслуга лишь ее самой, незаметной женщины неизвестного происхождения и скромного образования, которая, благодаря серии странных поворотов судьбы, в конце III века и начале IV века поднялась к старости до ранга Августы.

Толчком для возникновения западной цивилизации стало решение ее сына Константина, в 306 году ставшего императором, встать на защиту до тех пор малочисленного культа христианства. Это решение почти невозможно переоценить. Оно полностью трансформировало социальную, политическую и религиозную картину Древнего мира и передало потомству наследие, которое формировало историю в Средние века и далее. Оно также имело глубокие последствия в жизни римских женщин начиная с IV века. Там, где Ливия однажды заложила основу для понимания роли римской первой леди, Елена теперь стала ролевой моделью для нового типа императриц: христианской супруги. Елена проложила дорогу для всех следующих поколений римских и византийских императриц. Для тех, кого она вдохновляла, честь быть названной «новой Еленой» стала абсолютной похвалой.

В темную эпоху, последовавшую за убийством весной 235 года Александра Севера и его матери, Юлии Мамеи, усилилось давление со стороны оживившихся персов на востоке и германских племен, таких как готы, на северной границе Римской империи. Одновременно пришли серьезные финансовые проблемы, возникшие из-за больших расходов на отражение военных угроз на столь большом количестве фронтов и на поддержание лояльности солдат правящему дому. Вместе это создало взрывоопасную атмосферу в сердце империи. Императорам III века более чем когда-либо требовалось быть и монархами, и солдатами, что увеличивало их шанс погибнуть в битве или быть убитыми взбунтовавшимися войсками. Скверное государственное управление и общий экономический спад способствовали возмущению при дворе. Не менее пятидесяти законных и незаконных претендентов на пурпурную мантию были объявлены императорами между 235 и 284 годами.[798]

Гниение было временно приостановлено в 270 году с приходом к власти Аврелиана, который во время своей попытки восстановить некоторую стабильность империи смог уберечь римские земли от самой известной женщины того периода — сирийской царицы Зенобии из Пальмиры. Зенобия действовала как регент при своем малолетнем сыне Вабаллате после смерти ее мужа Одената[799] в 268 году. Считалось, что она вела свою родословную от Клеопатры. Зенобия смогла захватить римские владения в Египте и другие восточные территории. Пытаясь укрепить положение сына, чтобы торговаться с римлянами, она объявила себя и Вабаллата Августами.

Тем не менее Зенобия потерпела поражение от Аврелиана возле Эмесы в 272 году, попала в плен и была торжественно доставлена в Рим. Там ей пришлось пережить публичное унижение, после чего ей дали возможность достойно закончить свои дни на римской вилле в Тиволи. Сам Аврелиан был убит в 275 году — и традиционный хаос в римской политике возобновился опять. Мало что известно о супругах кратковременных императоров середины III века, и никто из них не успел сделать что-либо, повлиявшее на эволюцию римской первой леди.[800]

Примерно в то же время, когда Зенобия и Рим вступили в схватку за контроль над восточными провинциями, один из телохранителей Аврелиана, молодой иллирийский офицер по имени Констанций — которому позднее судьба предначертала стать императором Рима, — проходил, как обычно рассказывают, маршем через сырую приморскую деревушку Дрепан в Вифинии (Малая Азия). Остановившись на ночной отдых в этой провинциальной тихой заводи, он увидел привлекательную молодую работницу хлева, Елену, с которой удовлетворил свою похоть и в итоге произвел сына, Константина.[801]

Несмотря на средневековую традицию, которая пыталась приписать девушке королевское происхождение из Британии, несколько позднее описание Елены епископом IV века Амброзием как стабуларии, то есть девушки из хлева, или, возможно, служанки при гостинице, без возражений принималось в поздней античности. Действительно, такое происхождение устраивало и тех врагов Константина, которые относились к ней как к обычной шлюхе, и христианскую традицию, богатую историями куртизанок и низкородных женщин, которые нашли искупление через веру.[802]

Основываясь на некрологе, составленном самым громогласным защитником ее сына, Евсевием из Кесарии, утверждавшим, что на момент ее смерти в 328 или 329 году ей было восемьдесят лет, мы можем отнести дату ее рождения примерно на 250 год. Вероятно, когда она встретилась с проходящим мимо солдатом Констанцием, ей было двадцать. С этого момента и далее ранняя биография Елены включает все традиционные сказки или притчи. Благодаря неопределенности ее происхождения средневековые хроникеры получили возможность плести свободный рассказ вокруг этого неправдоподобного романтического эпизода. В одной из самых причудливых версий Констанций соблазняет невинную девушку, дочь хозяина гостиницы, на обратном пути после выполнения дипломатической миссии. На следующее утро, убежденный увиденным в лучах солнца богом Аполлоном, что он сделал Елену беременной, он дает ей пурпурный хитон и золотое ожерелье и велит ее отцу смотреть за ней. Через несколько лет, когда группа римских путешественников, остановившихся в гостинице, стала насмехаться над малышом Константином, заявившим, что он сын императора, Елена подтвердила слова сына, предъявив пурпурный хитон — этот цвет был исключительным знаком императора. Сообщение вернувшихся в Рим путешественников об этой экстраординарной истории в конце концов приводит к воссоединению отца и сына.[803]

Несмотря на важность Елены и ее сына в исторической традиции христианства, трудно установить даже такие детали, как год рождения Константина. Местом его рождения однозначно считается Наисс (Ниш в Сербии) — но как Елена умудрилась родить его там, не объясняется теми, кто поместил место ее встречи с Констанцием в Дрепан. Вполне правдоподобно, что она сопровождала его туда, когда он продолжил свою деловую поездку.[804] Поженились Елена и Констанций до или после рождения Константина — еще одна кость для спора. Хотя христианские панегиристы, такие как Евсевий, писали, что Константин был «законным» сыном Констанция, который относился к Елене как к уксор (жене), другие, менее фанатичные источники описывали Елену как конкубину.[805]

Нет ничего необычного в практике внебрачного сожительства в Римской империи. Даже если взаимоотношения Константина с Еленой были таковы, Констанций все равно оказался бы в хорошей компании. Нерон, Веспасиан и Коммод — все они выбрали жизнь с наложницами, будучи императорами. Более того, слово конкубина означает не любовницу или проститутку, а долгосрочный моногамный союз.[806] Однако одно дело императору жить с наложницей, и совсем другое — быть этой сожительницей, которая могла стать родоначальницей его будущей фамильной линии.

Хотя некоторые сохранившиеся надписи времен правления ее сына говорят о Елене как об уксор или кониункс (еще одно слово для обозначения жены) Констанция, официальное заявление об отношениях любого другого рода было бы беспрецедентным и неправдоподобным. Случилось то, с чем сталкивались многие из его предков: вопрос о законности Константина возник сразу же после восшествия на престол как императора. Отсутствие свидетельств относительно происхождения его матери и грязные слухи по поводу ее взаимоотношений с Констанцием обеспечили дымовую завесу, необычайно удобную для амбиций Константина, так что вполне вероятно, что он намеренно ее поддерживал. Она также создавала пустую канву, на которой позднее писатели могли создавать Елену по своему воображению.[807]

Влетев в исторические книги, Елена быстро исчезла снова. В ноябре 284 года штабной офицер скромного происхождения по имени Диоклетиан продолжил традицию императоров «из ниоткуда», захватив власть в империи и остановив вращающуюся дверь, которая в течение предыдущих пятидесяти лет пропустила через себя и вышвырнула добрую дюжину императоров. 1 марта 293 года, чтобы обеспечить более эффективную охрану и администрирование все более уязвимых границ империи, Диоклетиан создал Тетрархию — радикально новую систему управления, где власть была разделена внутри коллегии из четырех императоров. Двое старших разделили титул Августов, а два младших императора, или цезаря, имели более низкий статус. Диоклетиан, сохранивший в своих руках мощную исполнительную власть, и его коллега Максимиан приняли на себя главные роли; своими заместителями они назначили доказавшего свой военный талант человека по имени Галерий и соблазнителя Елены Констанция, позднее получившего прозвище Хлор, означающее «Бледный».[808]

Четыре тетрарха редко находились в одном месте в одно и то же время. Хотя ни один не был ограничен одним регионом, каждый тяготел к определенным городам и областям больше, чем другие. Диоклетиан и Галерий проводили большую часть времени на востоке, а Максимиан и Констанций управляли западными провинциями. Тем не менее связи всех четверых были укреплены усыновлениями и браками. Галерий, которого усыновил сам Диоклетиан, стал мужем дочери последнего, Валерии. Констанций тем временем отставил в сторону Елену ради дочери Максимиана Феодоры. Даты их свадеб неясны; таким образом, мы не можем быть уверены — то ли Диоклетиан и Максимиан просто решили выдвинуть людей, которые уже были их зятьями, то ли эти свадьбы стали средством сцементировать места Галерия и Констанция в Тетрархии.[809] В любом случае Констанций должен был знать с самого начала, что Елена, служанка из Вифинии, не может быть женой политика. Ни о ней, ни о ее местонахождении больше не было слышно в течение следующих пятнадцати лет.

С появлением Тетрархии не одна или даже не две, но целых четыре женщины разделили обязанности императриц. Нам очень мало известно о Валерии и Феодоре, как и о женах Диоклетиана — Присце и Максимиана — Европе, несмотря на их роль в увязывании тетрархов в единую семью. На этой стадии нет указаний, что Диоклетиан намеревался сделать кого-либо из родных сыновей тетрархов частью будущей системы наследования; таким образом, их супруги не объявлялись гарантами династического наследования. Ясно, что их опыт в качестве жен главных фигур империи сильно отличался от опыта Ливии или даже более близкой им императрицы Юлии Домны.

Рим более не являлся суетным и шумным центром империи, он все меньше и меньше видел императора и его семью, так как военное давление на границах требовало от императоров IV века внимания повсюду. Рим оставался местом размещения Сената и сохранил символическую печать императорской родовой столицы — но на практике город был теперь отодвинут в сторону, как политический штаб империи. Старая резиденция на Палатине, традиционный дом римских принцепсов и их семей со дней Августа и Ливии, теперь оставался фактически пустым: с его окрашенными киноварью и шафраном холлами, которые когда-то отражали звуки смеха Юлии и видели кровавые убийства Калигулы и Геты; превращенный в пыльную гостиницу для редких случайных посещений владыками империи.[810] Дворцы в новых столицах тетрархов, Трире, Милане, Аквилее, Сердике, Сирмии, Фессалониках, Антиохии и Никомедии, теперь приобретали первичное значение.

Это было не единственным уходом от традиций дней Августа и Ливии. Усилия, которые прилагали первый император и его семья, чтобы выстроить стиль жизни «нормальной» семьи своим образом жизни и одеянием, теперь нигде уже не встречались. Вместо этого главный тетрарх Диоклетиан использовал возможность увеличить уважение к имперской власти путем демонстрации ярких атрибутов, гораздо чаще ассоциирующихся с восточным двором. Они включали использование на административных должностях евнухов, которые по физиологическим причинам не могли быть опасными для положения императора, но контролировали доступ к нему и служили советниками. Было также введено правило, по которому допущенные в строго охраняемый внутренний кабинет императора простирались перед ним ниц, целуя кромку его плаща, как если бы он стоял выше простых смертных.[811]

Художественная традиция идеализированных семейных портретов императора, стоящего рядом с женой и детьми, также постепенно исчезла, уступив место изображению тетрархов в ярком, украшенном драгоценностями одиночестве.[812] Портреты Валерии, Феодоры и других супруг властителей все еще появлялись на монетах и на портретах, их волосы были убраны по моде дня, прическа представляла нечто вроде халы[813], украшенной бриллиантами, собранными на сетку для волос и с головой кобры, удерживаемой ювелирными булавками.[814] Но на месте групповых портретов имперской семьи в мраморе и камне, которые доминировали на городских площадях и улицах между первым и третьим веками, появились уверенные, бородатые, с короткой стрижкой тетрархи в военной или церемониальной одежде. Схожесть их черт помогала представлять их как нечто единое. Самый известный сохранившийся образец — это группа из порфира, изображающая Диоклетиана, Максимиана, Галерия и Констанция, обнимающих друг друга. Сейчас ее можно увидеть в юго-западном углу базилики ди Сан-Марко в Венеции. Для императорских жен места тут нет. Управление государством — недвусмысленно мужская работа.

Хотя тетрархи проводили большую часть времени в дороге, сопровождаемые огромными кортежами с тысячами советников, секретарей и охранников, каждый из них оказался связан с определенными городами более, чем с другими. Дворцовый комплекс Диоклетиана на семи акрах в Никомедии, город внутри города, имел дом отдельно для жены и отдельно для дочери.[815] Для Констанция и его жены Феодоры столицей стал хорошо стратегически расположенный город Трир на реке Мозель в Галлии, процветающий и знаменитый своими винами.

Расхождения в политике восточных и западных тетрархов стали уже различимы. В феврале 303 года Диоклетиан, энергичный сторонник традиционной римской религии, начал гонения на христианское население империи. Хотя его эдикт требовал сжигать священные книги, подвергать пыткам и казнить тех, кто наиболее упрямо отказывался подчиниться властям, Констанций не выказывал намерения разрушать церкви. Большая часть враждебности римских властей по отношению к христианству происходила из того факта, что оно, как монотеистическая религия, отказывалось поклоняться обожествленным императорам.

Однако именно поклонение единому богу, которое вызывало такие подозрения, позднее будет использовано Константином для мощного политического воздействия. В течение двадцати лет это преследуемое культовое меньшинство, чьи приверженцы в то время составляли не более десятой части населения империи, будет сильно возвеличено, став ее официальной религией.

Местонахождение Елены в этот период неизвестно.[816] Ее сын получал образование при дворе Диоклетиана в Никомедии — в основном под присмотром Приски, хотя ни один сохранившийся источник не хвалит ее за это, как и не превозносит военные кампании Галерия на Востоке. Это задавало традицию, когда восточные принцы воспитывались на Палатине в роли гостей, под присмотром имперских леди, подобных Антонии. Не в последнюю очередь это обеспечивало в ответ лояльности их семей.

Сопровождала ли Елена Константина в Никомедию — неизвестно, но нет явных свидетельств каких-либо контактов между ними. В любом случае воссоединение было недалеко. 1 мая 305 года старший и физически нездоровый Диоклетиан уговорил своего сопротивляющегося соправителя Августа Максимиана сложить полномочия вместе с ним, и Констанций с Галерием вдвоем оказались на вершине власти. Заменой Диоклетиану и Максимиану в качестве Цезарей стали Север, еще один военный, и племянник Галерия Максимин Деа.

Хотя три сына Констанция от Феодоры были еще слишком малы, чтобы править, Константин, которому было уже больше тридцати лет, мог стать очевидным претендентом на одно из младших мест. По слухам, неосуществление этого отражало лоббирование Галерием договоренности отодвинуть в сторону линию Констанция. Сведение о том, что будущий соперник Константина тетрарх Максенций обозвал его «сыном шлюхи», говорит, что сомнительная законность рождения тоже могла использоваться в качестве аргумента.[817]

Но затем, в 306 году, симметрия в Тетрархии полностью разрушилась, когда Констанций умер в Эбораке (Йорк) в Британии, а Константин, который явился, чтобы быть рядом с ним, 25 июля был объявлен армиями отца его наследником. Несмотря на ярость других тетрархов от этого несанкционированного изменения договоренностей, им пришлось принять в свою имперскую корпорацию нового члена — хотя они позволили ему получить только младший ранг Цезаря и при этом возвысили Севера до Августа. Константин должным образом принял бразды правления в столице отца, в Трире. В этом городе родились некоторые из наиболее ярких легенд о Елене, поэтому принято считать, что теперь, в возрасте тридцати с лишним лет, Константин пригласил мать к своему двору. Существуют многочисленные аргументы в пользу того, что именно Трир стал домом Елены — как археологические, так и основанные на упоминаниях в литературе. В девятом веке, например, Альтман из Хотвиллерса написал «Жизнеописание Елены», где заявил, что она родилась в Трире в богатой и знатной семье и что она пожертвовала свой дворец епископу Трира, чтобы его использовали как городской собор. Эта история часто повторяется и в других источниках.[818]

При восстановлении Трирского собора в 1945–1946 годах после бомбардировок были расчищены небольшие фрагменты фресок расписанного потолка, находящегося на три метра ниже современного пола церкви — в остатках римского дома, построенного в начале IV века. Потребовалось почти сорок лет, чтобы восстановить все эти хрупкие гипсовые фрагменты и тщательно собрать их воедино. Но когда мозаика была завершена, обнаружилось, что она состоит из пятнадцати изображений в квадратных портретных рамах, выложенных в шахматном порядке, каждая рама содержала одну фигуру. Четыре портрета принадлежали женщинам в богатых одеждах с множеством украшений, в различных позах — одна с лирой, другая вынимает нитку жемчуга из шкатулки, еще одна держит зеркало, а последняя держит серебряный кантарос — сосуд для питья. Каждая окружена гало, предшественником христианских нимбов.[819]

Богатство использованных материалов, большое количество пурпурной краски — самой дорогой и престижной в те времена — давало основания считать, что комната была частью императорского дворца Константина в Трире. Более спорной является версия, что четыре изображенные на потолке женщины принадлежат семье Константина, и одна из них — Елена, хотя эксперты не могут прийти к соглашению, которая именно. Версия, что это богато отделанное здание когда-то образовывало часть большого дворцового комплекса, гораздо более убедительна. Стиль изображения женщин на этих фресках относится к поздней империи; крупные кричащие драгоценности демонстрируют, что в дни Елены богатые украшения все еще оставались важной частью выразительных средств женщин из римской элиты — хотя эта традиция будет поставлена под сомнение после взлета к власти сына Елены.[820]

Одной из опознанных женщин с фрески трирского потолка является Фауста — дочь одного из основателей тетрархии Максимиана и сестра вдовы Констанция Феодоры. В 307 году, еще подростком, Фауста вышла замуж за сына Елены Константина — как и в других подобных случаях, для этого Константину пришлось изгнать свою предыдущую пассию, Минервину, от которой он имел сына Криспа.

Женитьба Константина на Фаусте цементировала давний альянс между ним и экс-тетрархом Максимианом, который был недоволен отречением, навязанным ему в 305 году, и недавно снова явился из отставки. К свадьбе был подготовлен панегирик в 307 строфах, восхвалявший и жениха, и его нового тестя. Его анонимный автор стремился всячески подчеркнуть, что помолвка была давним делом — хоть это и было явной неправдой; поэт заявлял, что она была предсказана портретом, висящим в императорском дворце в Аквилее, который изображал Фаусту ребенком, «обожаемым за ее небесную красоту», предлагающим брачный подарок в виде шлема с плюмажем юному пастушку.[821]

Свадьба Фаусты и Константина стала двойным праздником, отмечавшим также переход Константина в ранг Августа. Вдобавок она совпала с возникновением трещины в Тетрархии из-за политических напряжений. В Риме амбициозный сын Максимиана, Максенций, решил не дать своему новому зятю Константину выхватить у него успех, он подкупил имперскую гвардию, чтобы она объявила его императором 28 октября 306 года. Максенций укрепился в старой столице, снова сделав Палатин постоянным местом проживания, и отказался от попыток сменить его.

Несмотря на первоначально оказанную сыну помощь, Максимиан вскоре отстранился от него. Максенций также начал терять поддержку населения Рима, настроения в котором испортил голод. Испугавшийся Диоклетиан попытался вновь продемонстрировать свою прежнюю власть, организовав в 308 году встречу с Галерием и Максимианом, чтобы предложить нового тетрарха Лициния взамен Севера, которого заставили отречься из-за его слабости, проявленной при попытке подавить мятеж Максенция. При этом Диоклетиан обвинил Максенция в узурпации.

Далее упорные попытки Максимиана выцарапать назад свою старую власть привели к его аресту и самоубийству в 310 году; Галерий умер от рака кишечника в 311 году; Диоклетиан снова отправился на отдых в огромный дворец в Испании, где закончил свои дни то ли от болезни, то ли покончив самоубийством. Его жена Приска и вдовствующая дочь Валерия встретили более жестокую судьбу. Согласно недоброжелательному рассказу христианина-современника Лактантия, Валерия лишилась защиты Максимина Деа после того, как отказалась от его предложения выйти за него замуж. Она была обречена на год ссылки в нищете, прежде чем их с Приской обезглавили, а тела сбросили в море.[822]

Теперь за верховную власть соперничали четыре тетрарха: Максенций, Константин, Лициний и Максимин Деа. В 312 году Константин встретился с Максенцием возле самого Рима в битве у Мульвийского моста, чтобы решить, кто выйдет победителем в сражении за западную половину империи.

Событие это запомнилось отчасти из-за нелепости того, как Максенций был разбит, попав в собственную ловушку — когда подпиленный мост, который он готовил, чтобы устроить засаду армиям Константина, рухнул в Тибр под его собственными войсками. Но гораздо более важное событие, отметившее эту битву в истории, случилось предыдущей ночью, когда Константин заявил, что видел в небе крест. Это стало священным моментом его жизни и поворотной точкой в истории христианства.

Рассказы об эпизоде крайне противоречивы и породили много толкований — если притянутыми за уши теориями пытаться рационализовать то, что Константин мог увидеть, от атмосферного явления, известного как эффект гало, до пролетающей по небу кометы. Но ключевой частью истории стало то, что то ли во сне, то ли наяву Константин узрел в небе крестообразный знак — не просто крест, а хи-ро, монограмму, включающую первые две буквы имени Христа, как они писались по-гречески.[823] И при этом некий голос велел ему послать войска в битву с этим знаком Бога на доспехах воинов.[824]

Константин подчинился, и с 312 года судьба христианства повернулась к лучшему. Константин взял под контроль Западную империю, включая Галлию, Британию, Испанию, Италию и Северную Африку, и образовал альянс со своим восточным партнером Лицинием, который победил Максимина Деа, получив контроль над восточными землями. В 313 году, как отзвук мирного аккорда Октавиана и Антония в Брундизии, Константин и Лициний встретились в Милане, чтобы оформить свой пакт, который был скреплен браком последнего на сводной сестре Константина — Констанции. Декларация была издана от имени обоих императоров, призывая покончить с преследованием христиан.

Однако следующее десятилетие стало свидетелем нелегкой судьбы договора между Константином и Лицинием, закончившегося тотальной войной за полный контроль над империей. Одним из ключевых пунктов конфликта стала религиозная суть империи. Константин не пошел по самоубийственной тропе отрицания римских традиционных богов, что оттолкнуло бы от него нехристианское население империи, — но он посвящал все больше времени и отдавал все больше имперских ресурсов христианской церкви, демонстрируя себя ее защитником от все более жестокого обращения с христианами на Востоке.

В 324 году Константин разбил Лициния под христианскими боевыми штандартами и вновь объединил империю. Несмотря на попытки Констанции добиться помилования мужа, Лициний был годом позднее убит, и Констанция вернулась в дом брата — теперь единственного римского императора. Елена, уже почти восьмидесятилетняя, должным образом была объявлена Августой, этот титул она разделила с невесткой, Фаустой.[825]

Следующее поколение римских императриц взяло мать Константина за образец.

Христианизация Римской империи, которая последовала за победой Константина в 324 году, оказала влияние на последующую роль женщин — не только тех, кто играл роль Августы до завершения римского владычества в конце V века, но также и женщин других социальных слоев. Она принесла женщинам социальную и правовую вовлеченность во все вопросы, впрямую касающиеся их, — такие как брак, развод, рождение детей, здоровье, сексуальная этика и финансовое наследование.

Христианизация также дала женщинам возможность играть различные, пусть небольшие, но серьезные роли внутри новой религии, в то время как ранее они были полностью исключены из административной иерархии традиционных римских культов (единственное заметное исключение представляли весталки-девственницы). Этим можно объяснить, почему до Константина женщины римского высшего класса куда более мужчин были втянуты в христианскую церковь. Некоторые христиане даже культивировали теологию с встроенным женским принципом — с поклонением Деве Марии вместе с Сыном и Отцом. Создание новой женской ролевой модели проявилось также в литературных и исторических источниках этого периода — это христианская героиня или мученица, чьи девственные идеалы вызывали ассоциацию с одним из самых давних римских образцов целомудрия, Лукрецией.[826]

Существовало, однако, важное отличие между Лукрецией и ее христианскими сестрами. В то время как Лукреция однажды продемонстрировала честь римской матроны, готовой скорее пожертвовать своей жизнью, чем позволить обесчестить себя насилием и запятнать свое замужество, IV век показал развитие нового идеала для женщины: отказ от замужества, сохранение девственности и ведение аскетической жизни. Этот новый образец добродетели стал соревноваться с традиционными римскими гражданскими ценностями брака, которые всегда представляли женщин в роли жен и символов плодородия и производства потомства. Это противоречие стало главной проблемой серьезного разделения между различными направлениями новой укрепляющейся веры, которая уже раскалывалась на части на теологических диспутах по поводу официального определения того, что же такое христианство.

Поборники аскетизма и брака не просто расходились на христиан и нехристиан. Для большинства христиан брак сохранял свою традиционную значимость, и Константин направлял многие свои законодательные реформы на укрепление этого института. Используя сравнение с Августом, позиция Константина в вопросах брака включала введение драконовских наказаний за сексуальное преступление внутри брака, причем бремя доказательства ложилось тяжелым грузом на женскую сторону. Женщины могли развестись только с мужьями, которые были убийцами, колдунами или осквернителями гробниц, — а фальшивое обвинение приводило к высылке женщины.

Мужчине также требовалось предъявить равные доказательства для развода — но ему позволялся безнаказанный адюльтер, если он обольщал незамужнюю женщину; женщины, которые совершали подобные неосторожные поступки, карались смертным приговором. Рабыни, которые помогали и подстрекали своих хозяек на сексуальные преступления, приговаривались к вливанию расплавленного свинца в горло. Константин даже доказывал, что женщина, которая была изнасилована, должна нести наказание за то, что не спасла себя, крича о помощи.[827]

Одно из самых ценных археологических открытий IV века — ларец в два фута длиной из чистого серебра, подаренный в качестве свадебного подарка юной христианской девушке по имени Проэкта примерно в 380 году. Он обнаружен среди сокровищ, найденных рабочим, копавшим у подножия Эсквилинского холма в 1793 году, и красноречиво демонстрирует встречу христианской и нехристианской идеологий в поздней античности. Надпись с посвящением жениху и невесте гласит: «Секунд и Проэкта, живите во Христе!» Чеканка на нем изображает сцены с богиней Венерой и богатую женщину, одевающуюся с помощью слуг, — это подтверждает, что ларец действительно выполнял функции роскошного туалетного прибора. Ларец показывает, что женщина могла жить жизнью христианки, не лишаясь внешних атрибутов богатства и красоты.[828]

Однако такое послание плохо согласуется с критическими заявлениями христианских писателей, таких как Иероним, который в конце IV века совершал регулярные нападки на образ богатой и хорошо одетой римской дамы, украшавшей себя шелками и ювелирными изделиями.[829] Иероним не был Ювеналом. Как ряд других отцов церкви, он считал добродетелью то, что несколько женщин были его самыми близкими друзьями. Но его подруги приняли решение идти по новой тропе в жизни — тропе целибата и аскетической простоты.[830]

Первое время с помощью революции Константина женщины получили возможность отвергнуть традиционные обязанности перед семьей; они больше не обязаны были выходить замуж и иметь детей. Замужество было тем, что всегда обеспечивало женщинам респектабельность, и хотя некоторые римские женщины, такие как Антония, выгрызли для себя нишу унивирэ (женщины, которые больше не выходят замуж после смерти их первого мужа, оставаясь одинокими, но не становясь весталками), женщины из ее социального класса, как минимум, облагались более высокими налогами.[831] Но в 320 году, перед тем как разбить Лициния, окрыленный новыми религиозными симпатиями, Константин упразднил наказание за нарушение целибата, включавшееся в римский свод законов со времени правления Августа. Старые законы, которые запрещали женщинам выступать от своего имени в юридических делах или бизнесе, также были отменены, а запреты на наследование женщинами были ослаблены.[832]

В результате в IV веке появился маленький, но заметный класс богатых, независимых и образованных женщин, отмечаемых в христианской литературе как «невесты Христа»; они сменили преданность мужу на преданность Богу. Они изучали Библию, учили иврит (редкое достижение даже для мужчины того времени), ездили в Святую землю на Востоке, где основывали монастыри для единомышленников-аскетов, а иногда, как женщина из Галлии по имени Эгерия, оставляли дневники о своих путешествиях. Некоторые из них даже включались в церковную иерархию, назначались деканессами и могли помогать при личном наставлении верующих женщин.[833]

Представляло ли это все прогресс для женщин Римской империи? Некоторые скажут «да» — ведь законодательство Константина вкупе с движением аскетизма либерализовало жизнь христианок, освободило их от пут брака, опасностей деторождения и домашней тирании, обеспечило им возможность для путешествий, учебы и платонической дружбы с мужчинами, которые отвергали бы их прежде.[834] Другие укажут, что такие аргументы лишь повторяют клерикальную пропаганду и что аскетическая жизнь все еще была крайне наполнена ограничениями. Стереотипный образ женщин как дочерей Евы — тщеславных, фривольных и опасных — все еще превалировал в господствующем сознании, а женщины, заслужившие похвалы от все более усиливавшегося аскетического крыла христианства, воспринимались как поднявшиеся над слабостью своего пола. Женщины, ставшие образцом, — христианка начала III века Вибия Перпетуя, жертва преследований христиан Септимием Севером, и аскетичная паломница IV века Эгерия. Незадолго до мученической смерти в амфитеатре Карфагена Вибия Перпетуя записала свое видение, в котором она превратилась в мужчину и поразила своего врага — Дьявола; по словам восхвалявшего ее Иеронима, Эгерия с «мужским мужеством» победила египетскую пустыню.

В то время как жены I века, подобные Фульвии, Агриппине Старшей и Агриппине Младшей, обычно критиковались за мужское поведение, образцом для христианских женщин стало игнорирование уз темперамента, которые общественное мнение накладывало на их пол. Это делало образец христианской женщины аскетичным и противоположным традиционной римской матроне, который все еще доминировал в общественном представлении. Но когда IV век перетек в V и далее, женщина-христианка все более обнаруживала себя исключенной из традиционного римского образца.[835]

Несмотря на вызов, сделанный IV веком семейным традициям Рима, продолжение династии оставалось важной заботой императорских и аристократических родов. Образ императора и его семьи на монетах, в статуях и картинах, в общественном и частном искусстве и архитектуре оставался при Константине и его наследниках таким же вездесущим, как всегда.[836] После победы Константина над Лицинием в 324 году Елена и Фауста были возвышены со статуса nobilissimae feminae (знатнейших женщин) до ранга Август — эту честь продемонстрировали новые римские монеты в согласии с процедурой, принятой для предыдущих женщин императорской фамилии. Монета Елены изображала ее бюст с надписью, голова покрывалась повязкой, усыпанной драгоценными камнями, а реверс монеты изображал аллегорическую женскую фигуру с ребенком на руках под надписью «Securitas Reipublice» («Защита Республики»).[837] Монета Фаусты была похожа по стилю и изображала ее вместе с молодыми мужчинами, аллитеративно обозначенными как Константин II, Констанций II и Констант. Фауста и Константин имели пятерых детей — троих сыновей и двух дочерей (по имени Константина и Елена), родившихся между 316 и началом 320-х годов.[838]

Некоторые из менее официальных жестов, сделанных в честь нового императора и его семьи в провинциях, имели все низкопробные черты современного поклонения высшей власти. Например, найденный в 1992 году в деревушке Хокси в Саффолке тайник с серебром, закопанный в V веке, принес нам необычайную новинку — полую серебряную перечницу. Вращающийся диск для помола дорогой индийской специи изображал императрицу — возможно даже, саму Елену.[839]

Тем не менее имелась серьезная и заслуживающая особого внимания политическая необходимость в облагораживании Константином своей матери. Вслед за объявлением ее Августой по Риму и в других частях империи появились надписи, отмечающие ее под новым титулом. Они напоминали глядящим на ее статуи, что она жена и супруга умершего Констанция Хлора, а также мать и бабушка Константина и его отпрысков. Местные сановники, высекавшие такие надписи, обычно при статуях или дарах, демонстрировали тем самым свою поддержку Константину в его претензиях на легитимность как наследника всей империи и отрицание его потенциальных соперников — сводных братьев от брака Констанция с Феодорой.[840]

Современные эпохе скульптуры и живописные портреты Елены и ее невестки Фаусты трудно идентифицировать, несмотря на попытки сопоставить их с женщинами с панелей расписанных потолков в Трире. С того времени сохранились надписи, которые, вместе с более поздними литературными свидетельствами, говорят, что такие скульптуры существовали — например, на форуме нового столичного города ее сына, Константинополя.[841] Но панели существовали отдельно от тех статуй, и таким образом, нельзя надежно установить какой-то определенный образ; нет уверенности даже в самом знаменитом портрете, считающемся обычно ее изображением, — это голова сидящей статуи в Капитолийском музее, которой когда-то так восхищались, что она стала моделью для портрета матери Наполеона, Летисии Бонапарт, созданного великим итальянским скульптором начала XIX века Кановой; слепок его находится в коллекции Чатсворд-Хаус в Дербишире. Некоторое время скульптуру считали одним из изображений Агриппины — неудачный выбор модели для матери Наполеона, если только она не была более молодой версией; и лишь в 1960-х годах ее переопределили как изображение Елены.[842] Без сомнения, прическа Елены Капитолийской с толстой косой, обернутой вокруг головы, гораздо лучше соответствует стилю, который стал популярным у дам IV века, нежели гроздьям колечек, которыми щеголяли Агриппина Старшая и ее дочь.

Такая неопределенность в идентификации — общая беда женского портрета конца Античности, которые даже больше, чем более ранние портреты их царственных предшественниц, делают акцент на обобщении символов добродетели и гораздо меньше фокусируются на конкретной индивидуальности и физическом сходстве.[843]

Более надежные напоминания о воздействии Елены на ландшафт империи Константина включают, например, переименование ее сыном места, где, как считается, она родилась — из Дрепана в Еленополис. Это повторяет переименование Марком Аврелием города Халалы в Фаустинополис после смерти там его жены.[844] Дрепан в начале XIX века был идентифицирован британским географом полковником Уильямом Ликом как турецкая деревушка Херсек. Четкие следы связи Елены с Римом также сохранились в юго-восточном углу города — их достаточно, чтобы предположить, что это место, которое образует часть богатого района Делийского холма, стало ее основной резиденцией на время правления ее сына, несмотря на потерю Римом при Тетрархии особого значения как политического центра империи.

Через некоторое время после того, как ее сын разбил в 312 году Максенция у Мульвийского моста, Елена приобрела в Риме большое имение, fundus Laurentus, годовой доход с которого шел в пользу церкви. Это место стало центральной точкой для открытого объявления императорской семьей своей христианской идентификации и обеспечивает нас максимальным количеством свидетельств о деятельности Елены вне Святой земли как патронессы при строительстве зданий, как христианских, так и некультовых. Одна из первых римских церквей, возведенная во имя Марцеллина и Петра, была построена в ее имении. Надпись, найденная возле местной базилики Святого Креста в Иерусалиме, также сохранила для нас сообщение о том, что Елена восстановила близлежащие бани, уничтоженные пожаром, и которые в память с тех пор были известны как Termae Helenae (бани Елены).[845]

Сама базилика, одна из самых знаменитых римских христианских усыпальниц, сегодня является богатым хранилищем реликвий из жизни Елены. Она находится возле строительного комплекса, известного как Сессорианский дворец — частная императорская резиденция, примыкающая к fundus Laurentus. Кроме восстановленных бань Елены, когда-то она могла похвастать цирком, маленьким амфитеатром, садом и другими удобствами. Считалось, что Сессорианский дворец был передан в пользование Елене и служил ей домом. Сохранились лишь незначительные развалины его оригинального основания, но во время правления Константина, вероятно, в конце 320-х годов, одна из комнат во дворце была переделана в часовню, известную в те годы по-разному: как basilica Hierusalem (базилика Иерусалима) или basilica Heleniana (базилика Елены). Basilica di Santa Crose in Gerusalemme (базилика Святого Креста в Иерусалиме) является ее современной реинкарнацией, а также домом для нескольких статуй и картин, восхваляющих мать Константина. И тема этих художественных работ, и различные имена, дававшиеся зданию за многие годы, отражают известную легенду, выразившуюся в конструкции часовни: она была построена, чтобы разместить реликвию — Истинный Крест, спасенный Еленой из Иерусалима. Эта самая известная глава из жизни Елены как раз должна была начаться — но не раньше, чем семейная трагедия бросила едва укрепившуюся династию ее сына в новый и разрушительный конфликт.

В 326 году, через два года с начала его правления в качестве единоличного императора, Константин нанес один из редких визитов в Рим, чтобы отпраздновать свою виценналиа — двадцатилетнюю годовщину провозглашения императором после смерти в 306 году его отца, Констанция. В том же году он представил свои реформы закона о браке с их суровыми наказаниями за сексуальные оскорбления. Драконовские моральные постулаты Константина не добавили любви к нему среди определенной части римских горожан, уже ущемленных планами обрести «новый Рим» в виде блистающего, грандиозного нового города Константинополя. Украшение Константинополя, который вырастал над узким проливом, разделяющим Европу и Азию, на месте старого города Византия и современного Стамбула, в конечном итоге происходило за счет художественного наследия дохристианского Рима, которое обильно вывозилось в новую столицу, чтобы заполнить ее пустующие площади.

Константин во время своей виценналиа добился лишь роста враждебности римских традиционалистов, решив не подниматься по ступеням Капитолийского храма Юпитера для приношения обычной императорской жертвы главным римским богам. Он впервые столь явно пренебрег старым римским религиозным пантеоном.[846]

326 год стал аннус хоррибилис (ужасный год) для Константина также и на домашнем фронте. Странная смерть старшего сына Криспа и жены Фаусты бросила тень на его царствование, а также дала пищу для клеветы на него антихристианских авторов в последующие годы, когда в свои обвинения в грязной игре они впутали также и Елену. Родившийся в результате союза Константина с непонятной Минервиной, Крисп благополучно делал карьеру при дворе своего отца, он поднялся до младшего ранга Цезаря в 317 году, когда был еще подростком, и заслужил аплодисменты за руководство флотом, разбившим морские силы Лициния. В 321 или 322 году он женился на женщине, которую, по странному совпадению, также звали Еленой, и некоторые исследователи считают, что дворец в Трире был на деле их жилищем после свадьбы и что миф о Елене, возникший в Трире, просто перепутал двух женщин.

Несмотря на сомнительную законность, Криспа постоянно изображали на официальных монетах и восхваляли в литературе как талисман императора и его правую руку: «Служащий Богу, всеобщий царь и сын Бога, спаситель людей как их руководитель и союзник, отец и сын, все вместе… действительно одержал победу [над Лицинием]».[847]

Евсевий, биограф и самый горячий сторонник Константина, написал эти слова в 324 году или чуть позднее, сразу после упомянутой победы. Но в более позднем издании работы этот откровенный панегирик был вырезан, и больше о старшем сыне Константина упоминаний не делалось.[848] Весной или летом 326 года Крисп был убит, и его имя, как предполагает внезапное замалчивание Евсевия, стало предметом damnation memoriae. Последующие свидетельства о его смерти сумбурны и противоречат друг другу — но все сообщения сходятся на том, что за смертью мальчика стоял Константин, а один источник добавляет, что казнь имела место в Поле, на западном побережье нынешней Хорватии. Вскоре Фауста, жена Константина в течение почти двадцати лет, тоже была убита при отвратительных обстоятельствах — обваренная или удушенная до смерти в намеренно перегретой бане.[849]

О причинах, стоящих за этими жестокими убийствами, спорили многие века. Один из самых ранних сохранившихся рассказов, написанный в конце IV века, утверждает, что Крисп отверг сексуальные домогательства своей мачехи, и что мстительная Фауста обвинила его в изнасиловании, — эта версия позднее повторялась неоднократно. Согласно ей, после казни сына Константина терзали угрызения совести и, подстрекаемый разъяренной матерью Еленой, он приказал сварить Фаусту в бане. Хотя детали этой легенды варьируются, эта история об обольщении и предательстве явно давала много пищи для сплетен в IV и V веках — несмотря на то, что литературные сторонники Константина назвали ее клеветой. Но она несет в себе слишком много сходства с сюжетами греческих трагедий или с библейскими сценами (такими, как история попытки соблазнения Иосифа женой Потифара), чтобы мы могли принять ее за чистую монету.[850]

Недавно были выдвинуты альтернативные версии смерти Фаусты, включая предположение, что это был всего лишь несчастный случай — результат неумелой попытки произвести аборт в струе горячей воды.[851] Среди многих методик аборта, практиковавшихся римской медициной — таких, как тяжелые физические упражнения, кровопускание, а также вагинальные свечи с кардамоном, миррой, серой и горькой полынью, — были и продолжительные горячие ванны: настоянные на льняном семени, пажитнике, мальве и полыни, они действительно считались эффективным средством изгнания эмбриона.[852] Но красноречивые знаки damnation memoriae, включая случай в Сорренто, где надпись, первоначально посвященная Фаусте, была сбита и заменена другой, посвященной Елене, являются достаточным доказательством, что произошел какой-то катастрофический скандал — может быть, вызванный политическим противостоянием между Криспом и отпрысками Фаусты. Позднее один из племянников Константина и его наследник, упорный антихристианин Юлиан Отступник, использует эту тему как аргумент, насмехаясь над обратившимися в христианство и утверждая, что так они пытаются получить отпущение своих грехов.[853]

На фоне этих печальных событий Елена отправилась в путешествие, которое определило ее жизнь, — когда ее возраст приближался к восьмидесяти годам, всего за пару лет до собственной смерти. Около 327 года, когда пыль на смертях Фаусты и Криспа осела, пожилая мать императора отправилась в паломничество в Святую землю в сопровождении лишь собственной свиты. Целью ее, согласно Евсевию, было проследить пути Иисуса Христа и «проверить с имперским вниманием восточные провинции с их поселениями и людьми». Он записал основные моменты путешествия, которые включали посещение церквей, связанных с важными эпизодами истории христианства, таких как пещера Рождества Христова в Вифлееме или место на Масличной горе, где Иисусу было сообщено о вознесении на небо.

