Андрей Олех

Безымянлаг

© Олех А., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

1

В конце ноября 1941 года на Безымянке было очень холодно. Самарка покрылась льдом, ветер гнал снежную крошку через замерзшую реку дальше через рельсы, где снег таял от слабого тепла сотни тысяч тел, от сухого пара машин и редких костров. Поезда выкидывали из покрытых инеем вагонов новых зэков, продрогших в пути, и те мгновенно смешивались с прежними, рывшими землю, согревавшими ладони дыханьем, идущими плотными колоннами, без надежды и цели. В промерзших котлованах крутились маленькие вихри снежной пыли и уносились вверх, где стальные балки строек отдирали от тела плоть при малейшем прикосновении. Ветер свистел, обтекая трубу Безымянской ТЭЦ, и, слетая вниз, пробирал вохровцев через шинели, заставлял их поднимать воротники и тушил спички, поднесенные к папиросам. Их сторожевые собаки устали стоять, скулили и поджимали хвосты, но на землю сесть боялись. Влажный воздух делал мороз нестерпимым, и даже видевшие зиму в сибирских лагерях бойцы НКВД не знали, чем спастись. Но и на этом ветер не останавливался, раскачивая тяжелую колючую проволоку, он перелетал через лагерные заборы, и его ледяные сквозняки проникали в щели штабов разных отделов, побеждая огонь печек и превращая чернила в лед.

Потом ветер затих. Зэкам, вольнонаемным, бригадирам, вохрам, врачам, водителям, поварам, инженерам, энкавэдэшникам, начальникам штабов и районов удалось сделать короткий вдох, прежде чем Безымянка сделала выдох, и ветер полетел обратно тем же путем с еще большей силой, срывая с места и пригибая к земле все, что не могло ему сопротивляться.

Но двадцать девятого ноября после полудня стало еще холодней, и воздух проникал в горло, как бритва, а грязь превратилась в камень. «ГАЗ-61» ехал, подпрыгивая на обледеневшей колее, не давая задремать.

– Как в яму катишься…

– Точно, яма, иначе и не скажешь, товарищ лейтенант, – ответил молоденький водитель.

Иван Андреевич открыл глаза и увидел кривую изрытую дорогу, уходящую далеко вниз. Среди голых деревьев и присыпанной снегом земли мерещился лишай строек, проплешины бараков, от них шел дым и пар, окрашивая небо в серый. Издалека ничего этого не было видно, а только угадывалось, сливаясь с шумом в невыспавшейся голове.

– А города оттуда не видно…

– Забыл, как обращаться к старшему по званию?

– Виноват, товарищ лейтенант, – замолк водитель.

Дорога спустилась к Безымянке, и панорама исчезла. Мелькали деревья, одинаковые, как повторяющаяся фраза. Товарищ лейтенант, товарищ лейтенант. В октябре с проверкой сюда приезжал сам Берия, и после его визита никаких серьезных проблем остаться было не должно. От простого лейтенанта Неверова требуется решение несложного дела. И если все пройдет быстро и деликатно, если виновные будут найдены и наказаны, если, еще лучше, виновных не окажется, в Москве Ивана Андреевича будет ждать звание старшего лейтенанта госбезопасности. Если Москва еще будет. Если кто-то наверху не послал его на обреченное дело, в место без лица и без имени, искать тех, кого больше нет.

Нет, надо просто поесть и поспать. Всю ночь в холодном вагоне, с утра ни чая, ни еды не предложили. Куйбышев. Три часа искали машину, водитель сопливый, лицо сытое, чей-то родственник, иначе б на фронте сейчас баранку крутил.

– Как зовут, рядовой?

– Сергей, товарищ лейтенант.

– Часто сюда ездишь?

– Приходится, товарищ лейтенант, то начальство в Куйбышев, то из Москвы специалисты, вот как вы, приезжают…

– Далеко еще?

– Почти приехали, вон за тем поворотом штаб, товарищ лейтенант.

Двухэтажное здание, обитое неокрашенными темными досками, снег истоптан, пахнет свиньями, держат подсобное хозяйство, куриный помет, за штабом железная дорога, кусты летом ее закрывают. Дверь штаба открылась, и на пороге показался человек. Лысый, небрит, но лицо свежее. Ему, должно быть, лет под пятьдесят, а выглядит моложе. На начальника лагеря не похож, наверное, зам.

– Осматриваешься, товарищ лейтенант? Проходи, что на морозе стоять. Павел Александрович в Куйбышеве, разминулись вы с ним. Я его заместитель Геннадий Аркадьевич Чернецов.

– Разрешите доложить, товарищ майор, лейтенант госбезопасности Иван Неверов прибыл в исправительно-трудовой лагерь для…

– Успеешь доложиться для чего, тепло уходит. – Во взгляде насмешка, или глаза блестят от мороза.

В темной прихожей на стуле спал мужчина средних лет без знаков отличия, не военный. От него густо пахло махоркой.

– Дел море, жену сейчас позову, пусть тебя расквартирует, не на один же день. Алла, товарищ из Москвы приехал, рассели лейтенанта, потом скажи Берензону, пусть ему расскажет, что надо. Вечером увидимся. Иван, правильно? Сережу у тебя забираю, на объект надо.

Глаза Ивана Неверова успели привыкнуть к полутьме прихожей, и серый свет из открытой двери неприятно резанул. Лейтенант ГБ часто заморгал и потер глаза кулаком. Неопознанный охранник даже не пошевелился.

– Спать хотите, не выспались в дороге, – заговорила неслышно подошедшая жена зама. – Вот сюда проходите, от двери подальше, хлопает, не уснешь, да тут и поезда все время ходят, с непривычки тяжело. Потом привыкаешь, ко всему привыкаешь.

Она вошла в комнату и засеменила, ударившись, огибая кровать, открыть занавески с желтыми цветочками. За окном голые кусты раскачивались от ветра и задевали подоконник. Невысокая, располнела и не привыкла к этому, из-под платочка выбиваются черные волосы, глаза темные.

– Вы ж не Алла, Алия, наверное?

– Да. Муж так зовет. Чаю вам принесу, каша осталась, курица холодная. Вы располагайтесь, я вам сюда принесу.

Из коридора тянуло теплом, а в комнате было холодно. Иван Андреевич снял шинель и, не найдя, куда повесить, положил ее на стул, сел на кровать, поставив портфель рядом. Пружинный матрас, скрипнув, просел, а прохладное одеяло под ладонью звало ко сну. Все чужое, как затхлый запах постельного белья в гостях у дальней родни.

– Ни стола, ни вешалки, я позже Витю попрошу вам мебель принести. Давайте сюда поставлю, на кровать пальто пока уберите. Холодное все уже, как покушаете, оставьте здесь на стуле, я унесу.

– А вы погибших знали?

– Каких?

– Начальника снабжения, зама его?

– А-а-а, Семку… Знала, конечно. Шустрый мужик был. Здесь всех узнаешь, живем все рядом. Говорят, на машине разбились, так здесь стройки сплошные, не такое случается, строить-то быстро товарищ Сталин велел. Мы и строим…

– А родственники у погибших были?

– Может, где и есть, здесь одни жили. Тут мало с семьями. Побегу ужин готовить.

– Да, спасибо, я поем, тарелку на стуле оставлю. Товарищ майор про какого-то Берензона говорил, пусть зайдет за мной, как готов будет.

– Витю попрошу Берензона найти.

Пусть мужу расскажет про вопросы, пусть знают, что со всех спросится. Иван Андреевич доел и, положив ноги на кровать, прилег. Перед закрытыми глазами стояла дорога, уходящая вниз. В его родной деревне Верхнее Аблязово не было таких ям, все ровное, отовсюду виден горизонт, так ему помнилось.

– Звали, товарищ лейтенант? – В открытую дверь заглядывал маленький щуплый еврей в заношенном пиджаке не по размеру и больших очках. – Если вы отдыхаете, я позже зайду.

– Нет, просто разморило с дороги.

– Тогда пойдемте в кабинет, там все бумаги. Вас что интересует: стройки или лагерь? Заключенные, охрана, поставки, настроения, темпы?

– Снабжение.

– По снабжению – у них в канцелярии, у нас только документооборот, переписка со штабом. – Они поднялись на второй этаж, и спутник Неверова, достав из кармана большую связку ключей, безошибочно выбрав нужный, открыл дверь. – Вот здесь свет включается, садитесь за стол, сейчас все вам достану. Вам за последние месяцы, верно?

Иван Андреевич сел и, заметив тонкий слой пыли на крышке стола, смахнул его рукавом и чихнул.

– Ты кто вообще такой? – Берензон молча повернулся, держа в руках папки, застигнутый вопросом врасплох. – Должность у тебя какая?

– Никакая. Я никто. Помогаю при штабе.

– Не понял.

– Я заключенный, отбываю срок за мошенничество, был главным бухгалтером на заводе, начальство проворовалось, посадили меня.