Кроме церкви Рождества Христова и церкви Вознесения она осмотрела огромное число других церквей в регионе — все от имени своего сына. Когда впечатляющая свита Августы проезжала через каждый новый город, собирались толпы, чтобы поглазеть на нее, надеясь извлечь пользу в виде денег и одежды, которые она раздавала бедным от имени имперской казны, на что Константин дал Елене разрешение. Солдаты и рабочие копей тоже пользовались ее щедростью:

«Она осыпала бесчисленными подарками жителей каждого города и лично каждого, кто приближался к ней; величественной рукой она бесконечно распределяла дары в рядах солдат. Она делала бесчисленные подарки нищим и беднякам, оказавшимся без поддержки — некоторым в виде денег, другим обильно раздавая то, в чем они нуждались, чтобы прикрыть тело. Некоторых она высвобождала из тюрьмы и из копей, где они трудились в жутких условиях, она освобождала жертв мошенников, а некоторых возвращала из ссылки».[854]

Евсевий был уверен, что путешествие Елены было мотивировано личным христианским благочестием, но понимал, что исполнение имперского долга тоже требовало ее внимания. Время путешествия Елены неизбежно вызывает подозрение, что ее отъезд был связан со смертью Фаусты и Криспа, что это удачный ход, придуманный для отвлечения внимания от неприятного послевкусия убийств, а также чтобы успокоить недовольство в восточных провинциях, так недавно отвоеванных у Лициния. Сообщения о присутствии в свите матери Фаусты, Европы, добавляли масла в огонь — намекая, что экспедиция, вероятно, должна была символизировать единство семьи Константина.[855]

Личные религиозные воззрения Елены, как и вопрос, действительно ли Константин принял христианство, впоследствии стали предметом тщательного расследования. В посвященном ей некрологе Евсевий заявил, что Константин «сделал ее богобоязненной, хотя она не была такой прежде». Эта версия событий одновременно оказалась и приукрашена, и разрушена христианскими писателями поздней античности и их средневековыми последователями. Например, согласно одной из легенд, Елена была последовательницей иудаизма и писала Константину из своего родного города Дрепана, пытаясь уговорить сына тоже принять эту веру. Но папа Сильвестр, известный в литературе как человек, который крестил Константина после излечения его от проказы, одержал верх на публичных теологических дебатах с двенадцатью раввинами и благодаря необыкновенному воскрешению мертвого быка ошеломил Елену настолько, что повернул ее в другую сторону и обратил в христианство. Другие же хроникеры настаивали, что именно Елена обратила Константина, и никак иначе.[856]

Хотя женщины действительно играли значительную роль в обращении к христианству задолго до Константина, вопрос, кто из них обратился раньше, и насколько искренним было это принятие новой веры, уже неразрешим. Но Августа, путешествующая по землям империи, одаряя страждущих и открывая новые строительные объекты, была, без сомнения, невиданным явлением. Ливия, Агриппина Старшая, Сабина и Юлия Домна много времени проводили в дороге, сопровождая своих мужей или путешествуя в одиночку. Известность таких поездок опровергает мнение о таинственности путешествия Елены и о том, что это была второпях организованная акция, имевшая целью загладить впечатление от недавнего скандала.

Вовсе не Елена изобрела концепцию паломничества в Святую землю; другие христианские странники делали это до нее. Но Елена была первой паломницей, о которой сохранилась детальная информация. Она отличалась от Сабины, Юлии Домны и других путешественниц тем, что совершила такое путешествие без сопровождения мужа или сына, ведомая лишь личными религиозными убеждениями. Этим шагом она не только популяризировала паломничество в Святую землю, но стала образцом для поколений женщин римской элиты, которые последовали по ее стопам. Эти женщины включали Паулу, близкую знакомую Иеронима, который написал эпитафию по записям ее путешествия в 380-х годах; Эгерию, путешествовавшую в том же десятилетии и оставившую собственный рассказ об этой поездке; двух Меланий — Меланию Старшую, аскета, представительницу сенаторской элиты, основавшую в Иерусалиме монастыри, и ее внучку, Меланию Младшую. Последняя была подругой Илии Евдокии, жены императора V века Феодосия II, она подтолкнула императрицу совершить путешествие в Святую землю не один раз, а дважды.[857]

Для Илии Евдокии и ее подруг, путешественниц IV и V века, включавших ее невестку Пульхерию и внучку Евдокию — чьи истории завершат нашу галерею римских женщин, — Елена была первопроходцем. Именно она создала модель филантропического поведения, которому все они подражали, и именно она проложила путь к святым местам, которые будут посещать другие христианские пилигримы.

Одним из этих мест, конечно же, стал Иерусалим, куда Елену направил Константин с наставлениями по строительным работам. Незадолго до отъезда матери Константин написал епископу Иерусалима, Макарию, поручив ему построить великолепную церковь на месте недавних раскопок на Голгофе, где, как считали, нашли гробницу Иисуса.[858] Несколько позднее писатели уже считали, что итоговый храм Гроба Господня был личной инициативой матери Константина, а паломница Эгерия записала в своем путевом дневнике 381–384 годов, что Елена лично приглядывала за украшением ее сыном постройки. И все-таки храм вместе с раскопками, которые предваряли его строительство, мог быть заложен только Константином. История приписывает Елене личную находку места, где был спрятан Истинный Крест, на котором распяли Христа, самый чтимый символ христианства — несмотря на то, что ни один комментатор при ее жизни об этом не писал.[859]

То, что объект, считающийся Истинным Крестом, действительно был найден в первой половине IV века, и вероятно, именно при раскопках при строительстве храма Гроба Господня, очень правдоподобно. Действительно, изобилие весьма желанных реликвий от этого открытия появилось в этот период повсюду в церквях вплоть до Северной Африки. Примерно в 350 году епископ Кирилл из Иерусалима упоминал о распространении деревянных фрагментов Креста по всему Средиземноморью. В письме к правящему императору того времени, Констанцию II, он сказал даже о «спасении дерева Креста», найденного в Иерусалиме во время правления отца теперешнего правителя, Константина.[860] Но самый ранний сохранившийся рассказ о личной роли Елены в этом открытии датируется примерно шестьюдесятью годами после ее смерти, когда епископ Амвросий из Милана 25 февраля 395 года написал свой некролог императору Феодосию I. Упоминая мать христианской династии, чью накидку унаследовал Феодосий, Амвросий описал, как Елена решила искать древо Креста на Голгофе и как она нашла Истинный Крест в беспорядочной куче разных предметов:

«И вот она вскрывает землю; она отбрасывает пыль. Она находит три крестообразных глаголя, сброшенных вместе, которые покрывал строительный мусор; которые спрятал враг… Она колеблется как женщина — но Святой Дух внушает ей произвести тщательный осмотр, помня, что два вора были распяты вместе с Господом. Поэтому она ищет среднюю деревянную перекладину, но могло так случиться, что обломки перепутали кресты между собой, случайно перемешав их. Она вернулась к тексту Евангелия и нашла, что на средней перекладине была оставлена надпись „Иисус из Назарета, царь иудейский“».[861]

Елена у Амвросия рылась вокруг, ища гвозди, которыми был распят Христос, и, найдя их, вплела один в уздечку, а другой вставила в корону с драгоценными камнями, и обе вещи отправила сыну. Таким образом, эти самые ценные христианские символы оказались на хранении у династии Константина и стали частью римской императорской короны — полезная вещь, имеющая целью демонстрировать христианскую легитимность наследников Константина.

Не Амвросий выдумал историю об открытии Елены. Ее можно проследить вглубь — по крайней мере, до автора по имени Геласий из Кесарии, который изложил версию (ныне утерянную, но реконструированную по фрагментам) отыскания Креста несколькими годами ранее, примерно в 390 году. Его рассказ, в котором Елена смогла идентифицировать Истинный Крест, когда он вылечил тяжелобольную женщину, будучи приложен к ее телу, породил в V веке ряд подражаний.[862] Ученые по сей день спорят, действительно ли Елена смогла найти Крест. Тем не менее самым убедительным аргументом против подлинности Креста является то, что Евсевий, составитель жизнеописания святого Константина и автор единственного современного рассказа о путешествии Елены в Святую землю, нигде не упоминает об этом. Почему Евсевий упустил возможность рассказать о такой огромной удаче для Константина и его матери?[863]

Несмотря на упущение Евсевия, невозможно преувеличить популярность и масштаб легенды об открытии Елены, которое широко использовалось в литературе и искусстве поздней античности и используется вплоть до настоящей эры. Несколько ответвлений основного рассказа Амвросия появилось в V веке — в том числе сирийская версия, которая игнорировала Елену и вместо этого заявляла, что крест нашла вымышленная жена императора Клавдия по имени Протоника. Однако самый известный и влиятельный рассказ — это так называемая версия Иуды Кириака, также возникшая в Сирии. Она говорит, что упрямый еврей по имени Иуда неохотно повел Елену к месту, где были закопаны три креста, и тогда она определила, какой из них Истинный Крест, использовав его для оживления умершего человека. Убежденный этим чудом, Иуда крестился в христианство, получив новое христианское имя Кириак («собственность Бога»), История завершается тем, что Елена приказывает изгнать всех евреев из Иудеи.

В Средние века эта версия была особо любима — безусловно, благодаря ее антисемитскому настрою, она отражена более чем в двухстах манускриптах начиная с VI века, а также использовалась как первичный материал в старых английских поэмах — таких как «Елена» Киневульфа (IX век), или же в сборнике жития святых Иакова Ворагинского[864] «Legenda Aurea» (XIII век), одной из самых читаемых и переводимых книг в Западной Европе.[865]

Искусство тоже взяло на вооружение популярную ассоциацию Елены с Истинным Крестом и тиражировало ее мириадами. «Видение святой Елены» Паоло Веронезе в Национальной галерее в Лондоне изображает молодую Елену, опирающуюся локтем на раму открытого окна и забывшуюся при виде Креста, поддерживаемого в небе над нею двумя херувимами.[866] Стандартное иконографическое изображение Елены и Константина, стоящих по обе стороны от креста, появилось в византийском искусстве в конце IV века, интерпретацию его можно видеть сегодня на малом серебряном позолоченном алтаре в коллекции Нью-Йоркской библиотеки Пирпонта Моргана, известном как «Триптих из Ставело». Этот изысканный предмет, считающийся привезенным из Константинополя на Запад около 1155 года, изображает различные сцены из жизни Елены и Константина — включая нахождение ею того самого Креста. В центре панели Елена и Константин изображены по обе стороны от того, что, как говорят, является ковчегом Истинного Креста.[867] По оценкам, с IV века существовало 1150 отдельных кусочков креста. Сегодня по всей Европе в церквях, которые хвалятся наличием в своих коллекциях реликвии Истинного Креста, почти наверняка можно также найти фреску или витраж с изображением и Елены, будь то Кёльнский собор или римская базилика Святого Креста в Иерусалиме.[868]

Елена вернулась в Рим из Святой земли в 328 или 329 году и вскоре умерла. Точная дата и место ее смерти неизвестны — но монеты с ее изображением перестали чеканить после весны 329 года. Согласно Евсевию, почувствовав приближение конца, она аккуратно привела свои дела в порядок, написала завещание в пользу Константина и внуков, разделив имение и имущество между ними. Когда она умирала, сын находился с ней, «молясь и держа ее за руки… Так ее душа перешла в неподкупную и ангельскую сущность, когда она была забрана к Спасителю».[869]

Судьба останков Елены, как и большая часть ее жизни, полна искажений. Согласно Евсевию, военный эскорт сопровождал ее, так как «ее принесли в имперский город и там уложили в императорскую гробницу». Так как предполагаемый имперский город почти наверняка Рим, подразумевается, что она не находилась в этом городе, когда умерла. Так как Константин, судя по всему, находился в Трире, участвуя осенью 328 года в кампании против германских племен, вполне возможно, что именно там Елена сделала свой последний вдох.[870] Но писатель V века Сократ Схоластик посчитал, что «имперский город» означает Константинополь, где был похоронен сын Елены, — породив, таким образом, средневековую туристическую индустрию, когда паломники ехали поклониться гробнице Константина и Елены. Далее возникла альтернативная версия, что после падения Константинополя в 1204 году мощи Елены были перевезены в Венецию.[871]

Но очевидно, что реальным местом упокоения Елены стал сводчатый мавзолей, который Константин построил в ее имении fundus Laurentus, соединив с базиликой, посвященной Марцеллину и Петру.[872] Средневековые путеводители по местности признают эту просторную, однокомнатную постройку, известную сегодня как Tor Pignattara (Круглый Горшок), гробницей Елены. Перечень богатых даров, которые, как говорят, Константин оставил в мавзолее своей матери, включал четыре двенадцатифутовых канделябра, весом по двести фунтов каждый, и люстру, украшенную 120 дельфинами; есть запись, что возле громадного порфирового саркофага стоял огромный серебряный алтарь. В середине XII века папа Анастасий IV решил, что саркофаг должен служить его собственной гробницей, и приказал переместить его в Латеранскую базилику; со временем, под эгидой папы Пия VI, он нашел свое место в Ватикане, где, теперь уже сильно разрушенный, был реставрирован. С тех пор он остается там — огромный предмет с милитаристским орнаментом, что указывает на его изначальное предназначение для мужчины из императорской семьи, вероятно, самого сына Елены.[873]

Когда Анастасий присвоил саркофаг Елены для собственного погребения, он был почти наверняка пуст. Источник IX века сообщает, что в 840 году, во время вечерних молений, монах по имени Феогиз украл несколько ценных кусочков останков Елены и увез их назад в бенедиктинское аббатство Готвиллер возле Реймса. Тремя веками позднее, чтобы предотвратить опустошение гробницы, папа Иннокентий II (1130–1143) приказал все, что осталось от тела Елены, включая голову, убрать для сохранности в церковь Санта-Мария ин Аракоэли, в центре Рима. Сегодня посетители этой церкви, расположенной на старом Капитолийском холме, видят порфировую урну, надпись у которой гласит, что она содержит останки святой Елены.[874]

Санта-Мария ин Аракоэли — одна из многих церквей и монастырей по всей Европе, которые время от времени заявляют, что владеют мощами тела Елены, от Трирского собора до Эштернаха в Люксембурге. При бурной торговле реликвиями в Средние века есть все причины верить средневековым сообщениям, что гробница Елены в Готвиллере между XI и XVII веками стала первейшей целью для гробокопателей — даже если многие продавцы реликвий неизбежно торговали подделками.[875] Каждый хотел иметь кусочек Елены, чья святость к XI веку была повсеместно признана и на Западе, и на Востоке, и со дня ее смерти до настоящего дня множество городов и церквей яростно оспаривают право заявлять об истинном владении ее историей.[876]

Как следствие, Елена после смерти превратилась в богато разукрашенный гобелен, сотканный из мифов и контрмифов, фактов и выдумок, историй и легенд. Среди тех, кто наиболее страстно претендует на нее, — английский город Колчестер, все еще называющий Елену своей святой покровительницей. В XII веке влиятельная и упрямо националистическая «Historia Regum Britanniae» («История королей Британии») Гальфрида Монмутского твердо верила в то, что Елена была не скромной девушкой из хлева в Малой Азии, а уроженкой Британии, более того — дочерью колчестерского короля Коэла («старого короля Кола» из детской считалки). Эти легенды посвящались не только канонизированной Елене, которая нашла Истинный Крест и чей праздничный день в календаре Западной церкви отмечался 18 августа как минимум с IX века, — но также Августе Елене, женщине римского императорского семейства, которая смогла обеспечить связь между Британией и римским императором, которого британские монархи, включая и Генриха VIII, считали своим предком.[877]

Британия, этот холодный и самый северный край Римской империи, должно быть, имеет самые богатые традиции, связанные с Еленой. Они могут казаться странными, но коренятся в сильных связях отца Константина с провинцией, связях, позднее породивших претензии Генриха VIII. Констанций Хлор умер в Йорке, и Константин был объявлен императором здесь же в июле 306 года. Один взгляд на карту этого региона открывает бессчетные доказательства популярности Елены в этих местах: тут и город Сент-Хеленс в Мерсисайде, и тридцать четыре церкви, названные в ее честь только в Йоркшире.[878] «Historia Anglorum» Генри Хантингдона была одной из британских историй XII века, которая заявляла, что Константин подписал мирный договор с Коэлом и затем женился на добродетельной дочери английского короля Елене.[879] Это была та самая Елена, которую Ивлин Во использовал как образец для создания одноименной героини в своем романе, который он закончил под названием «Елена», а не как хотел первоначально, «Поиски вдовствующей императрицы». По словам его друга Джона Бетьемена[880], Во также говорил, что образ Елены был вдохновлен женой поэта Пенелопой — это отчасти объясняет раздражающую склонность Елены 1940-х годов использовать такие экспрессивные выражения, как «чушь» и «ужасно».[881]

Несмотря на выпады антихристианских комментаторов, таких как Юлиан, который называл Елену «дурной мачехой» своего отца, Юлия Констанция (сын второй жены Констанция, Феодоры), победил созданный Евсевием альтернативный портрет Елены как Марии для Христа-Константина. Вероятно, именно из-за гибкости ее образа Елена стала ролевой моделью для последующих императриц.[882] Ее пример паломничества в Святую землю и ассоциация ее с Истинным Крестом с конца IV века вдохновляли жен императоров, потомки которых пойдут ко дну вместе с кораблем Западной Римской империи, когда он вплывет в темные века.

Глава девятая

НЕВЕСТЫ ХРИСТА, ДОЧЕРИ ЕВЫ

Первые леди последней римской династии

Даже во время моего первого визита в Равенну в 1913 году гробница Галлы Плацидии показалась мне важной и необычайно пленительной. Во второй раз, через двадцать лет, я испытал то же чувство. Опять меня охватило странное ощущение в гробнице Галлы Плацидии, снова я был глубоко взволнован… Я часто удивляюсь, как это для высококультурной, утонченной женщины жить рядом с варварским князем. Ее гробница показалась мне последним наследием, через которое я мог пробиться к ее индивидуальности.

Карл Юнг, «Воспоминания. Грезы. Размышления» (1965).

Город Равенна на северо-востоке Италии привлекает поток знаменитых посетителей еще с XVII века, когда он стал одной из отправных точек для «Гранд Тур» — традиционного путешествия по Европе, предпринимаемого молодыми людьми из высшего класса. Город стал местом паломничества для поклонников Данте, который умер здесь в 1321 году и был погребен в самом центре; он также являлся временным пристанищем лорда Байрона между 1819 и 1821 годами, пока он имел здесь роман с замужней местной знатной дамой; Равенна стала предметом разговоров после завоевания поэмой студента Оскара Уайльда приза в 1878 году. Важнее то, что остатки пышной византийской архитектуры в Равенне напоминают о ее славных днях в начале V века, когда она была выбрана на смену Милану в качестве западной столицы Римской империи.

Не все туристы прошлого были настолько впечатлены чарами Равенны, как Уайльд. Наиболее полный справочник Томаса Ньюдженто о «Гранд Туре», который честно сжимает в руке каждый джентльмен, совершающий путешествие, пренебрежительно описывает зажатый водой город как «болотистый и нездоровый».[883] Но гид обязательно выбирает одну точку. Позади собора Сан-Витале находится так называемый мавзолей Галлы Плацидии — крохотная крестообразная часовенка из светло-розового кирпича, известная своим захватывающим дух интерьером: настенной мозаикой и куполообразными потолками цвета индиго, усыпанными сверкающими звездами, — описанным одним поэтом как «синяя ночь, сверкающая золотом». Говорят, производимый ею эффект подвиг поэта-песенника Коула Портера, проводившего тут медовый месяц в 1920-х годах, написать один из своих самых популярных хитов, «Ночь и день», а некоторые находят параллели в декорации потолка с описанием ангелов в «Божественной комедии», часть которой Данте написал, находясь в ссылке в Равенне.[884]

Если кто-то посещал часовню между XIV и XVI веками, знающий человек мог подсказать ему заглянуть в дыру на передней стенке одного из больших саркофагов, стоявших там. Через нее было видно забальзамированное тело женщины, богато одетой и сидящей на стуле из кипариса. Считали, что это тело Галлы Плацидии, одной из последних императриц Римской империи, имя которой носило здание. Но страждущие посетители сегодня не найдут этого глазка. Если верить хроникам, это произошло, потому что в 1577 году какие-то дети, играя возле саркофага и пытаясь получше рассмотреть находящуюся внутри фигуру, засунули в отверстие горящую свечу и нечаянно подожгли тело, превратив его в золу.[885]

Яркий жизненный путь Галлы Плацидии, дочери одного императора, сестры другого, жены третьего и, наконец, матери четвертого — это история, тесно перепутанная с историей о том, как западная половина Римской империи пошла на известное отклонение от курса V века, оставив восточную половину под управлением византийских императоров. Она жила в эпоху крупных религиозных, политических и социальных переворотов, определяемых тремя основными линиями напряжения: постоянно растущим давлением на римские территории со стороны вторгающихся варваров; изменяющимся лицом имперской власти, оказавшейся в руках вереницы молодых и неопытных императоров, которыми управляли жестоко соперничающие группы интригующих советников, чиновников и военачальников; и повторяющимися столкновениями между соперничающими группировками внутри христианства — новой всеобщей религии — по поводу ортодоксального толкования веры.

На этом опасном фоне новое поколение римских первых леди пыталось утвердить себя истинными наследницами ролевой модели Елены, первой христианской Августы. Галла Плацидия и ее племянница Пульхерия, ведущая леди восточно-римского двора в Константинополе на протяжении большей части первой половины V века, были наиболее успешными императрицами. Но пути, по которым они пришли к этому, были совершенно различными. Пульхерия, которой религиозная и политическая трансформация империи создала возможность при взлете христианства выбрать тропу, отличную от любой предыдущей римской императрицы, вымостила путь для византийских императриц и королев раннего Средневековья, которые следовали за ней. Путь Галлы Плацидии, с другой стороны, от ожидания выигрыша в супружестве до жены императора, матери и вдовы, был во многом смешением судеб ее предшественниц, протянувшись назад до Ливии. И, как таковые, их истории являются подходящим завершением нашего рассказа о римских первых леди.[886]

Чтобы добраться до дней расцвета Плацидии и Пульхерии, мы сначала должны проплыть по неспокойным водам второй половины IV века, когда дали корни первые ростки их фамильного древа. Годы, последовавшие за смертью Елены в конце 320-х, видели борьбу ее сына Константина по поводу многих религиозных и военных разногласий во всей его нелегко объединяемой империи. Утвердив наконец в 330 году свою новую столицу Константинополь рядом со старым городом Византией, он провел там большую часть своих последних семи лет правления и умер на имперской вилле в Никомедии 22 мая 337 года — вскоре после того, как был официально крещен в христианскую веру, за которую так долго боролся.

После его смерти три его сына — Констанций II, Константин II и Констанс, все дети от его брака с Фаустиной, — согласились на раздел власти. Но внутренняя борьба между братьями и попытка узурпатора Магна Магненция совершить переворот, оставили на месте к 350 году лишь старшего из братьев — Констанция II. Магненций был из франков, представителем нового поколения римских чиновников из варваров, чьим семьям было позволено селиться внутри империи и которые быстро поднялись до высоких командных должностей на службе в армии. Такое развитие демонстрировало не только проблемы с живой силой, которая встала перед сверхнапряженной военной римской машиной, но и дилемму, вставшую перед императорами IV века: как умиротворить громадное число мигрантов из варварских племен, таких как франки, аламаны и готы, которые теперь искали возможности укрепиться внутри границ империи.

Констанция II однажды обвинили в том, что он приказал римской армии убить потомков мужского пола от брака его деда, Констанция Хлора, с Теодорой, чтобы быть уверенным, что они не станут представлять угрозу для наследования внуками Елены. Тем не менее он назначил одного из выживших после этой чистки, своего кузена Галла, своим имперским представителем на Востоке, пока сам мстил за узурпацию Магненцию и возвращал империю под свой контроль к 351 году. Галл был поименован цезарем и получил в невесты сестру своего партнера Констанция, но вскоре был обвинен в превышении своего мандата на Востоке и казнен по приказу Констанция II в октябре 354 года. В качестве другого примирительного жеста по отношению к потомкам Теодоры Констанций II объявил сводного брата Галлы Юлиана своим заместителем, и именно двадцатидевятилетний Юлиан наследовал ему, когда Констанций умер от лихорадки 3 ноября 361 года.

Двухлетнее правление Юлиана лучше всего известно по его попыткам вернуть Римскую империю назад к язычеству, что обеспечило ему прозвище Юлиан Отступник. Но он оказался последним римским нехристианским императором, а также последним императором, который пытался править империей единолично. За его смертью в июне 363 года последовало шестимесячное временное правление непонятного Иовиана. После смерти Иовиана от подозрительной асфиксии в 364 году офицер из Паннонии по имени Валентиниан перехватил эстафетную палочку, расположив свой двор в Трире и назначив своего брата Валента возглавить операции на восток от Константинополя. 24 августа 367 года Валентиниан I публично объявил Грациана, восьмилетнего сына от первой жены Марины Север, своим наследником, назвав его тоже Августом. Таким образом, был организован прецедент для возведения на престол поколения детей императоров, который окажет огромное влияние на стиль работы римской власти в конце IV и V веке.

Защищая империю от варварских нашествий на северо-западной границе, Валентиниан I умер от удара 17 ноября 375 года, оставив шестнадцатилетнего Грациана соправителем вместе с его дядей Валентом. Немедленно объявился другой претендент на власть в лице сводного брата Грациана, Валентиниана II, четырехлетнего сына второй жены Валентиниана, Юстины.

Валентинианом II руководили два амбициозных генерала, которые угрожали Грациану и Валенту мятежом армии, если они не позволят мальчику стать членом их имперской коллегии. Было достигнуто соглашение, что сводные братья и их дядя разделят власть, — это показывало влияние генералов, которые в V веке станут доминировать в римской политике.

Катастрофическое поражение Валента и его армии от готов в битве при Адрианополе 9 августа 378 года создало готовую нишу для появления новых Августов на Востоке. Эта ниша была заполнена 19 января 379 года недавно назначенным magister militum (полевым армейским командующим) Феодосием, испанцем, основателем династии Феодосиев, которая правила на закате Римской империи.

Во время нарушенной передачи власти между династией Константина и династией Валентиниана время или возможность оставить более чем поверхностный след в анналах истории получили еще несколько императриц. Константина, жена Галла и одна из двух дочерей Константина и Фаусты, умерла в Вифинии, отправившись в путь, чтобы попытаться ходатайствовать о смягчении наказания для мужа перед своим братом Констанцием II. Достигший совершеннолетия Грациан выковал полезную фамильную связь, женившись на дочери Констанция I, Константине, но она умерла вскоре после того, как ей исполнился двадцать один год, оставив лишь мимолетный след в литературных и исторических источниках, хотя Валентиниан I не преминул использовать эту семейную связь для ссылки на происхождение от Константина и Елены.[887]

Евсевия, вторая жена Констанция II, заслуживает упоминания за ее роль, когда она выступила в качестве адвоката юного Юлиана в середине 350-х годов: она уговорила мужа пригласить подростка к имперскому двору в Милане и согласиться на посещение им университета в Афинах.

Говорят, она воспитывала интеллектуальные способности юноши, давая ему подборки книг и подбадривая его продвижение к титулу цезаря, полученному им 6 ноября 355 года. Признавая ее помощь, Юлиан посвятил ей «Речь благодарности», хваля ее добродетель и благородные дела, — это был замечательный документ, тем более что он стал самым ранним примером официальной хвалебной речи, посвященной исключительно женщине.[888]

По знакомому совпадению, Евсевия, которая рисуется из речи Юлиана и других источников как набожная и добрая благодетельница, в другом месте характеризовалась как интриганка, заботящаяся о собственных интересах, чье доброе отношение к Юлиану означало холодное намерение более эффективно уничтожать соперников мужа. Ее обвиняли в тайном подмешивании яда жене Юлиана Елене, дочери Константина и Фаусты, — якобы яд стимулировал у той повторяющиеся выкидыши, тем самым обеспечивая, чтобы собственная бездетность Евсевии не поставила ее в невыгодное положение.

Однако такая хитрость, напоминающая нам о репутации Ливии и Агриппины Младшей как отравительницах неудобных соперников, была ничем по сравнению с описанием второй жены Валентиниана — Юстины. Дочь провинциального губернатора с хорошими связями, Юстина была вдовой узурпатора Магна Магненция до того, как вышла замуж за Валентиниана. Один рассказ говорит, что его предыдущая, первая жена, Марина Севера, подружилась с Юстиной и часто принимала вместе с ней ванну, и что Валентиниан был так поражен описанием своей женой прелестей Юстины, что твердо решил жениться на ней и пожелал внести изменение в закон, чтобы ему позволили иметь двух жен. В древних юридических источниках такой закон не упоминается — явное подтверждение, что эта история имеет мало общего с реальностью.[889]

Марина Севера получила развод, а Юстина родила Валентиниану I четверых детей до смерти императора в 375 году: сына, юного императора Валентиниана II, и трех дочерей, одна из которых, Галла, выйдет замуж за императора Феодосия и родит Галлу Плацидию. Когда приемный сын Юстины, Грациан, стал императором, именно она была вызвана на Дунайскую границу амбициозными генералами, которые хотели посадить на трон четырехлетнего Валентиниана II. С этого момента она ни перед чем не останавливалась, чтобы защитить интересы собственного сына.

Юстина воплощала определенный, неизменный образ императрицы этого периода — амбициозной женщины, которая по факту действовала как регент при своих детях-императорах и наживала такое же количество врагов, как и союзников. Но в отличие от предыдущих царственных матерей, таких как Агриппина Младшая или даже императрицы Северов Юлия Меса и Юлия Мамея, которые контролировали правление своих крайне юных отпрысков, историческая репутация Юстины и ее окружения в основном вращалась вокруг их религиозного поведения. В конце IV и начале V века христианский аскетизм продолжал наращивать давление на традиционные римские социальные структуры, создавая альтернативный шаблон идеального женского поведения, который некоторые женщины имперского двора V века приняли близко к сердцу.[890] Позднее это заработало им рукоплескания христианских моралистов, но прочие хроникеры поздней Античности и раннего Средневековья, не особо сочувствовавшие этим новомодным доктринам, относились к их поведению критически и с подозрением.

Тем временем внутри христианской церкви бушевала полемика о доктрине, принципиально сводясь к давним дебатам об истинной природе Иисуса Христа. Ортодоксальный взгляд, рожденный на Никейском соборе Константина в 325 году и известный сегодня как Никейский символ веры, утвердил, что Сын был «из той же субстанции», что и Отец; верующие, которые следовали учению еретика Ария, настаивали, что Отец и Сын являлись подобными, но отдельными существами.

Обе — и Евсевия и Юстина — были последовательницами арианства, что разжигало подозрительность к ним в ортодоксальных церковных кругах. Многие считали Евсевию ответственной за сильную симпатию ее мужа к неортодоксальным верующим, а арианство Юстины привело ее к конфликту с церковными отцами — такими как Амвросий Миланский, биограф которого Павлин обвинил ее в том, что она однажды подослала убийцу, чтобы попытаться убить епископа прямо в постели.[891]

Тема столкновений между женщинами императорской семьи и могущественными мужами церкви постоянно возвращалась к наследницам Евсевии и Юстины, обеспечив некоторым из них жесткий приговор от христианских писателей как Евам и Иезавелям. Подобные конфликты создавали образ императриц этого поколения как могущественных регентш, подмявших своих слабых и изнеженных сыновей и братьев, руководящих собственными дворами и принимавших административные решения независимо от императора. Но эти легенды являются также отражением битвы за владение душой империи, которая происходила между римскими императорами и христианской церковью в этот период, — битвы, в которой женщины императорской семьи начали играть все более важную роль в качестве подчиненных уже не своих мужей и отцов, а Бога.[892]

Когда рожденный в Испании Феодосий подобрал бразды правления в восточной столице Константинополе в январе 379 года, его жена Элия Флацилла стала первой императрицей династии Феодосиев — последнего правящего дома до того, как правление римских императоров закончилось на Западе в 476 году.

Как женщины — основательницы рода предыдущих лет, Элия Флацилла создала поведенческий критерий для женщин своей династии. Она была испанского происхождения, и ее имя Элия с этого времени принимается за почетный титул на монетах императриц династии Феодосиев.[893] Она вышла замуж за Феодосия, сына однажды прославленного, но позднее опозоренного военного героя, около 376 года. По контрасту со своими западными двойниками, Евсевией и Юстиной, Элия Флацилла придерживалась той же самой ортодоксальной никейской веры, как и ее муж, и однажды даже смогла уговорить Феодосия не беседовать с радикальным арианским епископом Евномием из Кизика, боясь, как бы император не оказался восприимчивым к силе убеждения епископа.[894]

Такая бдительность к религиозному здоровью мужа демонстрирует Элию Флациллу как антитезу Евсевии и другим императрицам-арианкам, которые пытались развернуть мужей в свою сторону. Это также заработало испанской императрице репутацию благочестивой среди христианских писателей, монополизировавших историографию этого периода.

Элия Флацилла прославилась своей благотворительной деятельностью, в частности, помощью инвалидам; как сказал о ней один церковный историк, «…она обращала внимание на любого рода увечья и уродства, оказывала всяческую помощь своим пострадавшим работникам и охранникам, сама посещала их дома и узнавала, что им требуется». Тот же историк почтительно добавлял, что императрица «также сама заботилась о странноприимных домах при церквях и помогала больным; сама мыла кастрюли и сковородки, лично дегустировала бульоны и преломляла хлеб со странниками, мыла чаши — делала то, что более пристало бы людям совершенно другого происхождения, слугам и горничным».[895] Оказание благотворительности и личное участие в распределении помощи едва ли было новым деянием для императрицы — к примеру известно, что старшая и младшая Фаустины во II веке сами варили похлебку для девочек-сирот. Хотя щедрость была предписана добропорядочным христианским леди, действия Элии Флациллы неизбежно вызвали ассоциацию с другой благотворительницей прошлого, Еленой, которая также помогала больным и нуждающимся.[896]

Примерно в 383 году Элия Флацилла в знак одобрения была награждена старым титулом Ливии Августы, в котором отказывали Евсевии и Юстине и всем следующим императрицам после смерти Елены, то есть более шестидесяти лет. Эта честь совпала с получением ее старшим сыном, Аркадием, титула Августа — уравнявшего его с отцом и его западными имперскими партнерами, Грацианом и Валентинианом II. Со временем Элия Флацилла также стала первой императрицей после Елены, отчеканенной на монете ее имени. После ее смерти императрицы восточного двора в Константинополе продолжали получать на своих монетах титул Август, хотя монетные дворы западных территорий империи тут отставали. Ни одна западная императрица эпохи не получила монеты своего имени до 425 года, явно демонстрируя различие в отношении к роли императриц у двух дворов — различие, которое позднее приведет к взаимным обвинениям.[897]

Монеты Флациллы демонстрируют показательную перемену в типичном облике императриц. Хоть у нее сохранились заплетенные волосы и ювелирное украшение на голове, как у Елены, общий внешний облик Флациллы смотрелся гораздо богаче: появились розетки из драгоценных камней, охватывающие виски, — столь массивные, что прическа, удерживаемая жемчужными головными шпильками, почти не видна. Похоже, она на деле стала первой императрицей, носившей диадему, дополненную пышным ювелирным налобным украшением и позвякивающими ювелирными нитями, свисающими с затылка на шею. Такое великолепие отражало яркую автократическую эстетику, которая теперь превалировала при имперском дворе последнего цезаря Рима, — разительный контраст с минималистской скромностью дней Ливии, когда восстановление Республики все еще было живым звуком.

Одеяние Флациллы также служит красноречивым напоминанием о времени и расстоянии, пройденном с дней самых ранних римских первых леди. Вместо обычной туники и паллы, общепринятой одежды женщин Античности, она, как известно, носила пурпурную мантию, известную как палудаментум. Она удерживалась на плечах при помощи фибулы — броши из оникса, а на брошах из сардоникса свисали нежные геммы в форме слез, сделанные из стекла, изумруда и золота, их форма и вид на монете очень похожи на археологические находки, которые были сделаны по всей Европе.[898]

Палудаментум, одежда военного стиля, напоминал о хламисе, который Агриппина Младшая однажды скандально надела на публике, хотя ранее он являлся исключительно принадлежностью гардероба императоров. Этот намек на андрогинность в портрете Флациллы подкрепляется изображением Победы на реверсе: впервые эта богиня появилась на монете, отчеканенной для императрицы.[899] Появление императрицы в одеждах и знаках отличия императора деликатно подразумевает вновь обретенную ей роль: Август и Августа сближаются по рангам, императрица получает открытое разрешение явиться на публике в качестве номинального субъекта политических решений, принимаемых режимом ее мужа.

Этот месседж был воспринят жителями Антиохии; восстав против имперских налогов весной 387 года, они направили свой гнев на статую Элии Флациллы, как и на статуи ее мужа и сыновей, скинув и разбив их.[900]

Присутствие христианского символа хи-ро на монетах Элии Флациллы также стало важным знаком этой новой роли. Он демонстрировал религиозную веру жены Феодосия и сообщал о ее статусе как носительницы наследия Елены и гаранта имперской победы через свое благочестие, осовременивая образец, по которому добрая и верующая имперская жена служила символом гармонии как в доме, так и в политике и в сердце имперской власти. Супружеская верность Элии Флациллы, а также ее христианская вера обещали принести в империю стабильность.

Элия Флацилла умерла в 387 году, через восемь лет правления ее мужа, и была похоронена в Константинополе. К этому моменту многие противники Феодосия в западных столицах Трир и Милан находились в состоянии замешательства. Грациан, соправитель с 367 года, был убит в 383 году, его двадцатиоднолетний сводный брат Валентиниан II остался один. Узурпатор по имени Магн Максим объявил себя Августом при поддержке своих офицеров в Британии и Галлии. Первоначально Максим вел переговоры с молодым Валентинианом II, и на Востоке Феодосий согласился признать нового претендента — вероятно, не желая рисковать собственным положением, связываясь с противником с такой прекрасной военной репутацией. Но ситуация изменилась в 387 году, когда вторжение Максима в Италию через Альпы заставило Валентиана II бежать со своим двором в Милан.

Согласно рассказу яростного антихристианина Зосимы, который, как другие древние историки, объединял сексуальное и политическое, Юстина, мать изгнанного молодого западного императора, теперь увидела возможности. Найдя убежище с сыном и тремя дочерьми во дворце Феодосия в Фессалонике, она попросила его не принимать Максима в качестве соправителя, а восстановить на троне ее сына Валентиниана II — а взамен принять ее дочь Галлу в качестве невесты вместо Элии Флациллы.

Учитывая, что Максим был испанцем с безупречной никейской верой, по контрасту с арианством Юстины и ее сына, некоторые советники Феодосия лично молили отвергнуть мольбу Юстины и замести нелегальность переворота Максима под ковер. Но красота Галлы, как сообщал Зосима, стала слишком большим соблазном для Феодосия — хотя историк не упоминает, что семейные связи ее с Константином были равно соблазнительны, и эта женитьба давала Феодосию весомый повод предпочесть Максиму послушного соправителя, которым можно было куда легче манипулировать в своих интересах. Феодосий женился во второй раз на Галле и выполнил обязательства перед новыми родственниками, разбив Максима и восстановив власть Валентиниана II на Западе в 388 году; при этом Феодосий, меньше пробывший императором, но старший из двух Августов, теперь играл более значимую роль.[901] Через год или два после женитьбы на Галле, когда Феодосий все еще был на войне, родилась их дочь Галла Плацидия.[902]

Хотя она родилась в восточной половине империи, будущее Галлы Плацидии лежало на Западе. Через четыре года после восстановления его Феодосием Валентиниан II был найден мертвым в Галлии; его место занял еще один узурпатор — Евгений. Старший император Феодосий теперь упорно отказывался передавать контроль над Западом более опасному партнеру, уже планируя на него одного из своих сыновей. В сентябре 394 года он одержал знаменитую военную победу над Евгением у реки Фригид. Несколькими месяцами позднее, 17 января 395 года, Феодосий умер от болезни в Милане, в возрасте сорока девяти лет. Он поручил своему близкому помощнику и magister militum Стилихону, еще одному римскому офицеру варварского происхождения, который был с 384 года женат на племяннице Феодосия Серене, опеку над своими детьми: восемнадцатилетним Аркадием, десятилетним Гонорием и их сводной сестрой Галлой Плацидией, примерно семи лет. Такова, по крайней мере, была договоренность согласно Стилихону, чье слово было единственной гарантией последней воли Феодосия.[903]

Теперь Аркадий и Гонорий стали соимператорами, Аркадий правил из Константинополя, а более юный Гонорий — из западного двора в Милане. Стилихон де-факто действовал при нем как регент. Галла Плацидия тоже обосновалась в Милане, где от нее требовалось посещать могилу отца.[904] Но когда Милан не смог больше обеспечивать требуемую защиту от все больше беспокоивших вторжений готов на границе империи по Рейну и Дунаю, новым местом для столицы был выбран город Равенна. Это была куда более безопасная крепость, с трех сторон защищенная болотами, а с четвертой морским берегом. В 402 году, когда Галле Плацидии было примерно тринадцать лет, весь двор переместился во дворец на юго-востоке Равенны.

В то время как Константинополь был городом-сказкой и его громадный императорский дворец на берегу овевался теплыми морскими бризами, сильно укрепленная Равенна была скорее утилитарным центром, зловонным и больше похожим на военную базу, чем на столицу. Вне своих стен она мало что могла предложить как новая имперская резиденция.[905]

Дни, когда римские солдаты-императоры и их свита путешествовали из имперской столицы в имперскую столицу, от провинции к провинции, от одной кампании к другой, давно ушли. Сводные братья Галлы Плацидии были до некоторой степени пассивными наблюдателями при собственных дворах. Их, молодых и слишком неопытных, чтобы самим вести свои армии, твердо держали в кулаке их старшие советники; по сравнению со своими предшественниками они буквально отсиживались в своих дворцах, отваживаясь выйти из них только лишь при необходимости появления на публике или для летних путешествий на отдых в места с более легким климатом. Доступ к императорам тщательно регулировался евнухами и гражданскими слугами, которые обслуживали их личные покои, их каждодневная дворцовая жизнь существовала вне тупого, удушающего внешнего лоска церемониальной процедуры.[906]

В результате имперские женщины этой эры, запертые в узкой компании, вели гораздо более сидячий образ жизни, чем их много странствовавшие предшественницы, за исключением времени, когда им разрешалось отправиться в паломничество по христианским местам, как сделала Елена. Хотя Феодосий поддерживал большее разделение между императором и его двором, его жену, Элию Флациллу, по крайней мере иногда видели в пурпурно-золотой дорожной карете за границей города.[907] Но после 395 года женщины императорской фамилии, как и их младшие братья, сыновья и мужья, в основном ограничивались утонченным дворцовым окружением, где они видели, вероятно, мало других человеческих существ — тем более близких слуг и женщин, которые ждали их в их собственных, тщательно изолированных апартаментах. Иоанн Златоуст свидетельствовал по поводу этого порядка в речи, когда хвалил поведение жены Аркадия, Евдоксии, принявшей однажды вечером участие в процессии со свечами за чьими-то мощами вне Константинополя. Он прокомментировал, что, вероятно, даже управляющие двором евнухи, обитавшие в коридорах дворца, впервые увидели императрицу.[908]

Хотя Галле Плацидии поневоле пришлось вести более уединенную жизнь, девушка в ее положении воспитывалась во многом таким же образом, как Юлия, Ливилла и другие девочки дома Юлиев-Клавдиев. Письмо, написанное примерно в 400 году христианским ученым-аскетом Иеронимом своей высокородной знакомой Лаэте с советами по обучению ее дочери Паулы, во многом отстаивало те же самые педагогические предписания, что и записанные теоретиком образования Квинтилианом в I веке. Ребенка следует научить писать и читать на латыни и греческом, дав ему алфавитные блоки.

В сочинениях Клавдиана, поэта и хроникера жизни двора IV века, предлагается, чтобы Серену и дочерей самого Стилихона, Марию и Фермантию, обучали латыни и греческому. Таким образом, мы можем допустить, что Плацидия получила подобное же образование, и еще более похоже, что основным языком восточного двора был греческий.[909] Возможно также, что она помогала на какой-то стадии ткать попоны для лошади своего старшего брата Гонория — следуя рекомендации Иеронима Лаэте, что Паула должна иметь приличные навыки в работе с веретеном, чтобы могла сделать себе одежду. Работа с шерстью была поощряемым умением для хорошо воспитанных римских девушек, как это было, когда Август сообщал о том, что женщины его рода соткали его тунику.[910] Все амбиции Паулы и ее желание одеваться в шелка по последней моде следует отбросить, предупреждал Иероним. А макияж, ювелирные украшения и прокалывание ушей он вообще запрещал — это напоминало упреки Августа Юлии в тщеславии и его похвалы Ливии за отсутствие украшений. Единственное, что фундаментально отличалось в образовании, предписанном Иеронимом для Паулы, от того, что получали ее римские предки из высшего класса — он стремился подготовить ее скорее для девственного монашества, чем к роли чьей-то жены.[911]

В письме Иероним также советовал, что нужно заботиться об отборе для Паулы товарищей и домашних слуг. Одно из немногих сохранившихся свидетельств о ранней жизни Плацидии говорит, что ее няньку звали Элпидия и она была надежным человеком, оставшись членом ее дома и когда она стала взрослой. Передача младенцев на грудное вскармливание не одобрялась христианскими писателями — точно так же, как не одобрялась Тацитом, но присутствие Элпидии предполагает, что мать Плацидии, Галла, как и большинство матерей ее социального слоя, игнорировала такие требования.[912]

Близость Плацидии с няней резко контрастирует с картиной ее взаимоотношений с приемной матерью, Сереной. Пока в Константинополе кружок влиятельных и амбициозных придворных натягивал вожжи власти для брата Плацидии, Аркадия, Серена и ее урожденный вандалом муж Стилихон безоговорочно встали новой парой у руля власти в Западной империи — положение это зримо отражено в знаменитом резном диптихе из слоновой кости из собора в Монце (Италия), созданном около 400 года. Его левая панель изображает портрет Серены в рост, с уложенным вокруг головы толстым валиком волос, тело упрятано в пышную тунику с высоким горлом, надетую поверх более плотного нижнего платья, — это стало превалирующим фасоном для женщин конца Античности. Хотя более свободная и короткая туника, открывающая лодыжку и называемая далматик, начала появляться на портретах некоторых женщин-христианок III века и позже, одеяние Серены плотно охватывает тело под бюстом при помощи пояса, являющегося ювелирным изделием, крупные драгоценные камни украшают ее уши и шею, являя пример растущей склонности к роскошным личным украшениям; все же они еще довольно скромные по сравнению с шикарными украшениями из драгоценных камней и диадемами, представленными на женщинах поздневизантийской эры.[913]

Справа от Серены, едва достигая ее талии, парит аккуратно вставленная головка ее маленького сына Евхерия, закутанного в детскую версию военного палудаментума, который надет на его отце на правой панели диптиха. Стилихон, чья короткая узкая туника и штаны демонстрируют его варварское происхождение, стоит, облокотясь на щит, стиснув пальцы другой руки на длинном копье.[914] Это портрет уверенной единой власти: Серена — традиционная римская матрона, держащая в руке сорванный цветок как символ ее опеки над плодородием государства, и Стилихон — надежный защитник, воин в полной готовности. Их амбиции очевидны и понятны: к 398 году они успели выдать старшую дочь Марию замуж за тринадцатилетнего Гонория, сделавшись не просто опекунами, но и дедушкой и бабушкой потенциального наследника Западной империи. Символизм брака был очевиден в подарке Гонория своей невесте — ювелирного украшения, которое когда-то носила Ливия и другие имперские женщины.[915] Когда этот союз после шести лет не смог произвести детей и закончился смертью супруги в 404 году, заменой сестре послужила Фермантия — вдруг младшая девушка сможет выступить лучше? Но этот брак также оказался бездетным.

В поэме, написанной в честь назначения Стилихона консулом в 400 году, Клавдиан скромно ссылается на ожидание будущих плодов второго брака в семье — маленького сына Стилихона и Серены Евхерия и сестры Гонория Плацидии: «Крылатая Любовь наполняет обрученную невесту, дочь и сестру императора… Евхерий сейчас снимает вуаль с застенчивого девичьего лица».

Но рассматриваемая им вуаль — все еще цвета желтого крокуса, как надевали невесты во времена Ливии, хотя теперь инкрустированная драгоценными камнями, в ногу с имперской эстетикой пятого века, так и не была надета.[916] Пока Гонорий безрезультатно пытался с первой Марией, а затем с Фермантией произвести детей, Плацидия оставалась незамужней все свои подростковые годы — совершенно необычное состояние для девушек элиты и почти неслыханное среди близких родственниц императора, за исключением невестки Адриана Матидии Младшей. Обеты целибата были, конечно, новой модой среди девушек знатных римских семей, но ни один христианский писатель не заявляет, что Плацидия была столь же предана монашеству, как покровительствуемая Иеронимом Паула. Может быть, Плацидия отказывалась играть в игру своих приемных родителей? Возможно, но девушки ее положения мало что могли противопоставить желаниям родителей. Гораздо более вероятно, что Стилихон все еще надеялся, что Гонорий даст им наследника с одной из их дочерей. Для этого офицера-полувандала было бы неразумным делать собственного сына соперником Гонорию, женив его на Плацидии, когда жены молодого императора все еще имеют проблемы с зачатием.

В то же время у Стилихона была веская причина бояться, что если Плацидия выйдет замуж и родит в браке детей, они однажды предъявят серьезные претензии на трон и разрушат его планы основать римскую династию своего имени. Поэтому Плацидия пока придерживалась, ее изолированность отражалась в том факте, что она была единственным представителем Западного двора императорской крови, не упомянутым на чудесном золотом медальоне, найденном в XVI веке в наполненном ювелирными изделиями саркофаге ее свояченицы Марии.[917]

Храбрость Стилихона проходила суровое испытание со дня начала его опеки над Западной Римской империей. Со времен правления Валента в 376 году, когда масса беженцев-готов под давлением гуннов двинулась с севера, пытаясь найти убежище внутри римских границ, римляне боролись за оборону этих территорий от мародерствующих пришельцев. Феодосий вел относительно успешную политику сдерживания готов, давая им землю в обмен на их военную помощь. Но между 405 и 408 годами на границы Западной империи по Дунаю и Рейну обрушилась серия ударов от еще более активных групп захватчиков, состоявших из готов и других варварских племен. Добавил Стилихону проблем и узурпатор, дерзко назвавший себя Константином III и возглавивший мятеж войск в Британии и Галлии. Балканы использовались как источник добычи отдельной 25-тысячной ордой из мигрантов-готов под предводительством Алариха, который несколько лет пытался заставить или Западную, или Восточную Римскую империю дать ему землю для расселения своих людей. В 406 году Стилихон сам протянул Алариху оливковую ветвь, пообещав союз в обмен на помощь варваров при удержании контроля Запада над территорией в Иллирике; это предложение Аларих в должное время принял.

Но проблемы Стилихона на границах вскоре затмила опасность, которую он встретил куда ближе к дому, — прямо при дворе Гонория, где он заполучил слишком много врагов. После смерти в Константинополе в 408 году брата Гонория, Аркадия, распространился слух, что Стилихон наметил посадить на восточный престол своего сына Евхерия — слух, которому Гонорий, очевидно, захотел поверить. 22 августа 408 года Стилихон был загнан в угол в церкви в Равенне и убит.

Договор с Аларихом рухнул, поэтому тот решился на авантюру. В ноябре 408 года он явился с армией примерно в сорок тысяч воинов к Риму — все еще символу, драгоценному камню в имперской короне, пусть он уже и не был столицей — и потребовал у города выкуп. После двухлетней осады, тщетной благодаря постоянным маневрам Гонория, готы в августе 410 года вошли маршем через Соляные ворота и разграбили город, тряся его, пока все карманы не перестали греметь. Впоследствии люди спрашивали себя: кто же открыл ворота и впустил варваров внутрь? Некоторые древние хроникеры считали, что тут была замешана женщина — хотя не смогли решить, какая именно. Рассказ Прокопия, автора VI века, возлагает вину на знатную даму по имени Проба. Но другие утверждали, что уже до того, как варвары вошли в город, римский Сенат избавился от реального виновника — вдовы Стилихона Серены.

Серена и ее выжившая дочь Фермантия после смерти Стилихона оказались париями. Фермантия была быстро разведена и отослана назад к матери, а Серена осталась без ничего, все имущество ее мужа конфисковали. Мать и дочь искали в Риме убежище, предположительно даже пытались сделать своим домом старую имперскую резиденцию на Палатине. Этим летом в Риме жила также Галла Плацидия — теперь почти двадцатилетняя и все еще незамужняя. Очевидно, она была выставлена прочь из Равенны двором своего брата. Но когда Серену обвинили в секретных переговорах с Аларихом, римский Сенат, как рассказывает Зосима, решил посоветоваться с кузиной Серены и бывшей ее воспитанницей Плацидией — единственным находившимся под рукой членом императорской семьи, спросив ее мнения: следует ли предавать жену бывшего регента смерти за ее преступления. Плацидия ответила «да». Приговор об удушении был передан вдове Стилихона.[918]

Убеждение, что каждая римская женщина, пренебрегающая такими своими традиционными обязанностями, как руководство домом, а тем более предающая его вторгшимся варварам, достойна проклятия, существовало даже для ранних хроникеров, которые осудили весталку по имени Тарпея за вероломное открытие ворот Рима для Сабины в обмен на золото. Этот негативный стереотип стал еще одним предметом для обсуждения такими завзятыми моралистами, как Зосима, который использовал подобные слабости женского характера в качестве доказательства того, что традиционные боги перестали защищать Рим, а новая религия, христианство, размягчила спинной хребет Римской империи.[919]

И все-таки сам Зосима признавал, что не считает, будто Серена намеревалась тайно сговориться с Аларихом. Естественно, его сообщение о согласии Плацидии на смертный приговор Серене поднимает вопрос об их взаимоотношениях в течение многих лет. Считала Плацидия свою бывшую наставницу виновной или нет — но трудно не заподозрить, что осуждение Серены было горькой кульминацией многих лет враждебности.

После трех дней грабежей Аларих и его готы ушли, двинувшись на юг в поисках постоянной родины, но с новым членом своей кочевой орды. Среди награбленного золота, серебра, шелков, кож и специй, которыми был перегружен их обоз, находился ценный заложник — сестра императора, сама Галла Плацидия. Впереди у нее лежали шесть лет общества варваров, когда она оказалась предметом торга в постоянных дипломатических переговорах между пленившими ее готами и римлянами по поводу непрекращающихся требований земель под расселение первых. Когда обоз готов уходил из Рима, ее будущее виделось опасным и неопределенным.[920]

Гонорий со своими западными советниками вынужден был решать проблему своей похищенной сестры — она просто не могла не стоять на самом верху в списке его приоритетов, наряду с проблемой узурпатора Константина III и постоянными набегами групп варваров. Тем временем двор в Константинополе вел относительно менее беспокойную жизнь. Стилихон отметился на Западе — но правление старшего сводного брата Галлы Плацидии, Аркадия, было узаконено избранным кругом придворных евнухов. Один из придворных, Евтропий, организовал 27 апреля 395 года женитьбу молодого императора на Евдоксии — дочери полководца-франка, который, как Стилихон и Магн Магненций, несмотря на варварское происхождение, сделал карьеру и стал magister militum в римской армии. Публичный образ Евдоксии на монетах демонстрировал верность памяти о Елене, включая изображение креста на венке, — явный намек на ассоциацию Елены с Истинным Крестом. На других монетах над головой императрицы из воздуха являлась рука, коронующая ее венком. Этот образ, известный как manus Dei, или dextera Dei, «Рука Бога», указывал на священное одобрение и был уже привычным на монетах Аркадия.

Как и ее ролевые модели, Елена и Элия Флацилла, Евдоксия тоже превозносилась за то, что поддерживала ортодоксальную никейскую веру. Ее усилия первоначально заработали ей одобрение от тогдашнего епископа Константинополя, Иоанна Хризостома. Но затем между императрицей и епископом случилась бурная ссора из-за ее возражений по поводу одной из его служб, а вскоре епископ разгневался из-за шума, поднятого толпой ее сторонников, когда он вел службу в храме Святой Софии. Это привело к обвинениям от сторонников Иоанна, что Евдоксия — агент дьявола. Когда она умерла от неудачного выкидыша 6 октября 404 года, некоторые заявляли, что это ее расплата за тот случай.[921]

Аркадий никогда больше не женился, и после его смерти в 408 году трон при поддержке нескольких могущественных придворных перешел к его семилетнему сыну Феодосию II, правившему следующие сорок два года. Конфликты, скорее внутренние, чем внешние, продолжались, став основным источником раздоров при дворе. Обычно это была борьба между конкурирующими гражданскими чиновниками, соперничающими друг с другом за власть над несовершеннолетним императором. Между 405 и 414 годами преторианский префект Антемий принял на себя руководство всеми войсками Восточной империи, в то время как каждодневный присмотр над мальчиком-императором и его сестрами Пульхерией, Мариной и Аркадией был поручен решительному евнуху по имени Антиох, который организовывал учителей для детей и находил им товарищей по играм.[922] За их религиозным образованием следил Аттик, который сменил Иоанна Хризостома на посту епископа Константинополя. Он предпочитал отеческое попечение молодых принцесс, для которых написал памфлет «О вере и девственности».

Пульхерии было лишь девять, Феодосий II был старше на два года, когда они с братом и сестрами стали сиротами после смерти Аркадия в 408 году. Вскоре Пульхерия приобрела лидерство над сестрами и братом, с раннего возраста демонстрируя признаки непреклонной и властной силы духа. Ссора между нею и евнухом Антиохом привела к его увольнению с должности в 412 году. Двумя годами позднее, в возрасте пятнадцати лет, Пульхерия была объявлена Августой. 30 декабря этого года ее бюст был торжественно открыт в палате Сената рядом с бюстами мужчин-Августов.[923] И все-таки ее необычайную целеустремленность отразило не столько раннее получение ранга Августы, сколько ее решение в том же 414 году посвятить себя аскетическому христианскому идеалу. Она приняла пожизненный обет целибата и настаивала на том, чтобы сестры сделали то же самое.[924]

Дав такой обет, Пульхерия провела глубокую черту между собою и своими предшественницами — в то же время создав идеологическую связь с образом недавней императрицы Елены. В культуре династического правления главным значением женщины для ее родичей-мужчин все еще являлась роль жены и матери наследников. Вырваться из этого уравнения как раз в момент достижения репродуктивного возраста и, более того, публично заявить о своем намерении сделать это было неслыханно.

Выбор Пульхерии отразил радикальную перемену в природе возможностей, открывшихся для женщин V века, стремящихся жить целомудренной жизнью, а также продемонстрировал, как глубоко христианские ценности просочились в культуру римской элиты. К примеру, Олимпия, близкая соратница Иоанна Хризостома, а также знаменитая Мелания Младшая, обе были рано и насильно выданы замуж — но не позволили своим семьям выбрать им вторых мужей. Они использовали свои унаследованные богатства на построение монастырей в Константинополе и Иерусалиме, тем самым придав твердую религиозную законность своему независимому статусу. Инициатива Пульхерии, члена правящей династии, присоединиться к их числу, даже не выходя замуж, и при этом еще уговорить на то же сестер стала замечательной победой аскетического крыла христианства.[925]

Повседневная жизнь во дворце Феодосия II отражала религиозные симпатии императорской семьи, обретя черты монастыря. Рассказывают, что мальчик-император и его сестры поднимались с рассветом и хором пели антифонные гимны, заучивая наизусть Священное Писание. Феодосий II не делал ничего, пока не выскажется сестра. Пульхерия принимала за брата все решения, доверяя другим учить его искусству верховой езды, фехтованию и грамматике — но осуществляя личный контроль за его обучением царственному этикету, инструктируя его, как носить мантию, как элегантно садиться и как властно ходить. Она облагородила его хриплый смех, научила обуздывать выражение лица, делая его серьезным, как приличествовало обстоятельствам; демонстрировала ему, как проявлять изысканные манеры во время аудиенции с посетителями. Кроме всего прочего, она настаивала, чтобы он регулярно молился и посещал церковь.[926]

Образ Пульхерии, хлопочущей вокруг младшего брата и готовящей его к роли императора, не расходится с описанием традиционных забот имперской женщины. В обязанности любой римской матроны всегда входило присматривать за воспитанием и образованием ее сына. Но гораздо менее обычная ситуация, когда эти обязанности ложились на сестру.

Однако примечательно то, что описание деятельности Пульхерии не сводится только к этому. Согласно словам историка церкви и ее современника Созомена, Пульхерия была эффективным правителем Римской империи — в состоянии дел которой он, очевидно, не видел никаких упущений:

«Священная Власть, которая охраняет вселенную, предвидела, что император будет отмечен благочестием, и поэтому наметила, чтобы Пульхерия, его сестра, стала его защитником и его правительством. Этой принцессе нет еще и пятнадцати — но она получила ум, мудрый и пророческий не по годам. Она первая посвятила свою девственность Богу… После спокойного принятия заботы о государстве, она управляла Римской империей прекрасно и с великой аккуратностью».[927]

Если бы Созомен писал некролог Пульхерии, эти слова могли бы привлечь цензуру. На деле многие были куда менее склонны к расточению комплиментов. Писатель VII века Иоанн из Никеи сурово критиковал Пульхерию за публичное помыкание братом и за узурпацию прав мужчины, напрямую перекликаясь с критикой, направленной на «неженственных» имперских женщин, подобных Агриппине Младшей, почти пять веков тому назад.[928]

Тем не менее статус имперских женщин к концу античности изменился. В последние века их репутацию определяли не только успехи или глупость мужей, теперь ее в глазах критиков могли создать или разрушить религиозные верования. Связав свой статус с обетом девственности, Пульхерия смогла выковать твердую базу своей независимости от мужа — такую же, какую королева-девственница Елизавета I создала несколькими веками позднее. Следующие сорок лет своей жизни эту позицию властная принцесса, дочь Феодосия, довела до совершенства.[929]

Пока Пульхерии пришлось менять образ жизни своей семьи в Константинополе, в Европе ее тетка, Галла Плацидия, принимала собственный обет. Готы попали под новое управление. Аларих умер от лихорадки в Италии вскоре после того, как готы разграбили Рим, и его место занял его заместитель Атаульф. Продолжая попытки решить вопрос с землей для своих людей, Атаульф сначала предложил двору в Равенне освободить Галлу Плацидию за выкуп. Но Равенна тоже попала под власть новой сильной личности — Флавия Констанция, пришедшего на смену Стилихону. Однако при Гонории, который все еще находился тут, и учитывая неспособность Флавия Констанция свести два лагеря за стол переговоров, Атаульф решился на смену курса. В январе 414 года он женился на своей римской пленнице в городе Нарбонн на юге Галлии — в области, хорошо известной римским эпикурейцам за производство меда из цветов розмарина.[930]

Описание свадьбы Атаульфа и Плацидии сохранилось в истории, сделанное современником, восточным дипломатом по имени Олимпиодор. Он рассказывает, что церемония происходила в доме знатного местного горожанина по имени Ингений, присутствовали на ней вперемешку варвары и римские гости, включая сенатора Приска Аттала, который был взят готами в заложники в то же время, что и Плацидия, и освобожден по договоренности. Невеста была одета в «царские одеяния» и сидела в зале, «украшенная на римский манер», принимая гостей. Жених тоже отказался от своего варварского гардероба, надев «плащ римского офицера» и прочую римскую одежду. Среди свадебных подарков находилось личное подношение Атаульфа Плацидии — вереница симпатичных юношей, одетых в шелк, внесла два огромных блюда с горой золота и драгоценных камней, сверкающую память о разграблении готами Рима. Эта последняя деталь была единственным неудобным упоминанием в рассказе свидетеля: иначе могло показаться, что эта свадьба ничуть не более необычная, чем заключение союза между двумя важными семьями Римской империи. Ни единого намека на принуждение или нежелание со стороны невесты не портило картины.[931]

Романтические перспективы союза между римской принцессой и готским королем — описываемым свидетелем как красивый человек с хорошей фигурой — были слишком хороши, чтобы являться правдой.[932] Но даже если мы поддадимся соблазну и поверим, что Плацидия влюбилась в пленившего ее варвара, пока они бродили по Западной Европе — ведь старые свидетельства утверждают, что союз был гармоничным и что Атаульфа покорили «благородство, красота и целомудренная чистота» Плацидии, — описание Олимпиодором их свадьбы намекает и на более прозаические мотивы.[933] Сам римский стиль свадьбы, от решения Атаульфа одеться в одежду римского военачальника до присутствия нескольких важных римских сановников, которые даже принимали участие в пении традиционных римских свадебных песен, указывает на политические амбиции. Женитьба на Плацидии делала его шурином императора, — чья бездетность давала Атаульфу в руки козырную карту.

После временного пребывания готов в Барселоне Плацидия забеременела и родила сына, провокационно названного Феодосием — в честь отца невесты. Несмотря на внешнюю пышность, женщина снова исполнила свою самую важную, базисную роль в глазах каждой династии. Король готов был теперь отцом потенциального наследника Западной Римской империи. Теперь Атаульф, должно быть, считал, что Гонорий и Флавий Констанций находятся в его власти.[934]

Однако смерть маленького сына ослабила руку Атаульфа, и Западный двор оказался непреклонен. Вместо того чтобы преломить с Атаульфом хлеб, Равенна блокировала его, перехватив торговые пути готов. Атмосфера внутри лагеря готов стала ужасной, и летом 415 года, чуть больше чем через год после праздника в Нарбонне, Атаульф был убит своим офицером, оставив Плацидию вдовой в возрасте двадцати шести лет.

Убийца по имени Сегерик выказал оскорбительное отсутствие уважения к сестре римского императора, заставив ее идти перед своей лошадью в колонне менее благородных пленников-готов. Но режим Сегерика продержался всего неделю, прежде чем сам он был убит, а новый лидер готов, Валлия, решил больше не торговаться с Флавием Констанцием и римлянами об этой причиняющей лишь беспокойство заложнице. Он согласился вернуть ее назад римлянам в обмен на зерно и место в Галлии, между Тулузой и Бордо, чтобы вести сельское хозяйство. В 416 году, через шесть лет после того, как ее похитили из Рима, Галла Плацидия снова оказалась дома.[935]

Она вернулась к более стабильному политическому порядку, чем тот, что она покинула. Флавий Констанций, грозный политик, удерживавший власть над Западным двором в течение десяти лет после смерти Стилихона, не только обеспечил безопасное возвращение Плацидии от готов, но использовал их военную помощь, чтобы уничтожить варваров, вторгшихся в Испанию. Вернувшись назад в Равенну, он привез на шесте голову британского узурпатора Константина III, столь долго вызывавшего беспокойство. Он явно думал, что также получил хороший улов в виде перспективной невесты. Однако сама Плацидия явно так не считала. Когда ей предложили второй раз выйти замуж за Констанция, она неожиданно уперлась, вызвав сильное раздражение своего поклонника. Потребовалось вмешательство брата, чтобы заставить ее согласиться на нежеланный брак.[936]

Вторая свадьба Галлы Плацидии состоялась 1 января 417 года и была отпразднована с большой помпой. Но брачная гармония, которая отмечала ее союз с Атаульфом, явно отсутствовала, что следует из всех рассказов о ее жизни с Констанцием. Почему она так сопротивлялась этому браку — сложный вопрос. Некоторые предполагали затянувшуюся любовь к Атаульфу, чей энергичный характер контрастировал с описаниями Констанция как «мрачного и угрюмого» человека с выпученными глазами, длинной шеей и большой головой, который всегда пригибался к шее лошади, на которой ехал, «бросая по сторонам настороженные взгляды».

В то время как Атаульф и Плацидия выступали единым фронтом, вместе оплакивая своего младенца, когда хоронили его в серебряном гробике в часовне возле Барселоны, отношения Плацидии с Констанцием описывались как холодные и отстраненные. Его изображали все более превращающимся в угрюмого и скаредного тирана под влиянием сварливой жены, а Плацидию — как жестокую стерву. Однажды она пригрозила, что разведется с ним, если он не казнит самоуверенного бродячего фокусника по имени Либаний, который заявил, что может волшебством ликвидировать варваров, а Плацидия холодно объявила его хвастовство богохульством.[937]

Но этот брак отвечал как минимум одному из критериев, по которому римские династии оценивали брачные союзы. Он произвел двоих детей — девочку Юсту Грату Гонорию, родившуюся в 419 году, и, что самое важное, — сына и наследника, Валентиниана III, рожденного в 421 году. Рождение наследника перед лицом продолжающейся бездетности Гонория не оставляло последнему других вариантов, как только разделить 8 февраля 421 года титул Августа с Флавием Констанцием. В то же время он распространил его на свою сестру, что обеспечило Плацидии честь стать первой женщиной Западной империи со времени жены Константина Фаусты, получившей древнее звание Ливии.[938] Но эти решения были с неудовольствием встречены при дворе Феодосия II в Константинополе, возмущенном тем, что с ним не посоветовались; Константинополь отказался признать нового Августа и его семью.[939] Однако до того, как Флавий Констанций смог урегулировать свои отношения с восточными оппонентами, он неожиданно умер 2 сентября того же года, оставив Равенну без сильного руководства и ввергнув Запад в борьбу за политическую власть.

Исчезновение защиты Флавия Констанция, как бы плохи ни были их личные отношения, оставило Плацидию с сыном Валентинианом III брошенными на произвол судьбы. У нее имелись союзники, среди которых самыми лояльными были готские слуги, остававшиеся с ней с момента ее возвращения в Равенну; еще одним очевидным источником поддержки мог стать недавно назначенный комитом Северной Африки Бонифаций. Кроме того, у нее был Гонорий, и некоторое время брат с сестрой держались вместе. Но вскоре их отношения осквернила политическая клевета — обвинение в инцесте. Появились слухи, что в постоянных поцелуях Гонория и Плацидии есть нечто большее, чем братская любовь. Со временем между братом и сестрой появилась трещина, вызывая соответствующую обстановку в городе, доходящую до стычек на улицах Равенны. Наконец семейная связующая нить лопнула окончательно, и весной 423 года, чуть больше чем через год после смерти Констанция, Плацидия была отрезана от дома и семьи второй раз в жизни — ее заставили отправиться к Восточному двору, в Константинополь.[940]

Так Плацидия оказалась на судне в море, после того как похоронила двух мужей и потеряла ребенка. Перед нею было одинокое и неопределенное будущее, которое показалось еще более неопределенным, когда во время пути разразилась буря, угрожая ее кораблю. Миниатюра в манускрипте XIV века из Равеннской библиотеки дает вид этой сцены: на темно-синем фоне коронованная Августа и ее дети, Гонория и Валентиниан III, прижимаются к своему маленькому суденышку, когда его швыряет на волнах на фоне грозного неба.[941] Позже она признавалась, что в отчаянии молилась Иоанну Евангелисту, обещая построить ему церковь, если он спасет ее с детьми в шторм. Молитва была услышана, и судно благополучно достигло берегов.

Плацидия оказалась в Константинополе впервые с тех пор, как была тут ребенком при дворе своего отца, Феодосия I. Она нашла императорскую жизнь изменившейся во многих моментах — от ежедневной молитвы, строго соблюдаемой ее племянником и племянницами, до выдающегося положения, которое Пульхерия и ее сестры занимали в имперской иконографии. Огромная колонна, воздвигнутая в парадной части города в честь недавней победы Феодосия II над персами, содержала сообщение о роли, сыгранной «обетами его сестер» в этом триумфе, а золотые монеты, отчеканенные с начала этого десятилетия, изображали Пульхерию на фоне олицетворения Победы, держащей длинный Крест.[942]

Современники соглашались с огромным влиянием Пульхерии при дворе ее брата, но на фоне повторяющегося осуждения Ливии, Юлии Домны и других женщин императорской семьи, в период поздней Античности мнения по поводу пользы этого влияния резко разделились. Некоторые одобрительно писали о ее искусном управлении делами брата. Другие критиковали, что «во времена Пульхерии» распространилась коррупция, когда политические должности продавались тем, кто давал большую цену. Может быть сделано по крайней мере одно твердое заключение: решение Пульхерии убрать себя с брачного рынка и посвятить Богу было необычайно удачным ходом с личной и политической точки зрения, даже если шло от искреннего религиозного убеждения. Оно обеспечило ей похвалу и почет за благочестивое поведение и от современников, и от более поздних комментаторов, которые готовы были простить ей даже роскошь, сильно превосходившую ту, за которую многие предшественницы Пульхерии подвергались критике.[943]

Более того, она решила связать себя с культом Девы Марии, известной как Theotokos (Матерь Божья), раздражая религиозных лидеров, которые отрицали, что Бог был рожден из человеческого чрева, но завоевав огромную популярность среди все большего числа последователей, мариологистов. Их число включало и Аттика, епископа Константинополя, популярного местного проповедника, а также его протеже по имени Прокл, на службах которого часто выставлялся образ Марии, сотканный на ткацком станке, — образец религиозного рвения, доступного любой римской хозяйке, идеальный образ для Пульхерии, чтобы любая матрона могла идентифицировать себя с нею. Те, кто вслух критиковал Пульхерию, рисковали, что их сочтут атакующими не просто сестру императора, а саму Деву Марию.[944]

К Пульхерии, которая обладала титулом Августы с пятнадцати лет, на этом пьедестале недавно присоединился еще один представитель императорской семьи. Летом 421 года, за два года до того, как Плацидия прибыла в Константинополь, Феодосию II исполнилось двадцать лет, и он был готов жениться. Византийский хроникер VI века Иоанн Малалас рассказывает нам историю о том, как Пульхерия занялась поиском невесты своему брату. Живший в то время в Константинополе, Малалас писал, что ею стала девушка по имени Атенаис, уроженка Афин и сирота, дочь выдающегося греческого софиста по имени Леонтий, который когда-то был главой риториков в Афинах. Благодаря отцу Атенаис была необычайно образованна, знала астрономию и геометрию, а также греческую и латинскую литературу и философию. Однако после смерти Леонтия братья Атенаис отказались выделить ей небольшой доход, который ей назначил в завещании отец, и, таким образом, выгнанная из собственного дома, она в сопровождении двух своих тетушек прибыла в Константинополь, чтобы попросить Пульхерию вмешаться и заставить братьев выплачивать должное.[945]

Учитывая ее необычайную красоту, знания и ум, Пульхерия посчитала Атенаис идеальной партией для брата, который считал красоту необходимым качеством для своей будущей невесты. Феодосий II явился, чтобы самому украдкой взглянуть на девушку, — и был поражен ею. Принятая в VII веке версия легенды Малаласа добавила в нее иные детали: что девушка была «чистой и юной, с хрупкой и грациозной фигурой, маленьким носиком, белой как снег кожей, большими глазами, чарующими чертами лица, белокурыми кудрявыми локонами и танцующими ногами».[946] Единственным аргументом против нее было ее язычество — но это препятствие удалось ликвидировать, когда Атенаис согласилась креститься в христианство под новым именем Евдокия. Таким образом, история о том, как странная девушка из Афин оказалась невестой римского императора, попала в легенду.

Комментаторы того времени по понятным причинам стремились смягчить некоторые из наиболее витиеватых подробностей этого прыжка из грязи в князи, предполагая, что на самом деле невеста была выбрана врагами Пульхерии при дворе, среди которых был дядя Евдокии, Асклепиодот, префект претория на востоке в этом году. Согласно одной из теорий, эти заговорщики пытались вырвать молодого Феодосия II из-под влияния его сестры.

Тем не менее история Евдокии, ее происхождение и крещение в христианскую веру епископом Аттики не совпадает с рассказами других древних комментаторов, которые также опускают роль Пульхерии в деле организации этого брака. Плоды интеллектуальных занятий невесты Феодосия II дошли до нас в сильном искажении, сохранилось лишь несколько текстов, авторство которых приписывается ей, в том числе центон на библейскую тему из 2400 строк, написанный гомеровским гекзаметром, впоследствии переложенный среди других поэтессой Элизабет Барретт Браунинг.[947]

Свадьба Феодосия II и Евдокии состоялась 7 июня 421 года, а в январе 423 года невеста была провозглашена Августой — к этому времени уже появился первый из троих детей от этого союза, дочь Лициния Евдоксия. А вскоре после этого события на ступенях дворца появилась Галла Плацидия со своими двумя детьми.

Сохранилось очень мало свидетельств о кратком пребывании Плацидии в Константинополе — но, зная о враждебности, с которой Феодосий II приветствовал новость о том, что ее и Флавия Констанция без его согласия провозгласили Августами, она не могла быть уверена в теплом приеме при этом дворе.

Однако 27 августа 423 года, всего через месяц после отъезда Плацидии из Равенны, ее брат Гонорий умер от водянки в возрасте тридцати девяти лет — не имея провозглашенного наследника, бесплодный император и марионетка. 20 ноября старший из дворцовых чиновников по имени Иоанн, заручившись поддержкой достаточного количества высших военных Западной империи — за исключением заметной личности, старого друга Плацидии Бонифаса — объявил себя Августом. Эмиссары от Иоанна прибыли ко двору в Константинополе, чтобы получить согласие Феодосия II. После некоторого обдумывания восточный император решил восстановить династическое статус-кво. Вероятно, его подвиг к этому отказ Бонифаса признать Иоанна и его запрет на отправку важной партии зерна, которое поставляли в Рим из Северной Африки. А может быть, им двигало чувство обязанности перед семьей. Он назначил двух полководцев, отца и сына, Ардабурия и Аспара, командовать армией для проведения операции по изгнанию Иоанна и провозглашению законным наследником трона Гонория пятилетнего сына Галлы Плацидии, Валентиниана III. Плацидии и Валентиниану III дали эскорт до Фессалоник, где 23 октября 424 года Валентиниана III объявили Цезарем, готовя к запланированной инаугурации.

Кампания по смещению Иоанна началась, но Плацидия и Валентиниан III оставались лишь обеспокоенными зрителями. Пока Иоанн отослал дворцового смотрителя Флавия Аэция, чтобы набрать гуннов в качестве наемников против грозной армии, идущей на него, Ардабурий и Аспар захватили порт Салона возле современного Сплита и оттуда двинули свои войска в Италию. Кандидат в императоры и его мать остались в Аквилее, в то время как армия Востока схватилась с армией Запада.