– Не боишься мне такое рассказывать?

– Зачем врать, вы, если захотите, все сами узнаете. Мое дело с бумагами помогать, пока хорошо справляюсь, меня держат. Вот эти папки за последние месяцы, если надо раньше, придется в архиве брать, сегодня уже не получится. Поздно уже.

– Ты слышал, как начальник снабжения с замом погибли?

– Говорят, на машине разбились.

– Вот ты в документах понимаешь, у снабжения все в порядке?

– Нет, много проблем. С едой – больше всего, с зимней одеждой, с оборудованием вроде справляются, но это лучше у специалистов спросить, я плохо в этом разбираюсь.

– Может, у них враги были?

При этом слове Берензон вздрогнул.

– Ну кто снабжение любит? – попытался улыбнуться он, потом тем же бесцветным голосом пояснил: – Ругали многие, но враждебности со стороны сотрудников лагеря я не замечал.

– Ручку мне с бумагой принеси.

Берензон достал письменные принадлежности из ящика стола, и, когда выходил, доски под ним не скрипели, как будто он ничего не весил.

Иван Андреевич не любил документы. В отличие от людей они его не боялись и непонятно когда врали. Он просматривал письма с требованием хлеба, теплой одежды, лекарств, инструментов – и все это было понятно и одновременно неясно. Если снабжение ворует, а оно не может иначе, на бумаге этого не увидишь. Надо смотреть в лицо, на нем все написано. Хотя на лице Берензона ничего не было, кроме страха. Кто же написал анонимку в Москву? Кто утверждал, что смерть начальника снабжения не была случайной? Должны быть какие-то основания, ведь не каждой анонимке дают ход в следственном отделе. Документы Берензона этого не расскажут, как и он сам.

Иван Андреевич подошел к окну, выходящему во двор. За пыльными занавесками, за грязным стеклом с неба на землю стекали чернильные сумерки. Охранник без знаков отличия, спавший днем в коридоре, стоял посреди двора в одной гимнастерке и курил папиросу. Рядом с ним из ведра ела свинья. Выбросив окурок, Витя присел рядом на корточки и потрепал ей загривок, как любимой собаке. Продолжая гладить ее, он сделал резкое движение правой рукой, и свинья, перевернув ведро, упала набок, дергая ногами в агонии. Витя вытер нож о ее бок и смотрел, как из разреза на шее стекает кровь, неотличимая по цвету от грязи и наступившей ноябрьской ночи.

Иван Неверов раньше никогда такого не видел; из деревни его увезли в Пензу, когда ему было четыре. Отца он не знал, а мать забылась, оставшись в памяти далеким плачем. Он опять вспомнил ровный горизонт заснеженного поля в Верхнем Аблязове. Все, что осталось от его детства.

Дверь скрипнула, и Иван Андреевич обернулся. На пороге стояла невысокая девушка. Ее большие карие глаза изучали его внимательно и пристально. Темные волнистые волосы были тщательно уложены в прическу, губы чуть ухмылялись одним уголком. Улыбка медленно ползла вниз, превращаясь в кривую усмешку. Руки были скрещены на груди, а накладные плечи бордового платья сбились чуть вбок. Ивану Неверову показалось, что в комнате стало жарче.

– Папа попросил пригласить вас к ужину.

– Вы дочка Геннадия Аркадьевича?

– Ага, Зоя Чернецова. Вы к нам надолго?

– Пока не знаю. – Иван Андреевич чувствовал, как краснеет под этим взглядом, заволновался и провел вспотевшей ладонью по волосам.

– С комиссиями к нам часто ездят, а вот в штабе селятся редко. Надеюсь, у нас будет время узнать друг друга. – Снова эта улыбка, и юбка чуть качнулась в сторону вслед за бедрами.

– А что это за охранник у вас в прихожей? – Надо было завладеть разговором.

– Витя, что ль? А, зэк. Его папа отмазал, дальний родственник вроде.

– И вы так просто мне об этом рассказываете?

– А чего такого? Спускайтесь через час, хочу познакомиться поближе.

И не закрыв дверь, пошла по коридору.

Иван Андреевич, опустив глаза, несколько минут складывал документы в папки, нарушая строгий порядок дат и разделов. Взяв стопку, подошел к шкафу. В стеклянной дверце отразилось круглое лицо с близко посаженными глазами, большими залысинами и не по возрасту редкими волосами. Лейтенант ГБ, такой же, как все. Но еще немного усилий – и он войдет в старший командный состав. Когда один прямоугольник сменится на два, лысина придаст солидности. Когда два прямоугольника превратятся в три, можно спрятать глаза за очками в тонкой стальной оправе, и немногие смогут смотреть в них, не отводя взгляд. А когда прямоугольники на петлицах станут ромбом, можно забыть, как ты выглядишь, потому что, глядя на тебя, люди увидят только свой страх.

Познакомиться поближе. Даже имя не спросила. Никто не хотел знакомиться с Иваном Неверовым поближе. Он сам не хотел. Без жены надежнее, без родственников тоже. А Витя, значит, родственник, и за это уже можно потянуть. И Зою легко разговорить, если помнить, что это работа, а не прогулка по аллеям.

Шкаф закрыт на ключ, Берензон сам уберет. Если на него надавить, он со страху расскажет, чего не знает, лишь бы угодить. В штабе приезжие не живут, если только не надо держать их рядом. Подсылать дочерей. Свинью к ужину резать. Ладно Чернецов, про него много слухов ходит. Но Павел Александрович Морозов, лютый же мужик, как позволил в штабе усадьбу развести?

Иван Андреевич вернулся за стол и размашистым круглым почерком написал:

«29 ноября 1941 года лейтенант следственного отдела Государственной Безопасности И.А. Неверов прибыл в ИТЛ Безымянлаг для выяснения обстоятельств смерти начальника отдела снабжения С.В. Опарина и его заместителя Л.О. Чащина. Ознакомившись с документами отдела снабжения, не нашел видимых нарушений или злоупотреблений со стороны погибших».

Не очень много для одного дня, но начало выглядело обнадеживающе. Если бы можно было спокойно дописать: «не найдя состава преступления в их гибели, прошу считать дело закрытым»! Но начальство, наверное, ждет от него не этого. Как могут Морозов и Чернецов не выполнить приказ товарища Сталина? Они выполнят. Все объекты будут сданы к 1 января 42-го. Может, чтобы не чувствовали себя победителями, на них готовят хорошее дело? Лейтенанту очень хотелось спросить у кого-нибудь главного: «Так, я угадал?» – но спросить было не у кого. Он привык исполнять приказы, а самостоятельное дело – это очевидная проверка его способностей.

Иван Андреевич вспомнил об ужине. Спустившись вниз, он попал в темный коридор. Неверов пошел, медленно проводя рукой по стене впереди себя. Откуда-то справа тянуло холодом, наверное, там выход. Донесся запах махорки и чье-то хриплое дыхание. Витя спит на стуле на прежнем месте. Как к нему обратиться? «Витя» – слишком дружелюбно получится, закашлять – как-то нерешительно.

– Вы чего свет не включаете? – строго спросил Иван Андреевич.

Дыхание замерло, но ответа не последовало. Где приблизительно находился Витя, можно было догадаться теперь только по запаху. Лейтенант прошел несколько шагов вперед, подергал ручку запертой двери и снова замер в темноте. Штаб будто вымер. Волна ярости накатила на Ивана Андреевича: почему этот идиот не отвечает? Он двинулся на запах, собираясь пинком выбить из-под него стул, и в этот момент одна из дверей открылась, осветив коридор.

– Вы, наверное, заплутали в темноте, я и не подумала, – всплеснула руками Алия. – Проходите в зал, уже накрыто.

Иван Андреевич кивнул ей и, быстро обернувшись, бросил взгляд туда, где ожидал увидеть Витю. Его там не было. Он сидел в другом конце коридора, как будто внезапно переместился. Вроде правда спит.

В обеденной комнате свет был неярким, чуть желтым. У небольшого стола стояло пять стульев: по два сбоку и один во главе. На одном из них сидела Зоя и рассматривала свои ногти. Глаза на лейтенанта она даже не подняла. Он сел напротив нее, не зная, с чего начать разговор, и почувствовал, что опять краснеет. Смотрел на тонкие пальцы без колец, заметил длинные ресницы, маленькую горбинку носа, задержался взглядом на ее губах и слишком поздно понял, что сейчас они снова превратятся в ухмылку.

– О, Иван, уже спустились? Я вот с молодым человеком разговаривал. Познакомьтесь, специалист, инженер первого района, под его руководством ТЭЦ строится, ругал его за мягкость, – затараторил Геннадий Аркадьевич Чернецов. – Вот повадился ездить к нам на ужины, а чего ездит? Не знаешь, Зоя?