Несмотря на затягивание кампании, к лету 425 года Иоанн был схвачен и предстал перед Плацидией и Валентинианом III в Аквилее. Сначала ему отрубили руку — традиционное наказание за воровство. Затем он был отдан толпе на городском ипподроме, а потом его наконец обезглавили. Из Аквилеи императорская семья с триумфом проследовала в Рим, где 26 октября 425 года Плацидия присутствовала на формальном провозглашении ее шестилетнего сына Августом, без равного права на Западе.[948]

Бывшая сестрой одного римского императора, потом женой другого, Галла Плацидия теперь стала матерью третьего — и все за период чуть более десяти лет. С этого года и далее, впервые со времени правления Константина почти век тому назад, монетные дворы Западной империи снова чеканили на своих монетах Августу. Несмотря на предыдущие возражения, теперь Феодосий II признал Плацидию в этой роли тоже. Действительно, именно на монеты Элии Флациллы, Евдоксии и Пульхерии смотрели для вдохновения резчики штампов, изображая Плацидию в роскошных одеждах, с диадемой на кудрявых волосах, в палудаментуме и мантии, застегнутой костяной брошью, и с рукавами, украшенными христианской монограммой хи-ро. «Рука Бога» парит, готовая короновать ее. Реверс изображал ту же самую фигуру богини Победы, держащую высокий христианский крест, что видна на восточных имперских монетах. Монетные дворы Востока отдали дань матери Валентиниана III собственным тиражом монет — хотя там ее назвали Эл[ия] Плацидия, как потомка Элии Флациллы, а не Галла Плацидия, как она была известна на Западе.[949]

Счастье пришло к ней в полной мере, но она не забыла свой долг святому Иоанну Евангелисту за помощь ее мольбам во время пересечения штормового моря по пути в Константинополь три года тому назад. Вскоре после того, как ее сын был коронован императором, она воздвигла в Равенне базилику, посвященную святому Иоанну. Первичная церковь, много раз за время своего существования подвергавшаяся реконструкциям, была разрушена в 1944 году во время воздушного налета, когда на нее упали бомбы, предназначавшиеся близлежащей железнодорожной станции. Но благодаря заметкам историка IX века Андрея Агнелла мы знаем, что ее памятная надпись читалась когда-то так: «Святому и самому блаженному апостолу Иоанну Евангелисту, Галла Плацидия Августа с сыном Плацидом Валентинианом Августом и дочерью Юстой Гратой Гонорией Августой, выполняя обет за спасение от опасности в море».[950]

Единственным следом того, что когда-то находилось внутри церкви, остается дошедшая до нас крохотная миниатюра из ранее упомянутого средневекового манускрипта, где бушующее море швыряет судно Плацидии. Автор этой иллюстрации явно имел доступ к знаменитой мозаике, которая украшала стены церкви.[951] Еще кое-какая помощь является от автора XVI века, Джироламо Росси, который описал мозаики этой церкви в деталях. Его рассказ подтверждает, что кроме увековечения памяти о ее морском спасении, целью Плацидии было отметить и узаконить восстановление ее семьи на римском троне. В зале церкви были размещены портреты всех ключевых членов домов Константина и Валентиниана, так или иначе связанных по крови с Плацидией.

Справа был изображен ее отец Феодосий, сводные братья Аркадий и Гонорий, ее погибший сын от брака с Атаульфом, Феодосий, а также сам император Константин — она могла претендовать на отдаленную связь с ним через Грациана, троюродного дядю по первому браку, и внучке Константина Констанции. Слева были изображены сам отец Плацидии Грациан, ее дед Валентиниан I, а также два младших брата, умершие во младенчестве, — Грациан и Иоанн, и наконец, «Божественный Константин» — считается, что этим именем Росси неправильно обозначил второго мужа Плацидии, Флавия Констанция.

Росси также отметил надписи рядом с алтарной скамьей, отмечающие родственников Плацидии из Константинополя: ее племянника Феодосия II и его жену Евдокию и их детей, Аркадия и Лицинию Евдоксию.[952] Интересно отметить, что при этом не появляется упоминания о самой Пульхерии — впрочем, возможно, что Росси просто не смог его найти.

Увязав свой жест благодарности к святому Иоанну с перечислением выдающихся императоров, через которых ее семья могла проследить свое происхождение назад, до самого Константина Великого, Плацидия оставляла решительное извещение любому, кто мог оспорить права ее только что коронованного сына, Валентиниана III. Она была готова играть ключевую роль в защите сына от попыток влиять на него или оттеснить его от власти. В римском законе не было такого понятия как регент — тем не менее Феодосий II решил доверить Плацидии мандат на отслеживание действий администрации ее сына.[953]

Ее первый кризис в этой роли случился почти немедленно после поражения узурпатора Иоанна, когда его помощник Флавий Итий вернулся с 60 тысячами гуннов. Хотя их великий предводитель Аттила еще не явился миру, гунны обладали грозной военной мощью. Это делало из них полезных наемников, но также и опасных врагов, если они сражались на стороне противника. Когда Итий в 425 году вернулся с армией гуннов, их пришлось подкупить, чтобы предотвратить войну. Со своей стороны, чтобы уговорить гуннов и в ответ не получить неприятности, Итию пришлось довольствоваться главным командным постом в Галлии.

В течение следующих десяти лет появились три принципиальных соперника, ищущих возможности оказывать влияние на юного императора: все более опасный Итий, старый защитник Плацидии Бонифас и магистер милитум презенталис (старший командующий полевой армией) Флавий Феликс. На Плацидию легла задача сохранить равновесие власти в пользу своего сына. Одновременно она была занята рекламой своего имени и имени своих детей, связывая их с именем Елены, — часть той же уловки, которая могла бы подтвердить бесспорное право Валентиниана III на трон. В конце 420-х годов в Иерусалиме началось строительство церкви во имя императрицы и ее детей, а также ремонт собственной часовни Елены во имя Святого Креста. В интерьере часовни были добавлены новые мозаики с надписью, напоминающей, что этим вкладом «Валентиниан, Плацидия и Гонория, Августы, выполняют свой обет перед святой церковью Иерусалима».[954]

Однако к началу 430-х годов Плацидия больше не могла сдерживать разные силы, соревнующиеся за контроль над ее сыном в Равенне. В мае 430 года Феликс и его жена Падусия, одно время наперсница Плацидии, были казнены по приказу Ития, который заработал достаточно доверия уже после того, как поддерживал претензии Иоанна на власть, и получил ранг магистер милитум. Плацидия отозвала Бонифаса из Северной Африки и поставила его выше Ития, решив проверить силу последнего. Бонифас и Итий сошлись в битве возле Римини в конце 432 года, и хотя Бонифас одержал победу, он вскоре умер от ран. Таким образом, к 433 году Итий создал себе прочную опору поддержкой гуннов и преуспел в обеспечении власти при западном дворе; Плацидия и Валентиниан теперь были бессильны ее ослабить.[955]

Прямой захват Итием управления на Западе не встретил сопротивления из Константинополя, который даже послал ему помощь в виде полководца Аспара, пришедшего с армией и заставившего Иоанна уступить дорогу Валентиниану III. Тем временем двор на Востоке был реорганизован так, что юный император теперь исполнял роль символа власти, находясь под контролем более опытных советников. Среди тех, кто боролся за статус внутри восточного двора в 430-е и в начале 440-х годов, были магистер оффициум (глава дворцовой администрации) Павлин, префект претория Кир и евнух Хрисафий; все трое являлись посредниками в возникшем соперничестве между женой и сестрой императора.

Можно было ожидать, что Пульхерия отойдет на задний план в имперском порядке после женитьбы брата на Евдокии в 421 году. Она теперь больше времени проводила в других дворцах императорской семьи на окраинах Константинополя — таких как дворец Руфиниан на берегу Мраморного моря. Это было одно из множества мест, доступных ее выбору; она с сестрами владела большим количеством недвижимости внутри города — настолько, что их именами были названы целые районы Константинополя, например, квартал Пульхерианий. И все-таки Пульхерия не ушла полностью на задний план после женитьбы брата: это подчеркивал тот факт, что он впоследствии назначил ее на должность препозитус аугустэ — нечто вроде мажордома. Обычно ее занимал евнух, руководивший личными слугами императора и его вооруженным эскортом при передвижении по городским улицам.[956]

Пульхерия также продолжала быть преданным защитником марианства. В 431 году она одержала сладкую победу над новым епископом Константинополя, Несторием, с которым имела такие же враждебные взаимоотношения, как и ее мать Евдоксия с Иоанном Хризостомом. Несторий был назначен в 428 году — через два с половиной года после смерти старого наставника Пульхерии, Аттика. Всего через пять дней пребывания на своем новом посту возмутился тем, что Пульхерии позволялось регулярно входить в святилище Великой Церкви, чтобы получать причастие наряду со священниками и ее братом Феодосием II. Смело ввязавшись в разрастающийся конфликт между церковью и государством, Несторий, очевидно, приказал Пульхерии отойти от ворот. С этого дня и навсегда начались военные действия между императрицей и епископом, который страстно возражал против практики называния Марии Божьей Матерью, а не матерью Христа.

Подталкиваемый сестрой, Феодосий II неохотно созвал в июне 431 года в Эфесе Вселенский собор, чтобы решить дело. Там доводы Нестория были разбиты близким союзником Пульхерии, епископом Кириллом из Александрии. Через четыре года, по приказу Феодосия, Нестория выслали в египетский монастырь. Сам Несторий не сомневался, кто в действительности стоит за его поражением, — как не сомневались и сторонники императрицы, которые собрались в Великой Церкви после победы в Эфесе, воспевая победу мариологического взгляда: «Да здравствует Пульхерия! Это она укрепила веру!.. Да здравствует ортодоксальная вера!»[957]

Невестка Пульхерии Евдокия была, вероятно, менее восторженной поклонницей этого приговора. Ходила придворная сплетня о холодных отношениях между женщинами, веками циркулировала история о том, что однажды Пульхерия в порядке черного юмора обманула своего доверчивого брата, заставив его подписать бумагу о продаже жены в рабство.[958] Такие сказки пятнали имперскую честь и представление о единстве семьи, поэтому прибытие в октябре 437 года в Константинополь восемнадцатилетнего сына Галлы Плацидии Валентиниана III для заключения брака с пятнадцатилетней дочерью Евдокии Лицинией Евдоксией стало для династии Феодосиев возможностью продемонстрировать внутреннюю лояльность семьи.

Чтобы отметить союз между Западным и Восточным императорскими домами, отец невесты был выбит рядом с дочерью и новым зятем на специальной золотой монете, посвященной этой свадьбе и имеющей надпись «feliciter nuptiis» («счастливые новобрачные»), Феодосий II и Валентиниан III были изображены вместе удерживающими державу, создавая образ объединенной империи. После свадьбы молодая пара направилась в свадебное путешествие, равно поделенное между владениями их семей, проведя зиму в Фессалонике, а следующей весной прибыв в Равенну, где их приветствовали сестра жениха Гонория и Галла Плацидия. Последняя оставалась на месте, чтобы сдерживать любые попытки Ития воспользоваться отсутствием ее сына.[959]

Мать невесты, Евдокия, также отправилась в собственное путешествие. Возникла новая дружба, которая подтолкнула ее к внезапному отъезду: в предыдущем году Евдокия познакомилась с Меланией Младшей, знаменитой аскетической героиней, которая тридцать лет тому назад искала помощи у жены Стилихона Серены в деле о наследстве, вызвав легкую перебранку, когда отказалась убрать вуаль в присутствии Серены.[960] Уехав из Рима после разграбления города готами, Мелания, очевидно, направилась в Иерусалим, где основала женский монастырь на Елеонской (Масличной) горе и мужской возле церкви Вознесения. В 436 году она приехала навестить дядю, который находился в Константинополе в ожидании свадьбы Валентиниана и Лицинии. Во время пребывания здесь ей позволили аудиенцию с императором и императрицей. Знакомство между двумя женщинами оказалось столь приятным, что Мелания настойчиво пригласила Евдокию приехать и побыть с нею в Иерусалиме.[961]

Возможность сравниться с Еленой, совершив путешествие в Святую землю, стала очевидным аргументом для Евдокии при принятии предложения Мелании. Как и с паломничеством самой Елены, это был шанс для императрицы приобрести популярность, проявляя религиозную преданность и щедрость. Поэтому Евдокия отправилась в Иерусалим, вооруженная подарками и благотворительными взносами для церквей там и по всему региону. После встречи с Меланией в Сидоне ее разместили как гостью в монастыре на Елеонской горе. Оттуда она отправлялась по тщательно продуманным отобранным маршрутам, демонстрируя себя людям по примеру Елены, чья церковь Вознесения стояла на холме рядом с ее монастырским жильем.[962]

Многие древние паломники в Святую землю привозили назад воспоминания о своих путешествиях. Когда Евдокия летом 439 года с триумфом вернулась в Константинополь, она привезла с собой особенно впечатляющий сувенир. Во время визита ее попросили присутствовать на освящении огромной церкви, построенной для реликвий Святого Стефана, — первого мученика, чьи кости были идентифицированы палестинским священником в 415 году. Лояльный к Мелании биограф представил ее как вдохновительницу строительства этой усыпальницы — но то, что Евдокия принимала участие в сооружении усыпальницы, безусловно, подтверждают сообщения о том, что она привезла с собой мощи Стефана в Константинополь. Опекунство над святыми мощами в древности обеспечивало признание высоких качеств. Для Евдокии вернуться в Константинополь с такой ценностью означало лишь чуть более скромную версию триумфа, какой обрела Елена с Истинным Крестом. Вероятно, она испытала чувство самодовольного удовлетворения из-за того, что курьером оказалась она, а не Пульхерия, хотя именно Пульхерия разместила реликвию в церкви Святого Лаврентия в Константинополе.[963]

Но недолго Евдокия грелась в лучах своего успеха. В течение года ее отношения с мужем резко испортились. Новый управляющий двором Феодосия, евнух Хрисафий, благодаря своему доступу к императору, как говорят, лишил даже Пульхерию доверия брата. Он обрел огромное влияние на императора и полностью использовал его. Вскоре после возвращения Евдокии из Иерусалима Хрисафий начал играть на и без того настороженных отношениях между женщинами, раздувая у Евдокии пламя ревности к золовке, ловко напоминая ей, что Пульхерия имеет собственный препозитус, в то время как она, супруга императора, нет. Пульхерия вскоре перестала появляться на публике в Константинополе, ограничив себя одним из императорских дворцов, — судя по всему, травля Хрисафия достигла желаемого результата. Однако в течение следующих двух лет Евдокия тоже пала жертвой ядовитой атмосферы дворца, обвиненная в адюльтере с магистер оффициорум Павлином. Феодосий пришел в ярость и приказал казнить Павлина. Евдокия бежала в Иерусалим, где и прожила последние восемнадцать лет своей жизни.[964]

В 451 году из своей ссылки озлобленный епископ Несторий писал, что это стало божественной карой, обрушившейся на Феодосия и Евдокию за их еретическое поведение.[965] Однако христианские авторы VI и VII веков поминали Евдокию гораздо более теплыми словами и отрицали все обвинения против нее как фальшивки еретических историков. Они утверждали, что Евдокия была «мудра и целомудренна, чиста и совершенна во всем ее поведении». Описывая последние годы Евдокии в Иерусалиме, один историк VI века писал, что скептически относился к слухам, которые окружали ее подъем, и отмечал, что ее по-прежнему вспоминают в церквях и монастырях, где она на короткое время останавливалась во время визита к Мелании. Гнев Феодосия по поводу предполагаемой измены не исчез — он приказал своему наместнику Сатурнину убить двух священнослужителей, сопровождавших его бывшую жену. Евдокия в ответ организовала убийство Сатурнина — после чего разозленный этой дерзостью Феодосий лишил ее всей императорской прислуги.[966]

Старые связи Евдокии с императорским двором были разорваны, но она смогла создать себе новый двор и начать вторую жизнь в Иерусалиме, теперь по собственным правилам домашнего обихода, подобным тем, что существовали при дворе ее супруга. Таким образом, она присоединилась к ряду тех римских императриц, которые, подобно Ливии и Домиции Лонгине, смогли организовать себе относительно самостоятельную жизнь после своеобразного «выхода на пенсию».

Евдокия стала источником вдохновения для своей внучки — дочери Лицины и Валентиниана III, которая была названа в честь нее. Эта младшая Евдокия пережила несколько неудачных помолвок и династических браков, прежде чем в 471 году сбежала от своего мужа-вандала Хунериха и прибыла в Иерусалим, где, как говорят, упала на колени перед местом упокоения бабушки и обняла ее гробницу, расположенную в любимой святыне императрицы — базилике Святого Стефана, где она была похоронена в 460 году. Сто лет спустя анонимный итальянский путешественник, известный историкам как «пилигрим из Пьяченцы», совершавший паломничество по восточным землям, писал о посещении могилы Евдокии и отметил, что память и о ней, и о Елене еще продолжает жить в Святой земле. Елену помнили за ее благотворительность и опекание бедных, а Евдокию — как щедрую покровительницу Иерусалима, восстановившую за свой счет городскую стену и построившую многие здания в городе. Сравнение с Еленой было лучшей эпитафией Евдокии, о какой она могла бы мечтать.[967]

Пока Евдокия постепенно ковала свою новую жизнь в Константинополе, Пульхерия планировала вернуть себе старую. Ее шанс подвернулся в 450 году, когда ее брат Феодосий II 28 июля получил смертельную рану, упав с лошади. В том же году могущественного Хрисафия казнили. Место ее брата занял уже седовласый младший штабной офицер[968] по имени Маркиан, чью кандидатуру поддержали военачальники Аспар и Зенон. Оба они надеялись укрепить свое положение, посадив Маркиана на трон.

Другим ключевым игроком на стороне Маркиана была сама Пульхерия — поскольку Феодосий II не произвел наследника мужского пола, у нее оставался лишь такой путь сохранить императорскую власть. Проведя последние тридцать шесть лет жизни в укреплении собственного статуса на фоне публичного обета девственности, данного в возрасте пятнадцати лет, Пульхерия наконец-то склонилась перед неизбежным и в возрасте пятидесяти одного года вышла замуж. 25 августа 450 года она и Маркиан появились вместе на еженедельном параде на набережной возле Константинополя, и на виду у войск Пульхерия лично надела на своего новообретенного мужа диадему и пурпурный военный палудаментум, эффектно короновав его новым Августом. Со времени Агриппины Младшей, надевшей лавровый венок на голову своего сына Нерона, ни одна женщина не проводила коронацию императора.[969]

Пульхерия пошла на компромисс со своим обетом целомудрия, но не нарушила его. Маркиан согласился на ее условие, что союз не будет иметь брачных отношений. Чтобы заставить замолчать циников, которые, безусловно, увидели комедийность ситуации, и сохранить политическое оружие в руках Пульхерии, были выпущены золотые монеты, изображавшие союз Маркиана и Пульхерии благословляемым самим Христом, который стоял, как отец, между ними. Это было потрясающим отклонением от предыдущей имперской монетной иконографии. Почти тот же формат был использован снова примерно сорок лет спустя, чтобы отметить брак византийского императора Анастасия и императрицы Ариадны, — где опять появилась императрица, которая узаконивала наследование императора. Но еще как минимум четыреста лет после этого случая подобный портрет больше не возникал в имперском искусстве.[970]

Руководящие способности Маркиана почти немедленно были испытаны давлением извне — дипломатическими и военными проблемами, возникшими из-за гуннов. Под предводительством своего нового вождя Аттилы гунны последнее десятилетие терроризировали оба двора — и Восточный и Западный. В отличие от готов они не интересовались приобретением постоянного места проживания внутри империи. Итию на Западе не требовались более их услуги в качестве наемников, и теперь главным требованием гуннов стали деньги. Аттила вел политику эффективного шантажа римлян, дабы они платили ему золотом в обмен на ненападение на их крепости и прекращение грабежей их территорий. Особенно агрессивно Аттила относился к двору Феодосия II, который организовывал неудачную попытку убить царя гуннов. В 450 году константинопольский двор попытался примириться с Аттилой, выплатив ему достаточно золота, чтобы он ушел.

Тем временем подъем гуннов создал проблемы другого рода для Галлы Плацидии, возраст которой перевалил за шестьдесят. Семнадцать лет, прошедших с тех пор, как Итий использовал военную мощь гуннов, чтобы захватить власть над делами ее сына, были спокойными по сравнению с бурями, сотрясающими семейство Пульхерии и Евдокии на Востоке. С момента смерти Флавия Констанция в 421 году Плацидия оставалась незамужней, и хотя нет свидетельств, что она вела монашеский образ жизни, столь любимый ее племянницами в Константинополе, она, тем не менее, выказывала себя преданной слугой христианского Бога. Она обменивалась письмами с Пульхерией и Феодосием II по поводу споров о монофизитизме — дебатах об истинной природе Христа.[971] Она была также регулярным корреспондентом папы Льва I и в течение 440-х сотрудничала с понтификом, помогая в ремонте церкви, известной сейчас как «Базилика Святого Павла вне стен»[972], построенной ее отцом на месте гробницы святого Павла в Риме. С трудом отреставрированная надпись на триумфальной арке отдает ей должное за ее усилия.[973]

Большую часть времени она теперь проводила в Равенне, но в феврале 450 года Плацидия снова отправилась в Рим с другим членом своей семьи, чтобы принять участие в празднованиях, посвященных святому Петру. Находясь там, она также руководила перезахоронением останков своего младенца сына от Атаульфа, маленького Феодосия, чей серебряный гробик был выкопан с места его упокоения в Барселоне и привезен в Рим для установки в семейном мавзолее рядом с гробницей святого Петра.[974] Примерно в то же время разразился скандал, коснувшийся ее дочери Гонории.

Тридцатидвухлетняя Гонория превратилась в непокорную принцессу императорского дома. Она вызвала необычайное смущение матери еще в 434 году, когда в возрасте шестнадцати лет забеременела от управляющего имением, Евгения. Евгений был казнен, а Гонорию с позором отправили в Константинополь — жить в окружении, похожем на монашеское, во дворце своей кузины Пульхерии. Там она родила младенца, о котором больше ничего не было слышно.

Теперь же, лишенной имперского звания Августы, ей позволили вернуться в Равенну, где подыскали респектабельного, но скучного мужа. Басс Геркулан не возражал против ее позорящего прошлого, и можно было предполагать, что он не использует эту женитьбу как ступеньку к власти. Яростно взбунтовавшись против планов родичей на ее замужество, Гонория предприняла решительный и мелодраматический шаг: она написала Аттиле и предложила ему деньги, чтобы он вмешался в ее затруднительное положение. Она вложила в письмо свое кольцо и отправила его Аттиле через евнуха Гиацинта, которого Валентиниан, открыв предательство сестры, позднее подверг пыткам и обезглавил.[975]

Недавно заключив мир с Константинополем, Аттила с жадностью поглядывал на богатства Равенны, а письмо Гонории дало ему возможность разыграть козырную карту. Интерпретировав послание и вложенное в него кольцо как фактическое предложение брака, он насмешливо пообещал отомстить за свою невесту и между 450 и 451 годами одно за другим направил несколько посольств в Равенну, настаивая, что Гонория и ее доля имперской власти, которую он назвал «скипетр империи», должны быть немедленно переданы ему.

Валентиниан III дал ему краткий ответ, указав, что не во власти Гонории получить так называемый скипетр, так как управление Римской империей принадлежит не женщине, а мужчине. Аттила, конечно, не ожидал, что его требование будет выполнено, но он планировал использовать его как предлог объявить Западу войну. Гонорию тем временем передали матери для наказания. Вместо вынесения смертного приговора, как сделала Антония со своей своенравной дочерью Ливиллой, Галла Плацидия удовлетворилась тем, что настояла на браке. Гонория вышла замуж за Геркулана и уехала в одно из его имений, после чего о ней больше ничего не было слышно.[976]

Аттила продолжал настаивать на своем праве на Гонорию — даже после того, как потерпел страшное поражение от рук Ития в районе будущей Шампани в 451 году. Это еще был не конец его притязаниям на Западе; он умудрялся доить территории Валентиниана грабежами по крайней мере еще год. Но в Маркиане, новом муже Пульхерии, он встретил гораздо более жесткого противника, нежели его предшественник Феодосий II; как только Аттила начал кампанию на Западе, все выплаты из Константинополя полностью прекратились. Аттила прожил еще только два года, прежде чем постыдно умер в 453 году от носового кровотечения, которым он захлебнулся, когда уснул пьяным в ночь своей свадьбы.[977]

Пульхерию продолжали публично чествовать как «новую Елену» за ее участие в плодотворном церковном соборе в Халкидоне в 451 году. Она умерла в июле 453 года, в возрасте пятидесяти четырех лет, под плач верующих в Константинополе. По контрасту с этим смерть Галлы Плацидии, похоже, прошла почти незамеченной на фоне конфликтов в правительстве ее сына и скандала по поводу глупости ее дочери. Она умерла всего через несколько месяцев после торопливой свадьбы Гонории с Бассом Геркуланом, 27 ноября 450 года, в возрасте примерно шестидесяти двух лет. Никаких подробностей о ее последних днях не сохранилось, как и сведений о причине ее смерти и месте захоронения.[978]

Почти ровно тысячу лет спустя, 25 июня 1458 года, гробокопатели усиленно трудились на Ватиканском холме в Риме у часовни Святой Петрониллы, мученицы, которую, как говорят, обратил в христианство Святой Петр в I веке и останки которой с VI века находились в этой часовне, расположенной рядом с церковью Святого Петра. Они нашли мраморный саркофаг, содержавший два посеребренных кипарисовых гроба — большой и маленький. Внутри гробов были найдены тела взрослого и ребенка. Золотые покровы весом шестнадцать фунтов пеленали их. Более ничего для указания их личностей не сохранилось, кроме начертанного креста.

В то время ошибочно было решено, что эти тела принадлежали Константину и одному из его сыновей — хотя ничто не указывало даже на то, были ли это тела мужские или женские, а стиль захоронений был гораздо более поздним, чем существовавший во время похорон Константина в Константинополе. Но была и другая причина испытывать волнение от этого открытия. До того как часовня Святой Петрониллы стала местом упокоения ее останков, она была мавзолеем Гонория. В XVI веке, когда это здание было снесено, чтобы освободить место для реконструкции собора Святого Петра, в основании ее было открыто еще несколько саркофагов, включая найденный 3 февраля 1544 года саркофаг жены Гонория Марии, дочери Серены и Стилихона. Ее мраморный гроб был заполнен почти двумя сотнями ценных предметов, включая золото, агаты и хрустальные сосуды, а также изумруд с выгравированным бюстом мужа императрицы. Кулон с надписью в форме креста, перечисляющей имена Гонория, Марии, Стилихона, Серены, Термантии и Евхерия, — все, что осталось теперь от этих сокровищ, — помогает идентифицировать тело находящегося в гробу. Но чьи тела были найдены ранее?

Разгадка лежит в меньшем из двух гробов. Из наших литературных источников известен только один ребенок, который был похоронен в мавзолее: младенец Галлы Плацидии и Атаульфа Феодосий, запись о перезахоронении которого его матерью в серебряном гробу датирована 450 годом. Несмотря на легенду XVI века о том, как играющие в мавзолее Галлы Плацидии дети подожгли труп женщины, тело, лежащее рядом с маленьким Феодосием в мавзолее под собором Святого Петра — в котором с тех пор никогда не было раскопок, — должно быть, и есть тело самой Галлы Плацидии.[979] Это и будоражащее, и мучительное открытие. При всей иллюзорности ее черт, сотканных из толкований, сплетен и их общественном отражении, Галла Плацидия и вся женская часть императорского дома были людьми из крови и плоти, которые когда-то жили и дышали. Открытие, такое, как было совершено под церковью Святого Павла, может заставить нас ощутить выпадение их голосов из истории еще более сильно.

Эпилог

Галла Плацидия и Пульхерия были последними женщинами, которые оказали влияние на римскую историю; убийство Ития в 454 году и сына Плацидии Валентиниана III в 455 году ускорили судорожный развал Западной империи. Под давлением групп варваров, таких как вандалы, франки и снова набравшие силу готы, император за императором короновались в Равенне, а затем почти немедленно исчезали, пока последний римский император, Ромул Августул, не был свергнут в 476 году германцем Одоакром, сыном одного из военачальников Аттилы. Тем временем женщин продолжали использовать в качестве средства для брачных сделок, придающего вид законности амбициям новых политических владык Западной империи. Вдове Валентиниана III и дочерям Лицинии Евдоксии, Евдокии и Плацидии — невестке и внучкам Галлы Плацидии — пришлось прочувствовать судьбу своих ближайших предков, когда в 455 году их насильно вывез из Рима Гейзерих, вождь вандалов, подвергший город второму разграблению на памяти одного поколения. По прибытии к себе в Карфаген, твердыню вандалов на североафриканском берегу, Евдокия была выдана замуж за сына Гейзериха, Хунериха, которому она родила сына, ставшего позднее королем вандалов. В 462 году западный император Лев I освободил Лицинию Евдоксию и юную Плацидию. Через детей Плацидии, которая в 472 году вышла замуж за Олибрия, очень мало прожившего императора Запада, кровь Галлы Плацидии продолжала течь в жилах знати Восточной империи.[980]

Но Римская империя не совсем умерла. Восток пережил развал ее западного крыла и расцвел под стягом Византийской империи, история которой также полна ярких образов императриц, таких как Феодора, бывшая цирковая артистка, ставшая женой императора VI века Юстиниана; ее племянница София, которая, как говорят, взяла бразды правления империей, когда ее муж, Юстин II, сошел с ума в 570-х годах; Ирина, которая правила от имени своего сына Константина IV в VIII веке. Все они по очереди давали образец средневековых королев Европы. Но византийские императрицы знали, на кого им следовало ориентироваться в истории. Статус матери Константина, Елены, продолжал превосходить статус всех других женщин, почитаемых в Константинополе. Обзор предметов старины города, проведенный в VIII веке, сообщает, что из двадцати восьми императорских статуй, обнаруженных в Константинополе того времени, по два-три обожествленных изображения приходилось на Пульхерию, Евдоксию и даже на опозоренную жену Константина — Фаусту. Однако не менее шести статуй, почти четверть, принадлежали первой христианской Августе.[981]

Неудивительно, что имена Ливии, Мессалины, Агриппины и Юлии никогда не появлялись в документах. Жены и женщины, создавшие поведенческий стереотип первых леди Рима почти пятьсот лет назад, были теперь чуть большим, чем далекая память. Римские здания, в которых они когда-то хозяйствовали, были разрушены или разобраны, дав строительный материал для христианской империи; многие из посвященных им статуй были перевысечены, приобретя черты лица новых женских икон; большое количество литературных трудов, упоминавших их имена, оказалось под угрозой исчезновения из-за сильно тенденциозного копирования исторических источников на фоне огромной волны библейской и ритуальной церковной литературы, произведенной в конце Античности и в начале Средних веков. На деле пройдет еще много сотен лет, прежде чем внимание авторов или художников вернется к женщинам ранней Римской империи, — но и тогда, как мы видели, почти исключительно в негативном смысле.

Тем не менее души этих женщин смутно прорисовываются сквозь политический пейзаж, в котором родились императрицы и королевы ранней средневековой и современной Европы. Хотя опасения по поводу власти этих женщин при коррумпировании политического процесса возникли задолго до появления Ливии на Палатине, представление об этих проблемах выкристаллизовалось именно вокруг нее и ее преемниц и, в свою очередь, стало составной частью морального критерия, по которому королев и супруг будут судить следующие поколения.

Мы теперь живем в мире, контролируемом законами. Никогда прежде жены премьер-министров и кандидатов в президенты не были предметом такого пристального общественного внимания — приветствуемыми или осмеиваемыми за выбор фасона одежды, критикуемыми за их политические высказывания и вынужденными произносить речи и давать интервью, рекламируя своих супругов как заботливых семьянинов. Тем не менее представители желтой прессы тщательно роются в их персональной и профессиональной подноготной, ища слабости, за которые можно ухватиться.

В марте 2009 года огромная доля внимания средств массовой информации была посвящена женам мировых глав государств, приехавших в Лондон на совещание «Большой двадцатки», в результате чего им было уделено больше внимания, чем экономическим вопросам встречи. В сегодняшней направленной на личность политической культуре ни одна жена политика — или муж политика — не может надеяться избежать этого пристального внимания. Некоторые принимают это; немногие даже виновны в использовании преимуществ от своей близости к политическому процессу. Другие прячутся от внимания, но могут с неохотой позволить вытолкнуть себя на свет, если это поможет их супругам с утверждением личного рейтинга. Вопрос о том, какова правильная роль члена семьи политика в его или ее жизни и действиях — это тот вопрос, на который существует слишком много различных ответов. В этом отношении первые леди Римской империи все еще служат для нас образцом и сегодня.

ПРИМЕЧАНИЯ ОБ ИМЕНАХ И ДАТАХ

Имена

Римские родословные времен империи являются настоящим лабиринтом. Я сделала все от меня зависящее, чтобы избежать путаницы для читателя, попытавшись обозначить каждого персонажа книги определенным именем, — и все равно в ней оказалось, к примеру, несколько женщин с совершенно одинаковым именем «Юлия». Надеюсь, приведенное мной фамильное древо окажется полезным.

Во времена Республики большинство римских женщин использовало только одно имя. Однако в эпоху империи для свободной женщины стало более распространенным иметь два имени. Первое, как правило, являлось женской формой номена отца или родовым именем. Второе являлось версией его когномена, по которому определялось, к какой ветви клана он принадлежал. Так, например, Ливия Друзилла являлась дочерью Марка Ливия Друза Клавдиана, а Валерия Мессалина — дочерью Марка Валерия Мессалы Барбатуса. Тем не менее, вопреки этим правилам, некоторые имперские женщины также именовались в честь известных предшественниц из своей семьи. К примеру, Ливия Юлия (известная под именем «Ливилла») была названа в честь своей бабушки по отцовской линии, Ливии, а не по когномену ее отца Друза, Клавдией, чем подчеркивалась необычная важность Ливии в династии Юлиев-Клавдиев.

Женщины не меняли своих имен при вступлении в брак. Бывшие рабыни, получившие свободу, сохраняли старое имя, которое носили в рабстве, добавляя к нему «клановое имя» семьи, которой они служили. Таким образом, секретарша Антонии Младшей по имени Ценис позднее стала известна как Антония Ценис.

Семьи, имевшие более одной дочери с одинаковыми именами, различали их с помощью сравнительных или порядковых прилагательных — так, Антония Минор (Антония Младшая) была младшей сестрой Антонии Майор (Антонии Старшей). Однако в случае двух Агриппин «Старшая» отличает старшую Агриппину от ее печально известной дочери, Агриппины Младшей. Здесь, пожалуй, было бы правильнее использовать англизированную форму «Major», а не «Maior», но я сделала эту поправку после того, как один из моих читателей отметил, что Агриппина Мэйджор и Агриппина Майнор звучат как две ученицы английской «паблик скул».

Даты

Там, где не указано «до н. э.», все даты можно считать относящимися к нашей эре.

БЛАГОДАРНОСТИ

Большую часть времени при изысканиях для этой книги было проведено в библиотеке факультета классики в Кембридже или в Кембриджской университетской библиотеке. Мне хотелось бы выразить благодарность библиотекарям обоих этих заведений, как и самому факультету классики, за то, что позволили мне иметь щедрые привилегии «посещающего ученого» при временном получении материалов и доступе к фондам. Я также благодарна сотрудникам Британской библиотеки и Британского музея за их помощь в различных вопросах.

Я в неоплатном долгу перед Дунканом Фаулер-Уаттом, внушившим мне энтузиазм для работы с классикой и вдохновившим на занятия в Ньюнем-колледже, Кембридж, где я крайне удачно оказалась на учебе у Мэри Бирд, Саймона Голдхилла и Джона Хендерсона. Вместе они сделали максимум возможного, чтобы сформировать мои взгляды на Древний мир. Все трое были настолько добры, что читали и комментировали отдельные главы этой книги, так же как Кристофер Келли и Кэролайн Воут. Я необычайно ценю их время и их помощь, любые оставшиеся ошибки — целиком моя собственная вина. Я также хотела бы выразить благодарность Ронни Анконе, Полу Картледжу, Пэм Хирш, Дэниелю Орреллсу, Адриану Пулю и Агнесс Шварцмайер за их помощь в отдельных вопросах, а еще — двум очаровательным и знающим гидам, Улиссу и Эвану, которые соответственно водили меня и различных членов моей семьи по Риму во время визитов в мае 2008 и октябре 2009 года.

Лейс-Скул в Кембридже была моим местом работы в течение пяти из последних десяти лет. Я благодарна за терпение и поддержку всем моим тамошним коллегам, в особенности из отдела классики: Элен Калшо, Алексу Уэлби и больше всего — Кэролайн Видерманн. Я благодарю также еще одного друга и бывшего преподавателя — коллегу Рода Джексона, который пригласил меня беседовать с его учениками в Кранли-Скул, позволив протестировать на них несколько идей для этой книги. Многие из моих учеников просили меня упомянуть их тут индивидуально; сожалею, что не могу этого сделать — но вы поддерживали меня в здравом уме больше, чем сознаете, помогая иногда думать о чем-то другом, кроме работы, а также заставляя меня смеяться. Я очень многим обязана вам всем.

У меня огромный долг перед моим неутомимым агентом, Араминтой Уитли, а также Эллой Олфрей, моим первым полномочным издателем в Джонатан-Кэйп, и Алексом Боулером, который издавал рукопись со спокойной интеллигентностью и проницательностью. Благодарю также всех сотрудников Кэйпа, кто работал над этой книгой.

Во «Фри Пресс» в Соединенных Штатах я хотела бы поблагодарить Лесли Мередита и его помощника Донну Лоффредо за их веру в книгу и неоценимый вклад в ее публикацию. Я благодарна также моему американскому агенту, Мелиссе Чинчилло, и должна выразить большую благодарность Беттани Хьюису, который ввел меня в дело публикации и был щедрым источником поддержки и советов.

Од Дуди, Кэти Флеминг, Мириам Леонард и Дэниель Орреллс — не просто лучшие классицисты, но лучшие друзья, и я не могла бы обойтись без их поддержки. Джулиан Александер героически часами выслушивал мои вопросы, и я многим обязана ему, не говоря уж о кухонном столе, на котором записывала умные советы, когда пора было открывать вино.

И последние, самые сердечные благодарности — моей семье, и тут, в Англии, и на Бермудах, больше же всего — моим родителям за их любовь, поддержку и необыкновенную щедрость, без которых ничто в этом мире ничего не значит.

Постскриптум. Во время написания этой книги я обрела нового племянника и новую крестную дочь. По чистой случайности их родители решили окрестить детей соответственно Август и Ливия. Я не уверена, могу ли надеяться, что они последуют по стопам своих тезок. Но я искренне желаю им добра в их стараниях.

ИЗБРАННАЯ БИБЛИОГРАФИЯ

Тексты и переводы

Если иное не указано в примечаниях, все указанные переводы греческих и римских произведений взяты из следующих источников:

Ambrose, De Obitu Theodosii

Sister Mary Dolorosa Mannix, trans. Sancti Ambrosii Oratio de obitu Theodosii. Washington: Catholic University of America, 1925.

Anon, Historia Augusta

David Magie, trans. Scriptores Historiae Augustae. 3 vols. London: Heinemann, 1921-23.

Aulus Gellius, Attic Nights

J. C. Rolfe, trans. The Attic Nights of Aulus Gellius. 3 vols. London: Heinemann; Cambridge, MA: Harvard University Press, 1927.

Cassius Dio, Roman History

E. H. Cary, trans. Dio’s Roman History. 9 vols. London: Heinemann, 1914–1927.

Cicero, Letters to Atticus.

D. R. Shackleton-Bailey, trans. Letters to Atticus. 4 vols. Cambridge, MA; London: Harvard University Press, 1998.

Claudian, On the Consulship of Stilicho

M. Platnauer, trans. Works. 2 vols. London: Heinemann, 1922.

Eusebius, Life of Constantine

Averil Cameron and S. G. Hall, trans. Eusebius, Life of Constantine. Oxford: Clarendon Press, 1999.

Fronto

С. H. Haines, trans. The Correspondence of Marcus Cornelius Fronto with Marcus Aurelius Antoninus, Lucius Verus, Antoninus Pius and various friends. 2 vols. London: Heinemann, 1919-20.

Herodian, History of the Empire

C. R. Whittaker, trans. Herodian. 2 vols. London: Heinemann; Cambridge, MA: Harvard University Press, 1969.

Jordanes, Getica

C.C. Mierow, trans. The Gothic History of Jordanes. Princeton, NJ; London: Princeton University Press, 1915.

Juvenal, Satires

S. M. Braund, trans. Juvenal and Persius. Cambridge, MA; London: Harvard University Press, 2004.

Macrobius, Saturnalia

P V. Davies, trans. Macrobius: The Saturnalia. New York: Columbia University Press, 1969.

Marcus Aurelius, Meditations

A. S. L. Farquharson, trans. The Meditations of Marcus Aurelius Antoninus. Oxford: Oxford University Press, 1989.

Martial, Epigrams

D. R. Shackleton-Bailey, trans. Epigrams. 3 vols. Cambridge, MA; London: Harvard University Press, 1993.

Olympiodorus

C. Blockley, trans. The Fragmentary Classicising Historians of the Later Roman Empire, Vol. 2 of 2. Liverpool: Cairns, 1983.