– Александр Зимонин, – сухо представился высокий мужчина лет тридцати с вытянутым, измученным лицом и густыми каштановыми волосами, зачесанными назад.

Неверов вяло пожал его руку и, глядя на его шевелюру и на то, как инженер садится рядом с Зоей, против воли снова провел рукой по своим залысинам.

– Слышали сегодняшнюю сводку? Наши летчики восемьдесят девять танков подбили!

– Фашисты под Ленинградом так и стоят, – тихо проговорил Зимонин, не глядя на Чернецова.

– Ты демагогию не разводи, дорогой товарищ инженер. Вечером передавали, шестьдесят самолетов немецких сбили. Чего не ясно: либо мы, либо они. Там фашисты, здесь стройка, делай свое дело, – Геннадий Аркадьевич нависал над столом, разливая водку по рюмкам.

– Я не пью, – сказал Иван Андреевич.

– За товарища Сталина, за победу, – сказал Геннадий Чернецов, и Иван Неверов выпил.

Водка неприятно обожгла горло, на глаза навернулись слезы, на пустом столе не было никакой закуски.

– Я спросить хотел, – откашлявшись, сказал Иван Андреевич. – У вас штаб зэк охраняет, с документами зэк работает…

– Ты чего хотел? Это ж лагерь. Витя свой срок еще в Сибири отбыл, а Берензон за полштаба работает. – Геннадий Аркадьевич ухмыльнулся уголком рта, совсем как Зоя. – Вам сверху иногда все иначе как-то кажется. Ну что там Алла опять с едой тянет? Приехал-то зачем?

– По поводу смерти…

– Прошу прощенья, – перебила Ивана Андреевича Алия, расставляя тарелки с тушеной свининой и картофелем. – Сейчас хлеб принесу, ничего не успеваю. Витя свинку только забил, пока разделывали, время потеряла. Хотела ногу запечь, думаю, вообще не управлюсь к ночи, вот натушила, что со вчера осталось…

– Ты помогла бы матери, – обратился к Зое Геннадий Аркадьевич. – У нас так, по-домашнему. Ешь, Иван. А что, сомнения есть в их смерти? Хотя раз ты приехал, значит, есть.

– Да не то чтоб сомнения, видимо, деталей не хватает, прислали разобраться.

– Значит, надо разобраться. – Геннадий Аркадьевич молча жевал горячее, глядя в тарелку, потом потянулся к бутылке и, налив только себе, добавил: – Стройка у нас большая, за всем не уследишь. Сам не видел, даже на похороны не успел, говорят, машина перевернулась. Если есть какие-то вопросы, надо, конечно, их прояснить.

Чернецов, казалось, вообще не проявлял интереса к чужому поручению и с аппетитом жевал картошку, запивая ее водкой.

– А кто похоронами занимался?

– Не знаю, наверное, хозчасть. У нас тут сроки, если вы не знали. Круглые сутки работаем, на все остальное внимания не обращаем. К 1 января все достроить надо, а народ – дрянь. Им родина шанс дала на исправление. Им за работу деньги платят. Так они не хотят. Уголовщина, воры и враги народа, не могут они ни жить по-человечески, ни трудиться. – Геннадий Аркадьевич заметно раскраснелся и говорил все громче.

– Не расходитесь, папа, подышите по Мюллеру.

Зоя, обещавшая близкое знакомство, затушила недокуренную папиросу о нетронутую тарелку с едой и, пожелав всем спокойной ночи, ушла. Иван Андреевич, боявшийся смотреть на нее весь ужин, бросил быстрый взгляд и увидел сходство дочери с отцом, только все черты ее лица были тоньше.

Инженер выглядел очень озадаченным и немного злым. Он то и дело посматривал на Ивана Андреевича, тоже почти ничего не съел, но из-за стола выходить почему-то не спешил.

– Хватит пить, Гена. Давайте я тарелки заберу. Опять Зойка не съела ничего. Иван Андреевич, я вам застелила кровать свежим, найдете комнату, не заплутаете?

– Спасибо за ужин, проводите, а то у вас лабиринт какой-то, а не штаб.

– Зато тепло не выходит, – без улыбки сказал успокоившийся Геннадий Аркадьевич и, откинувшись на спинку стула, обратился к инженеру: – Ты подумай хорошо, Саш, о том, что я тебе сказал.

Иван Андреевич пропустил вперед Алию с тарелками и вышел в полутемный коридор.

– Зайдите завтра ко мне на ТЭЦ, здесь все не так, – быстро прошептал поравнявшийся с ним Зимонин и пошел к выходу раньше, чем Иван Андреевич смог ему ответить.

– Вот ваша комната, спокойной вам ночи, – с другого конца коридора сказала Алия и исчезла.

Иван Андреевич зашел в комнату и обнаружил, что дверь до конца не закрывается. Раздевшись, сложил вещи на стул, но кобура с пистолетом «ТК» тянула брюки вниз, и он переложил их на пол. Поеживаясь от прохлады, лейтенант выключил свет и забрался под холодное одеяло. Весь день он мечтал поспать, а теперь сон не шел. Здесь все не так. Разбились на машине, говорят.

Ветер за окном стихал, кусты царапали подоконник все тише и тише, потом умолкли. Пошел снег. Сверху раздались тяжелые шаги, наверное, Чернецов. По коридору пробежали мелкие, шаркающие – его жена.

Постельное белье пахло затхлостью, несмотря на уверения жены Чернецова, что застелено свежим. Втягивая ноздрями запах, Иван Неверов осознал, что он здесь не нужен. Он не мог помнить, как убили его отца, председателя комбеда в Верхнем Аблязове, но сквозь неверную пелену помнил, как его мать умирала от тифа, обрывками помнил, как родственники везли его в Пензу. И совершенно отчетливо помнил, как точно так же, лежа в темноте в чужом доме, понял: он там не нужен.

Иван Неверов согнул колени, стараясь согреться, перевернулся на левый бок, затем на правый и так бесчисленное количество раз, пока не решил, что не может заснуть из-за скрипящих пружин. Тогда он замер, лежа на спине с открытыми глазами, и его окружила полная тишина. Когда ты никому не нужен, ты ничего не должен. Раньше эта мысль успокаивала, а теперь от нее стало страшно. Не понимая, как это происходит, лейтенант госбезопасности испытал давящее чувство страха. И оно становилось все сильнее и сильнее. Ему казалось, что тьма и холод вокруг него не пропускают звуки, он был готов встать и включить свет, но где-то вдалеке застучали колеса приближающегося поезда, состав пронесся мимо окна и, зашипев, где-то недалеко остановился.

Иван задержал дыхание, с надеждой вслушиваясь в сторону невидимого поезда. Когда тишина снова начала давить, со стороны дороги донеслись приглушенные крики и лязг железа. Он представил людей, выгружающих длинные металлические рельсы из вагонов, радостных рабочих, как в кадрах кинохроники, и начал считать, как первая далекая рельса гулко звякнула о вторую, вторая о третью, третья о третью. И зациклившись на третьей, с беспокойством подумал, что рано или поздно рельсы кончатся и снова наступит тишина. Далекий лязг перестал приносить успокоение, и при каждом новом ударе металла Иван боялся, что это последний, но когда раздался последний, он уже спал. И не видел, что за окном стоит черный силуэт и смотрит в его комнату, не обращая внимания на падающий снег.

Сквозняк хлопнул незапертой дверью и разбудил Неверова. Солнечный свет не пробивался через плотные зимние облака, зависшие над Безымянкой, и было непонятно, сколько времени. Лейтенант потянулся к стопке вещей на стуле, чтобы достать часы, но вспомнил, что положил их в брюки. Когда он нагнулся, чтобы заглянуть под кровать, холод комнаты впился в сонное тело. Половина десятого, нужно срочно вставать. Иван дал себе еще минуту погреться в постели, и когда секундная стрелка трижды прошла круг, он, злясь на самого себя, сорвал одеяло. Одевшись, ощутил тупую тяжесть в голове. Переспал.

В доме не было слышно ни звука, в коридоре стояла полутьма. Иван Андреевич прошел до прихожей, никого. Открыл входную дверь, мороз обжег ему лицо, на дворе пусто. Где машина? Спать сюда приехал? Неверов вернулся в комнату и попытался сосредоточиться, выгоняя головную боль. Но она не уходила. Стерев грязь с уголка глаза, он открыл портфель, стоявший под стулом, и достал коробочку с бритвенными принадлежностями.

На кухне он нашел только холодный чайник; спичек, чтобы разжечь огонь, нигде не было видно. Налив в маленькую ванночку немного ледяной воды, он тщательно взбил пену из обмылка. Глядя на свое опухшее после сна лицо в маленькое зеркальце на крышке коробочки, Иван Неверов с раздражением провел рукой по светлой редкой щетине на щеках.

Как он ни старался намазать побольше пены, кожа чувствовала холод лезвия, и опасная бритва дергала волосы. Иван Андреевич несколько раз останавливался, пытаясь сдержать злобу, но когда остался только подбородок, в дверь штаба забарабанили, рука дрогнула, и кровь закапала сначала на пол, а потом в подставленную ванночку с остатками пены. Лицо и руки вытереть было нечем. Не промыв лезвие и помазок, Иван бросил их в коробочку и быстрым шагом вернулся в комнату. Наскоро вытер руки и лицо о простынь и открыл незапертую дверь.

Перед ним стоял невысокий человек в штатском. Черты лица уловить не удавалось, так как все внимание притягивал огромный лиловый синяк под левым глазом.

– Никого нет, – невпопад ответил Неверов на незаданный вопрос.

– Как же нет, если я к вам. Вы же приехали из Москвы? У вас же какая-то проверка?

– Кто вы? – отступая от холодного ветра в прихожую и впуская посетителя, спросил Иван Андреевич.

– Владимир Валентинов, Володя, корреспондент и редактор «Сталинской стройки» – печатного органа нашего лагеря, голос производства.

– Я все равно не понимаю, что вам нужно.

Неверов почувствовал, как кровь стекает с подбородка, стер ее пальцами и отступил еще дальше к своей комнате. Журналист последовал за ним.

– Вы ведь человек из столицы – новый человек, было бы интересно узнать ваше мнение о строительстве, о первых впечатлениях.

– Я ничего не понимаю в строительстве. – Иван Андреевич, не отрывая взгляд от синяка, приложил простынь к порезу. – Откуда вам вообще известно о моем приезде?

– Здесь очень тяжело что-то скрыть. – Синяк сощурился. – Вы просто рассказывайте, а я буду записывать.

– Что записывать? – терял терпение Неверов. – Мое расследование носит секретный характер, мне не о чем с вами говорить.

– Расследование?

На улице послышался шум мотора, Иван Андреевич оттолкнул журналиста, набросил шинель и почти выбежал из штаба. Во дворе жена Чернецова над чем-то смеялась вместе с водителем Сережей, помогавшим ей выгружать сумки из машины.

– Доброе утро вам, а мы в Куйбышев за продуктами успели съездить, будить вас не стали…

– А могли бы, я не спать сюда приехал, – оборвал Алию Иван Андреевич. – Не глуши машину, едем.

– Даже не позавтракаете? Вот и Сережа еще не кушал.

– Нет, не надо.

– Заноси в дом, – обратилась к Сергею Алия. – Как хотите, проголодаетесь же.

– Чтоб мигом, – рявкнул на водителя Иван Андреевич.

Сергей кивнул, и они с женой Чернецова исчезли в штабе. Снова почувствовав кровь на подбородке, Неверов оглянулся в поисках чистого снега, во дворе такого не было, и ему пришлось обойти дом в поисках нетронутого сугроба. Протоптанная тропинка и следы огромных сапог под одним из окон. Иван Андреевич прижал снег к порезу и, удивившись гигантскому размеру, подошел ближе. Подняв глаза, он увидел желтые цветочки на занавесках. Какой великан мог стоять под его окнами? Уронив пропитанную кровью льдинку, Иван Андреевич побежал обратно к машине, спасаясь от холода. Следы сбили его с мысли; он сел на переднее сиденье, злость на Сергея немного ослабла.

– Куда едем, товарищ лейтенант? – Сережа с хрустом откусил яблоко.

– В штаб хозчасти, – растирая покрасневшие от снега руки, сказал Иван Андреевич.

– Никого сейчас в штабах не застанешь…

– Ты, ты… – захлебнулся Иван Андреевич, сдерживая себя, чтобы не отвесить водителю подзатыльник, – указывать мне будешь, сучонок?! По званию обращайся!

– Так точно, – промямлил, вжавшись в сиденье, Сережа.

«ГАЗ-61» тронулся и резко вывернул на дорогу, так что яблоко скатилось на пол и упало под сиденье Неверова.

– Долго ехать? – примирительно спросил Иван Андреевич.

– Никак нет, товарищ лейтенант, все рядом, дороги только плохие.

За окном автомобиля мелькали кусты и деревья. Еще не лес, но уже не парк. Несмотря на тишину, спокойствия здесь не было. Небольшие домики встречались редко и стояли по несколько в ряд, будто жались от холода. Иван Андреевич знал, что все они построены недавно, но вид у них был сиротливый: ни резьбы, привычной в крестьянском доме, ни краски, ни заборов, ни огородов. Не было уюта.

– Здесь вольнонаемные живут?

– Нет, товарищ лейтенант, штабы, отделы. Вольные ближе к стройкам.

«ГАЗ-61» остановился у одного из домов. Иван Андреевич вышел из машины, ничего не сказав Сергею, и, быстрым шагом дойдя до двери, потянул на себя тугую пружину. В коридоре, освещенном дневным светом, сидел мужчина за пятьдесят в тулупе.

– Где приемная хозчасти? – спросил Иван Андреевич.

– Будете за мной, – указал коротким пальцем на дверь мужчина.

Иван Андреевич в неуверенности потоптался и сел на стул. Рядом лежала свернутая газета «Сталинская стройка». Он взял ее, прочитал слева под названием «Орган политотдела строительства НКВД» и подчеркнутым мелким курсивом чуть выше «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Далее синим шрифтом был набран заголовок «Борьба с несчастными случаями на производстве» и ниже четыре вертикальных столбца сплошного текста. Иван Андреевич отложил газету и, несмотря на окрик мужчины «Куда без очереди?!», открыл дверь.

В кабинете он увидел сидевшую за столом в верхней одежде женщину. На плечи была накинута вязаная шаль; женщина была похожа на нахохлившуюся птицу.

– Где начальство?

– Кто спрашивает? – Тон холодней ноября.

– Следственный отдел ГБ из Москвы.

Слова не произвели на женщину никакого эффекта. Она подняла широко расставленные водянистые глаза на Ивана Андреевича, и взгляд на долю секунды задержался на петлицах.

– Все на объектах, вы по какому вопросу? – тем же меланхоличным голосом спросила она.

– Вы похоронами занимаетесь?

– По какому конкретно вопросу? – раздельно, но без раздражения спросила женщина.

– Вы слышали о гибели начальника отдела снабжения и его зама? – В ответ она медленно кивнула головой, приглашая к продолжению. – Вы их хоронили?

– Я лично никого не хоронила.

– Кто может дать мне ответ?! – теряя терпение, выкрикнул Иван Андреевич.

– Спросите в штабе снабжения, наверное, они похороны и организовывали.

– То есть не ваш отдел этим занимается?

Женщина отрицательно помотала головой и опустила взгляд на документы. Иван Андреевич понял, что больше для нее не существует, и вышел на улицу, нечаянно хлопнув тяжелой дверью.

– В штаб снабжения, – шумно выдохнув, сказал Иван Андреевич, садясь на переднее сиденье.

– Разрешите обратиться? Там тоже никого не найдете, – робко сказал водитель, выворачивая машину со двора. Сергей чуть приподнялся на сиденье, объезжая рытвину, и быстро добавил: – Товарищ лейтенант.

– Ты думаешь, я из удовольствия с тобой катаюсь?

– Никак нет, товарищ лейтенант, – бросив на Ивана Андреевича быстрый взгляд, ответил водитель.

Через несколько минут они остановились у почти такого же дома. Иван Андреевич встал у открытой двери кабинета, где молодой военный стоя разговаривал по телефону. Офицер приветливо улыбнулся лейтенанту и, моргнув, дал понять, что сейчас освободится.

– Ага, ага. Да, – бесконечно повторял молодой человек в трубку, иногда подмигивая Ивану Андреевичу, затем сказал: – Да, Берензон мне говорил об этом.

После этих слов он повесил трубку и как бы в растерянности помотал головой.

– Вы по какому делу?

– Следственный отдел из Москвы, лейтенант ГБ Иван Неверов, по поводу гибели вашего начальника и его заместителя. – Собеседник сочувственно кивал. – Ваш отдел занимался похоронами?

– Знаете, нет, – протянул молодой человек. – Этим хозчасть занимается.

– Я там уже был, и они направили к вам.

– Поймите, я здесь недавно, с прежним начальством не работал, могу просто не знать, – не изменившись в лице, ответил военный.

– А где ваш новый начальник?

– На объекте, на объекте. Задам ему вопрос, как увижу. Как с вами связаться?

– Я живу в штабе у Чернецова.

– Понял, понял, ага, рад бы помочь, но сейчас…

– Много работы, – перебил его Иван Андреевич. – Вы что-нибудь о гибели Опарина и Чащина знаете?

– Разбились на машине, говорят. Я, если что разузнаю, позвоню вам в штаб, имя не запомнил, повторите, я запишу.

Иван Андреевич махнул рукой и вышел не прощаясь.

– Куда едем? – после долгой паузы спросил Сергей.