Ovid, Amores

P. Green, trans. The Erotic Poems. Harmondsworth: Penguin, 1982.

Philostratus, Life of Apollonius

C. P. Jones, trans. The Life of Apollonius of Tyana. 3 vols. Cambridge, MA; London: Harvard University Press, 2005.

Philostratus, Lives of the Sophists

W. C. Wright, trans. Philostratus and Eunapius: The Lives of the Sophists. London: Heinemann; Cambridge, MA: Harvard University Press, 1968.

Pliny the Elder, Natural History

H. Rackham, trans. Natural History. 10 vols. Cambridge, MA: Harvard University Press; London: Heinemann Press, 1938–1963.

Pliny the Younger, Letters

B. Radice, trans. Letters and Panegyricus. 2 vols. London: Heinemann Press, 1969.

Pliny the Younger, Panegyricus

B. Radice, trans. Letters and Panegyricus. 2 vols. London: Heinemann Press, 1969.

Plutarch, Life of Antony

R. Waterfield, trans. Plutarch: Roman Lives. Oxford: Oxford University Press. 1999.

Ps-Seneca, Octavia

J. G. Fitch, trans., Seneca: Oedipus, Agamemnon, Thyestes, Hercules on Oeta, Octavia. Cambridge, MA; London: Harvard University Press, 2004.

Sozomen, Ecclesiastical History

C. Hartranft, trans. A Select Library of Nicene and Post-Nicene Fathers of the Christian Church. Second series. Vol. 2. Oxford: Parker and Company, New York: The Christian Literature Company, 1891.

Suetonius, Lives of the Caesars

R. Graves, trans. The Twelve Caesars. London: Penguin, 1957.

Tacitus, Annals

M. Grant, trans. The Annals of Imperial Rome. London: Penguin,

Tacitus, Histories.

C. H. Moore, trans. Histories. Cambridge, MA: Harvard University Press; London: Heinemann, 1914–1937.

Theodoret, Ecclesiastical History

The Revd. Blomfield-Jackson, trans. A Select Library of Nicene and Post-Nicene Fathers of the Christian Church. Second series. Vol. 3. Oxford: Parker and Company; New York: The Christian Literature Company, 1892.

Velleius Paterculus

F. W. Shipley, trans. Velleius Paterculus: Compendium of Roman History. London: Heinemann; Cambridge, MA: Harvard University Press, 1967.

Virgil, The Aeneid

D. West, trans. Virgil, The Aeneid: A New Prose Translation. London: Penguin.

ВТОРИЧНЫЕ ИСТОЧНИКИ

Archer, L. J., Fischler, S. and Wyke, M. (eds.), (1994) Women in Ancient Societies: «An Illusion of the Night». Basingstoke.

Arjava, A. (1996) Women and Law in Late Antiquity. Oxford.

Baharal, C. (1992) «The Portraits of Julia Domna from the Years 193–211 A.D. and the Dynastic Propaganda of L. Septimius Severus», Latomus 51:110-18.

Ball, W. (2000) Rome in the East: The Transformation of an Empire. London. Balsdon, J. P. V. D. (1962) Roman Women: Their History and Habits. London. Barrett, A. A. (1996) Agrippina: Sex, Power and Politics in the Early Empire. London.

Ball, W. (2002) Livia: First Lady of Imperial Rome. New Haven. CT and London.

Bartman, E. (1998) Portraits of Livia: Imaging the Imperial Women in Augustan Rome. Cambridge.

Bartman, E. (2001) «Hair and the Artifice of Roman Female Adornment», American Journal of Archaeology 105:1-25.

Bauman, R. A. (1992) Women and Politics in Ancient Rome. London and New York.

Bauman, R. A. (1994) «Tanaquil-Livia and the Death of Augustus», Historia 43.2:177–188.

Beard, M. and Henderson J. (1998) «The Emperor’s New Body: Ascension from Rome», in Wyke (ed.).

Beard, M. and Henderson J. (2001) Classical Art: From Greece to Rome. Oxford.

Beard, M., North, J. and Price, S. (1998) Roman Religion. 2 vols. Cambridge.

Bicknell, P. J. (1963) «Agrippina’s Villa at Bauli», Classical Review 13:261-3.

Birley, A. R. (1971) The African Emperor: Septimius Severus. London.

Birley, A. R. (2000a) Marcus Aurelius: A Biography. London.

Birley, A. R. (2000b) «Hadrian to the Antonines», in Bowman, Garnsey and Rathbone (eds.).

Blockley, C. (1983) The Fragmentary Classicising Historians of the Later Roman Empire. 2 vols. Liverpool.

Boatwright, M. (1991) «The Imperial Women of the Early Second Century A. D.», American Journal of Philology 112:513-40.

Boatwright, M. (2000) «Just Window Dressing? Imperial Women as Architectural Sculpture», in Kleiner and Matheson (eds.).

Bondanella, P. (1987) The Eternal City: Roman Images in the Modem World. Chapel Hill, NC.

Bowersock, G. (1969) Greek Sophists in the Roman Empire. Oxford.

Bowman, A. K. (2005) «Diocletian and the First Tetrarchy, AD 284–305», in Bowman, Garnsey and Cameron (eds.).

Bowman, A. K., Champlin, E. and Lintott, A. (eds.) (1996) The Augustan Empire, 43BC-AD69. The Cambridge Ancient History, Vol. 10. Cambridge.

Bowman, A. K., Garnsey, P. and Cameron, A. (eds.) (2005) The Crisis of Empire, AD 193–337. The Cambridge Ancient History, Vol. 12. Cambridge.

Bowman, A. K., Garnsey, P. and Rathbone, D. (eds.) (2000) The High Empire, AD 70-192. The Cambridge Ancient History, Vol. 11. Cambridge.

Boyle, A. J. (2003) «Reading Flavian Rome», in Boyle and Dominik (eds.).

Boyle, A. J. and Dominik, W. J. (eds.), (2003) Flavian Rome: Culture, Image, Text. Leiden.

Braund, D. C. (1984) «Berenice in Rome», Historia 33:120-23.

Brennan, T.C. (1998) «The Poets Julia Balbilla and Damo at the Colossus of Memnon», Classical World 91.4: 215-34.

Brubaker, L. (1997) «Memories of Helena: Patterns in Imperial Female Matronage in the Fourth and Fifth Centuries», in L. James (ed.), Women, Men and Eunuchs: Gender in Byzantium. London.

Brubaker, L. and Smith, J. М. H. (eds.), (2004) Gender in the Early Medieval World: East and West, 300–900. Cambridge.

Brubaker, L. and Tobler, H. (2000) «The Gender of Money: Byzantine Empresses on Coins (324–802)», Gender and History 12.3.: 572-94.

Burns, J. (2007) Great Women of Imperial Rome: Mothers and Wives of the Caesars. London and New York.

Cameron, Alan (1981) «The Empress and the Poet: Paganism and Politics at the Court of Theodosius II», Yale Classical Studies 27: 217-89.

Cameron, Averil (1992) Christianity and the Rhetoric of Empire: The Development of Christian Discourse. Berkeley and London.

Cameron, Averil (1993) The Later Roman Empire: A.D. 284–430. London.

Cameron, A. and Garnsey, P. (eds.) (1998) The Late Empire, AD 337–425. The Cambridge Ancient History, Vol. 13. Cambridge.

Cameron, A. and Herrin, J. (eds.), (1984) Constantinople in the Early Eighth Century: the Parastaseis syntomoi chronikai. Leiden.

Cameron, A., Ward-Perkins, B. and Whitby, M. (eds.) (2000) Late Antiquity: Empire and Successors, AD 425–600. The Cambridge Ancient History, Vol. 14. Cambridge.

Caroli, В. B. (1995) First Ladies. New York and Oxford.

Cartledge, P. and Spawforth, A. (1989) Hellenistic and Roman Sparta: A Tale of Two Cities. London.

Cascio, E. Lo (2005) «The Emperor and his Administration: The Age of the Severans», in Bowman, Garnsey and Cameron (eds.).

Casson, L. (1974) Travel in the Ancient World. London.

Claridge, A. (1998) Rome. Oxford.

Clark, E.A. (1982) «Claims on the Bones of Saint Stephen: The Partisans of Melania and Eudocia», Church History 51.2: 141–156.

Clark, E.A. (1986) Ascetic Piety and Women’s Faith: Essays on Late Ancient Christianity. Lewiston, N Y.

Clark, E.A. (1990) «Early Christian Women: Sources and Interpretations», in L.L. Coon, K.J. Haldane and E.W. Sommer (eds.), That Gentle Strength: Historical Perspectives on Women in Christianity. Charlottesville, VA and London.

Clark, E. A. and Richardson, H. (eds.), (1996) Women and Religion: the Original Sourcebook of Women in Christian Thought. New York.

Clark, G. (1993) Women in Late Antiquity: Pagan and Christian Lifestyles. Oxford and New York.

Constas, N. P. (1995) «Weaving the Body of God: Proclus of Constantinople, the Theotokos, and the Loom of the Flesh», Journal of Early Christian Studies 3.2:169–194.

Cooley, A. (2007) «Septimius Severus — the Augustan Emperor», in Swain, Harrison and Eisner (eds.).

Coon, L. L. (1997) Sacred Fictions: Holy Women and Hagiography in Late Antiquity. Philadelphia.

Cooper, K. (1996) The Virgin and the Bride: Idealized Womanhood in Late Antiquity. Cambridge, MA and London.

Cooper, K. (2007) «Poverty, Obligation, and Inheritance: Roman Heiresses and the Varieties of Senatorial Christianity in Fifth-century Rome», in K. Cooper and J. Hillner (ed.), Religion, Dynasty, and Patronage in Early Christian Rome. Cambridge.

Cooper, K. (2009) «Gender and the Fall of Rome», in P. Rousseau (ed.), A Companion to Late Antiquity. Oxford.

Crawford, D. J. (1976) «Imperial Estates», in М. I. Finley (ed.), Studies in Roman Property. Cambridge.

Crook, J. A. (1951) «Titus and Berenice», American Journal of Philology 72:162-75.

Croom, A. T. (2000) Roman Clothing and Fashion. Stroud, Glos.

Cryle, P. (2001) The Telling of the Act: Sexuality as Narrative in Eighteenth- and Nineteenth-century France. Newark and London.

Curran, J. (1998) «From Jovian to Theodosius» in Cameron and Gamsey (eds.)

Currie, S. (1998) «Poisonous Women and Unnatural History in Roman Culture» in Wyke (ed.).

D’Ambra, E. (1993) Private Lives, Imperial Virtues: The Frieze of the Forum Transitorium in Rome. Princeton, NJ.

D’Ambra, E. (2007) Roman Women. Cambridge.

D’Arms, J. H. (1970) Romans on the Bay of Naples: A Social and Cultural Study of the Villas and their Owners from 150 B.C. to A.D. 400. Cambridge, MA.

Davies, P. J. E. (2000) «Damnatio memoriae and Roman architecture», in Varner (ed.).

Davies, P. J. E. (2004) Death and the Emperor: Roman Imperial Funerary Monuments from Augustus to Marcus Aurelius. Austin, TX.’

Dean, W. and Knapp, J. M. (1987) Handel’s Operas: 1704–1726. Oxford.

Delia, D. (1991) «Fulvia Reconsidered», in S. B. Pomeroy (ed.), Women’s History and Ancient History. Chapel Hill, NC.

de Serviez, J. R. (1752) The Roman Empresses. London.

D’Hancarville, Baron [pseud, of Pierre Fran ois Hugues] (1780) Monumens de la vie privee des douze Cesars, d’apres une suite de pierres gravees sous leur regne.

D’Hancarville, Baron [pseud, of Pierre Fran ois Hugues] (1787) Monumens du culte secret des dames romaines.

Dietz, M. (2005) Wandering Monks, Virgins, and Pilgrims: Ascetic Travel in the Mediterranean World AD 300–800. University Park, AP.

Dixon, S. (1983) «A Family Business: Women’s Role in Patronage and Politics at Rome», Classica and Mediaevalia 34:91-112.

Dixon, S. (1988) The Roman Mother. London.

Dixon, S. (1990) Reading Roman Women: Sources, Genres and Real Life. London.

Dixon, S. (1992) The Roman Family. Baltimore, MD.

Dixon, S. (2007) Cornelia: Mother of the Gracchi. London.

Drijvers, J. W. (1992) Helena Augusta: The Mother of Constantine the Great and the Legend of Her Finding of the True Cross. Leiden.

Drijvers, J. W. (2000) «Evelyn Waugh, Helena and the True Cross», Classics Ireland 7:25–50.

Drinkwater, J. (2005) «Maximinus to Diocletian and the „crisis“», in Bowman, Garnsey and Cameron (eds.).

Duffy, М. H. (1995) «West’s Agrippina, Wolfe and the Expression of Restraint», Zeitschrift f r Kunstgeschichte 58.2: 207-25.

Eck, W., Caballos, A. and Fernandez, F. (1996) Das Senatus Consultum de Cn. Pisone Patre. Munich.

Edmondson, J. C. (1996) «Dynamic Arenas: Gladiatorial Presentations in the City of Rome and the Construction of Roman Society During the Early Empire», in W.J. Slater (ed.) Roman Theater and Society. Ann Arbor, MI.

Edwards, C. (1993) The Politics of Immorality in Ancient Rome. Cambridge and New York.

Edwards, C. (2000) The Lives of the Caesars: Suetonius. Translated with an introduction and notes. Oxford.

Eisner, J. (1998) Imperial Rome and Christian Triumph: The Art of the Roman Empire AD 100–450. Oxford.

Eisner, J. (2003) «Iconoclasm and the Preservation of Memory», in R. S. Nelson and M. Olin (eds.), Monuments and Memory, Made and Unmade. Chicago and London.

Eisner, J. and Masters, J. (eds.), (1994) Reflections of Nero: Culture, History and Representation. London.

Emmanuel, M. (1994) «Hairstyles and Headdresses of Empresses, Princesses, and Ladies of the Aristocracy in Byzantium», Deltion tes Christianikes Archiologikes Hetaireias 17:113-20.

Erhart, К. (1978) «A Portrait of Antonia Minor in the Fogg Art Museum and its Iconographical Tradition», American Journal of Archaeology 82:193–212.

Evans Grubbs, J. (1995) Law and Family in Late Antiquity: The Emperor Constantine’s Marriage Legislation. Oxford and New York.

Fagan, G. (2002) «Messalina’s Folly», Classical Quarterly 52.2: 566-79.

Fantham, E. (2006) Julia Augusti: The Emperor’s Daughter. London.

Fantham, E., Foley, H., Kampen, N. B., Pomeroy, S. B. and Shapiro, H. A. (eds.), (1994) Women in the Classical World: Image and Text. New York and Oxford.

Favro, D. G. (1996) The Urban Image of Augustan Rome. Cambridge.

Feldherr, A. (ed.) (2009) The Cambridge Companion to the Roman Historians. Cambridge.

Fejfer, J. (2008) Roman Portraits in Context. Berlin.

Ferrero, G. (1911) The Women of the Caesars. London.

Ferrill, A. (1980) Augustus and his Daughter: A Modern Myth’, in C. Deroux (ed.) Studies in Latin Literature and Roman Society, II, vol. 332-66.

Fischler, S. (1994) «Social Stereotypes and Historical Analysis: The Case of the Imperial Women at Rome», in Archer, Fischler and Wyke (eds.).

Fishwick, D. (1987-92) The Imperial Cult in the Latin West: Studies in the Ruler Cult of the Western Provinces of the Roman Empire. 2 vols. Leiden.

Fittschen, K. (1996) «Courtly Portraits of Women in the Era of the Adoptive Emperors (AD 98-180) and their Reception in Roman Society», in Kleiner and Matheson (eds.).

Flory, М. B. (1984) «Sic Exempla Parantur: Livia’s Shrine to Concordia and the Porticus Liviae», Historia 33 (1984): 309-30.

Flory, М. B. (1987) «The Meaning of Augusta in the Julio-Claudian Period», American Journal of Ancient History 13.2:113-38.

Flory, М. B. (1988) «Abducta Neroni Uxor: The Historiographical Tradition on the Marriage of Octavian and Livia», Transactions of the America Philological Association 118: 343-59.

Flory, М. B. (1993) «Livia and the History of Public Honorific Statues for Women in Rome», Transactions of the American Philological Association 123: 287–308.

Flory, М. B. (1995) «The Deification of Roman Women», Ancient History Bulletin 9.3:127-34.

Flory, М. B. (1998) «The Integration of Women into the Roman Triumph», Historia 47: 489-94.

Flower, H. I. (2006) The Art of Forgetting: Disgrace and Oblivion in Roman Political Culture. Chapel Hil, NC.

Frakes, R. M. (2006) «The Dynasty of Constantine down to 363», in Lenski (ed.).

Fraschetti, A. (2001) Roman Women, trans. L. Lappin. Chicago and London.

Freisenbruch, A. (2004) «The Correspondence of Marcus Cornelius Fronto». Dissertation, (unpublished). Cambridge.

Frost, H. (1983) «The Nymphaeum at Baiae», International Journal of Nautical Archaeology 12:81-3.

Gabriel, М. M. (1955) Livia’s Garden Room at Prima Porta. New York.

Gardner, J. F. (1986) Women in Roman Law and Society. London.

Garlick, B., Dixon, S. and Allen, P. (eds.) (1992) Stereotypes of Women in Power: Historical Perspectives and Revisionist Views. London and New York.

Ginsburg, J. (2006) Representing Agrippina: Constructions of Female Power in the Early Roman Empire. New York and Oxford.

Goodman, M. (1997) The Roman World 44 BC — AD 180. London.

Gorrie, C. (2004) «Julia Domna’s Building Patronage, Imperial Family Roles and the Severan Revival of Moral Legislation», Historia 53:61–72.

Gradel, I. (2002) Emperor Worship and Roman Religion. Oxford.

Graves, R. (1934) I, Claudius. London.

Griffin, M. (1984) Nero: The End of a Dynasty. London.

Griffin, M. (1997) «The Senate’s Story», Journal of Roman Studies 87: 249-63.

Griffin, M. (2000) «Nerva to Hadrian», in Bowman, Garnsey and Rathbone (eds.).

Hall, L. J. (2004) Roman Berytus: Beirut in Late Antiquity. London.

Hallett, J. P. (1977) «Perusinae Glandes and the Changing Image of Augustus», American Journal of Ancient History 2:151-71.

Hallett, J. P. (1984) Fathers and Daughters in Roman Society: Women and the Elite Family. Princeton.

Hallett, J. P. (2002) «Women Writing in Rome and Cornelia, Mother of the Gracchi», in L.J. Churchill, PR. Brown and J. E. Jeffrey (eds.), Women Writing Latin: From Early Antiquity to Early Modern Europe, Vol. 1. New York and London.

Hamer, M. (1993) Signs of Cleopatra: History, Politics, Representation. London and New York.

Hamer, M. (2001) «The Myth of Cleopatra since the Renaissance», in Walker and Higgs (eds.).

Harbus, A. (2002) Helena of Britain in Medieval Legend. Cambridge.

Harlow, M. (2004a) «Female Dress, Third-Sixth Century: The Messages in the Media?», Antiquit Tardive 12: 203-15.

Harlow, M. (2004b) «Galla Placidia: Conduit of Culture?» in F. McHardy and E. Marshall (eds.), Women’s Influence on Classical Civilization. London and New York.

Haskell, F. and Penny, N. (1981) Taste and the Antique: The Lure of Classical Sculpture, 1500–1900. New Haven, CT and London.

Heather, P. (2005) The Fall of the Roman Empire: A New History. London.

Heller, W. (2003) Emblems of Eloquence: Opera and Women’s Voices in Seventeenth-Century Venice. Berkeley.

Hemelrijk, E. H. (1999) Matrona Docta: Educated Women in the Roman Elite from Cornelia to Julia Domna. London.

Hemelrijk, E. H. (2005) «Octavian and the Introduction of Public Statues for Women in Rome», Athenaeum 93.1:309-17.

Henderson, J. G. (1989) «Satire writes Woman: Gendersong», Proceedings of the Cambridge Philological Society 35: 50–80.

Herrin, J. (2001) Women in Purple: Rulers of Medieval Byzantium. London.

Hicks, P. (2005a) «The Roman Matron in Britain: Female Political Influence and Republican Response ca. 1750–1800», Journal of Modern History 77.1:35–69.

Hicks, P. (2005b) «Portia and Marcia: Female Political Identity and the Historical Imagination, 1770–1800», The William and Mary Quarterly 62.2:265-94.

Hillard, T. (1992) «On the Stage, Behind the Curtain: Images of Politically Active Women in the Late Roman Republic», in Garlick, Dixon and Allen (eds.).

Holum, K. (1982) Theodosian Empresses: Women and Imperial Dominion in Late Antiquity. Berkeley and London.

Holum, K. (1999) «Hadrian and St Helena: Imperial Travel and the Origins of Christian Holy Pilgrimmage», in R. Ousterhout (ed.), The Blessings of Pilgrimage. Urbana.

Hopkins, M.K. (1965) «The Age of Roman Girls at Marriage», Population Studies 18:309-27.

Hunt, E.D. (1982) «Constantine and the Holy Land: Helena — History and Legend», in E. D. Hunt, (ed.), Holy Land Pilgrimage in the Later Roman Empire AD 312–460. Oxford.

Hunt, L. (1991) «The Many Bodies of Marie Antoinette: Political Pornography and the Problem of the Feminine in the French Revolution», in L. Hunt (ed.), Eroticism and the Body Politic. Baltimore, MD.

Icks, M. (2008) Images of Elagabalus. Nijmegen.

James, L. (2001) Empresses and Power in Early Byzantium. London.

Johnson, M.J. (1992) «Where were Constantius I and Helena Buried?», Latomus 51:145-50.

Johnson, M.J. (2009) The Roman Imperial Mausoleum in Late Antiquity. Cambridge.

Jones, B.W. (1984) The Emperor Titus. London.

Jones, P.J. (2006) Cleopatra: A Sourcebook. Norman, OK.

Jordan, R. (1974) Berenice. London.

Joshel, S. R. (1992) «The Body Female and the Body Politic: Livy’s Lucretia and Verginia», in A. Richlin (ed.), Pornography and Representation in Greece and Rome. New York and London.

Joshel, S. R. (1995) «Female Desire and the Discourse of Empire: Tacitus’ Messalina», Signs: Journal of Women in Culture and Society 21.1: 50–82.

Joshel, S. R. (2001) «I, Claudius: Projection and Imperial Soap Opera» in S. R. Joshel, M. Malamud and D. McGuire, Jr (eds.), Imperial Projections: Ancient Rome in Modern Popular Culture. Baltimore, MD and London.

Kajava, M. (1990) «Roman Senatorial Women and the Greek East: Epigraphic Evidence from the Republican and Augustan Periods», in H. Solin and M. Kajava (eds.), Roman Eastern Policy and Other Studies in Roman History. Helsinki.

Kampen, N. B. (1991) «Between Private and Public: Women as Historical Subjects in Roman Art», in S. B. Pomeroy (ed.), Women’s History and Ancient History. Chapel Hill, NC.

Kaplan, M. (1979) «Agrippina semper atrox: A Study in Tacitus’ Characterization of Women», in C. Deroux (ed.), Studies in Latin Literature and Roman History, Vol.l. Brussels.

Keaveney, A. and Madden, J. (2003) «Berenice at Rome», Museum Helveticum 60: 39–43.

Kelly, C. (2006) The Roman Empire: A Very Short Introduction. Oxford.

Kelly, C. (2008) Attila the Hun: Barbarian Terror and the Fall of the Roman Empire. London.

Keltanen, M. (2002) «The Public Image of the Four Empresses: Ideal Wives, Mothers and Regents?», in P. Setälä, R. Berg, R. Hälikkaä, M. Keltanen, J. Pölönen and V. Vuolanto (eds.), Women, Wealth and Power in the Roman Empire. Rome.

Kidd, W. (2004) «Marianne: from Medusa to Messalina: Psychosexual imagery and political propaganda in France 1789–1945», Journal of European Studies 34.4:333-48.

Kleiner, D. E. E. (1992a) «Politics and Gender in the Pictorial Propaganda of Antony and Octavian», Echos du Monde Classique 36: 357-67.

Kleiner, D. E. E. (1992b) Roman Sculpture. New Haven, CT and London.

Kleiner, D. E. E. (1996) «Imperial Women as Patrons of the Arts in the Early Empire», in Kleiner and Matheson (eds.).

Kleiner, D. E. E. (2000) «Family Ties: Mothers and Sons in Elite and Non-Elite Roman Art», in Kleiner and Matheson (eds.).

Kleiner, D. E. E. (2001) «Now you See Them, Now You Don’t: The Presence and Absence of Women in Roman Art», in Varner (ed.).

Kleiner, D. E. E. (2005) Cleopatra and Rome. Cambridge, Mass. and London. Kleiner, D. E. E. and Matheson, S. B. (eds.), (1996) I Claudia: Women in Ancient Rome. New Haven, CT.

Kleiner, D. E. E. (2000) I, Claudia II: Women in Roman Art and Society. Austin, TX. Knight, R. C. (1999) Berenice: Jean Racine. A translation by R. C. Knight, completed and edited by H. T. Barnwell. Durham.

Kokkinos, N. (2002) Antonia Augusta: Portrait of a Great Roman Lady. London.

Kosmetatou, E. (2002) «The Public Image of Julia Mamaea: An Epigraphic and Numismatic Enquiry», Latomus 61: 398–414.

Kragelund, P. (2007) Agrippina’s Revenge’ in M. Moltesen and A. — M. Nielsen (eds.), Agrippina Minor: Life and Afterlife. Copenhagen.

Lancon, B. (2000) Rome in Late Antiquity: Everyday Life and Urban Change, AD 312–609, trans. A. Nevill. Edinburgh.

Leadbetter, B. (1998) «The Illegitimacy of Constantine and the Birth of the Tetrarchy», in Lieu and Montserrat (eds.).

Lee, H. (2005) Body Parts: Essays on Life Writing. London.

Lee, H. (2009) Biography: A Very Short Introduction. Oxford. Lefkowitz, M. R. and Fant, М. B. (1992) Women’s Life in Greece and Rome: A Sourcebook in Translation. London.

Lenski, N. (2004) «Empresses in the Holy Land: The Creation of a Christian Utopia in Late Antique Palestine», in L. Ellis and F. L. Kidner (eds.), Travel, Communication and Geography in Late Antiquity: Sacred and Profane. Aldershot.

Lenski, N. (ed.), (2006) The Cambridge Companion to the Age of Constantine. Cambridge.

Levick, B. (2002) «Women, Power, and Philosophy at Rome and Beyond», in G. Clark and T. Rajak (eds.), Philosophy and Power in the Graeco-Roman World: Essays in Honour of Miriam Griffin. Oxford.

Levick, B. (2007) Julia Domna: Syrian Empress. London.

Levick, B. and Innes, D. (1989) «Luxurious Dentifrice in Rome», Omnibus 18:17–18.

Lieu, S. N. C. (1998) «From History to Legend: The Medieval and Byzantine Transformation of Constantine’s Vita», in Lieu and Montserrat (eds.).

Lieu, S. N. C. (2006) «Constantine in Legendary Literature», in Lenski (ed.). Lieu, S. N. C. and Montserrat, D. (eds.) (1998) Constantine: History, Historiography and Legend. New York.

Linderski, J. (1988) «Julia in Regium», Zeitschrift f r Papyrologie und Epigraphik 72:181–200.

Ling, R. (1991) Roman Painting. Cambridge.

Loven, L. L. (1998) «Lanam fecit — Woolworking and Female Virtue», in Loven and Stromberg (eds.).

Loven, L. L. and Stromberg, A. (eds.) (1998) Aspects of Women in Antiquity: Proceedings of the First Nordic Symposium on Women’s Lives in Antiquity. Jonsered.

Lusnia, S. (1995) «Julia Domna’s Coinage and Severan Dynastic Propaganda», Latomus 54:119-40.

Macaulay-Lewis, E. (2006) «The Role of Ollae Perforatae in Understanding Horticulture, Planting Techniques, Garden Design and Plant Trade in the Roman World», in J. P. Morel, J. T. Juan and J. C. Matamala (eds.), The Archaeology of Crop Fields and Gardens. Bari.

MacCormack, S. (1981) Art and Ceremony in Late Antiquity. Berkeley, CA and London.

MacDonald, W. L. (1965) The Architecture of the Roman Empire. New Haven, CT and London.

Macurdy, G. H. (1935) «Julia Berenice», American Journal of Philology 56: 246-53.

Mango, C. (1994) «The Empress Helena, Helenopolis, Pylae», Travaux et M moires 12:143-58.

Matheson, S. B. (2000) «The Elder Claudia: Older Women in Roman Art», in Kleiner and Matheson (eds.)

Mayer, W. (2006) «Doing Violence to the Image of an Empress: The Destruction of Eudoxia’s Reputation», in H. A. Drake (ed.), Violence in Late Antiquity: Perceptions and Practices. Aldershot.

McClanan, A. (2002) Representations of Early Byzantine Empresses: Image and Empire. London.

McCormick, M. (2000) «Emperor and Court», in A. Cameron, B. Ward-Perkins and M. Whitby (eds.), Late Antiquity: Empire and Successors AD 425–600. Cambridge Ancient History, Vol. 14. Cambridge.

McDermott, W. C. (1977) «Plotina Augusta and Nicomachus of Gerasa», Historia 26: 192–203.

McDermott, W. C. and Orentzel, A. E. (1979) Roman Portraits: The Flavian-Trajanic Period. Columbia and London.

McLeod, G. (1991) Virtue and Venom: Catalogs of Women from Antiquity to the Renaissance. Ann Arbor.

Milnor, K. (2005) Gender, Domesticity and the Age of Augustus: Inventing Private Life. Oxford.

Milnor, K. (2009) «Women in Roman Historiography», in Feldherr (ed.).

Moltesen, M. and Nielsen, A. — M. (eds.) (2007) Agrippina Minor: Life and Afterlife. Copenhagen.

Nathan, G. S. (2000) The Family in Late Antiquity: The Rise of Christianity and the Endurance of Tradition. London.

Newby, Z. (2007) «Art at the Crossroads? Themes and Styles in Severan Art», in Swain, Harrison and Eisner (eds.).

Nixon, С. E. V. and Rodgers, B. S. (1994) In Praise of Later Roman Emperors: The Panegyrici Latini. Berkely; Oxford.

O’Gorman, E. (2000) Irony and Misreading in the Annals of Tacitus. Cambridge.

Olson, K. (2008) Dress and the Roman Woman: Self-Presentation and Society. Abingdon.

Oost, S. I. (1968) Galla Placidia Augusta: A Biographical Essay. London and New York.

Opper, T. (2008) Hadrian: Empire and Conflict. London.

Parkin, T. G. (2002) Old Age in the Roman World: A Cultural and Social History. Baltimore, MD.

Pelling, C. (1988) Plutarch: Life of Antony. Cambridge.

Pelling, C. (1996) «The Triumviral Period», in Bowman, Champlin and Lintott (eds.).

Pelling, C. (2001) «Anything Truth Can Do, We Can Do Better: The Cleopatra Legend», in Walker and Higgs (eds.).

Penella, R.J. (1979) «Philostratus’ Letter to Julia Domna», Hermes 107:161-8.

Perowne, S. (1974) Caesars’ Wives: Above Suspicion? London.

Pohlsander, H. (1984) «Crispus: Brilliant Career and Tragic End», Historia 33: 79-106.

Pohlsander, H. (1995) Helena: Empress and Saint. Chicago.

Pomeroy, S. B. (1975) Goddesses, Whores, Wives and Slaves: Women in Classical Antiquity. London.

Potter, D. (2007) Emperors of Rome: The Story of Imperial Rome from Julius Caesar to the Last Emperor. London.

Price, S. (1984) Rituals and Power: The Roman Imperial Cult in Asia Minor. Cambridge.

Purcell, N. (1986) «Livia and the Womanhood of Rome», Proceedings of the Cambridge Philological Society 32: 78-105.

Ragalie, M. (2007) «Sex and Scandal with Sword and Sandals: A Study of the Female Characters in HBO’s Rome», Studies in Mediterranean Antiquity and Classics: Vol. 1: Iss. 1, Article 4.

Rawson.B. (1987) «DiscriminaOrdinum: The Lex Julia Theatralis», Papers of the British School at Rome 55:83-113.

Rawson.B. (ed.) (1991) Marriage, Divorce, and Children in Ancient Rome. Canberra.

Rawson.B. (ed.) (1992) The Family in Ancient Rome: New Perspectives. Ithaca, New York.

Rawson.B. (2003) Children and Childhood in Roman Italy. Oxford.

Rebenich, S. (1985) «Gratian, a Son of Theodosius, and the Birth of Galla Placidia», Historia 34:372-85.

Reeder, J. C. (2001) The Villa of Livia Ad Gallinas Albas: A Study in the Augustan Villa and Garden. Providence, RI.

Rees, R. (2004) Diocletian and the Tetrarchy. Edinburgh.

Rendall, J. (1996) «Writing History for British Women: Elizabeth Hamilton and the Memoirs of Agrippina» in C. Campbell-Orr (ed.), Wollstonecraft’s Daughters: Womanhood in England and France 1780–1920. Manchester.

Reynolds, J. (1982) Aphrodisias and Rome. London.

Ricci, C. (1907) Ravenna. Bergamo.

Richardson, L. (1992) A New Topographical Dictionary of Ancient Rome. Baltimore, MD.

Richlin, A. (1992) «Julia’s Jokes, Galla Placidia, and the Roman Use of Women as Political Icons», in Garlick, Dixon and Allen (eds.).

Richlin, A. (1995) «Making up a Woman: The Face of Roman Gender», in H. Eilberg-Schwartz and W. Doniger (eds.), Off With her Head! The Denial of Women’s Identity in Myth, Religion and Culture. Berkeley, CA.

Ridley, R. T. (1986) «Augusti Manes Volitant per Auras’: The Archaeology of Rome under the Fascists», Xenia 11: 19–46.

Rizzardi, C. (ed.) (1996) Il Mausoleodi Galla Placidia a Ravenna. Modena.

Roche, P. A. (2002) «The Public Image of Trajan’s Family», Classical Philology 97: 41–60.

Rose, С. B. (1997) Dynastic Commemoration and Imperial Portraiture in the Julio-Claudian Period. Cambridge.

Rose, М. E. (2006) «The Trier Ceiling: Power and Status on Display in Late Antiquity», Greece and Rome 53.1:92-109.

Roussin, L. A. (1994) «Costume in Roman Palestine: Archaeological Remains and the Evidence from the Mishnah», in Sebesta and Bonfante (eds.).

Santoro L’hoir, F. (1994) «Tacitus and Women’s Usurpation of Power», Classical World 88:5-25.

Sartre, M. (2005) «The Arabs and the Desert Peoples», in Bowman, Garnsey and Cameron (eds.).

Schmitt-Pantel, P. (1992) A History of Women in the West, Vol. 1: From Ancient Goddesses to Christian Saints. Cambridge, MA and London.

Schroder, V. (2009) «Re-Writing History for the Early Modern Stage: Racine’s Roman Tragedies», in Feldherr (ed.).

Sebesta, J. and Bonfante, L. (eds.) (1994) The World of Roman Costume. Madison, WI.

Setälä, P. (1977) Private Domini in Roman Brick Stamps of the Empire: A Historical and Prosopographical Study of Landowners in the District of Rome. Helsinki.

Setälä, P. (1998) «Female Property and Power in Imperial Rome», in Loven and Stromberg (eds.).

Setälä, P., Berg, R., Hälikkaä, R., Keltanen, М., Pölönen, J. and Vuolanto, V. (eds.) (2002) Women, Wealth and Power in the Roman Empire. Rome.

Severy, B. (2003) Augustus and the Family at the Birth of Empire. New York and London.

Seymour-Smith, M. (1995) Robert Graves: His Life and Work. London.

Sharrock, A. (1991) «Womanufacture», Journal of Roman Studies 81: 36–49.

Shaw, B. D. (1987) «The Age of Roman Girls at Marriage: Some Reconsiderations», Journal of Roman Studies 77: 30–46.

Shelton, J-A. (1998) As the Romans Did: A Sourcebook in Roman Social History. New York and Oxford.

Siegfried, S. (2001) «Ingres’s Reading — The Undoing of Narrative», in Siegfried, S. and Rifkin, A. (2001) Fingering Ingres. Oxford.

Smith, R. R. R. (1987) «The Imperial Reliefs from the Sebasteion at Aphrodisias», Journal of Roman Studies 77:88-138.

Smith, R. R. R. (1988) Hellenistic Royal Portraits. Oxford.

Spivey, N.J. (1999) «Introduction» to Robert Graves, The Claudius Novels. London.

Staley, A. (1965) «The Landing of Agrippina at Brundisium with the Ashes of Germanicus», Philadelphia Museum of Art Bulletin 61: 10–19.

Stout, A. M. (1994) «Jewelry as a Symbol of Status in the Roman Empire», in Sebesta and Bonfante (eds.).

Supple, J. J. (1986) Racine: Berenice. London.

Swain, S., Harrison, S. J. and Eisner, J. (eds.) (2007) Severan Culture. Cambridge.

Syme, R. (1984) «The Crisis of 2 BC», in A. Birley (ed.), Roman Papers, Vol. 3. Oxford.

Takács, S. A. (2008) Vestal Virgins, Sibyls and Matrons: Women in Roman Religion. Austin, TX.

Tamm, B. (1963) Auditorium and Palatium: A Study on Assembly- Rooms in Roman Palaces During the First Century BC and the First Century AD. Stockholm.

Tomei, M. A. (1998) The Palatine, trans. L. Guarneri Hynd. Milan.

Tougher, S. (1998) «In Praise of an Empress: Julian’s Speech of Thanks to Eusebia», in M. Whitby (ed.), The Propaganda of Power: The Role of Panegyric in Late Antiquity. Boston, MA.

Treggiari, S. (1973) «Domestic Staff in the Julio-Claudian Period», Histoire Sociale 6:241-55.

Treggiari, S. (1975) Jobs in the Household of Livia’, Papers of the British School at Rome 43:48–77.

Treggiari, S. (1991) Roman Marriage: Iusti Coniuges from the Time of Cicero to the Time of Ulpian. Oxford.

Treggiari, S. (2007) Terentia, Tullia, and Publilia: The Women of Cicero’s Family. London. Van Bremen, R. (1983) «Women and Wealth», in A. Cameron and A. Kuhrt (eds.), Images of Women in Antiquity. London.

Treggiari, S. (1996) The Limits of Participation: Women and Civic Life in the Greek East in the Hellenistic and Roman Periods. Amsterdam.

Van den Hout, M. P. J. (1999) A Commentary on the Letters of M. Cornelius Fronto. Leiden.

Varner, E. R. (1995) «Domitia Longina and the Politics of Portraiture», American Journal of Archaeology 99.2:187–206.

Varner, E. R. (ed.) (2001a) From Caligula to Constantine: Tyranny and Transformation in Roman Portraiture. Atlanta, GA.

Varner, E. R. (2001b) «Portraits, Plots and Politics: Damnatio Memoriae and the Images of Imperial Women», Memoirs of the American Academy in Rome 46:41–93.

Varner, E. R. (2004) Mutilation and Transformation: Damnatio Memoriae and Roman Imperial Portraiture. Leiden.

Vinson, M. (1989) «Domitia Longina, Julia Titi and the Literary Tradition», Historia 38:431-50.

Von Blanckenhagen, P. H. and Alexander, C. (1962) The Augustan Villa at Boscotrecase. Mainz.

Vout, C. (2007) Power and Eroticism in Imperial Rome. Cambridge.

Vout, C. (2009) «Representing the Emperor», in Feldherr (ed.).

Walker, S. and Higgs, P. (eds.) (2001) Cleopatra of Egypt: From History to Myth. London.

Wallace-Hadrill, A. (1988) «The Social Structure of the Roman House», Papers of the British School at Rome 56:43–98.

Wallace-Hadrill, A. (1993) Augustan Rome. London.

Wallace-Hadrill, A. (1994) Houses and Society in Pompeii and Herculaneum. Princeton, NJ.

Wallace-Hadrill, A. (1996) «The Imperial Court», in Bowman, Champlin and Lintott (eds.).

Walter, C. (2006) The Iconography of Constantine the Great: Emperor and Saint. Leiden.

Walton, C. L. (ed.) (1965) Berenice. London.

Whitmarsh, T. (2007) «Prose Literature and the Severan Dynasty», in Swain, Harrison and Eisner (eds.).

Winkes, R. (2000) «Livia: Portrait and Propaganda», in Kleiner and Matheson (eds.)

Winterer, C. (2007) The Mirror of Antiquity: American Women and the Classical Tradition 1750–1900. Ithaca, NY and London.

Wood, S. (1988) «Agrippina the Elder in Julio-Claudian Art and Propaganda», American Journal of Archaeology 92:409-26.

Wood, S. (1992) «Messalina, wife of Claudius: Propaganda Successes and Failures of his Reign», Journal of Roman Archaeology 5:219-34.

Wood, S. (1999) Imperial Women: A Study in Public Images, 40BC — AD68. Leiden.

Woods, D. (1998) «On the Death of the Empress Fausta», Greece and Rome 45.1: 70–86.

Wyke, M. (1994) «Woman in the Mirror: The Rhetoric of Adornment in the Roman World», in Archer, Fischler and Wyke (eds.).

Wyke, M. (ed.) (1998) Parchments of Gender: Deciphering the Body in Antiquity. Oxford.

Wyke, M. (2002) The Roman Mistress: Ancient and Modern Representations. Oxford.

Young-Widmaier, M. R. (2002) «Quintilian’s Legal Representation of Julia Berenice», Historia 51.1:124-29.

Zanker, P. (1988) The Power of Images in the Age of Augustus, trans. A. Shapiro. Ann Arbor.

Zarmakoupi, M. (2008) «Designing the Landscapes of the Villa of Livia at Prima Porta», in D. Kurtz, H. C. Meyer and E. Hatzivassiliou (eds.), Essays in Classical Archaeology for Eleni Hatzivassiliou 1977–2007. Oxford.

Zwalve, W. J. (2001) «In Re Iulius Agrippa’s Estate: Q. Cervidius Scaevola, Iulia Domna and the Estate of Iulius Agrippa», in L. de Blois (ed.), Administration, Prosopography and Appointment Policies in the Roman Empire. Amsterdam.

ИМПЕРАТОРСКИЕ ДИНАСТИИ

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Примечания

1

В примечаниях мы перевели все ремарки автора, при этом указания на литературные источники (название книги и место в ней) постарались дать так, как они приведены в оригинале — на латыни, английском или других языках. Автор приводит здесь сокращенные обозначения источников; их развернутые наименования вместе с годом и местом выхода см. ниже, в списке литературы. (Прим. ред.)

Plutarch, Caesar 10.8. Миссис Ландингем, секретарь и консьерж президента, произносит эту фразу в эпизоде «18 и Потомак», вторая серия «Западного крыла».

2

О методе, которым читаются портреты императоров, см.: Vout (2009), 262. Этот бюст Фаустины Младшей является копией с оригинала: Vatican, Braccio Nuovo, 2195. Museum of Classical Archaeology, Faculty of Classics, Cambridge: no. 601.

3

О времени написания «Я, Клавдий», см.: Spivey (1999), vii, and Seymour-Smith (1995), 227-33.0 восприятии телевизионной драмы: Joshel (2001), везде, и 159, п. 35 — об изображении Ливии, в частности. И в книге, и в телевизионной версии мать Нерона именуется Агриппиниллой, чтобы отличить ее от матери Агриппины Старшей.

4

Джонатан Стамп, креативный директор «Рима», писал, что образцом для Атии стала Клавдия Метелла, матрона времен Римской республики, но в «Я, Клавдий» ясно распознаваем ее портрет. См. также: Ragalie (2007), 5–7. О признании Грейвзом влияния историков древности см. Spivey (1999), ix.

5

В 1893 году итальянский врач Чезаре Ломброзо и историк Гульельмо Ферреро — восемнадцать лет спустя написал историю римских императриц под названием «Женщины Цезарей» — опубликовали труд по физиогномике и патологии женской преступности, на обложке которого было помещено изображение бюста жены Клавдия, Мессалины. Авторы утверждали, что пропорции ее лица были такими же, как у проституток XIX века, см. Wyke (2002), 328-30.

6

О литературной традиции «достойных женщин» и их корнях в римской истории см. Winterer (2007), 41f; Hicks (2005а) и (2005b); McLeod (1991). О взгляде современных историков на Мессалину см. для более полного впечатления главы 9 и 10 в: Wyke (2002).

7

«Степфордские жены» — мистический роман американского писателя Айры Левина (1972), героиня которого попадает в город Степфорд, населенный идеальными домохозяйками. Дважды экранизирован в США (1975 и 2004-й, с Николь Кидман). Оборот «степфордская жена» стал нарицательным обозначением женщины, которая внешне выглядит слишком безупречно, как истинная леди, и поэтому вызывает безотчетную настороженность. (Прим. ред.)

8

См. последние ревизионистские работы о Нероне — например, Elsner and Masters (1994).

9

См. Elsner and Masters (1994), 2, о проблемах в отношении истории Нерона см. также Edwards (2000), xvi и D’Ambra (2007), 160.

10

О проблемах биографии как жанра см. Lee (2009) и (2005).

11

Литературные ссылки на отдельных женщин-императриц включают: Ovid, Epistulae ex Ponto 3.1.125, Ovid, Tristia 1.6.25 and the anonymous Consolatio ad Liviam 303 (все относятся к Ливии) and Macrobius, Saturnalia 2.5.6 (относятся к Ливии и Юлии). См. также Purcell (1986), 78-9 о терминах; а также Barrett (2002), об аналогиях с «первыми леди» применительно к Ливии.

12

О манерах первых леди Америки см.: Caroli (1995), 5–7 (о Марте Вашингтон); 148 (об Эдит Вильсон); 56 (о Марте Джонсон Паттерсон); 90 (о Лаки Хейз); 71-2 (о Мэри Линкольн); 275-6 (о Нэнси Рейган).

13

См. Caroli (1995), 35.

14

Начало записей Хейз о Ливии, книга 2 «Женских биографий».

15

Этот драматический портрет побега Ливии основан на: Suetonius, Tiberius 6; also Cassius Dio, Roman History 54.15.4 and Velleius Paterculus 2.75.

16

Suetonius, Caligula 23.2. О переводе этого эпитета см.: Purcell (1986), 79.

17

Рождение Ливии обычно датируется 59 или 58 годом до н. э. — для более подробного разбора см. приложение 5 в Barrett (2002). Я использовала более распространенную дату — 58 год до н. э.

18

Публичная церемония признания заслуг для успешных полководцев. (Прим. ред.)

19

Suetonius, Tiberius 1. О генеалогии Ливии см. Barrett (2002), 4–8.

20

В каком году Ливия и Тиберий Нерон заключили брак, доподлинно неизвестно — но Barrett (2002), 11, говорит о 43 годе до н. э. как о наиболее вероятном.

21

Cicero, Letters to his Friends 13.64.2: trans. Treggiari (1991), 129.

22

Barrett (2002), 11 — о вероятном возрасте Тиберия Нерона.

23

Treggiari (2007), 95; см. также D’Ambra (2007), 73. О письме Цицерона и о роли согласия женщин на брак в целом — см. Gardner (1986), 41f.

24

О женщине, браке и законах — см. Gardner (1986), 5 и 13.

25

Gardner (1986), 42-3 — об ограниченных возможностях для знакомства.

26

Использование булавки в этом контексте трудно интерпретировать. Как предполагает Плутарх, она могла быть символическим напоминанием римлянам о воинственных сабинянках. Подробнее об этом см. Olson (2008), 21f.

27

Я реконструировала эту сцену на основе современных научных данных о римских свадьбах, главным образом по Treggiari (1991), 161ff. О подробностях см. также Hemelrijk (1999), 9 — о дарении игрушек; Lefkowitz and Fant (1992), no. 271 — о свадебных приглашениях III века и о значении времени суток; Croom (2000), 95-6, цит. Pliny the Elder, Natural History 9.56-114, — о жемчужных вышивках; Shelton (1998), no. 56 — о спетой Катуллом на свадьбе песенке насчет «грязных шуток Фесцении».

28

Suetonius, Tiberius 5 — о дате и месте рождения Тиберия.

29

Barrett (2002), 177.

30

Suetonius, Tiberius 14.1; Pliny the Elder, Natural History 10.154.

31

Rawson (2003), 101-2.

32

Kleiner and Matheson (1996), 92, cat. no. 56 — о вагинальном зеркале из Помпеи; Lefkowitz and Fant (1992), no. 355 — об инструкциях по акушерству: Soranus, Gynaecology 1.67-9.

33

Rawson (2003), 106.

34

См. эпизод с Фаворином, описанный в Aulus Gellius, Attic Nights 12, а также ниже.

35

On the lustratio, or cleansing ritual, см. Rawson (2003), 110-11.

36

Aulus Gellius, Attic Nights 12.

37

Hemelrijk (1999), 66, цит. Tacitus, Dialogue 28, который также утверждает, что Аурелия, мать Юлия Цезаря, и Атия, мать Августа, кормили своих детей. См. также Gardner (1986), 241f — по вопросам грудного вскармливания, где кратко обсуждается обрывочная запись III века, по-видимому, от отца зятю, с требованием обеспечить свою дочь кормилицей: «Я не позволю, чтобы мою дочь сосали».

38

Suetonius, Tiberius 6.

39

Suetonius, Tiberius 4; Cassius Dio, Roman History 48.15.3.

40

Inscriptions Latinae Liberae Rei Publicae 1106 and 1112: translated P.J. Jones (2006), 98; см. также Hallett (1977), 151-7.

41

О репутации Фульвии см. Delia (1991).

42

Martial, 11.20.3–8 приводит это стихотворение. О том, как Фульвия радовалась смерти Цицерона, см. Cassius Dio, Roman History 47.8.3–4. О злоупотреблениях Фульвии — Wyke (2002), 170 and Pelling (1988), 141.

43

См. Milnor (2009), 277-8 — о женщинах, прославившихся добродетелью в общественной сфере. О республиканских героинях Рима см. Hillard (1992) and Joshel (1992). Об их восприятии британскими и американскими женщинами в XVIII веке см. Hicks (2005а) and (2005b).

44

Цицерон также намекал на кровосмесительные отношения между Клавдией Метеллой и ее братом — стандартный «черный пиар» в римской политике тех лет, он также будет использован в случаях с Калигулой и Друзиллой, Нероном и Агриппиной Младшей, Береникой и Агриппой II; Домицианом и Юлией Флавией, Юлией Домной и Каракаллой, Галлой Плацидией и Гонорием.

45

Plutarch, Life of Antony 10.5.

46

См. Fischler (1994), 117: Inscriptiones Latinae Selectae 8403.

47

Cartledge and Spawforth (1989), 94. О связях Клавдия в этом регионе, см. также Barrett (2002), 17.

48

Lefkowitz and Fant (1992), no. 179.

49

Tacitus, Histories 1.3.1. Есть также упоминания о матерях, поддерживавших политические кандидатуры своих сыновей, — например, в случаях Гельвии и Сенеки или Сервилии и Брута: см. Dixon (1988), 5. О концепции sui iuris, см. Gardner (1986), 6.

50

Plutarch, Life of Antony 31: см. также Wallace-Hadrill (1993), 32, and Wood (1999), 30-1. Октавия родилась около 69 года до н. э. и была родной сестрой Октавиана — у него имелась еще старшая сводная сестра, тоже Октавия. В своих записях Плутарх путает двух сестер. Для большей ясности я вообще не упоминаю о сводной сестре Октавии в этом повествовании.

51

Antony and Cleopatra, II. vi. 119-23. Речь идет о телевизионной драме НВО «Рим».

52

Plutarch, Life of Antony 87 — о детях Антония и Октавии.

53

Существует мнение, что Фульвия была первой женщиной, изображенной на монете, но эта идентификация еще слишком неуверенна: см. Wood (1999), 41-3, и Wallace-Hadrill (1993), 32 — в поддержку теории, что первой женщиной являлась Октавия.

54

Kleiner (2005), 262, предполагает, что именно Октавия и ее парикмахеры придумали нодус.

55

Wood (1999), 44 — о царских парах на монетах эллинской чеканки.

56

Полный обзор монетных портретов Октавии см.: Wood (1999), 41–51.

57

Barrett (2002), 18–19 — о дате возвращения Ливии и Тиберия Нерона.

58

О браке с Клавдией см. Suetonius, Augustus 62; and Plutarch, Life of Antony 20. Barrett (2002), 22 — брак с Клавдией фактически никогда не пошел дальше.

59

О сопровождении Ливией Августа см. Barrett (2002), 26.

60

Suetonius, Augustus 62.2.

61

Suetonius, Augustus 69. Касательно доводов по поводу того, была это жена Ливия или нет, см. Barrett (2002), 24 and Flory (1988), 352-3. О влюбленности Августа в Ливию см.: Cassius Dio, Roman History 48.34.

62

Velleius Paterculus, 2.79 and 2.94.

63

Barrett (2002), 26 — о конфликте из-за отношений Друза к свадьбе. Открытие календаря на Верулае в Лацио в 1922 году показало дату свадьбы: Flory (1988), 348.

64

Suetonius, Claudius 1.1. См. также: Cassius Dio, Roman History 48.44.5.

65

Об историографической традиции в отношении этого эпизода см. Flory (1988).

66

См. об этом эпизоде также Vout (2007), 1–3.

67

Gardner (1986), 146-7 and Pomeroy (1975), 158 — об опеке детей и попечительстве. Как можно судить, детям иногда было разрешено остаться со своими матерями.

68

Fantham (2006), 23.

69

Seneca, Epistulae Morales 70.a2; Propertius 4.11.65. Генеалогия Скрибонии является чрезвычайно сложной. Мы должны быть несколько осторожнее с термином «миастения», который по-разному переводится у разных переводчиков: см. Severy (2003), 149.

70

Кэтрин Маколи (1731–1791) — первая британская женщина-историк, автор восьмитомной «Истории Англии» (1763–1783). Придерживалась либерально-республиканской направленности, ей принадлежит фраза «Каждая деталь республиканского правления лучше, чем любая деталь монархии» — поэтому она была популярна в ранних Соединенных Штатах. (Прим. ред.)

71

О Кэтрин Маколи и Гортензии см. Winterer (2007), 44f. О доме Гортензии см. Tamm (1963), chapter iv; Kleiner (1996), 34; Claridge (1998), 128-30; Barrett (2002), 177f.

72

О женщинах семьи Цицерона крупным планом см. Treggiari (2007).

73

Ovid, Amores 3.2.

74

Некоторые вечера, очевидно, предназначались только для мужчин — за исключением дам, самок, нанятых для обеспечения развлечения. О женском пьянстве см. Treggiari (2007), 19. Современник Цицерона Корнелиус Непот писал об обычае римских женщин ужинать вне дома в прологе к Lives of the Foreign Generals, 6.

75

Hemelrijk (1999), 10; см. также Treggiari (1991), 414.

76

см. Hemelrijk (1999), 42-4 — о присутствии женщин на званых обедах.

77

см. Treggiari (2007), 7; также Treggiari (1991), 420 — о женских салютациях.

78

Casson (1974), 139.

79

Об открытии виллы Прима-Порта и ее идентификации см. Zarmakoupi (2008), 269-70; а также Reeder (2001), 13f. Эта идентификация в настоящее время общепризнана, хотя еще остается простор для разумного сомнения.

80

Reeder (2001), 84 — о наименовании виллы. Также, возможно, вилла была известна, как ad gallinas.

81

Casson (1974), 145.

82

Reeder (2001), 12.

83

Reeder (2001), 84. См. Pliny the Elder, Natural History 15.136 — об истории куропатки, и Macaulay-Lewis (2006), об открытии перфорированных горшков на вилле.

84

У этой истории существуют небольшие вариации в зависимости от разных записей: ср. Pliny the Elder, Natural History 15.136-7; и Suetonius, Galba 1.1. См. Flory (1995) о предзнаменованиях.

85

Plutarch, Life of Antony 35. Существует вероятность того, что Октавия на самом деле была беременна здесь не Антонией Младшей, которая родилась в январе 36 года, а другой дочерью, не выжившей: см. примечания Филиппа Штадтера к переводу Плутарха: Plutarch, Life of Antony by Waterfield (1999) 525.

86

Plutarch, Life of Antony 31; Barrett (2002), 30 — об эпитете, вдохновленном случаем у Тарента.

87

См. Wood (1999), 50, and figs 9 and 10; Zanker (1988), 61.

88

Plutarch, Life of Antony 36.

89

Cicero, Letters to Atticus 15.15.

90

Существует бесчисленное множество книг о Клеопатре и связанных с ней легендах, и я не имею никакого намерения пытаться забраться на чужую территорию. Основы биографии Клеопатры и ее художественный портрет см. Walker and Higgs (2001) and Kleiner (2005); о ее последующей жизни см. Hamer (1993) and Wyke (2002), 195–320.

91

Bondanella (1987), 215 — о непомерных расходах на создание фильма.

92

См. Walker and Higgs (2001), cat. 381-2 — о часовых крышках; cat. 390-1 for figurines, Hamer (2001), 306, о картинах Тьеполо, одну из которых можно увидеть в Национальной галерее в Лондоне: cat. по. 6509: The Banquet of Cleopatra.

93

См. Pelling (2001), 298 — о роли Плутарха в создании «легенды о Клеопатре»; Pelling (1988), 37 — об опоре Шекспира на перевод Норта, который, в свою очередь, основывался на французском переводе 1559 года.

94

Pelling (1988), 33-6 — о реальной реконструкции записей Плутарха.

95

Plutarch, Life of Antony 28-9.

96

Plutarch, Life of Antony 53-4. См. Fischler (1994), 118 — об этом пассаже.

97

Cassius Dio, Roman History 49.38.1.

98

Об организации такой опеки см. Hemelrijk (2005); Flory (1993) and Purcell (1986), 85-7. О концепции тутела см. Gardner (1986), 14f.

99

Эта статуя обсуждается более подробно в главе 2 этой книги. Flory (1993) приводит несколько ссылок на упоминание в римской литературе памятников других женщин, которым были предоставлены государственные статуи, ни одна из которых не сохранилась. Но почти все эти женщины были из мифологической истории Рима; ср. Hemelrijk (2005). Единственным заметным исключением является позолоченная статуя самой Клеопатры — как считается, она была возведена Юлием Цезарем в храме Венеры-прародительницы. О статуях Ливии и Октавии в качестве возможной пропагандистской реакции на эту статую, см. Flory, 295-6, а также Hemelrijk, 316 — аргументы, что это на самом деле мог сделать Октавиан, а не Юлий Цезарь.

100

О статуях и надписях в честь женщин на греческом Востоке см. Flory (1993), 296 и Hemelrijk (2005), 309; подробнее — Smith (1987), Kajava (1990) и Van Bremen (1996).

101

Выводы на основе последнего визита в 2008 году.

102

О голове из Веллетри (Museo Nazionale Romano inv. 121221), см. Wood (1999), 52ff.

103

Wood (1999), 96 — о «клавдиевом» характерном прикусе Ливии.

104

Wyke (2002), 217-18, and Kleiner (1992), fig. 3. Клеопатра, в свою очередь, поместила Антония на своих собственных монетах.

105

Suetonius, Augustus 69.

106

Suetonius, Augustus 69.

107

Edwards (1993), 47.

108

См. Hamer (1993), 60ff — об отражении этого эпизода в искусстве.

109

Pliny the Elder, Natural History 12.84 and 9.120-1. Edwards (1993), 186-91 — о затратах на продукты питания и расходах.

110

Об использовании ослиного молока в женской косметике см. Richlin (1995), 198f.

111

Plutarch, Life of Antony 57. Интересно, что Плутарх также отмечал, что люди скорее жалели Антония, чем плачущую Октавию, потому что Клеопатра была не более красива, чем она.

112

Cassius Dio, Roman History 50.3 and Plutarch, Life of Antony, 58.

113

Plutarch, Life of Antony 58-9 and Cassius Dio, Roman History 50.4. См. Zanker (1988), 57-8 — об идентификации Антония с восточным богом Дионисом.

114

Plutarch, Life of Antony 60; Cassius Dio, Roman History 50.4–6.

115

Plutarch, Life of Antony 60; Cassius Dio, Roman History 50.8.

116

С другой стороны, рассказы об этом могли иметь целью преувеличить значение победы Октавиана: см. Pelling (1996) 55, п. 297.

117

Plutarch, Life of Antony 65.

118

Virgil, Aeneid 8.678–708.

119

Plutarch, Life of Antony 85. Шекспир, «Антоний и Клеопатра»: «It is well done, and fitting for a princess, / Descended from so many royal kings» (V.ii.325-6).

120

См. Flory (1987) — о критериях присуждения титула Августа в течение всего периода правления Юлиев-Клавдиев.

121

D. Kleiner in К. Galinsky, ed. (2005) The Cambridge Companion to Augustus (Cambridge: Cambridge University Press), 203.

122

I, Claudius, Episode 2: «Waiting in the Wings».

123

Как, например, поступает Майкл Блумберг, нынешний мэр Нью-Йорка, внесший себя в общественный телефонный справочник.

124

Suetonius, Augustus 72. О дубовом венке см. Ovid, Fasti 4.953-4 and Augustus, Res Gestae 34; cf. Favro (1996), 203.

125

Richardson (1992), 73; ср. некролог для Пьетро Роса в «Нью-Йорк таймс» от 13 сентября 1891 года.

126

На свинцовой трубе было клеймо с именем «Юлия Авг[уста]», почетным именованием Ливии в дальнейшей жизни: см. подробнее в третьей главе. Это привело к современной идентификации дома как Casa di Livia, или Дом Ливии. Нет никаких убедительных доказательств, что у Ливии имелись другие личные резиденции. Тем не менее литературные свидетельства позволяют предположить, что у разных членов императорской семьи были свои жилища вместе с собственной домашней обслугой. О «Доме Ливии» и позднее открытом «Доме Августа», отождествляемом со старым жилищем Катулла см. в: Tamm (1963), chapter iv; Richardson (1992), 73; and Claridge (1998), 128-31.

127

Cassius Dio, Roman History 54.16.5; Ovid, Epistulae Ex Ponto 3.1.142.

128

Об изречении Корнелии см. Valerius Maximus 4.4 pr.: Lefkowitz and Fant (1992), no. 259.

129

Масло, получаемое из сухого корня nardostachys jatamansi, — травянистого растения семейства валериановых, распространенного на Ближнем Востоке, используется как афродизиак. Впрочем, в прежние времена рецепт нардового масла был гораздо сложнее — например, у Ибн Сины оно характеризуется как «одно из самых благородных масел», включает два десятка компонентов и готовится в три варки. (Прим. ред.)

О рецепте «зубной пасты» императрицы см. Levick and Innes (1989), 17–18.

130

См. D’Ambra (2007), 60.

131

Edwards (1993), 166 — об использовании местного камня. Suetonius, Augustus 64 — о заботе императора о том, чтобы его дочери и внучки занимались прядением.

132

Treggiari (1975), 54 and 74.

133

Обо всем изложенном см. основополагающую статью Treggiari (1975). Об обуви римских женщин см. Croom (2000), 107 and Olson (2008), 56.

134

Этот конкурс начался в 1992 году после того, как Хиллари Клинтон спровоцировала возмущение, сказав в интервью, что она выбрала не «остаться дома и печь печенье», и была вынуждена искупать это заявление, противопоставив свои рецепты рецептам Барбары Буш в конкурсе, устроенном журналом «Family Circle».

135

Suetonius, Augustus 64. Edwards (2000), 313, n. 76 предлагает именно это объяснение появлению «повседневных хроник».

136

Октавия имела пятерых собственных детей: сын Марцелл и две дочери, Клавдия Марцелла Старшая и Клавдия Марцелла Младшая — от Марцелла, еще две дочери, Антония Старшая и Антония Младшая — от Антония. Для ясности я не стала вдаваться в подробности жизни двух Клавдий Марцелл и старшей Антонии.

137

Hemelrijk (1999), 17 — об отсутствии информации о детстве римских девочек; D’Ambra (2007), 62, and figs 25 and 26 — о кукле из слоновой кости из саркофага II века Крептерия Трифена в Капитолийском музее в Риме.

138

Olson (2008), 16; cf. Croom (2000), 91-3.

139

Treggiari (1975), 52 and 56 — o Доркас и образовании членов семьи Ливии.

140

См. Hemelrijk (1999), 79–88.

141

Hemelrijk (1999), 22.

142

Macrobius, Saturnalia 2.5.2. Об образовании Агриппины Старшей см. третью главу в этой книге.

143

Об изготовлении и распространении античных портретов см. Fittschen (1996), 42 and Wood (1999), 6.

144

О нодусе Юлии см. Wood (1999), 64 and figs. 20 and 21; также Wood (1999), 1–2 — об изображениях женских идеалов империи.

145

Plutarch, Peri tou Ei tou en delphois 385F; cf. Barrett (2002), 37.

146

Casson (1974), 180 — о способе передвижения императоров.

147

Cassius Dio, Roman History 54.7.2. О деталях путешествий Августа и Ливии см. Barrett (2002), 34-8.

148

См. Reynolds (1982), 104-6: Document 13. Надпись предполагает, что ее семья имела патрон-клиентские отношения с островом: см. Barrett (2002), 37.

149

О сроках их пребывания на Самосе см. Barrett (2002), 37-8. О статуях на Самосе см. Flory (1993), 303, п. 27. См. также Reynolds (1982), 105 — о предоставлении привилегий самосцам.

150

Fischler (1994), 118 and n.10 — больше примеров. См. также Dixon (1983). О Клеопатре см. Plutarch, Life of Antony 83.

151

Выдержки из: Cassius Dio, Roman History 55.16–21.

152

Привычка Августа консультироваться с Ливией по таким вопросам дает современные параллели с Гарри Трумэном и его женой Бесс. Известно, что Трумэн советовался со своей женой при принятии важных решений, их личная переписка была опубликована в 1983 году: см. Caroli (1995), 203-4.

153

D’Ambra (2007), 77-8 — дискуссия; ср. Lefkowitz and Fant (1992), nos. 242-6 — эпистолярные образцы, а также о письмах ритора II века Фронтона и о его отношениях с женой Кратией.

154

Cassius Dio, Roman History 54.19.3 — об отношениях Августа с Теренцией; Suetonius, Augustus 62 — о любви Ливии и Августа; 71 — О том, как она подыскивала ему девственниц. См. также Aurelius Victor, de Caesaribus 1.7 and the anonymous Epitome de Caesaribus 1.23: первый говорит, что Августу не повезло в браке, второй — что Ливия была увлечена своим мужем.

155

Под этим псевдонимом укрылся французский искусствовед и систематизатор античных изображений Пьер-Франсуа Юг (1719–1805), издавший два альбома фривольных стилизаций под такие изображения. Хотя эти стилизации иногда именуют «порнографическими», они не содержали ничего, что бы не встречалось на реальных античных вазах и камеях. (Прим. ред.)

156

Pierre d’Hancarville (1787), Monumens du culte secret des dames romaines, no. IV, Auguste et Livie. Благодарю Дэниела Орреллса, который обратил мое внимание на эту работу.

157

Cassius Dio, Roman History 58.2.5.

158

О Ливии как наследнице женщин золотого века см. Consolatio ad Liviam 343; об истории с голыми мужчинами см. Cassius Dio, Roman History 58.2.4.

159

Cassius Dio, Roman History 55.16.2.

160

Suetonius, Augustus 63; Pliny the Elder, Natural History 7.13.

161

См. Barrett (2002), 35.

162

Его старший сын от Фульвии, Юлл Антилл, был предан смерти Октавианом после победы последнего, но младший сын Юлл Антоний в конце концов женился на дочери Октавии — Клавдии Марцелле Старшей. Антоний также имел троих детей от Клеопатры: близнецов Александра Гелиоса и Клеопатру Селену, и сына Птолемея Филадельфа.

163

Suetonius, Augustus 28.

164

Травертин — известковый туф, горная порода, образованная различными минералами карбоната кальция. Образуется в результате осаждения карбоната кальция из воды углекислых источников. Имеет белый, сероватый или желтоватый цвет. Травертин добывался у города Тиволи близ Рима, а также в Сабинских горах. (Прим. ред.)

165

См. Kleiner (1996), 32. Об истории портика см. Ridley (1986), 179-80.

166

Pliny the Elder, Natural History 34.31. См. Flory (1993), 290, and Plutarch, Gaius Gracchus 4 — о статуе.

167

О надписи см. Flory (1993), 290-2 and Hemelrijk (2005), 312f — о наличии у Августа статуи греческой богини, которую он заново надписал как Корнелию.

168

Marcellus’s qualities: Velleius Paterculus 93. О внешнем виде и поведении Тиберия см. Suetonius, Tiberius 68.

169

Это не была первая помолвка Юлии — первая состоялась, когда ей было два года, со старшим сыном Антония, Антиллом, но была разорвана после того, как в 37 году до н. э. рухнуло краткое сближение двух лидеров.

170

Fantham (2006), 29.

171

О смерти Марцелла и дарах ему: Fantham (2006), 29f. Seneca, Consolatio ad Marciam 2 — о том, что Октавия так и не оправилась после смерти Марцелла.

172

Donatus, Life of Virgil 32. Эта работа основывается только на данных Светония.

173

Siegfried and Rifkin, eds. (2001) 16–22, — о композиции Энгра с Вергилием.

174

Graves (1934), 37; BBC's «I, Claudius», episode 1.

175

Siegfried and Rifkin, eds. (2001) 16–22.

176

Currie (1998), 147. О Клеопатре см. Plutarch, Antony 71.

177

Juvenal, Satires 6.629-33.

178

Marcellus Empiricus, De Medicamentis liber 15.6 and 35.6: см. Barrett (2002), 111-12 — о переводе. О зубной пасте Октавии см. Levick and Innes (1989), 17–18.

179

Seneca, Consolatio ad Marciam 2.

180

О возможном замужестве для вдов см. Severy (2003), 53; о брачных законах в целом см. Gardner (1986), часть третью.

181

Cassius Dio, Roman History 54.6.5 — о советах Мецената Августу; о роли Октавии в деле см. Plutarch, Antony 87. Точная дата рождения Агриппы неизвестна, но считается, что он родился около 63 года до н. э.

182

О вилле Боскотреказе см. Crawford (1976) and von Blanckenhagen and Alexander (1962); о домах, имевшихся у Агриппы в этом районе, см. Cassius Dio, Roman History 54.28.2. Маттео делла Корте, который опубликовал в 1922 году только список находок и план виллы, считал, что она принадлежала Юлии и сыну Агриппы, Агриппе Постуму — благодаря открытию плитки, носящей его имя. Этой версии был брошен вызов в 1926 году Михаилом Ивановичем Ростовцевым, который считал, что дом изначально принадлежал Агриппе, а потом был передан им своему сыну. Эта версия в настоящее время является общепринятой.

183

Более подробную информацию о рисунках Боскотреказе, см. Ling (1991), 55-6; and Fantham (2006), 77.

184

D’Ambra (2007), 96; Wallace-Hadrill (1988), 50-2 — об отсутствии определяющих признаков в домах Помпеи.

185

Treggiari (1975), 52 — о кубикулярии Ливии. Обратите внимание: хотя «спальня» является обычным переводом слова cubiculum, оно имеет не совсем те же коннотации, как наше современное понимание этой комнаты. Кубикулами являлись большинство частных комнат в доме.

186

Suetonius, Augustus 12 — о дворце Юлии Малой и загородных резиденциях Августа.

187

Такой акт именовался adoptio, он обозначал, что человек — мужчина или женщина — переходил под patria potestas другого; однако если усыновляемый мужчина не находился под отцовской властью (sui iuris) или даже сам был отцом семейства, он назывался adrogatio. Женщины осуществлять такой акт не могли — хотя более поздние императоры, судя по всему, допускали это в тех случаях, когда женщина потеряла ребенка.

188

C. B. Rose (1997), 225, п. 154.

189

Точная дата брака Юлии и Агриппы неизвестна, как и годы рождений их дочерей Юлии и Агриппины Старшей. Но, основываясь на оценке годов их брака и даты рождения других детей, Юлия почти точно родилась до 16 г. до н. э., а Агриппина — после: см. Fantham (2006), 108.

190

C. B. Rose (1997), 13: I. Priene 225. См. Fantham (2006), 66 — подробнее о надписях в честь Юлии.

191

О запрете сенаторам вступать в брак с женщинами из определенных классов см. Gardner (1986), 32; о наследовании лишь до шестой степени родства см. Gardner (1986), 178.

192

Lex Papia Poppaea of AD 9. См. Edwards (1993), 40.

193

Gardner (1986), 77. Эти цифры были позже пересмотрены — до двух лет для вдов и восемнадцать месяцев для разведенных. Имелись также некие формы возмещения для женщин, которые могли бы доказать, что их несправедливо обвинили в прелюбодеянии, или же чьи мужья обманывали их с замужними женщинами: см. Gardner (1986), 90.

194

Gardner (1986), 178.

195

О ius trium liberorum, см. Gardner (1986), 20. Женщины по-прежнему находились в patria potestas — иными словами, женщинам, чьи отцы были еще живы, приходилось ждать их смерти, прежде чем закон начинал распространяться на них. О статуе см. Zanker (1988), 157.

196

Edwards (1993), 34 — перевод Res Gestae 8.5.

197

Edwards (1993), 56. Вряд ли эти законы приводились в действие очень часто, см. Gardner (1986), 121 and 124.

198

Suetonius, Augustus 34.2 о публичных демонстрациях; дело Вистилии на самом деле дошло до суда во время правления преемника Августа, Тиберия: см. Tacitus, Annals 2.85.

199

Ovid, Amores, 1.4. О новых правилах размещения при Августе см. Rawson (1987), 85, 89 and 113; also Edmondson (1996), 88-9.

200

см. Richlin (1992), 76 and Fantham (2006), 81.

201

Macrobius, Saturnalia 2.5.9. О Домиции Марсе в качестве источника см. Fantham (2006), 81; and Richlin (1992), 69 and n. 7. О предполагаемом романе с Семпронием Гракхом во время замужества за Агриппой см. Tacitus, Annals 1.53.

202

Macrobius, Saturnalia 2.5.2.

203

Macrobius, Saturnalia 2.5.3–5.

204

Croom (2000), 74 and 87, and Olson (2008), 32.

205

On colours, см. Ovid, Ars Amatoria 3.169; о вульгарных красках см., например, Martial Epigrams 10.29.4; cf. Olson (2008), 11–12.

206

Olson (2008), 55-7 and Croom (2000), 104-7 and Stout (1994) — о женских аксессуарах.

207

О ценности тканей см. Croom (2000), 21; о косском шелке см. Olson (2008), 14 and Croom (2000), 121.

208

Macrobius, Saturnalia 2.5.7.

209

Olson (2008), ch. 2 и далее — о косметическом искусстве римских женщин, 73 — о лечении седых волос.

210

D’Ambra (2007), 115 — о кремах для лица и состоянии римской косметической индустрии.

211

Об украшающей женщин риторике см. Wyke (1994).

212

Seneca, Consolatio ad Marciam 2.3–4 — о поведении Октавии после смерти Марцелла.

213

Richardson (1992), 248.

214

См. Flory (1998), 491 — о роли римских женщин в триумфе.

215

Suetonius, Tiberius 7.

216

Fronto, De Nepote Amisso, ii (Haines. Vol. 2. 229-9).

217

О празднестве Друза см. Cassius Dio, Roman History 55.2.4; and Flory (1998), 491.

218

Consolatio ad Liviam, 133-7. Перевод мой. Suetonius, Claudius I сообщает о подозрении, что Август приложил руку к смерти Друза, имевшего репутацию сочувствующего республиканцам, — хотя сам Светоний отклоняет эти обвинения. Более подробную информацию о последовательности событий см. Barrett (2002), 42-4.

219

См. Flory (1993), 299.

220

Seneca, Consolatio ad Helviam; cf. Lefkowitz and Fant (1992), no. 261.

221

См. Flory (1993), 297–300.

222

См. Kleiner (1996) — о переоценке роли женщин в этой области, а также Purcell (1986), 88-9 — о вкладе Ливии.

223

Cassius Dio, Roman History 55.8.4 пишет об ипподроме Випсании Поллы.

224

Храм в северо-восточной части Авентинского холма, южнее восточной оконечности Большого Цирка. Назывался так, потому что лежал чуть ниже вершины этого холма, называемой Саксум. Сейчас здесь находится церковь Санта-Бальбина, одна из древнейших римских церквей, возведенная на месте храма в IV веке. (Прим. ред.)

225

О празднике Благой богини см. Beard, North and Price (1998), Vol. 1: 296-7 and Takes (2008), 101; cf. Juvenal, Satires 6.314-41. См. Takes (2008), 23 — о происхождении храма Фортуны Мулибрис.

226

Kleiner (1996), 32-3.

227

Strabo 5.3.8. Barrett (2002), 200-1 — больше подробностей о портике.

228

Сам портик давно исчез, но сохранившийся фрагмент мраморной плиты с планом Рима начиная с эпохи династии Северов сохранил для нас факт его существования, местоположение и общий поэтажный план здания. Он был построен в форме прямоугольника 115 на 75 метров вокруг внутреннего двора с садом. Ovid, Ars Amatoria 1.71-2, говорит нам, что там была художественная галерея, а Плиний Младший упоминает встречи там с друзьями: Epistulae 1.5.9.

229

Строго говоря, портик был возведен не вокруг городского форума, а вокруг стоящего на нем так называемого «здания Евмахии» — помещения гильдии городских ткачей и красильщиков, одновременно выполнявшего роль специализированного торгового центра. (Прим. ред.)

230

Kleiner (1996), 33-4 — о портике Евмахии, а также о других женщинах, по заказу которых строились сооружения.

231

Severy (2003), 131f — о культе Согласия; 134 — об идее Дня матери и фестиваля Матралия.

232

См. Suetonius, Tiberius 10; Tacitus, Annals 1.53; Velleius Paterculus 2.99; Cassius Dio, Roman History 55.9.5–8.

233

См. Suetonius, Tiberius 10; Tacitus, Annals 1.53; Velleius Paterculus 2.99; Cassius Dio, Roman History 55.9.5–8, а также Fantham (2006), 83 — о возможных мотивах Тиберия.

234

Macrobius, Saturnalia 2.5.3; 2.5.6; 2.5.8.

235

См. об этом случае Ovid, Fasti 2.127f. Об обожествлении Юлия Цезаря см. Beard, North and Price (1998), Vol. 1, 208.

236

Velleius Paterculus, 2.100; Seneca, de Beneficiis 6.32; Pliny the Elder, Natural History 21.8–9; Tacitus, Annals 3.24; Suetonius, Augustus 64-5; Cassius Dio, Roman History 55.10.12–16. См. также Syme (1984) о кризисе 2-го года до н. э.

237

Cassius Dio, Roman History 55.10.14.

238

См. Ferrill (1980) — обзор исследований о причинах падения Юлии.

239

Seneca, De Brevitate Vitae 4.5: translation from Richlin (1992), 68.

240

Edwards (1993), 42-7 and Fischler (1994), 118-19 — об адюльтере и политических инвективах.

241

Современный Реджо-ди-Калабрия. Интересно, что в годы ранней Республики он именовался Regium Julium. (Прим. ред.)

242

Varner (2004), 46.

243

Linderski (1988), 190. См. Suetonius, Augustus 65 and 101; Cassius Dio, Roman History 56.32.4.

244

Wood (1999), 30.

245

Wood (1999), 30 and 74; С. B. Rose (1997), 21 and Varner (2006), 86-8 — о возможной обработке портретов Юлии после ее изгнания.

246

Wood (1999), 69–70, and Fantham (2006), 137.

247

О последующих судебных решениях в отношении Юлии см. Fantham (2006), chapter 10.

248

Suetonius, Tiberius 11 and 15; Barrett (2002), 52.

249

О toga virilis см. Olson (2008), 15.

250

C.B. Rose (1997), 18.

251

Резюме — Barrett (2002), 53.

252

Potter (2007), 55. Очевидным исключением, конечно, была Британия, завоеванная Клавдием в 43 году нашей эры.

253

Suetonius, Augustus 97-9; Velleius Paterculus 2.123.

254

Cassius Dio, Roman History 56.42-6

255

Tacitus, Annals 1.5–6: Cassius Dio, Roman History 56.30.

256

К этим вопросам мы снова возвратимся в главах с четвертой по шестую — на этот раз в отношении Агриппины Младшей и Плотина. О сравнении с Агриппиной см. Barrett (1996), 24-5.

257

My Turn: The Memoirs of Nancy Reagan (1989), 216, цит. у Caroli (1995), 279.

258

Les femmes illustres, or Twenty heroick harangues of the most illustrious women from history. London: Dormand Newman (1693), trans. James Innes.

259

Это описание обратного пути Агриппины основано на выдержках из: Tacitus, Annals 3.1.

260

О возрасте и долголетии Скрибонии см. Fantham (2006), 17–18 and 158, n. 30. Мы знаем, что она была еще жива в 16 году, через два года после смерти Юлии, а Сенека (Epistulae Morales 70,12) ссылается на ее советы относительно заговора против Тиберия.