– В политотдел.

– Товарищ лейтенант, разрешите…

– Чего еще?! – с раздражением выдавил Иван Андреевич.

– Сейчас обед, на обеде все. В столовой начальской. Там только если кого найдете. И нам бы пообедать, товарищ лейтенант.

– Давай в столовую, – после раздумий согласился Иван Неверов.

У одноэтажного здания столовой стояло несколько автомобилей. Дверь открывалась, выпуская пар, и офицеры НКВД, быстро, закуривая, расходились в разные стороны. Не дожидаясь Сергея, Иван Андреевич вошел внутрь и ощутил холодной кожей неприятный влажный пар, шедший из кухни. В нос ударила вонь щей на кислой капусте.

Иван Андреевич повесил шинель на свободную вешалку и пошел к раздаче. Продвигаясь вместе с очередью, он получил тарелку щей без мяса, тарелку разваренной белесой гречки без подливки, два непохожих куска хлеба и стакан компота из сухофруктов, представленных плавающей на поверхности одинокой изюминкой. Иван Андреевич пожалел, что вчера съел так мало тушеной картошки за столом Чернецова. Оглядев зал, он увидел, как освободился столик, и поспешил его занять. Сергей, все еще стоявший в очереди, говорил о чем-то с неизвестным Неверову лейтенантом НКВД, потом улыбнулся раздатчице, видимо отлично его знавшей. Иван Андреевич перевел взгляд на окно, серое от пыли, с россыпью застывших ошметок грязи от пробуксовавшей когда-то под ним машины.

– С осени окна не мыли. Степан Андреевич Серов, лейтенант ГБ, политотдел. – Мужчина подсел за столик Ивана Андреевича. – Не помешаю? Сергей сказал, что вы к нам собирались.

– Иван Андреевич, следственный отдел из Москвы. – Неверов протянул руку через стол, задев манжетой гречку.

– Тезки по батюшке, – улыбнулся Степан Андреевич и стал есть щи, глядя в тарелку.

Волосы черные, с залысинами, блестят, лицо круглое, губы тонкие, на вид ровесник. Иван Андреевич увидел все, что хотел, и тоже принялся есть, отдаляя начало разговора.

– С детдома их ненавижу, – отставил тарелку Степан Андреевич и, в свою очередь, принялся изучать Неверова.

– Кого?

– Щи из кислой капусты. Я когда был ребенком, только об этом и мечтал: вырасту, выйду из детдома и буду есть все, что захочется. Но приходится есть, что дают, верно? – Неверов неопределенно кивнул, ожидая продолжения. – По правде сказать, могли бы готовить получше, все стараются, как-никак всем силы нужны. Но не такое сейчас время, чтобы жаловаться, правильно я говорю?

Политработник ждал реакции, но Иван Андреевич ответить не мог, запивая сухую гречку большими глотками жидкого компота. На вкус как вода с сахаром, еще больше захотелось пить.

– Я здесь по поводу смерти начальника отдела снабжения и его зама. Никто мне толком ничего сказать не может. Все с чужих слов повторяют, что они разбились на машине, а больше ничего не знают.

– И я вам то же самое повторю. – Степан Андреевич смотрел на Ивана Андреевича с чуть заметной иронией, потом его глаза потеряли всякое выражение, и он чуть слышно спросил: – А что, есть сомнения?

– Есть анонимка, – решился сделать ход Иван Андреевич.

– Что в ней?

– Говорится, что это не случайно.

– Случайно ничего не бывает, ведь так? – сказал политработник после раздумий. Иван Андреевич не смог сдержать разочарованный вздох, что не укрылось от собеседника. – Вам же какие-то документы нужны? Доказательства? Попробуйте в Куйбышеве поискать.

– В Куйбышеве их даже не хоронили.

– Попробуйте поискать, где хоронили, – раздельно произнес Степан Андреевич, глядя Неверову в глаза.

– У вас здесь есть морг?

Политработник допил компот и поморгал.

– Самообслуживание, – пояснил он, складывая тарелки обратно на поднос.

Иван Андреевич последовал его примеру.

Они вместе оделись и вышли на улицу. Сергей еще не доел, и в машине никого не было.

– Не курите? Я тоже. Это правильно. Неофициально, не для записи. – Иван Андреевич обратился в слух. – Говорят, покойный Чащин неровно дышал к Зое Чернецовой, вы же в штабе остановились, видели ее, да? Кому-то здесь могло это и не понравиться…

«…Трудящиеся колхозной деревни, снабжая страну и фронт сельскохозяйственными продуктами, активно помогают Красной Армии громить фашистских оккупантов, – Степана Андреевича прервал повтор утренней сводки из репродуктора над столовой. – Выполнив план хлебопоставок и сдав натуроплату за работы машинно-тракторной станции, колхозы Минусинского, Манского, Ермаковского, Ачинского и ряда других районов Красноярского края продали государству около миллиона пудов хлеба…»

– Ай молодцы! – не стал дослушивать политработник уже заученную сводку. – Удачи вам, товарищ лейтенант.

Не пожав руки, Степан Андреевич энергично зашагал по дороге. Из столовой выбежал Сережа, на ходу надевая шапку.

– Извините за задержку, товарищ лейтенант. Куда едем?

– В больницу.

– В Куйбышев?!

– Ваша местная больница где?

– Наши все в Куйбышев лечиться ездят, товарищ лей…

– Лагерная, дурак! Морг при ней есть?

– Так точно, товарищ лейтенант.

Отъехав от столовой, машина соскользнула с дороги на развилку, и ее затрясло на ухабах.

– Туда ехать дольше, товарищ лейтенант, дорога еще хуже, – пояснил Сергей. – Через лагерь проедем и в сторону Красной Глинки.

Это название лейтенанту ни о чем не говорило. Сквозь голые деревья он увидел квартал из четырехэтажных каменных домов, будто перенесенных из другого места. Такие дома строили и в Москве. Столица не была для Неверова родной, но при виде знакомых зданий сердце кольнуло тоской. Даже в осажденном фашистами городе он чувствовал себя уверенней, чем здесь.

– Это что за дома?

– Да сразу уже здесь стояли, не знаю, товарищ лейтенант. Главные, всякие специалисты, наверное, здесь должны жить. Так вообще они на стройках ночуют, а семьи-то сюда мало везут.

– Чего не везут?

– Не могу знать, товарищ лейтенант. Может, не доехали еще, – пожал плечами Сергей. – А может, лагеря боятся.

Иван Андреевич отвернулся, но что за окном, не замечал. Кто мог быть против ухаживаний Чащина за Зоей? Отец? Тот инженер? Он сказал, что все здесь не так. Его, что ли, анонимка? Так ему должна быть выгодна смерть соперника, зачем бередить?

«ГАЗ-61» остановился перед шлагбаумом, караульный в тулупе отдал честь и поднял заслон. Иван Андреевич оказался по другую сторону колючей проволоки. Мир резко изменился, и лейтенант не сразу понял почему. Здесь не было деревьев и почти не было снега. Всюду застыла комьями изрытая грязь, в одном месте торчал вмерзший изорванный сапог, напоминавший, что совсем недавно стояла дождливая осень. Низкие бараки чередовались с просевшими палатками, дрожавшими на ветру. Людей не было. Все на стройках. Выехав с Безымянки, автомобиль начал подниматься в гору и потащился за грузовиком. Объехать его никак не получалось, Сергей несколько раз попытался вывернуть то справа, то слева, но потом смирился. Иван Андреевич изучал кузов, потому что смотреть больше было не на что. Над кузовом бился на ветру брезент. Когда грузовик подпрыгнул на кочке, груз подскочил, и Неверову на секунду показалось, что он видел безголовый труп. Уточнять у Сергея он постеснялся. Дорога шире не стала, и они ехали за грузовиком до самого конца.

– Это, что ли, больница? – спросил Иван Андреевич, указывая на ряд бараков и стоявшие перед ними автомобили.

– Так точно, товарищ лейтенант, сам здесь ни разу не был, не знаю, куда вам точно нужно.

Когда машина остановилась, Иван Андреевич глубоко вдохнул, набрал в легкие побольше теплого воздуха и, открыв дверь, побежал через холод к ближайшему бараку. Рывком открыл дверь и остановился от резкого запаха, ударившего в ноздри. Вдохнув на этот раз морозного воздуха, Иван Андреевич шагнул в полутьму барака. Одной рукой зажимая нос, он прошел через предбанник и решительно открыл вторую дверь. Запах испражнений был таким густым, что Неверова вывернуло на пол, схватившись рукой за дверной проем, он сделал инстинктивный вдох и выблевал остатки обеда.

Сквозь стоявшие в глазах слезы он различил во мраке лежавшие на нарах скелеты, некоторые из них извивались и стонали: лейтенант ГБ был самой меньшей из их забот. Сглотнув заполнившую рот кислятину, Иван Андреевич выбежал из барака.