261

Германик родился 24 мая в 15 или 16 году до н. э. Я остановила здесь свой выбор на более поздней дате.

262

О пути между Брундизием и Римом по Аппиевой дороге см. Casson (1974), 194f.

263

Описание Тиберия см. Suetonius, Tiberius 21.

264

Suetonius, Augustus 101.

265

Мелкая медная монета, одна десятая часть серебряного денария. 2,5 асса составлял сестерций. (Прим. ред.)

266

Cassius Dio, Roman History 56.10 and 56.32. Он ошибочно ссылается на сумму 100 000 сестерциев, а не 100 000 ассов, предусмотренных Lex Voconia, см. Barrett (2002), 175 — об этом, а также о Lex Papia Poppaea 9 года, который ограничивал права наследования женщин с менее чем тремя детьми — с небольшим количеством специальных исключений, в том числе для самой Ливии: см. Cassius Dio, Roman History 55.2.5–6. О стоимости различных видов римской валюты: Oxford Classical Dictionary, 3rd edn, s. v. «Roman coinage».

267

Crawford (1976), 39; Barrett (2002), 174-5 and 183.

268

Tacitus, Annals 1.8; Suetonius, Augustus 101; Cassius Dio, Roman History 56.46.1. Cf. Barrett (2002), 151; C.B. Rose (1997), 22.

269

См. Flory (1987), 113 и везде — об истории и значении имени Августы, а также обзор удостоенных этого титула в эпоху Юлиев-Клавдиев.

270

Flory (1987), 114 — о распространенности этого убеждения в XIX веке; также Barrett (2002), 154.

271

Tacitus, Annals 1.14; Suetonius, Tiberius 50. Cf. Flory (1987), 121.

272

Wood (1999), 90.

273

Cassius Dio, Roman History 57.12.2; Tacitus, Annals 2.42; Josephus, Antiquities 17.1.1; C.B. Rose (1997), 23 — ответ Тиберия послу из Гифеума в Спарте.

274

Barrett (2002), 164-5.

275

См. об этих персонажах Treggiari (1975).

276

Ovid, Epistulae ex Ponto 3.1, перевод мой.

277

Senatus Consultum de Cn. Pisone Patre: см. Griffin (1997), 252.

278

Cassius Dio, Roman History 57.12.2.

279

Cassius Dio, Roman History 57.12.5: cf. Purcell (1986), 90.

280

Suetonius, Augustus 50. Cf. Cassius Dio, Roman History 61.33.12 — о Агриппине Малой, сопровождавшей Клавдия при наблюдении за действиями пожарных и о ее желании продемонстрировать свое участие в тушении. Этот случай означает, что подобная активность была одной из обязанностей заинтересованных императоров и членов их семей, но также дает основания рассматривать случай как свидетельство, что женщина становилась слишком заметной.

281

Здесь я следую трактовке Сьюзен Вуд, которая, в свою очередь, присоединяется к теории Рольфа Уинкерса о датировке портретов Ливии: см. Wood (1999), 91-5; cf. Winkes (2000) and Bartman (1998).

282

Virgil, Aeneid 1.279.

283

См. Fejfer (2008), 345 — о мужских и женских портретах.

284

Purcell (1986), 91-2, and nn. 76-7.

285

См. о первых леди XIX века вторую главу Caroli (1995).

286

Kokkinos (2002), 11.

287

Consolatio ad Liviam 299–328.

288

Kokkinos (2002), 15–16. Об univirae и мнениях о повторном браке разведенных см. Gardner (1986), 51.

289

Kokkinos (2002), 16 and 148: cf. Valerius Maximus 3.3.

290

О персонале Антонии см. Kokkinos (2002), 57–65 and Treggiari (1973).

291

Crawford (1976), 43; см. также Kokkinos (2002), 71-2.

292

Kokkinos (2002), 75-7.

293

Об управлении женщинами собственными бизнесом и о штате их сотрудников см. Gardner (1986), 21-2, and 234-5. О воспитании детей под эгидой Ливии и Антонии см., например, Suetonius, Otho 1.

294

Kokkinos (2002), 25.

295

Josephus, Antiquities 18.143; cf. 18.165.

296

Suetonius, Claudius 2–4.

297

Suetonius, Claudius 2.

298

Suetonius, Claudius 4.

299

Suetonius, Claudius 3.

300

Причина этого запрета достаточно прозаична: выяснилось, что Клавдий пишет историю войны с республиканских позиций. (Прим. ред.)

301

Suetonius, Claudius 41.

302

Senatus Consultum de Cn. Pisone Patre: См. Griffin (1997), 253.

303

Wood (1999), 160 and 175.

304

Erhart (1978), 194.

305

О портрете Антонии из Уилтон-хауса см. Erhart (1978); Wood (1999), 158-62; Kokkinos (2002), 122-5; Kleiner and Matheson (1996), 60.

306

О скульптурной группе из Лептис Магна: Kokkinos (2002), 109-10; Wood (1999), 110-11; Barrett (2002), 208; С. В. Rose (1997), 29. Друз Младший находился в окружении своей матери Випсании и жены Ливиллы.

307

С. В. Rose (1997), 30.

308

О дате рождения Агриппины Старшей см. главу вторую.

309

Suetonius, Augustus 86. «Senatus Consultum de Gn. Pisone Patre» также комментирует достоинства Августа для его внучки Агриппины: см. Griffin (1997), 253.

310

Hicks (2005а), 68; Rendall (1996). Tacitus, Annals 1.33.

311

См. Tacitus, Annals 2.43.6 — о плодородии Агриппины.

312

Suetonius, Caligula 8–9.

313

Tacitus, Annals 1.41. См. O’Gorman (2000), 71-2 — о сходстве между этим сообщением и Velleius Paterculus 2.75.3, где Ливия бежит с малолетним сыном Тиберием на руках. Ср. с альтернативными версиями этой истории в: Suetonius, Augustus 48 и Cassius Dio, Roman History 57.5.2.

314

Barrett (1996), 27 о беременности Агриппины.

315

Tacitus, Annals 1.69.

316

Tacitus, Annals 3.33.

317

Tacitus, Annals 3.34.

318

См. Santoro L’hoir (1994).

319

Tacitus, Annals 1.69.

320

Tacitus, Annals 2.41. См. Flory (1998) — об участии женщин в римских триумфах, esp. 491-2 — о триумфе Германика.

321

Tacitus, Annals 2.42.

322

Kokkinos (2002), 17 and 43.

323

Wood (1999), 145 — об этом понятии.

324

Tacitus, Annals 2.59.

325

С. В. Rose (1997), 24-5.

326

Wood (1999), 217-37 — о типах портретов Агриппины. О вьющихся волосах и плодородии см. Wood (1999), 130-1 and 228.

327

Tacitus, Annals 1.33 and 2.43.

328

Das Senatus Consultum de Cn. Pisone Patre: см. Griffin (1997), 253. См. также Tacitus, Annals 4.12.

329

Наш основной источник по этой теме — Иосиф Флавий (Josephus), хотя он дает несколько различных версий в Antiquities (17.1.1) и в Jewish War (1.28.6); в последней Ливия фактически выполняет роль посредника в просьбе Саломеи к Ироду, что ей было разрешено вступать в брак с Силлаем, но Саломея в итоге была вынуждена выйти замуж за выбранного Иродом Алексаса против своей воли.

330

Tacitus, Annals 2.34.

331

Tacitus, Annals 4.22.

332

См. Fischler (1994), 126f — об отношении к вмешательству женщин в судебный процесс.

333

Tacitus, Annals 2.43 and 2.55

334

Tacitus, Annals 2.71–75.

335

Tacitus, Annals 2.82; 3.3 and 3.6.

336

Tacitus, Annals 3.10–15.

337

Об открытии этих табличек см. Eck, Caballos and Fernandez (1996); также Griffin (1997), 249-50; общий обзор — Eck, Caballos and Fernandez by Harriet Flower, in Bryn Mawr Classical Review 97.7.22.

338

См. Griffin (1997), 258 and Flower (2006), 250 — о фактической точности Тацита; а также Kokkinos (2002), 38.

339

Tacitus, Annals 3.17.

340

Trans. M. Griffin (1997), 252: lines III-120.

341

См. также повторение той же самой идеи в Consolatio ad Liviam 47–50.

342

С. В. Rose (1997), 26 о том, что арка станет вехой для женщин; см. также Flory (1998), 491-2; and Kokkinos (2002), 37-9.

343

Trans. M. Griffin (1997), 253: lines 136–146. Я внесла изменения в перевод, заменив «Ливия» на «Ливилла», поскольку очевидно, что сказанное относится к сестре Германика.

344

Tacitus, Annals 3.4.

345

Младший сын Друза, Тиберий Гемелл, был четвертым возможным соперником, хотя см. Tacitus, Annals 4.3, где Тиберий утверждает, что он призовет сыновей Германика, чтобы обеспечить себе поддержку во время его правления.

346

Tacitus, Annals 4.12.

347

Barrett (2002), 172. Я согласна с Wood (1999), 109, который утверждает, что это действительно портрет Ливии, а не ее олицетворение: ср. Barrett (2002), 93.

348

C. B. Rose (1997).

349

C. B. Rose (1997), 28.

350

Wood (1999), 209 — о формах транспорта для женщин; Flory (1987), 119 — о накоплении привилегий весталками.

351

Cassius Dio, Roman History 57.12.6 — о том, что ходившие среди людей насмешки Ливии загнали Тиберия на Капри; Tacitus, Annals 4.57 — альтернативная версия о том, что это стало следствием интриг Сеяна.

352

Suetonius, Tiberius 51.

353

Tacitus, Annals 4.52; cf. Suetonius, Tiberius 53.

354

Мой собственный перевод из: Suetonius, Tiberius 53; те же слова приведены в: Tacitus, Annals 4.52.

355

Tacitus, Annals 4.53.

356

Tacitus, Annals 4.54. См. Barrett (2002), 98 — о пребывании Агриппины под домашним арестом.

357

См. Treggiari (1975).

358

Ветеран Первой мировой войны Генри Аллингем, который умер в 2009 году в возрасте 113 лет, называл причиной своего долголетия «виски и диких женщин», в то время как портвейн составлял, как говорили, значительную долю в рационе Жанны Кальман, старейшей женщины в мире, умершей в 1997 году в возрасте 122 лет. О роли диеты и сатиры в здоровье пожилых людей см. Parkin (2002), 253. О любви Ливии к пуцинскому вину см. Pliny the Elder, Natural History 14.8.

359

См. Barrett (2002), Appendix 5 — о датах рождения и смерти Ливии.

360

Velleius Paterculus, 2.130; cf. Suetonius, Tiberius 51 and Tacitus, Annals 5.1.

361

Davies (2000), 103.

362

Cassius Dio, Roman History 58.2. См. Barrett (2002), 188f — о благодеяниях Ливии.

363

Cassius Dio, Roman History 58.2; also Cassius Dio, Roman History 54.35.5 and Flory (1993), 305-6 — о погребальных почестях Октавии и Ливии. Tacitus, Annals 5.2 — об отказе в обожествлении для Ливии.

364

Калигула и Нерон были потомками Августа через Агриппину Старшую, дочь Юлии; Клавдий был связан с Августом только через бабушку Октавию.

365

См. Wood (1999), 121-2 — на примере Лептис Магна.

366

Barrett (2002), 223.

367

См. Claudian, Epithalamium 10 — о свадьбе императора Гонория и Марии, на которой жених подарил невесте некоторые из драгоценностей Ливии; эта тема обсуждается позже, в главах четвертой и девятой.

368

Tacitus, Annals 5.1.

369

Tacitus, Annals 5.3.

370

Tacitus, Annals 5.4; 6.23; Suetonius, Tiberius 53.

371

Staley (1965), 10; Duffy (1995), 212.

372

Hicks (2005a), 45-6.

373

The Gentleman’s Magazine, 28 December 1800. См. Flora Fraser (1986), Beloved Emma: The Life of Lady Emma Hamilton (London: Weidenfeld & Nicolson), 276-8 — об этом эпизоде.

374

Tacitus, Annals 6.26.

375

Tacitus, Annals 5.3.

376

Josephus, Antiquities 18.181-2.

377

Cassius Dio, Roman History 58.11.3–7. Tacitus, Annals 4.11 on Apicata’s role. См. Wood (1999), 181-4 — о смерти Ливиллы.

378

Tacitus, Annals 6.2. On Livilla as the first, См. Kleiner (2001), 49–50. О damnatio memoriae в целом см. Flower (2006), Eisner (2004) and Varner (2001) and (2004).

379

Описание Ливии в рецензии Джеральда Кларка на фильм Би-би-си «Я, Клавдий» в журнале «Тайм» от пятницы, 14 ноября 1977 года: цит в: Joshel (2001), 153.

380

Charlotte Bronte «Jane Eyre» (1847), 338 (Penguin Classics).

381

Tacitus, Annals 14.9.3.

382

См. D’Arms (1970), 134ff — о достопримечательностях Неаполитанского залива.

383

Suetonius, Augustus 64.2, в письме к Виницию: «Вы были очень невоспитанны, чтобы посетить мою дочь в Байе».

384

О пруде см. Pliny the Elder, Natural History 9.172. О наследовании Антонией виллы см. d’Arms (1970), 68-9. Об идентификации Баули как Баколи и расположении виллы Антонии см… D’Arms (1970) 181, and Kokkinos (2002), 153.

385

Suetonius, Nero 5.

386

Suetonius, Tiberius 75.

387

Suetonius, Caligula 23; cf. Cassius Dio, Roman History 58.7.

388

Suetonius, Caligula 27; 32; 37; on death of Tiberius, см. Caligula 12; cf. Tiberius 73 — об альтернативных версиях.

389

Suetonius, Caligula 15; Cassius Dio, Roman History 59.3.3–5. Надпись на гробнице с прахом Агриппины см. Kokkinos (2002), 29, fig. 18.

390

С. В. Rose (1997), 32.

391

О персонификации Безопасности, Гармонии и Удачи см.: С. В. Rose (1997), 33.

392

Suetonius, Caligula 15 and Claudius 11.2. См. Flory (1993), 123-4 — о доказательствах посмертного присвоения титула, а также об эволюции смысла звания Августы на протяжении раннего имперского периода.

393

On Junia Claudilla, см. Suetonius, Caligula 12; on Livia Orestilla, Lollia Paulina and the birth of Julia Drusilla, см. Suetonius, Caligula 25; on Caesonia, см. Cassius Dio, Roman History 59.23.7 and Suetonius, Caligula 25.

394

См. Wood (1999), 211. О слухах про распущенность, инцесты и отравления по отношению к царственным женщинам той эпохи см. Hunt (1991), 123; also Heller (2003).

395

См. С. В. Rose (1997), 35-6.

396

Kokkinos (2002), 36.

397

Suetonius, Caligula 23.

398

Об изгнании Агриппины Младшей и Юлии Ливиллы см. Cassius Dio, Roman History 59.22.8. Об убийстве Цезонии см. Josephus, Antiquities 19.2.4.

399

Преторианская гвардия нуждалась в императоре — иначе терялся сам смысл ее существования. Поэтому она использовала первого попавшегося под руку легитимного кандидата. Сенат хотел восстановить республику, но Клавдий с ранних дней Калигулы пользовался достаточно большой популярностью у населения, которое отнюдь не жаждало возвращения олигархической «демократии» и охотно поддержало его объявление императором. (Прим. ред.)

400

Suetonius, Claudius 10.

401

Suetonius, Claudius 11; Cassius Dio, Roman History 60.5.2. См. Flory (1995) — об обожествлении римских женщин.

402

Barrett (1996), 84 — о поместье Пассиена Криспа.

403

Клавдий имел двоих детей от первого брака — сына, который умер в результате несчастного случая, и дочь, Клавдию, от которой он отрекся после развода с матерью ребенка. Клавдия Антония, его дочь от Элии Патины, была изгнана во время царствования Нерона после отказа выйти замуж за императора после смерти Поппеи.

404

Мать Мессалины, Домиция Лепида Старшая, была дочерью старшей сестры Антонии Младшей, Антонии Старшей. Отец Мессалины, Марк Валерий Мессала Барбатус, был сыном другой дочери Октавии, Клавдии Марцеллы Младшей.

405

Cassius Dio, Roman History 60.22.2 and Suetonius, Claudius 17. О триумфе Клавдия и Мессалины см. Flory (1998), 493.

406

Cassius Dio, Roman History 60.12.5.

407

Juvenal, Satires 6.117; cf. Wyke (2002), 325, n. 6.

408

О Дюма см. Wyke (2002), 324, n. 3; о Саде см. Cryle (2001), 283, цит. Sade, Oeuvres completes 9:44; об антивенерической пропаганде см. Kidd (2004), 343-4. См. также Wyke (2002), 390 and n. 82 — о Мессалине как звезде фильмов для взрослых.

409

Перевод Д. С. Недовича. В оригинале книги текст дан как прозаический фрагмент. (Прим. ред.)

410

Juvenal, Satires 6.117-32.

411

Cassius Dio, Roman History 60.18.1–3. Август, по слухам, тоже предавался подобной практике.

412

Pliny the Elder, Natural History 10.172. Про мировой рекорд см. в: A. Klynne, С. Klynne and Н. Wolandt (2007) Das Buch der Antiken Rekorde (С. H. Beck Verlag, Munich). Я не видела данной книги, но ее публикация была отмечена в британской прессе.

413

В данном случае основной проблемой Клавдия была не законность наследования, а его активное стремление уменьшить власть Сената — чего не пытались сделать предшествующие императоры. Кроме того, Клавдий реформировал сам Сенат, лишив полномочий представителей ряда старых римских семейств, потерявших право состоять там по имущественному цензу, и в то же время введя в него римских граждан из провинции. Но самое главное — Клавдий организовал свое правительство, не подчиняющееся Сенату. (Прим. ред.)

414

Cassius Dio, Roman History 60.8.5; Tacitus, Annals 14.63.2; Suetonius, Claudius 29 and Seneca, Apocolocyntosis 10.4. Об урне Ливиллы см. Davies (2004), 103: Braccio Nuovo inv. 2302. Об эпизоде в целом см. Barrett (1996), 81-2.

415

Об Аппии Силане см. Cassius Dio, Roman History 60.14.2–4; о Марке Виниции см. Cassius Dio, Roman History 60.27.4. Среди других жертв был Катон Юст, преторианский гвардеец, который угрожал сообщить Клавдию о скандальных подвигах Мессалины: см. Cassius Dio, Roman History 60.18.3. О внучке Антонии Юлии, дочери Друза Младшего, см. Cassius Dio, Roman History 60.18.4. См. Bauman (1992), 170 — об отражении в Мессалине агрессивного сексуального поведения Фульвии.

416

Я благодарю Саймона Голдхилла за то, что указал мне на эту деталь.

417

Автор забывает уточнить, что главным преступлением Клавдия и его правительства из вольноотпущенников было ограничение власти старых олигархических элит, представленных в Сенате. При этом новая власть продемонстрировала куда большую эффективность: империя расширялась, ее внутреннее экономическое положение укреплялось, производство зерна росло, что позволяло режиму обеспечивать поддержку римского плебса. Наконец, Клавдий принял законы, способствовавшие получению римского гражданства жителями провинций и несколько облегчавшие положение рабов, — так, отказ хозяина от медицинской помощи рабу приравнивался к убийству. В целом именно реформы Клавдия обеспечили дальнейший подъем Римской империи и превращение ее в экуменическую. Но именно факт жесткой борьбы старых римских элит с Клавдием должен бы был заставить исследователей более осторожно относиться к источникам, происходящим из этих самых элит и по определению являвшимся средством этой борьбы. (Прим. ред.)

418

Cassius Dio, Roman History 60.14.3–4; 60.15.5-16.2 — о махинациях вольноотпущенников; Suetonius, Claudius 29 and Cassius Dio, Roman History 60.18 — об императорской милости к вольноотпущенникам и их женам.

419

Среди ее постоянных любовников были актер Мнестр и вольноотпущенник Полибий.

420

Barrett (1996), 88.

421

Tacitus, Annals 11.11.

422

Tacitus, Annals 11.1–3; cf. Cassius Dio, Roman History 60.27.2–4. Факт, что другие женщины из имперской истории, например, Пульхерия, как утверждают, устраняли своих противников ради сада или виноградника, что подразумевает некоторую переработку стереотипов через столетия.

423

Согласно пресс-отчету в «Таймс» от 17 мая 2007 года, мозаичные остатки садов были явлены на свет в раскопе глубиной 30 футов (9 метров), недалеко от Испанской лестницы.

424

Эта запись основана главным образом на Таците (Tacitus, Annals 11.26–38), который дает полное описание эпизода. См. также Cassius Dio, Roman History 60.31.1–5, and Suetonius, Claudius 36-7.

425

Tacitus, Annals 11.27.

426

Fagan (2002), and Wood (1992), 233-4 — о возможных причинах падения Мессалины.

427

Hunt (1991), 122 — о сравнении Марии-Антуанетты с Мессалиной.

428

Flower (2006), 185 and С. В. Rose (1997), 41.

429

См. Wood (1992) and (1999), 276f.

430

Robert Graves (1934), «I, Claudius», 381 (London: Penguin, 2006).

431

Octavia 266-8.

432

Ps-Seneca, Apocolocyntosis 11.

433

Wyke (2002), 335-43 — о пьесе Косса, а также вообще о дальнейшем восприятии образа Мессалины на протяжении XIX и XX веков.

434

См. Ginsburg (2006), 17 — об этом собрании.

435

О законах об инцесте см. Gardner (1986), 36-7; and Bauman (1992), 180.

436

С. В. Rose (1997), 42; Ginsburg (2006), 57.

437

О монетных портретах Агриппины см. Wood (1999), 289-91 and C.B. Rose (1997), 42.

438

Wood (1999), 306-7; Ginsburg (2006), 91f.

439

Tacitus, Annals 12.7.3.

440

Tacitus, Annals 12.26. Flory (1987), 125-6 and 129-31 — об изменении смысла титула Августы. О пропаганде Агриппиной своего сына в качестве наследника см., например, Cassius Dio, Roman History 60.33.9.

441

Tacitus, Annals 12.27.1. См. Barrett (1996), 114-15.

442

Barrett (1996), 124.

443

О типах скульптур Агриппины и ее сходстве с родителями см. Ginsburg (2006), 81; Wood (1999), 297.

444

Tacitus, Annals 12.37.4; Cassius Dio, Roman History 60.33.7.

445

Suetonius, Caligula 25.

446

Об Агриппине как «вожде женщин» см. Santoro l’hoir (1994), 21-5, и везде, а также Ginsburg (2006), 26-7.

447

Suetonius, Claudius 18; Tacitus, Annals 12.43 — о нехватке зерна; Barrett (1996), 121-2 — об этом периоде.

448

Tacitus, Annals 12.56–57; Cassius Dio, Roman History 60.33.3.

449

Pliny the Elder, Natural History 33.63; Tacitus, Annals 12.56.3.

450

Tacitus, Annals 12.57.

451

Tacitus, Annals 12.7.2.

452

Tacitus, Annals 12.22.1–3; Cassius Dio, Roman History 60.32.4.

453

См. O’Gorman (2000), 71-2 and 129-32 — о параллели между Ливией и Агриппиной Младшей в записях Тацита.

454

Смерть Клавдия: Suetonius, Claudius 43-5; Tacitus, Annals 12.66-9; Cassius Dio, Roman History 60.34.1–3; Josephus, Antiquities 20.8.1.

455

О Себастионе и Афродисиасе см. Smith (1987); а также Ginsburg (2006), 89; and C.B. Rose (1997), 47-8, and Gradel (2002), 21.

456

С. B. Rose (1997), 47. Wood (1999), 293 отмечает, что, хотя Антоний и Октавия были показаны в аналогичной позе, это были изделия восточных монетных дворов Антония, а не Рима.

457

Cassius Dio, Roman History 61.3.2.

458

Tacitus, Annals 13.2.3.

459

Tacitus, Annals 13.2.3.

460

Suetonius, Vespasian 9. Gradel (2002), 68: позднее храм был разрушен снова, хотя Forma Urbis дает нам представление о его планировке.

461

Tacitus, Annals 13.5.1. Barrett (1996), 150: такая практика встреч в Сенате на Палатине не является беспрецедентной — но, конечно, подобные меры никогда не делались для удобства женщины.

462

Tacitus, Annals 13.5.2. Ярким примером из более современной истории является аналогичный эпизод с Джулией Тайлер, второй женой десятого президента США Джона Тайлера (1841–1845) — см. Caroli (1995), 46.

463

Tacitus, Annals 13.6.2.

464

Suetonius, Nero 52. Santoro L’hoir (1994), 17–25 — более подробно о непригодности женщины к власти.

465

Tacitus, Annals 13.12.1.

466

Марк Клувий Руф — римский историк I века н. э., консул 41 года. Автор «Истории Рима», охватывающей период от Калигулы до Нерона и события, случившиеся после смерти Нерона. До нашего времени это сочинение не дошло, но на него неоднократно ссылается Тацит; кроме того, сведения Клувия Руфа использовали Светоний и Плутарх. (Прим. ред.)

467

Tacitus, Annals 13.12–13; Suetonius, Nero 28 говорит, что Агриппина и Нерон пылали друг к другу страстью и что он даже выбрал любовницу, которая выглядела, как она.

468

Tacitus, Annals 13.1.3.

469

Cassius Dio, Roman History 61.7.3; Tacitus, Annals 14.

470

Tacitus, Annals 13.15–16.

471

Tacitus, Annals 13.18–19. Suetonius, Nero 34.

472

Tacitus, Annals 13.21.5.

473

Tacitus, Annals 13.19–22 — об эпизоде целиком.

474

О собственности Агриппины на виллу Антонии, см. Tacitus, Annals 13.18.5; Bicknell (1963); Kokkinos (2002), 154-5.

475

Tacitus, Annals 13.45-6; cf. Suetonius, Otho 3.

476

Juvenal, Satire 6.462. О всем известных замашках Поппеи см. Griffin (1984), 101; о совпадении имени Клавдии Октавии см. Vout (2007), 158.

477

См. Vout (2007), 158-9.

478

Нижеследующее в значительной мере основано на Tacitus, Annals 14.3f; см. также Cassius Dio, Roman History 62.12–13.

479

Tacitus, Annals 14.4.4.

480

Cassius Dio, Roman History 62.13.5.

481

Jean de Outremeuse, XIV век; цит. G. Walter (1957), Nero, 264 (London: Allen & Unwin). См. также Eisner and Masters (1994), 1.

482

Tacitus, Annals 14.12.1.

483

Suetonius, Nero 39. Греческие цифры выражаются буквами. Если преобразовать буквы имени «Нерон», написанного по-гречески, в числа, они складываются в число 1005 — как и буквы греческого словосочетания «убил свою собственную мать»: см. примечание к переводу Грейвза.

484

Suetonius, Nero 34.

485

Octavia, 629-45. Тема спектакля — судьба Клавдии Октавии, первой жены Нерона, с которой он развелся и сослал ее на Пандатерию, чтобы иметь возможность жениться на Поппее. Позже она была казнена.

486

Octavia, 609-11. О спорном авторстве Сенеки и загробной составляющей пьесы см. Kragelund (2007), 24f.

487

Kragelund (2007), 27.

488

Ginsburg (2006), 80; см. также Wood (1999), 251-2.

489

Moltesen and Nielsen (2007), esp. 9-10,113 and 133.

490

См. Dean and Knapp (1987), 114-19 — об опере Генделя.

491

Wood (1999), 302-4 — о посмертной скульптурной традиции Агриппины.

492

Tacitus, Annals 14.9.1.

493

Letters Written in France in the Summer 1790: Helen Maria Williams, ed. N. Fraistat, and S.S. Lanser, (2001), 173 (Peterborough, Ontario Broadview Press).

494

Tacitus, Annals 4.53.3; Pliny the Elder, Natural History 7.46.

495

См. Hemelrijk (1999), 186-8 on Agrippina’s ‘memoirs’.

496

William Wetmore Story, Poems 1:16, цит. no W. L. Vance (1989), in America’s Rome (New Haven and London: Yale University Press).

497

«Kleopatra im kleinen»: Theodor Mommsen, Romische Geschichte, V, 540 (1885).

498

Berenice, Act IV, lines 1208-9, trans. R. C. Knight (1999).

499

Об одновременном появлении двух произведений и о возникновении интереса к этой истории во Франции и Англии XVII века см. Walton (1965), 10–16; о теме Рима в раннесовременной Европе см. Schroder (2009), 390. См. также приложения к Jordan (1974) с подробным обзором упоминаний о Беренике в постантичной литературе.

500

Walton (1965), 12. Marie Mancini: см. Antonia Fraser (2006) Love and Louis XIV: The Women in the Life of the Sun-King, 52 (London: Weidenfeld & Nicolson); also Schroder (2009), 392. Об участии Генриетты см. L. Auchincloss (1996), La Gloire: The Roman Empire of Corneille and Racine (Columbia, SC: University of South Carolina Press), 61-2, цит. предисловие Вольтера к «Tite et Berenice».

501

Этот рассказ о деятельности Агриппы основан на Josephus, Antiquities 18.6. См. также Jordan (1974), 30–48.

502

Josephus, Antiquities 19.5.1.

503

Josephus, Antiquities 18.8.2; 19.4.1; 19.5.1.

504

Josephus, Antiquities 19.5.1.

505

Josephus, Antiquities 19.8.2 and 20.5.2.

506

Josephus, Antiquities 20.78.3. О слухах про инцест см. Antiquities 20.145; Juvenal, Satires 6.157-8. От брака со своим дядей Иродом у нее родилось двое сыновей — Берникиан и Гиркан, о которых почти ничего не известно.

507

Macurdy (1935), 246 and Jordan (1974), 113.

508

Просьба о помиловании Юста датируется периодом еврейского восстания: Josephus, Life 65. О встрече со святым Павлом: Acts 25-6. О Беренике как богатой женщине см. Jones (1984), 61.

509

Josephus, Jewish Wars 2.15.1.

510

Josephus, Jewish Wars 2.16–17.1.

511

Suetonius, Vespasian 4; Josephus, Jewish Wars 3.1–2.

512

Josephus, Jewish Wars 3.7.

513

Говард Фаст (1914–2003) — популярный американский писатель, автор множества сентиментально-исторических романов, а также нескольких сборников фантастических рассказов. Первоначально писал на революционные темы, арестовывался за «антиамериканскую деятельность». Со второй половины 1950-х разочаровался в коммунизме, вышел из коммунистической партии США и стал писать на еврейскую тему. Книги отличаются легкостью языка, яркостью характеров — и массой неточностей в описании исторических реалий. Наиболее знаменит роман «Спартак» (1951), экранизированный в 1960 году Стенли Кубриком по сценарию Фаста и Далтона Трамбо. (Прим. ред.)

514

Agrippa’s Daughter, 234-5 (1981 edition).

515

The Jew of Rome (1935), 94-5.

516

Tacitus, Histories 2.2.

517

Vout (2007), 158.

518

Suetonius, Nero 35; Tacitus, Annals 16.6.1–2.

519

Suetonius, Nero 49; Cassius Dio, Roman History 63.29.2.

520

Suetonius, Galba 5; Barrett (2002), 223.

521

Suetonius, Otho 1 on links to Livia.

522

Tacitus, Histories 2.81.

523

Cf. Crook (1951), 163.

524

Suetonius, Galba 1.

525

Suetonius, Vespasian 20-2 — о характере нового императора и его любимых занятиях.

526

Boyle and Dominik (2003), 4–5 and 10–11 — о популистском поведении Веспасиана и о формировании новой аристократии у власти.

527

Suetonius, Otho 10.

528

Tacitus, Histories 2.64 on Galeria Fundana, and 2.89 — о Секстилии. См. Suetonius, Vitellius, где сказано, что Вителлий либо заморил голодом, либо отравил свою мать, тем самым он выставлялся в качестве еще одного Нерона. Flory (1993), 127-8 — о присуждении титула Августы.

529

Suetonius, Vespasian 3; Cassius Dio, Roman History 65.14.

530

Cassius Dio, Roman History 65.14 — о влиянии и богатстве Ценис.

531

Richardson (1992), 48.

532

Trans. Kokkinos (1992), 58. Этот алтарь был продемонстрирован на посвященной Веспасиану выставке в Колизее в 2009 году.

533

Линдси Дэвис (род. 1949) — английская писательница, автор серии детективных романов о частном сыщике эпохи Веспасиана Марке Дидии Фалько, написанных с юмором и прекрасным знанием исторических реалий. Два первых романа переведены на русский язык. В 1993 году сделана попытка снять киносериал, закончившаяся неудачно — на первом фильме. (Прим. ред.)

534

Официальный сайт Линдси Дэвис; имеется в виду ее роман «The Course of Honour» (1997).

535

Suetonius, Domitian 12.

536

См. Kleiner (1992b), 177-81 and (2000), 53 — о традиции женского портрета эпохи Флавиев и об отсутствии ее в эпоху Веспасиана и Тита.

537

См. Varner (1995), 188.

538

McDermott and Orentzel (1979), 73. Phyllis: Suetonius, Domitian 17.

539

Cassius Dio, Roman History 65.15.3–4 — о прибытии Береники в Рим. Дискуссию о хронологии ее прибытия и отъезда см. Braund (1984) and Keaveney and Madden (2003).

540

Cassius Dio, Roman History 65.15.4; см. также Braund (1984).

541

Juvenal, Satires 6.156-7. Croom (2000), 128 and Roussin (1994) — про недостаточное представление о еврейской одежде.

542

Впрочем, можно предположить, что Ювенал не апеллировал к подобной публике, а пародировал ее реакцию.

543

См. Livy, 5.50.7; 34.1–8; Olson (2008), 106. О более поздних ссылках на римских матрон IV века см. Hicks (2005а), 43 and 65.

544

Treggiari (1975), 55.

545

О римских украшениях и об отношении к ним см. Fejfer (2008), 345-8; Wyke (1994) and Olson (2008), 54-5 and 80f.

546

Jordan (1974), 212.

547

Quintilian, Institutio Orationis 4.1.19.

548

См. Crook (1951), 169-70 and Young-Widmaier (2002) — о толкованиях этого эпизода.

549

Cassius Dio, Roman History 65.15.5.

550

The Epitome de Caesaribus 10.4 утверждает, что Тит на самом деле убил Цецина по подозрению в том, что он изнасиловал Беренику. Это противоречит данным Светония и Диона Кассия: см. Crook (1951), 167. Про общую реакцию на пребывание Береники в Риме см. Braund (1984).

551

Suetonius, Titus 7; also Boyle (2003), 59, n. 180.

552

Suetonius, Titus 7.

553

О возможном возвращении Береники см. Cassius Dio, Roman History 66.18.1; also B.W. Jones (1984), 91.

554

Возможно, ключ к ее дальнейшей судьбе может дать обнаруженная в 1920 году на колоннаде в Бейруте надпись, высеченная в честь Береники: см. Boyle (2003), 59, п. 180; Macurdy (1935), 247 and Hall (2004), 63.

555

Псевдоним писательницы Мэри Энн Эванс (1819–1880); сам роман более известен по четырехсерийной телеэкранизации 2002 года. (Прим. ред.)

556

Daniel Deronda, chapter xxxvii, 392-3 (New York, Oxford World Classics, 1998).

557

Cassius Dio, Roman History 66.26.3 and Suetonius, Titus 10. Burns (2007), 93 on the line as a possible lament for Berenice.

558

Suetonius, Domitian 3.1. Поппея и ее дочь Клавдия Октавия получили титул Августы — но нет никаких доказательств, что Статилия Мессалина, третья и последняя жена Нерона, также получила его. См. Flory (1987), 126.

559

Varner (1995), 194.

560

Flory (1987), 129-31.

561

Varner (1995), 194.

562

Следует уточнить, что Lex Iulia (или Lex Julia) было несколько, самый старый (и самый известный) из них — принятый в 90 году до н. э. закон сенатора Луция Юлия Цезаря о предоставлении римского гражданства всем италикам, не выступившим против Рима. В данном случае имеется в виду «закон Юлии» — Lex Julia de adulteriis, введенный Октавианом Августом в 18 году до н. э. Под тем же названием он сохранился и в Кодексе Юстиниана VI века н. э. (Прим. ред.)

563

Suetonius, Domitian 8. Temple of Minerva: Loven (1998), 90.

564

Ummidia Quadratilla: D’Ambra (2007), 134; and Pliny the Younger, Letters 7.24.

565

Boyle (2003), 24f.

566

Martial, Epigrams 8.36. См. Tomei (1998), 45–53 о Domus Flavia.

567

Matheson (2000), 73 and 216.

568

См. также Bartman (2001), 10 о том, что в качестве каркаса для прически использовалась ткань, пропитанная пчелиным воском или смолой.

569

Ovid, Amores 1.14.1–2 and 42-3.0 красителях, используемых для женских волос, см. также Olson (2008), 72-3.

570

Высокая прическа (фр.).

571

См. изображения таких гребней на тарелках в коллекции Британского музея.

572

Juvenal, Satires 6.490.

573

Lefkowitz and Fant (1992), no. 334 (8959).

574

Juvenal, Satires 6.502-4. См. Fittschen (1996), 42 and 46 — о женщинах, подражающих стилю императриц.

575

Bartman (2001), 7–8.

576

Bartman (2001), 5f.

577

См. Matheson (2000), 132 and n. 52. Для получения полной информации о портретной традиции Домиции см. Varner (1995).

578

Kleiner and Matheson (1996), 169 and cat. no. 125. San Antonio Museum of Art: 86.134.99.

579

Bartman (2001), 8–9.

580

Cassius Dio, Roman History 67.3.2.

581

Юлия и Демосфен: Macrobius, Saturnalia 1.11.17; Клавдия Октавия и флейтист: Tacitus, Annals 14.60. См. Varner (2004), 86-7 and Vinson (1989), 440 — о сексуальных домогательствах как предлоге для политических нападок.

582

D’Ambra (1993), 9.

583

Wood (1999), 317 — о сравнении с портретами Ливии; Kleiner (1992b), 178 — об ее диадеме; ср. Varner (1995), 194-5, где утверждается, что Домиция была первой женщиной, использовавшей диадему как элемент официального облачения.

584

См. Wood (1999), 21, п. 35.

585

Suetonius, Domitian 22.

586

Cassius Dio, Roman History 67.3.2.

587

Cassius Dio, Roman History 67.4.2.

588

Suetonius, Domitian 3.1; cp. Domitian 22. Cassius Dio, Roman History 67.3.2 утверждает, что отношения Юлии и Домициана продолжались даже после возвращения Домиции.

589

McDermott and Orentzel (1979), 93.

590

Wood (1999), 318.

591

Juvenal, Satires 2.29–33. См. также Pliny the Younger, Letters 4.11.7.

592

Флавия Домицилла была дочерью дочери Веспасиана с таким же именем.

593

Cassius Dio, Roman History 67.15.2–4; Suetonius, Domitian 14; Aurelius Victor, de Caesaribus 11. О зеркальных стенах Домициана см. Tomei (1998), 48.

594

Suetonius, Domitian 1 and 17. Тела Веспасиана и Тита, которые первоначально были помещены в мавзолее Августа, впоследствии тоже были преданы земле тут: Johnson (2009), по. 8 in appendix А.

595

Procopius, Secret History 8.15–20.

596

Pliny the Younger, Panegyricus 52.4–5, trans. in Varner (2004), 112-13.

597

Varner (1995), 202-5 and fig. 13, and Matheson (2000), 132.

598

Varner (1995), 205; McDermott and Orentzel (1979), 81f. Более подробно о кирпичных мастерских как источнике женского богатства см. Setälä (1977).

599

Marguerite Yourcenar, Memoirs of Hadrian [1951] (2000), 5, Trans. Grace Frick.

600

Colossus of Memnon: Brennan (1998), 215-7; Hemelrijk (1999), 164-70.

601

Trans. Lefkowitz and Fant (1992), 10, no. 26.

602

Hemelrijk (1999), 164 and n. 87 — об эрозии надписи со стихами.

603

Полезное обобщение истории завоеваний Римской империи см. в статье «Рим» в Oxford Classical Dictionary, 1329.

604

О ненадежности «Истории Августы» см. Goodman (1997), 4–5.

605

См. Pliny the Younger, Panegyricus 7–8; and Griffin (2000), 94-5.

606

Boatwright (2000), 61; Keltanen (2002), 140f.

607

Заметим, что возвышение провинциальных элит стало следствием реформ Клавдия, который, как хорошо изучивший историю Рима, прекрасно понимал, к чему ведет деградация столичных элит и прекращение работы социальных лифтов. (Прим. ред.)

608

Ее родина определяется по тому, что после ее смерти Адриан воздвиг в Немосе базилику в ее честь — см. McDermott (1977), 195 and Keltanen (2002), 109f — о бэкграунде Плотины.

609

Boatwright (1991), 518 — о внезапном росте статуса Плотины и ее свиты.

610

Cassius Dio, Roman History 68.5.5.

611

См. Roche (2002), 41-2.

612

Feldherr (2009), 402 — указывает, что панегирик Плиния не может быть принят в качестве простой дани уважения к Траяну — за исключением пункта о Плотине, представленной идеалом римлянки.

613

Pliny the Younger, Panegyricus 83.

614

Roche (2002), 48-9.

615

Pliny, the Younger, Panegyricus 84.2–5. См. McDermott (1977), 196.

616

Boatwright (1991), 521-3. Обращает внимание некоторое несоответствие в отношении полных имен Матидии Младшей и Вибии Сабины.

617

Точнее, слово Pudicitia означало как «целомудрие», так и «скромность». Такой культ существовал в Риме во времена Республики, но зачах еще до ее падения. (Прим. ред.)

618

Keltanen (2002), 111 — о Пудицитии как логичной и Весте как необычной ассоциации.

619

Хотя они не имели тенденции появляться на государственных памятниках.

620

Fittschen (1996), 42.

621

Fittschen (1996), 42 — о стиле Марцианы, а также о других женских прическах этого периода. Ср. Kleiner and Matheson (1996), cat. no. 21.

622

Boatwright (1991), 515 and 532.

623

Строго говоря, точно мы этого не знаем. Салония Матидия родилась в 68 году, год рождения Помпеи Плотины неизвестен, но на момент воцарения Траяна ей было около 30 лет — то есть женщины были примерно одного возраста. (Прим. ред.)

624

Cassius Dio, Roman History 69.1; Aurelius Victor, de Caesaribus 13; Historia Augusta (Hadrian) 4.10.

625

См. Bauman (1994), on the tradition in literature and history, beginning with Livia.

626

Caroli (1995), 148-9 — о деле Эдит Вильсон; а также 164 — о спорах вокруг Флоренс Гардинг; книга, о которой идет речь: The Strange Death of President Harding: From the Diaries of Gaston B. Means as Told to May Dixon Thacker (New York: 1930).

627

Historia Augusta (Hadrian) 2.10.

628

Trans. P.J. Alexander (1938), «Letters and speeches of the Emperor Hadrian», Harvard Studies in Classical Philology 49: 160-1, с изменениями: Hemelrijk (1999), 117.

629

Trans. J. H. Oliver (1989), Greek Constitutions of Early Roman Emperors from Inscriptions and Papyri, 177 (Document 73), (Philadelphia: American Philosophical Society).

630

См. также Boatwright (1991), 531.

631

Lucian, de Mercede Conductis 33-4.

632

Hemelrijk (1999), 37–41 and 51-2 — об отношении к философии и женскому образованию.

633

Boatwright (1991), 521 — о кирпичном заводе Плотины. О ее монетах см. Keltanen (2002), 113.

634

Cassius Dio, Roman History 69.10.3. О кремации Плотины: Kleiner (1992b), 262.

635

Keltanen (2002), 114, n. 55; Boatwright (1991), 533; Opper (2008), 211-12.

636

Opper (2008), 211. См. Davies (200), 118; Opper (2008), 211.

637

См. Davies (2000), 118; Opper (2008), 211.

638

Boatwright (1991), 522 and Hemelrijk (1999), 120-1.

639

Opper (2008), 242f.

640

Historia Augusta (Hadrian) 11.3; Epitome de Caesaribus 14.8.

641

Lefkowitz and Fant (1992), no. 186.

642

Boatwright (1991), 523.

643

Historia Augusta (Hadrian) 11.3.

644

Burns (2007), 135. Более современные мнения о Сабине см. Burns (2007), 125-6, цит. М. Grant (1975), Twelve Caesars, 2 (New York: Charles Scribner’s Sons); also Perowne (1974), 117; Royston Lambert (1984), Beloved of God: the Story of Hadrian and Antinous, 39 (London: Phoenix). Я благодарю Кэри Воут за указание на последний пример.

645

Keltanen (2002), 118 and Kleiner (1992b), 241-2.

646

Brennan (1998), 233 and n. 73 — о численности окружения. Источники информации об отношениях Адриана и Антиноя см. Vout (2007), 54f.

647

Vout (2007), 18 — разбор вопросов о различиях в мужских половых отношениях.

648

Об однополых отношениях императоров, например Нерона со Спором, см. Vout (2007), 18 and 138, а во второй главе — про Адриана и Антиноя и о создании легенды о последнем.

649

Brennan (1998), 221 and п. 34.

650

См. Vout (2007), 54-6 — о различных версиях смерти Антиноя.

651

Cassius Dio, Roman History 69.11.5.

652

On dating of the poems, см. Hemelrijk (1999), 164-8.

653

We should note that Sulpicia’s authorship is disputed.

654

Hemelrijk (1999), 177 and n. 134.

655

Hemelrijk (1999), 168, цит. E. Bowie (1990) «Greek Poetry in the Antonine Age», in D. A. Russell, ed., Antonine Literature (Oxford: Clarendon Press), 62.

656

Brennan (1998), 229f — предполагает, что Дамо могла бы быть Клавдия Дамо из Афин и что она была из окружения Адриана.

657

Hemelrijk (1999), 118.

658

Historia Augusta (Hadrian) 23.9.

659

Об этом рельефе см. Davies (2000), 105-6; Kleiner (1992b), 254; Beard and Henderson (1998), 213-14.

660

Keltanen (2002), 124.

661

Об этой теории см. Opper (2008), 59.

662

Davies (2000), 109.

663

S. Perowne (1960), Hadrian (London: Hodder & Stoughton), 117.

664

Historia Augusta (Antoninus Pius) 5.2 and 6.4–6; Birley (2000a), 47.

665

Birley (2000a), 28f о фамильном бэкграунде рода Анниев, в том числе о возможных родственных связях со Скрибонией и Салонией Матидией.

666

Birley (2000b), 151.

667

См. обзор писем Фронтина в Freisenbruch (2004).

668

Fronto to Marcus Aurelius: Vol. 1, p. 183 of Haines.

669

Marcus Aurelius to Fronto: Vol. 1, p. 197 of Haines.

670

Marcus Aurelius to Fronto: Vol. 1, p. 115 of Haines.

671

Fronto to Marcus Aurelius: Vol. 1, p. 125 of Haines.

672

Discourse on Love, 9: Vol. 1, p. 29 of Haines. Домиция Луцилла и философия: Historia Augusta (Marcus Aurelius) 2.6. См. Hemelrijk (1999), 68-9 — о роли матери в образовании сына.

673

Van den Hout (1999), 56, n. 21.15.

674

Marcus Aurelius, Meditations 1.3.

675

Fronto to Marcus Aurelius: Vol. II, pp. 119-20 of Haines. О детях Марка и Фаустины см. Appendix 2F in Birley (2000а).

676

Historia Augusta (Antoninus Pius) 6.7–8 and 8.1; Keltanen (2002), 128; Davies (2000), 109.

677

Keltanen (2002), 126-7; cf. Beard and Henderson (1998), 217.

678

Keltanen (2002), 128-32 — о браке Антонина и Аннии Галерии в качестве образца: Antoninus’s letter to Fronto: Vol. 1, p. 129 of Haines.

679

О рельефе с колонны Пия см. Kleiner (1992b), 287-8; Beard and Henderson (1998), 193-4 and 217-19.

680

Fittschen (1996), 44.

681

Keltanen (2002), 135.

682

Cassius Dio, Roman History 71.1.3.

683

Boatwright (1991), 522 — о возможном месте жительства Матидии. Марк Аврелий — Фронтону о своих дочерях, проживающих с Матидией: Vol. 1, р. 301 of Haines.

684

Historia Augusta (Marcus Aurelius) 9.4–6 and 20.7; Historia Augusta (Verus) 7.7.

685

Historia Augusta (Marcus Aurelius) 20.6–7; Cassius Dio, Roman History 73.4.5.

686

Ныне Сремска Митровица в автономном крае Воеводина. (Прим. ред.)

687

Cassius Dio, Roman History 72.10.5; Historia Augusta (Marcus Aurelius) 17.4; 26.8.

688

Historia Augusta (Marcus Aurelius) 26.5; Cassius Dio, Roman History 71.29.1. О предположительном возрасте Фаустины см. Birley (2000), 34-5.

689

Cassius Dio, Roman History 72.29; Historia Augusta (Marcus Aurelius) 19.1–9; Historia Augusta (Verus) 10.1.

690

Keltanen (2002), 138-40; Davies (2000), 109.

691

Cassius Dio, Roman History, 73.4.5–6; Herodian 1.8.3–5.

692

О «сирийском матриархате»: Balsdon (1962), 156; I. Shahid (1984) (Washington, D.C.: Dumbarton Oats Research Library and Collection), Rome and the Arabs, 42; W. Ball (2000), 415; Burns (2007), 201.

693

Последние слова Каракаллы, обращенные к его матери Юлии Домне: Cassius Dio, Roman History 78.2.3.

694

См. Varner (2004), 177.

695

Philostratus, Lives of the Sophists 622.

696

Gorrie (2004), 66, n. 25 цит. публикацию A. von Domaszewski, дающую исходную основу для этой точки зрения; см. также Levick (2007), 1 and 167, n. 3. Взгляд Гиббона: The Decline and Fall of the Roman Empire (ed. J.B. Bury) Vol. 1, 139 and 171 (London: Methuen).

697

Bowersock (1969), 102, n. 5, цитирует издание: M. Platnauer (1918) The Life of Emperor Lucius Septimius Severus, 128. (Oxford; Oxford University Press).

698

О происхождении Севера из Эмесы и в целом об этой местности см. Birley (1971), 68–71; also Ball (2000), 36f and Levick (2007), chapter one, passim.

699

Levick (2007), 18; Birley (1971), 72 and 222.

700

Levick (2007), 19 — о предположительном возрасте Юлии Домны.

701

См. об этой последовательности событий Birley (1971), 73-6; Levick (2007), 28-9.

702

См. Zwalve (2001) and Birley (1971), 72 о судебном деле в отношении человека по имени Юлий Агриппа.

703

Cassius Dio, Roman History 75.3; Historia Augusta (Severus) 3.9.

704

Обзор ее недвижимости см. Levick (2007), 34.

705

Cassius Dio, Roman History 72.21.1–2.

706

Marcia: Cassius Dio, Roman History 72.22.4; Herodian 1.17.7-11.

707

Birley (1971), 97.

708

Flavia Titiana: Historia Augusta (Pertinax) 6.9.

709

Historia Augusta (Albinus) 9.5; Historia Augusta (Severus) 11.9.

710

См. E. Doxiadis, (1995) The Mysterious Fayum Portraits: Faces from Ancient Egypt (London: Thames & Hudson), 88 and 225a — о «Берлинском тондо». Ныне портрет находится в Государственном музее в Берлине, который приобрел его в 1930 году.

711

Historia Augusta (Severus) 19.7–9 — о внешности Севера.

712

Fejfer (2008), 348.

713

Baharal (1992), 114.

714

Gorrie (2004), 63-4 and n. 14. См. также Lusnia (1995), 123 — о жене Коммода Криспине, также удостоенной этого титула.

715

Cascio (2005), 137-9.

716

Cassius Dio, Roman History 77.9.4. См. Cooley (2007), 385-6.

717

См. Newby (2007), 224 and Cooley (2007), 385-7 — о попытках Севера увязать себя с Антонинами.

718

Newby (2007), 222-4 — о династических портретах Северов; Lusnia (1995), 138-9 — о ключевой роли Юлии в имперской пропаганде.

719

Birley (1971), 107.

720

Cassius Dio, Roman History 79.30.3. О содействии родственников Домны см. Birley (1971), 134; Levick (2007), 48.

721

Birley (1971), 76 and 35.

722

Historia Augusta (Severus) 18.8.

723

См. Hemelrijk (1999), 306, n. 130.

724

Cassius Dio, Roman History 77.1.2.

725

Cassius Dio, Roman History 76.15.

726

Herodian 3.10.8; Cassius Dio, Roman History 77.3.

727

Varner (2004), 164-5 — о типологии портретов Плавтиллы.

728

Cassius Dio, Roman History 76.15.

729

Philostratus, Life of Apollonius 1.3.

730

Whitmarsh (2007), 33 — о разговорах «салонной» культуры; см. также Bowersock (1969), 101-2.

731

Philostratus, Lives of the Sophists 622. См. также Hemelrijk (1999), 124.

732

Bowersock (1969), 101-9 — об «Истории Рима» Виктора Дюруи (Victor Duruy, Histoire de Rome, 1879) в качестве источника спекуляций о круге Юлии Домны; ср. Hemelrijk (1999), 122-4.

733

Philostratus, Epistle 73: trans. Penella (1979), 163; цит. в Hemelrijk (1999), 125.

734

Hemelrijk (1999), 25 and 233, n. 38 — о Юлии Домне как первой известной женщине, со времен Корнелии учившейся риторике; см. также Levick (2002) о редкости женщин-философов.

735

Lucian, De Mercede Conductis 36.

736

Martial, Epigrams 11.19.

737

Birley (1971), 149.

738

Kampen (1991), 231.

739

Croom (2000), 79–80. Об арке Северов в Лептис Магна см. Newby (2007), 206-11; Varner (2004), 178-9.

740

Lusnia (1995), 138.

741

Kleiner and Matheson (1996), 152.

742

Общественный храм Женской Судьбы (Fortunae Muliebris) был возведен на 4-й миле Via Latina в 486 году до н. э. (Прим. ред.)

743

Gorrie (2004), 69.

744

Lusnia (1995), 120-1.

745

Предмет ненависти (фр.).

746

Kleiner and Matheson (1996), 85-6, no. 46.

747

Cassius Dio, Roman History 76.16.

748

Cassius Dio, Roman History 77.4.

749

Varner (2004), 163-8 — о повреждениях портретов Плавтиана и Плавтиллы; см. также Kleiner and Matheson (1996), 86.

750

Cassius Dio, Roman History 77.7.

751

Birley (1971), 170.

752

Cassius Dio, Roman History 77.12.

753

Herodian 3.14.2 and 3.14.9.

754

Cassius Dio, Roman History 77.16.5.

755

Lusnia (1995), 131-2 — о Домне как «матери Августов» и о новом выпуске монет; см. также Gorrie (2004), 64.

756

Cassius Dio, Roman History 77.14.7.

757

Cassius Dio, Roman History 77.15.2.

758

Herodian 3.15.6–7.

759

Herodian 4.1.5; 4.3.5.

760

Herodian 4.3.8.

761

См. Lusnia (1995), 133-4.

762

Cassius Dio, Roman History 78.2.2–6.

763

Varner (2004), 176-7.

764

Varner (2004), 182.

765

Varner (2004), 184.

766

Cassius Dio, Roman History 78.2.5–6.

767

Herodian 4.6.3.

768

Cassius Dio, Roman History 78.10.

769

Herodian 4.9.3.

770

Hemelrijk (1999), 306, n. 130 — о «неронизации» Каракаллы, а также обсуждение в R.J. Penella (1980), «Caracalla and his Mother in the Historia Augusta», Historia 29:382-5.

771

Cassius Dio, Roman History 79.4.3.

772

Cassius Dio, Roman History 79.23.1.

773

Cassius Dio, Roman History 79.24; Herodian 4.13.4.

774

Cassius 79.24. См. Levick (2007), 145, and Varner (2004), 168, n. 116.

775

Levick (2007), 145 — про обожествление Юлии Домны.

776

Herodian 5.3.2–3; Historia Augusta (Macrinus) 9; Cassius Dio, Roman History 79.30. См. Kosmetatou (2002), 401 and Birley (1971), 191-3 — о такой последовательности событий.

777

Herodian 5.4.1–4; Cassius Dio, Roman History 79.30f. Судя no всему, был пущен слух, что на самом деле Авит является сыном Сорэмии от Каракаллы: Herodian 5.3.10.

778

Cassius Dio, Roman History 78.38. Об уничтожении портретов см. Varner (2004), 185.

779

В отечественной литературе чаще принято неправильное «Гелиогабал», отсылающее к культу Солнца. Впрочем, сам император никогда не именовал себя ни так, ни так. (Прим. ред.)

780

Historia Augusta (Elagabalus) 4.1.

781

Icks (2008), 175.

782

Historia Augusta (Elagabalus) 2.1.

783

Historia Augusta (Elagabalus) 21.4; Herodian 5.5.5–7.

784

Herodian 5.7–8.

785

Cassius Dio, Roman History 80.20; cf. Herodian 5.8.9; Varner (2004), 199.

786

Fragment of Zonaras 12.15. Trans. E.H. Cary (in translation of Cassius Dio, Roman History).

787

Или, более точно, — «Александр Мамеин». (Прим. ред.)

788

Kosmetatou (2002), 399–400 and 414.

789

Historia Augusta (Elagabalus) 18.3.

790

Kosmetatou (2002), 402-11 — в частности, о публичном образе Мамеи.

791

Herodian 6.1.9-10; Historia Augusta (Alexander) 20.3; Kosmetatou (2002), 409-10.

792

Historia Augusta (Alexander) 26.9; Eusebius, Ecclesiastical History 6.21, 3f.

793

Kosmetatou (2002), 412.

794

Herodian 6.8.3.

795

Herodian 6.9.6–7.

796

Выступление на ректорских выборах в Эдинбурге, The Times, November 1951: цит. по Drijvers (2000), 28, from Donat Gallagher, ed. (1983) The Essays, Articles and Reviews of Evelyn Waugh (London: 1983), 407.

797

См. Pohlsander (1995) and Harbus (2002) для более детального ознакомления.

798

Drinkwater (2005), 28.

799

Луций Септимий Оденат — сын сенатора сирийского происхождения Септимия Одената, римский наместник Пальмиры в ранге консула (консуляр). В 260 году, после пленения персами императора Валериана, провозгласил независимость Пальмиры от Рима, разгромил Парфию, захватил Ктесифон и объявил себя шахиншахом. Убит в 267 году — есть версия, что по наущению своей жены. К 270 году Зенобия смогла расширить Пальмирскую империю, захватив Египет и Малую Азию, однако в течение следующих трех лет ее эфемерное государство было разгромлено Римом. (Прим. ред.)

800

Zenobia: Drinkwater (2005), 51-3 and Sartre (2005) 513-15.

801

Основными источниками no раннему бэкграунду Елены являются: Ambrose, De Obitu Theodosii 42; Eutropius, Breviarum 10.2; the anonymous Origo Constantini 2.2; Philostorgius, Ecclesiastical History 2.16; and Zosimus 2.8.2 and 2.9.2. См. также Drijvers (1992), Pohlsander (1995) and Harbus (2002).

802

См. McClanan (2002), 180 — о нарративных моделях искупления в жизни женщин-святых. Например, в VI веке скромное происхождение супруги Юстиниана Феодоры превратило ее жизнь в историю о перерождении куртизанки.

803

См. об этой традиции Lieu (1998), 149f.

804

Pohlsander (1995), 15.

805

См. Drijvers (1992), 17 — о законности брака и использовании термина uxor, также Leadbetter (1998), 78-9 — о сожительстве и его легитимности.

806

Gardner (1986), 58 — об использовании императорами наложниц; см. также Arjava (1996), 205-10.

807

Об усилиях Константина доказать свою легитимность и предотвратить хождение неблагоприятных слухов о связи Елены и Хлора см: Leadbetter (1998), 79–81. Предположение, что Константин намеренно подавлял любую подробную информацию о фоне его взаимоотношений с Еленой см. Harbus (2002), 10.

808

Про соглашение о Тетрархии см. Bowman (2005), 74-6, and Rees (2004), 76–80.

809

Leadbetter (1998), 77–82 — более подробно о связях путем браков и о создании тетрархии; см. также Pohlsander (1995), 17, Harbus (2002), 19 and Lenski (2006), 59–60.

810

См. Lancon (2000), 18, and Panegyrici Latini 12.19.3.

811

См. Rees (2004), 46–51.

812

Eisner (1998), 84-6.

813

Хала, или «улей», — модная в 1970-х годах женская прическа, представляющая собой объемистый кокон из волос, свитый на макушке или на затылке. (Прим. ред.)

814

Croom (2000), 101.

815

Lactantius, On the Deaths of the Persecutors 7.9.

816

Для выводов по данному вопросу см. Pohlsander (1995), 14–15 and Drijvers (1992), 21. Однако Е. D. Hunt (1982), 30 предполагает, что она сопровождала своего сына в Никомидии.

817

Zosimus 2.9.2.

818

Drijvers (1992), 22-3; см. также Harbus (2002), 44f and Pohlsander (1995), 7–8, and chapter 4, passim, о связях Елены с Триром.

819

О трирском потолке: М. Е. Rose (2006); Ling (1991), 186f, Pohlsander (1995), 37–46.

820

Об изменении отношения к ювелирным изделиям в поздней античности см. Fejfer (2008), 349-51 and М. Е. Rose (2006), 101.

821

Panegyrici Latini. 6.2; см. также R. Rees (2002), Layers of Loyalty in Latin Panegyric, AD 289–307 (Oxford: Oxford University Press), 168–171 — об «истине» в панегирических заявлениях.

822

О смерти Приски и Валерии летом 314 года см. Lactantius, On the Deaths of the Persecutors 39–41 and 50-1.

823

То есть совмещенные буквы «X» и «Р», аналогичные кириллическим. (Прим. ред.)

824

Основные источники: Eusebius, Life of Constantine 1.28: Lactantius, On the Deaths of the Persecutors 44. См. Cameron and Hall (1999), 204-6.

825

См. Lenski (2006), 72-3 — описание падения Лициния; Eusebius, Life of Constantine 3.47 — о получении Еленой титула Августы.

826

Beard, North and Price (1998), 298-9 — о женщинах и христианстве, а также о приверженках новой веры из верхов общества. Augustine, City of God 1.19 — тщательно исследует пример Лукреции и его использование в качестве упрека тем христианским женщинам, которые не покончили с собой после падения Рима в 410 году.

827

О законах Константина см. Gardner (1986), 120; Cameron (1993), 58; G. Clark (1993), 21–36; Evans-Grubbs (1995), 317-21.

828

Eisner (199), 40-1 and 96 on the imagery of the Proiecta casket.

829

Cameron (1992), 177; also Clark (1986), 25-6.

830

О новой аскетической моде и напряженности в отношениях с традиционными римскими ценностями см. великолепные монографии Cooper (1996) и Clark (1986).

831

Gardner (1986), 78.

832

G. Clark (1993), 51. Evans-Grubbs (1995), 137-8 — о политической хитрости, крывшейся за законами Константина.

833

Е.А. Clark (1986), 47–52.

834

Е. A. Clark and Richardson (1996), 3; Е. A. Clark (1986), 46–52.

835

Cooper (1996), 113-15.

836

Cooper (1996), 144 — о преобладающей важности родства; Eisner (1998) — об искусстве и императорской власти в поздней античности.

837

Brubaker (1997), 57-8. О nobilissima femina см. Pohlsander (1995), 20.

838

О монетных портретах Елены и Фаусты см. Walter (2006), 20f, and Pohlsander (1995), 179-84. Из соображений краткости я опускаю здесь описание биографии младшей Елены. Она вышла замуж за Юлиана Отступника и умерла в 360 году.

839

Возможно, ее тоже можно считать одной из императриц этого периода, но я склоняюсь к интерпретации: С. Kelly (1999), в G. W. Bowersock, P. Brown and О. Grabar, eds., Late Antiquity: a Guide to the Postclassical World (Cambridge, M A and London: Belknap Press), 173.

840

О риторике Константина, утверждавшей его легитимность, см. Leadbetter (1998), 80-1; о надписях см. Drijvers (1992), 45–54.

841

McClanan (2002), 16. Свидетельства наличия портретов Елены см. Drijvers (1992), 189-94 and Pohlsander (1995), 167-78.

842

Haskell and Penny (1981), 133 and fig. 69; C. M.S. Johns (1998) Antonia Canova and the Politics of Patronage in Revolutionary and Napoleonic Europe (Berkeley: University of California Press), 112-16.

843

McClanan (2002), 185.

844

Mango (1994), 146 and Pohlsander (1995), 3–4.

845

Helena and Rome: Drijvers (1992), 30-4; Pohlsander (1995), 73f; Brubaker (1997), 57-8.

846

О разграблении художественных ценностей Рима для благоустройства Константинополя см. Eisner (1998), 73; об отказе приносить жертвы Юпитеру, см. Lenski (2006), 79. Практика жертвоприношений была в итоге объявлена вне закона Феодосием I в 391 году.

847

Eusebius, Ecclesiastical History 10.9.4, trans. Pohlsander (1984), 98. О путанице между двумя Еленами см. Drijvers (1992), 29.

848

Pohlsander (1984), 98.

849

Обзор свидетельств о смерти Криспа и Фаусты см. Pohlsander (1984) and Woods (1998).

850

Frakes (2006), 94 — о сходстве с историей Потифара.

851

Woods (1998), 77.

852

Lefkowitz and Fant (1992), no. 355.

853

О надписи из Сорренто см. Brubaker (1997), 59; McClanan (2002), 16–17; Frakes (2006), 94-5.

854

Eusebius, Life of Constantine 3.44. Полное описание Евсевием путешествия Елены см. Life of Constantine 3.42-7. См. также E.D. Hunt (1982); Drijvers (1992), chapter 5, passim; Pohlsander (1995), chapter 8, passim.

855

E. D. Hunt (1982), 33; Lenski (2004), 16.

856

Drijvers (1992), 34-7; Pohlsander (1995), 24; Lieu (2006), 303-4

857

О Елене как новаторе см. E.D. Hunt (1982), 49; Brubaker (1997), 58–62; Holum (1999), 70-5.

858

Eusebius, Life of Constantine 3.30-2.

859

Об участии Елены см. Pohlsander (1995), 102f; Harbus (2002), 20-1.

860

E.D. Hunt (1982), 39.

861

Ambrose, De obitu Theodosii 45.

862

См. E. D. Hunt (1982), 42-7; Drijvers (1992), 4–6; Pohlsander (1995), 107.

863

Обзор аргументов о том, действительно ли Елена нашла Святой Крест, см. Pohlsander (1995), chapter 9, passim.

864

Святой Иаков Ворагинский (Якопо ди Ворацце, ок. 1230–1298) — итальянский священник, доминиканец, провинциал Ломбардии, архиепископ Генуи с 1292 года. (Прим. ред.)

865

Drijvers (2000), 47-8; Harbus (2002), 20-2; Lieu (2006), 304-5

866

Pohlsander (1995), 228.

867

Pohlsander (1995), 217. Walter (2006), 37–52 — о развитии этого направления в искусстве.

868

Pohlsander (1995), 117 and E.D. Hunt (1982), 48.

869

Eusebius, Life of Constantine 3.46.2.

870

Drijvers (1992), 73.

871

Pohlsander (1995), 155.

872

См. Johnson (1992), 148-9 — об аргументах, указывающих на Рим.

873

Johnson (2009), 110-17 — для получения дополнительной информации о мавзолее Елены; см также Eisner (1998), 21.

874

Pohlsander (1995), 152-60; Drijvers (1992), 75-6.

875

Pohlsander (1995), 160ff; Johnson (2009), 149.

876

О святости Елены см. Pohlsander (1995), chapter 15, passim.

877

О календарном празднике Елены: Е. D. Hunt (1982), 28-9 and Harbus (2002), 3. Елена и король Коэл: Harbus (2002), 1; Helena and Henry VIII: Harbus (2002), 120f.

878

Pohlsander (1995), 11.

879

Drijvers (2000), 44.

880

Джон Бетьемен (1906–1984) — известный английский поэт, писатель и телеведущий, с 1972 года носил титул королевского поэта-лауреата. Пенелопа Четвуд — дочь фельдмаршала лорда Четвуда, на которой Бетьемен был женат с 1933 по 1948 год. (Прим. ред.)

881

Drijvers (2000), 31-6 — о возникновении и восприятии «Елены» Ивлина Во.

882

Е. D. Hunt (1982), 29; например, Пульхерия преподносилась как «Новая Елена».

883

Thomas Nugent (2004) [1756] The Grand Tour: a Journey through the Netherlands, Germany, Italy and France, Vol. 3:192.

884

Rizzardi (1996), 106 on the poem by Gabriele D’Annunzio, Le citt del silenzio (The Cities of Silence): cf. Dante, Paradise XXXI, 130-2.

885

Ricci (1907), 14–15.

886

Richlin (1992), 81. Technically, Galla Placidia was Pulcheria’s half-aunt, by virtue of Pulcheria being the daughter of Placidia’s half-brother Arcadius.

887

См. Brubaker (1997), 54 and 60, and Oost (1968), 38.

888

См. об этой речи Tougher (1998); также James (2001), 11–12.

889

Socrates Scholasticus, Ecclesiastical History 4.31. Мои благодарности Кристоферу Келли за помощь по этому вопросу.

890

См. Richlin (1992), 81f.

891

Paulinus, Life of Ambrose; Sozomen 7.13. См. James (2001), 93- 4; E. A. Clark (1990), 24.

892

См. MacCormack (1981), 263-4 — о новых добродетелях императриц.

893

James (2001), 128.

894

Sozomen 7.6.

895

Theodoret 5.18. См. также McClanan (2002), 18–19.

896

Eusebius, Life of Constantine 3.44.

897

См. Holum (1982), 32-4; Brubaker and Tobler (2000), 580; Brubaker (1997), 60; James (2001), 101-2; McClanan (2002), 26.

898

Stout (1994), 86-7.

899

Brubaker and Tobler (2000), 573 — о внешнем виде Победы; Holum (1982), 28 — о палудаментуме. См. также James (2001), 26 — о схожести с мозаикой Феодоры в Сан-Витале в Равенне.

900

The Chronicle of John, Bishop of Nikiu, 83.44–52. См. Holum (1982), 41 and Mayer (2006), 205.

901

Justina: Zosimus, 4.43. См. Holum (1982), 44-6, Oost (1968), 46–50 and Curran, 105-7 — о последовательности этих событий. Семья Константина была связана с Констанцией, женой Грациана, который, в свою очередь, был сводным братом Валентиниана II, отца Галлы. См. James (2001), 60-1.

902

Oost (1968), 1 о вероятном возрасте Галлы Плацидии и годе ее рождения. Возражения см. в Rebenich (1985), 384-5, кто указывает временем ее рождения 392 или 393 год.

903

См. Heather (2005), 216-17 — о начале карьеры Стилихона.

904

Ее мать Галла умерла в родах на десять лет раньше, в 384 году.

905

McCormick (2000) 136.

906

McCormick (2000), 156f.

907

Holum (1982), 25 — об адвентусе Флациллы, как он описывается у Григория Нисского.

908

Holum (1982), 57; McCormick (2000), 141 — об изоляции императриц от внешнего мира.

909

McCormick (2000), 135. Maria’s education: см. Claudian, Epithalamium of Honorius and Maria 231-7.

910

Об образовании Плацидии: Oost (1968), 63-4. Girth: см. Claudian, Carmina Minora 47-8.

911

Про образование для девочек в поздней античности, подобное тому, которое предписывал Иероним, см. Nathan (2000), 152; on Jerome’s advice, см. Hemelrijk (1999), 63 and 262, n. 23.

912

Об Элпидии см. Olympiodorus, fragment 38, in Blockley (1983), 201. Nathan (2000), 150 — о вскармливании. Олимпиодор относится к Элпидии как к «trophos» — это слово, как правило, обозначает «кормилицу», как и латинское nutrix.

913

См. Harlow (2004а), 207-12 — о платье Серены и ее будущих подражательницах.

914

Harlow (2004а), 214-15 — об одежде Стилихона.

915

Драгоценности Ливии: Claudian, Epithalamium of Honorius and Maria 13.

916

Claudian, On Stilicho’s Consulship 2. 356-9 — о предложении помолвки Евхерия и Плацидии; а также Epithalamium of Honorius and Maria 13,211 and 285 — о фламмеуме невесты.

917

Рассуждая о причинах, по которым Галла Плацидия осталась незамужней, я следовала аргументам в Oost (1968), 72-4. Об открытии гробницы Марии см. Johnson (2009), 173-4.

918

Olympiodorus, fragment 7.3, in Blockley (1983), 159; Zosimus 5.38.

919

Cooper (2009), 187-8.

920

Olympiodorus, fragment 6, in Blockley (1983), 153. См. Heather (2005), 224 and 239.

921

Socrates Scholasticus, Ecclesiastical History 6.18. Больше о жизни Евдоксии см. McClanan (2002), 19–20 and Mayer (2006).

922

Antiochus: Holum (1982), 80-1.

923

См. James (2001), 42 and Holum (1982), 97 — об этом обете. Источник: Chronicon Paschale.

924

Sozomen 9.1.

925

См. E. A. Clark (1990), 26f — о значении такого выбора.

926

Sozomen 9.1.

927

Sozomen 9.1.

928

The Chronicle of John, Bishop of Nikiu 87.36: цит. в James (2001), 18.

929

Richlin (1992), 66.

930

M. Toussaint-Samat (1992) A History of Food (Oxford: Blackwell), 26. См. Olympiodorus, fragment 22, in Blockley (1983), 185.

931

Olympiodorus, fragment 24, in Blockley (1983), 187-9.

932

Oost (1968), 104, к примеру, скромно описывает Атаульфа, как «не лишенного мужской красоты».

933

Jordanes, Getica 160. См. Harlow (2004b), 142; также Orosius 7.40.2 and 7.43.

934

Olympiodorus, fragment 26, in Blockley (1983), 189. См. Heather (2005), 240.

935

Olympiodorus, fragment 26 and fragment 30, in Blockley (1983), Vol. 2:189 and 195.

936

Olympiodorus, fragment 33, fragment 36 and fragment 37, in Blockley (1983), 197–201.

937

Olympiodorus, fragment 23, fragment 26 and fragment 36, in Blockley (1983), 187, 189 and 201.

938

См. James (2001), 119-22 — о женщинах, которые получили титул Августы в поздней античности.

939

См. Oost (1968), 165-6.

940

Olympiodorus, fragment 38, in Blockley (1983), 201-3.

941

См. Rizzardi (1996), 121, fig. 14 and 127, n. 66. Также Rebenich (1985), 372-3.

942

Holum (1982), 109-11; Brubaker and Tobler (2000), 579-80.

943

О реакции на влияние Пульхерии см. Holum (1982), 100-1 and James (2001), 66-8.

944

Пульхерия и образ Марии: Constas (1995), 169 and 188-9.

945

The Chronicle of John Malalas 14.3–4,191-3. Это первое и наиболее полное описание брака Феодосия II и Евдокии: см. Holum (1982), 114, п. 2 о прочем.

946

Chronicon Paschale а. 420, trans Holum (1982), 114.

947

Eudocia: см. Cameron (1981), 270-9; Holum (1982), 112f and Herrin (2001), 134-5. О Евдокии и Элизабет Барретт Браунинг см. M.D. Usher (1998) Homeric Stitchings: the Homeric Centos of the Empress Eudocia (Lanham, MD and Oxford: Rowman & Littlefield), 1.

948

Olympiodorus, fragment 38, fragment 39 and fragment 43, in Blockley (1983), 203-7.

949

Holum (1982), 129-30; Rizzardi (1996), 114. См. также MacCormack (1981), 228.

950

Перевод мой. О церкви см. Oost (1968), 274.

951

Rebenich (1985), 373.

952

См. Brubaker (1997), 54, and 67, n. 14–17.

953

Socrates Scholasticus, Ecclesiastical History 7.24.3. О «регентстве» Плацидии см. Oost (1968), 194-5 and Heather (2005), 260-1.

954

Brubaker (1997), 61.

955

Heather (2005), 261-2.

956

Holum (1982), 131-2; McCormick (2000), 137-9.

957

Модифицированный перевод из Holum (1982), 170: перевод Acta conciliorum oecumenicorum I, 1, 3, 14. См. также Constas (1995), 173-6 — об этом эпизоде, а также Eisner (1998), 224-5 — об отношениях между церковью и императором в этот период.

958

Theophanes AM 5941: см. Holum (1982), 130.

959

Oost (1968), 246.

960

Cooper (2009), 198, on Gerontius, Life of Melania the Younger.

961

Dietz (2005), 125; E. A. Clark (1982), 148; Brubaker (1997), 61-2; Lenski (2004), 117.

962

Holum (1982), 186-7 — более подробная информация о поездке Евдокии.

963

См. Holum (1982), 104f; Е. A. Clark (1982), 143 and Eisner (1998), 231.

964

См. Cameron (1981), 263-7 and Holum (1982), 176f. Я опустила здесь детали «истории с яблоком», оригинальная версия которой исходит из The Chronicle of John Malalas 14.8: см. подробнее Cameron (1981), 258-9s.

965

Cameron (1981), 259, цит. Nestorius, the Bazaar of Heracleides: 2.2.

966

См. James (2001), 15–16 and 23, nn. 36-7, цит. The Chronicle of John, Bishop of Nikiu 87.1 and Evagrios, Ecclesiastical History 1.21-2. Saturninus: см. Priscus, fragment 14, in Blockley (1983), 291 and 388, n. 86 and Lenski (2004), 118.

967

Dietz (2005), 147 and Lenski (2004), 118.

968

Так в оригинале (junior staff officer). В реальности 54-летний Маркиан был капитаном доместиков — преторианской гвардии. (Прим. ред.)

969

Holum (1982), 208-9.

970

Brubaker and Tobler (2000), 580-1.

971

Richlin (1992), 82-3: Patrologia Latina, J.P. Migne (ed.), 54.859-62,863-6,877-8.

972

Basilica di San Paolo fuori le Mura, одна из четырех патриарших базилик Рима. Названа так потому, что единственная из них была построена за пределами Стены Аврелиана — городской стены Рима, возведенной в 271–275 годах. (Прим. ред.)

973

Brubaker (1997), 55 and Oost (1968), 270.

974

См. Oost (1968), 290-1.

975

Priscus, fragment 17, in Blockley (1983), 301-3. Об эпохе Гонории: I follow Holum (1982), 1 — о времени отношений Гонории с Евгением. Ср. Oost (1968), 282-3.

976

Priscus, fragment 17 and fragment 20, in Blockley (1983), 303-5.

977

О смерти Аттилы: Priscus, fragment 21, in Blockley (1983), 309.

978

О смерти Пульхерии: Holum (1982), 216 and 226; о смерти Галлы Плацидии: Oost (1968), 291-2.

979

Johnson (2009), 167-71. Я согласна с его аргументами, что тела, найденные в 1458 году, принадлежат Галле Плацидии и Феодосию. См. также рассуждение Oost (1968): «все, что осталось от ее смертной плоти, вполне возможно, и по сей день покоится под трансептой на нижнем этаже могучей базилики Микеланджело» (р. 1).

980

Oost (1968), 307.

981

См. Cameron and Herrin (1984), 48–51 — о списке произведений искусства Parastaseis Syntomoi Chronikoi; также James (2001), 14–15 — о Елене как основной модели для подражания в Византии.

Content

Аннелиз Фрейзенбрук
«Первые леди Рима»

Введение Я, КЛАВДИЙ

Глава первая ОДИССЕЙ В ЮБКЕ Создание первой римской леди

Глава вторая ПЕРВОЕ ИМПЕРАТОРСКОЕ СЕМЕЙСТВО Женщины Октавиана Августа

Глава третья СЕМЕЙНЫЕ МЕЖДОУСОБИЦЫ Народная принцесса и женщины режима Тиберия

Глава четвертая ВЕДЬМЫ ТИБРА Последняя императрица Юлиев-Клавдиев

Глава пятая МАЛЕНЬКАЯ КЛЕОПАТРА Иудейская принцесса и первые леди

Глава шестая ДОБРАЯ ИМПЕРАТРИЦА Первые леди второго века

Глава седьмая ИМПЕРАТРИЦА-ФИЛОСОФ Юлия Домна и сирийский матриархат

Глава восьмая ПЕРВАЯ ХРИСТИАНСКАЯ ИМПЕРАТРИЦА Женщины в эпоху Константина

Глава девятая НЕВЕСТЫ ХРИСТА, ДОЧЕРИ ЕВЫ Первые леди последней римской династии

Эпилог

ПРИМЕЧАНИЯ ОБ ИМЕНАХ И ДАТАХ

БЛАГОДАРНОСТИ

ИЗБРАННАЯ БИБЛИОГРАФИЯ

ИМПЕРАТОРСКИЕ ДИНАСТИИ

Примечания