Сергей через стекло автомобиля испуганно смотрел на побледневшего Ивана Андреевича, сплевывающего густую слюну и заходившегося матом, потом с облегчением увидел, что он идет к другому бараку, а не к нему.

За следующей дверью Неверова ждал жуткий женский крик. Лейтенант замер от неожиданности, и между его ног, задев штанину, пробежала черная тощая ободранная кошка с большим белым пятном на груди, от грязи превратившимся в темно-серое. В зубах кошка держала что-то красное, возможно мясо. Проследив взглядом, Иван Андреевич увидел, как кошка одним прыжком запрыгнула в открытое окно кабины грузовика, и тот, словно ждал именно ее, тронулся, выворачивая на дорогу к Безымянке.

Женский крик вернул Ивана Андреевича к бараку, он вошел внутрь. По всему помещению, как ширмы, были натянуты несвежие белые простыни, они покачивались от сквозняка, на них танцевали тени от неярких желтых ламп. За одной из них повторился вопль, Неверов подошел к ней и поднял занавес.

– Тебе чего надо? Ты отец? – Перед лицом Ивана Андреевича встала невысокая коренастая женщина в белом халате.

– Нет, я ищу главврача, – растерялся Неверов.

– В самом конце, – резко задергивая занавеску, ответила пожилая медсестра.

– Быстрее, кажется, головка появилась, – позвал ее женский голос из-за занавески.

– Ходят, как к себе, – не понижая голоса, пояснила медсестра. – Тужься, родная, тужься.

Иван Андреевич дошел до конца барака и постучал. Никто ему не ответил. Неверов толкнул дверь и оказался в маленьком тесном кабинете. В углу у плотно занавешенного окна стоял стеклянный шкаф, рядом, занимая почти все пространство комнаты, стол. За ним спиной к двери сидел человек в верхней одежде. Его широкие плечи были опущены, а голова склонилась так низко, что казалось, человек спит. Иван Андреевич обошел его и встал напротив.

Врач поднял на Неверова красные глаза, чуть встряхнул головой и, проведя рукой по черной щетине, спросил:

– Как имя, на что жалуемся?

– Иван… Постойте, вы же пьяный, – строго сказал Иван Андреевич. – Вы что здесь развели?! Вы как выглядите?!

– Не поверите, вчера ездил на осмотр этапа, украли бритву из несессера… Вы как будто не местный, что так нервничаете, лейтенант? – Врач еще раз провел рукой по щекам.

– У вас тут полный барак дерьма…

– И не один. Только у вас, а не у меня, – твердо перебил Ивана Андреевича врач. – Ваш говенный лагерь. Что, не нравятся больные пеллагрой?! Возьми лопату и выгреби, а потом себя убрать не забудь, лейтенант.

– За такие слова, – Иван Андреевич старался говорить спокойно и хладнокровно, но сердце колотилось, а горло сжимала горячая ярость, – ты, падла, знаешь, что я с тобой сделаю?

– Ничего ты со мной хуже этого, – врач спокойно обвел комнату рукой, – уже не сделаешь…

Дверь распахнулась, и на пороге появилась медсестра. Передник у нее был в крови, сухие жилистые руки – тоже.

– Родила мальчика, на три с половиной. Здоровый, ух! – Медсестра шмыгнула носом и вытерлась тыльной стороной ладони. – Спрашивает, как назвать?

– Назовите Ваней, – улыбнулся ей врач.

Иван Андреевич вышел из кабинета вместе с медсестрой.

– Я из следственного отдела. – Женщина напряглась. – Мне надо знать все о гибели начальника снабжения и его зама.

– Разбились на машине, говорят, – не понимая, к чему клонит лейтенант, ответила медсестра.

– Это я уже слышал, мне надо знать, кто вскрытие проводил, какова причина смерти.

– Откуда мне знать?

– У вас здесь морг есть? Вскрытия проводят?

– Морг есть для больничных, а вскрывать некогда. Если каждого вскрывать, кто живых лечить будет? Вот Игорь Владимирович с утра до ночи зэков осматривает, пальцы обмороженные режет, вчера трепанацию делал, другому кишки зашивал, третьему…

– Я понял. То есть у вас не вскрывают, и начснаба к вам не привозили?

– Да кто ж такую шишку сюда повезет? Сюда и мельче стараются не заглядывать…

– Ма-а-ать, подыхаю, – раздался хриплый мужской голос из-за одной из простыней.

– Иду, бегу, миленький, – вытирая на ходу руки о подол, нежно приговаривала медсестра.

За стенами медицинского барака кончался последний короткий день осени. Небо темнело быстрее, чем успевал ехать «ГАЗ-61». Позади Ивана Андреевича под белым льдом текла тихая черная Волга, впереди Ивана Андреевича далекими огнями прожекторов ждала Безымянка. Фары, выхватывавшие силуэты редких караульных вышек, на несколько секунд устремились вверх. Потом автомобиль скользнул вниз – и тьма, обступившая его, была так густа, что хотелось включить дворники и стереть ее с лобового стекла.

Иван Андреевич прокручивал в голове два последних дня и не узнавал себя. Почему в Москве ему так легко было оставаться спокойным, и почему здесь все не так? «Здесь все не так», – всплыл шепот в темноте коридора.

– Поедем в первый район, к инженеру. Он вчера на ужине был.

– Поздно уже, товарищ лейтенант…

– Ты опять капризничаешь, сучонок? – тихо и от этого страшно спросил Иван Андреевич.

– Никак нет, товарищ лейтенант, – проглотил обиду водитель. – Сейчас со строек зэков поведут, через колонны не проедем.

– Проедем, – так же тихо, неизвестно кому, пообещал Неверов.

Свет далеких прожекторов давно исчез, дорога опять стала хуже, и Сергей сбросил скорость. Из тьмы проступили силуэты двухэтажек, уже достроенных и только начатых; оконные проемы без рам и строительный мусор вокруг напоминали военную хронику, а не строительство мирных домов.

Автомобиль вильнул, объезжая огромную, наполовину закопанную в земляной холм трубу, и выехал на широкую площадь, чтобы остановиться, пропуская колонну зэков. Они плелись в свете фар, слишком ободранные, чтобы быть людьми, но еще слишком осязаемые, чтобы стать призраками.

– Посигналь, пусть расступятся.

– Не надо, товарищ лейтенант, – негромко сказал Сережа, и, глядя в глаза колонны, ослепленной фарами, Неверов понял, что водитель прав.

– Сергей, выключи свет, – через минуту попросил Иван Андреевич.

Автомобиль поглотила толпа. Они обтекали корпус, иногда их рваная одежда задевала о борта, и шорох толпы как будто от этого усиливался. Иван Андреевич чувствовал, как по нему скользят чужие враждебные и равнодушные взгляды и, встретившись с одним из них, черным, прожигавшим насквозь, он отвел глаза и провел рукой по залысинам. Через стекло долетали обрывки редких и тихих разговоров:

– …Плохая будет ночь… …а мы кто? …от Маркова рожает… …Дед на него станок свалил, отвечаю… …тебя, мудака, сейчас спрашиваю… …Берензон не велел… зажал ее, говорят…

Вслушиваясь, Иван Андреевич водил костяшкой пальца по стеклу, как вдруг по колонне прошла дрожь, и толпа живой волной схлынула к обочине, Сережа мгновенно завел мотор. В свете фар к машине быстрым шагом приближался маленький силуэт.

В черном полушубке с небрежно наброшенным красным шарфом шла Зоя Чернецова. Сначала Иван Андреевич испугался: как девушка может оказаться одна среди тысяч выродков? Но бросив взгляд на зэков, с еще большим удивлением понял: они ее боятся. Такие вещи Неверов очень хорошо понимал и еще лучше чувствовал.

– Зоя Геннадьевна, вас подвезти? – самым подобострастным тоном спросил лейтенант, открыв дверь, когда она приблизилась к машине.

– Благодарю, не надо, – на ходу ответила Зоя, но узнав Ивана Андреевича, остановилась, и недобрая ухмылка появилась на ее лице, не сочетаясь с умилительно румяными от мороза щеками. – А вы куда так поздно собрались?

– Да вот так вышло… А вы случайно не знаете, Зоя Геннадьевна, где я могу найти инженера Зимонина?

– Я за ним следить не приставлена. В последний раз был на ТЭЦ, у него там сварщик сверху слетел. Холодно мне и некогда с вами стоять. – Рука в красной рукавичке взлетела в прощании.

– Конечно, конечно, а то смотрите, машина в распоряжении, – тихо договаривал Иван Андреевич уже ушедшей Зое и сел обратно. – Не боится вот так одна, среди зэков.

– Кто ж ее тронет, товарищ лейтенант? – усмехнулся Сергей. – Дураков нет.

– Ну, мало ли… – приглашал к разговору Иван Андреевич. – Им что терять, их только убить можно.

– Убить можно по-разному, товарищ лейтенант, – сказал Сергей и, чтобы не продолжать, спросил: – Едем на ТЭЦ, товарищ лейтенант?

Иван Андреевич кивнул. Автомобиль вывернул на появившуюся вторую колею и медленно поехал вдоль бесконечной колонны, мимо строек, больших и маленьких, мимо бараков, палаток, сараев, куч щебня, песка, мерзлой земли, глины, черного снега, штабелей досок, штабелей бревен, бобин, вышек, заборов с колючей проволокой и без, пустых тракторов, грузовиков, кирпичей, угля, вагонеток, стальных прутьев, телеграфных столбов, редких фонарей, частых прожекторов и людей, нелюдей, в шапках и обмотках, в сапогах из кожи и в сапогах с подошвами из покрышек, в фуфайках разной степени рваности, залепленных грязью, тех, кто шел сам, и тех, кого несли товарищи, с уставшими худыми лицами, с глазницами, откуда на лейтенанта ГБ смотрело то, у чего нет имени. Иван Андреевич помотал головой, разгоняя морок; тот не исчез, но преобразился в огромное здание с трубой, чье жерло было так высоко, что казалось, его дым создает небо.

– ТЭЦ, – прошептал Неверов, невольно пригибаясь на сиденье и поднимая глаза вверх, чтобы рассмотреть, где заканчивается труба.

Сергей подъехал к центральному входу, Иван Андреевич привычно перебежал от машины к двери и очутился в просторном холле. Стоявший на дежурстве охранник, такой молодой, что был больше похож на девушку, отдал честь, но документы проверил и фамилию лейтенанта записал, сказав, что Зимонин на втором этаже в своем кабинете.

Иван Андреевич медленно поднялся по темной узкой лестнице с холодными стальными перилами. Справа от него была стена, состоявшая из огромного окна, но внутри было светлее, чем снаружи. В длинном коридоре не горела ни одна лампочка, Неверов проклинал все безымянские здания, пока не увидел из-под двери узкую полоску света.

Александр Зимонин его не ждал и, когда лейтенант госбезопасности появился на пороге, испуганно вздрогнул.

– Это вы, – с облегчением выдохнул инженер.

– А вы кого-нибудь еще ждали?

– Нет-нет, в том и дело. Никого не ждал, – рассеянно бормотал Зимонин, поднялся из-за стола и снова сел, рассматривая бумаги, будто они там только что появились. – Читали интервью с Ильюшиным во вчерашней «Волжской коммуне»? Вот послушайте: «Геройская отвага и блестящее мастерство сталинских летчиков, самоотверженный труд рабочих авиационной промышленности»… Вот это ведь и про нас!

– Вы меня газету почитать приглашали?

– Нет, конечно нет…

– Вам что-нибудь известно о смерти начснаба?

– Точно ничего сказать не могу.

– Хорошо, что вы мне вчера хотели сказать, почему шептали в штабе, что здесь «все не так»? – Иван Андреевич видел, что инженер боится, нужно было его мягко подтолкнуть.

– Пойдемте, я покажу вам котельную, лучше турбину, мы запустили первую турбину мощностью в двадцать пять тысяч киловатт, – быстро и громко заговорил Зимонин, надевая пиджак поверх свитера и увлекая за собой Ивана Андреевича. – Скоро мы запустим вторую турбину, уже проводили испытания. Нам бы побольше специалистов, работа сложная, зэков стараемся к ней не подпускать…

Они спустились по лестнице, свернули в другой коридор. Гул турбины становился громче. Иван Андреевич уже с трудом разбирал слова инженера о плане, об электричестве, о новых производствах – и вдруг за очередной дверью вместо котельной оказалась тишина улицы. Внутренний двор, с трех сторон высокие стены, наверху черное небо. Темно как в колодце, но ветер сюда не проникал.

– Здесь никто не услышит, – тихо заговорил Зимонин, приблизившись к Ивану Андреевичу почти вплотную, так что лейтенант почувствовал от него неожиданный легкий запах женских духов и коньяка. – Не подумайте, что я сошел с ума. Здесь, в смысле в лагере, орудует банда или убийца, не знаю, всем, всем подряд режет горло, не просто надрез, а от уха до уха. Сначала охранник один, потом продавец из ларька, прораб в прошлом месяце, вчера ночью бригадира каменщиков вот так же зарезали…

– Вы это мне хотели сказать?

– Да, но послушайте, Опарин с Чащиным ведь не просто пропали. Мы с Чащиным знакомы были, – инженер запнулся. – Ну, не близко, конечно. Но он именно этого боялся перед смертью, мы с ним как раз об этом разговаривали, а потом нам говорят, они разбились на машине. А тел-то никто не видел…

– Да кто вам всем про аварию наговорил?!

– На собрании штабном объявили, Чернецов, наверное, не знаю, там или нет впервые услышал…

– И вы из-за этих фантазий идиотских анонимку в Москву написали?! – Иван Андреевич испытал сначала прилив ярости, но тут же понял, какое это облегчение: дело закрыто, завтра можно ехать в Куйбышев, нет, прямо сегодня. Неверов рассмеялся.

– Нет, я ничего не писал, – с опаской глядя на смеющегося лейтенанта, серьезно ответил Зимонин. – Никакой анонимки.

– Зачем отпираетесь? – немного успокоившись, спросил Иван Андреевич. – Мы свои источники никому не выдаем.

– Я не писал, зачем мне врать? Что в ней говорится?

– Говорится, что смерть начальника отдела снабжения Безымянлага Опарина не случайна, что он убит.

– И все?

– Все.

– И ни слова про Чащина?

– Нет, только про начальника. – Иван Андреевич представил машинописные буквы анонимки.

– Это он ее написал. Мы обсуждали возможность анонимки, но если я ее не писал, значит, он ее написал, – шептал самому себе Зимонин.

– Да кто?!

– Леня Чащин, заместитель Опарина.

– Они ж в машине оба разбились!

– Конечно, оба, так говорят, – на этот раз Зимонин нервно рассмеялся. – А кто их видел?! Я их даже на собраниях парой не припомню! Он узнал о смерти начальника, понял, что он следующий, и успел отправить анонимку…

– И какие доказательства?

– Никаких, только тела Опарина и Чащина могут доказать, что их зарезали, – после раздумий ответил инженер.

– И где их найти?

– На кладбище, где ж еще…

Холод пробирал до костей даже одетого в шинель Неверова. Зимонина, простоявшего все это время в одном пиджаке, била дрожь. Он обхватил себя руками и часто шмыгал носом.

– Пойдемте, вы простудитесь.

– Вы, вы мне не верите, – стуча зубами, проговорил Зимонин. – Пожалуйста, сделайте что-нибудь, я следующий.

– Почему вы так думаете? – уже внутри спросил его Иван Андреевич.

Вместо ответа Зимонин приложил к губам палец и помотал головой. Они опять пошли долгими темными коридорами, и когда инженер снова заговорил о котельных, Иван Андреевич понял: выход близко. Зимонин сердечно попрощался с лейтенантом, явно разыгрывая сцену перед дежурившим вохром, но напоследок сжал руку так, что Неверов чуть не вскрикнул.

– Теперь в штаб, товарищ лейтенант? – заводя «ГАЗ-61», с надеждой спросил Сережа.

Иван Андреевич устало кивнул. Пустой желудок ныл от голода, вернулась утренняя головная боль. В машине было тепло, и Неверова укачало.

– Плохая сегодня будет ночь, товарищ лейтенант, – у Ивана Андреевича хватило сил только на то, чтоб еще раз кивнуть. – Здесь это понимать начинаешь, то ли от погоды зависит, то ли еще от чего, только недобрая сегодня будет ночь.

Неверов его не слышал. Веки опустились, и для него наступила его личная ночь. Слова водителя слились с шумом мотора, ставшим гулом турбин, подбородок с плохо выбритой щетиной терся о грубый воротник шинели, лейтенант это чувствовал, но тело было уже не его. В полудреме он приоткрыл один глаз и увидел за окном белое поле с бараками. Откуда в Верхнем Аблязове они взялись? Он спит, сидя на лавке, слева сидит отец, справа – мать. Отец трясет его за плечо и говорит: «…Физическое и моральное состояние немецких войск быстро падает. Для поднятия настроения солдат немецкое командование вынуждено перед каждой крупной операцией обещать солдатам отпустить их домой, если они выполнят поставленную перед ними задачу… Обещание, конечно, выполнено не было…»

– Приехали, товарищ лейтенант.

Иван Андреевич вынырнул из сна и услышал диктора вечерней сводки раньше голоса Сережи. Стряхнув руку шофера с плеча, он молча открыл дверь и, неуклюже ступая на затекших ногах, зашел в штаб.

В прихожей, как всегда, было темно. Неверов, туго соображая со сна, долго вспоминал, в какой стороне его комната. Потом заметил очертания Вити, сидевшего на стуле. Неверов уже набрал воздуха, чтоб приказать ему встать при виде старшего по званию, но тут свет вспыхнул, резанув глаза, и перед лейтенантом возник Чернецов.

– Тебя где носит, мать твою! Павел Александрович Морозов приехал, уже час тебя дожидается, мигом наверх! – яростным шепотом заговорил Чернецов.

Не сказав ни слова, Неверов поспешил за главным инженером, сам не понимая, чего он боится и почему старается идти так бесшумно. Иван Андреевич вошел в ту же комнату, где вчера просматривал документы, принесенные Берензоном, и остановился метрах в двух от стола, где сидел начальник Безымянлага Павел Александрович Морозов. Подойти ближе Неверов не смог. Он бросил быстрый взгляд на человека перед ним, но ничего, кроме своего страха, не увидел.

– Лейтенант следственного отдела ГБ Иван Неверов прибыл из Москвы для…

– Я знаю, для чего вы прибыли, – тихо, но строго прервал его Морозов. – Нашли что-нибудь подозрительное?

– Никак нет, товарищ старший майор, – глядя выше головы Морозова, ответил Неверов.

– И не найдете. – Голос начальника смягчился, и Иван Андреевич осмелился опустить глаза. – Потому что нет в их смерти ничего подозрительного. Вы со многими сегодня встретились, со многими побеседовали. Что вам отвечали?

Иван Андреевич видел широкое лицо, густые пшеничные волосы, зачесанные направо, светлые кустистые брови и крупный нос с большими ноздрями. Выглядит на пятьдесят, но полон сил. На мгновение Неверов столкнулся с Морозовым взглядом, но светлые глаза начальника ничего не выражали.

– Что вам отвечали? – повторил вопрос Морозов.

– Одно и то же, товарищ старший майор: что Опарин и Чащин разбились на машине.

– Потому что так и есть, – изрек Павел Александрович, и слова его были тяжелее печати, закрывающей дело. – Напишите об этом рапорт, и завтра утром машина доставит вас в Куйбышев.

Последние слова Морозова звучали мягко, совсем не как приказ, и Неверов набрался сил возразить:

– Но ведь анонимку кто-то написал?

– И вы же выяснили, кто это? – В голос вернулся холод.

– До конца не уверен, товарищ старший майор, но главный инженер первого района высказывал мысли, что смерть Опарина и Чащина не была случайностью. – Эти слова вызвали на лице Морозова то, что можно было принять за легкую досаду.

– Знаем, знаем, – с легким выдохом сказал начальник. – Человек он молодой, а район у него самый сложный, не все справляются с такой ответственностью. Товарищ Зимонин просто устал, переутомился. Всем нам нужен отдых, но кто нас в такое время отпустит отдыхать, верно, лейтенант?

– Так точно, товарищ старший майор.

– Вот я вас и отпускаю, с чистой совестью. Напишите рапорт, все как есть. И завтра в Куйбышев, там отзвонитесь начальству и с оказией в Москву. – Неверов кивнул, поняв, что разговор окончен, и отдал честь. – И позовите мне Чернецова, он мне нужен.

– Так точно, товарищ старший майор, – еще раз сказал Иван Андреевич, и, когда выходил, половицы под ним не скрипели, как будто он ничего не весил.

Отослав ждавшего на лестнице Чернецова к Морозову, Иван Андреевич добрался до своей комнаты и, включив свет, обнаружил на стуле ужин. Холодная белесая гречка без подливки и тарелка щей из кислой капусты, подернутая белой лентой застывшего жира по кромке. Это было очень невкусно, но голод выворачивал желудок. Через силу затолкав все это в себя, Неверов очень захотел пить и уже собирался дойти до кухни, но в дверях появился Чернецов.

– До утра у тебя Сережу забираем, ЧП в первом районе. Мы с Павлом Александровичем уезжаем. Чуть не забыл, вечером заходил Берензон, передал тебе это, – Чернецов протянул Ивану Андреевичу папку с завязанным узлом. – Ты спросить что-то хочешь?

– Мне б попить чего-нибудь.

– Вот тебе от меня прощальный подарок, – достав из внутреннего кармана пальто небольшую бутылочку, сказал Чернецов. – Настоящий армянский.

– Я не пью, мне воды бы.

– А на кухне в чайнике. Я побежал. Может, и не увидимся больше, – с видимым облегчением засунув коньяк обратно, бросил Чернецов и, взмахнув рукой, ушел.

Наверху прогремели тяжелые шаги Морозова; он спустился по лестнице, хлопнула входная дверь. Неверов не смог заставить себя выйти из комнаты, пока не услышал звук отъезжавшей машины. Потом прошел на кухню по темноте и, жадно присосавшись к горлышку чайника, пил чуть теплую кипяченую воду. Дом молчал. Алия не готовила ужин, значит, в штабе ее нет. Морозов и Чернецов уехали с Сергеем. Зоя была далеко от штаба, куда она шла, неясно. Держась рукой за стенку, Иван дошел до своей комнаты, включил свет и выглянул в коридор. Вити на его стуле тоже не было. Лейтенант был в доме один.

Неверов сел на кровать и, с трудом развязав шнурки папки, переданной от Берензона, увидел в ней несколько листов. На первом было написано: «Результаты вскрытия тела начальника отдела снабжения С.В. Опарина». Иван Андреевич быстро пробежал глазами по рукописному тексту. «…Множественные переломы…», «…ушибы внутренних органов…», «…смерть наступила предположительно в результате закрытой черепно-мозговой травмы…». Подпись: Врач И.В. Шеин.

Второй лист той же ручкой и тем же почерком: «Результаты вскрытия тела заместителя начальника отдела снабжения Л.О. Чащина», «…множественные ссадины…», «…разрыв органов…», «…смерть наступила предположительно в результате внутреннего кровотечения…». Подпись: Врач И.В. Шеин.

Третий лист, машинопись с исправлениями карандашом: «Докладная записка начальника транспортного отдела…», «…техническое состояние автомобиля на момент выхода из гаража было отличным, что засвидетельствовал дежурный старший механик…», «…в результате аварии передняя лобовая часть автомобиля «ГАЗ-61» сильно деформирована…», «…автомашина восстановлению не подлежит…», «…прошу списать с баланса…». Подпись начальника, подпись дежурного механика.

Четвертый лист, красным карандашом: «…работник оперативного отдела, прибывший на место происшествия, зафиксировал смерть…», «…предположительно Чащин, находившийся за рулем, не справился с управлением…», «…по словам очевидцев, автомобиль «ГАЗ-61», объезжая выбоину…».

Лист пятый и последний, машинопись: «…отделом хозчасти организованы похороны на лагерном кладбище на участке «Мехзавод»…», «…коллеги покойных по отделу снабжения на предоставленной автомашине…».

Оставалось только все это переписать. Он достал письменные принадлежности из портфеля, положил начатый вчера рапорт на стул и низко склонился над ним, сидя на кровати. Неверов дышал на замерзшую баночку чернил. Два дня пустых разговоров. Старшего лейтенанта за это не дадут. Это расстраивает, но это справедливо. Иван Андреевич почесал щетину на лице, наткнулся на порез на подбородке, подцепил ногтем болячку и почувствовал на пальцах кровь. А, к черту, прикладывая к ранке бумагу, подумал Неверов, будут другие дела, лучше сгинуть в осажденной Москве, чем в этом погребе.

«30 ноября 1941 года мною были проведены беседы с коллегами погибших и очевидцами аварии. Также мне удалось опросить врача, проводившего вскрытие, и сотрудников ГБ, близко знавших покойных. Документы прилагаются. Касаемо автора анонимного письма, послужившего началом расследования, все указывает на то, что им является главный инженер первого района ИТЛ Безымянлаг А. Зимонин. Изучение степени его благонадежности в цели расследования не входило, однако коллеги описывают его как склонного к упадничеству и паникерским настроениям. Считаю целесообразным доложить о его поведении в местный политотдел и поставить за ним пристальный надзор. Не обнаружив состава преступления в гибели С.В. Опарина и Л.О. Чащина, прошу считать дело закрытым».

Иван Андреевич посмотрел на часы – было десять минут первого – и подписал страницу: «Лейтенант следственного отдела ГБ И.А. Неверов. 1 декабря 1941 года». В дороге надо будет переписать и дополнить.

Иван Андреевич положил рапорт в папку с документами Берензона, завязал тесемки и взял портфель на колени. Он собирался убрать дело, но обратил внимание, что в портфеле не было коробочки с бритвенными принадлежностями. Неверов заглянул в каждое отделение, посмотрел под сложенной рубашкой. Бритвы не было.

Вспомнились слова Зимонина о перерезанных глотках. Он один в штабе. Глупости, это просто усталость, переутомление. Пытаясь успокоиться, он обернулся, чтобы поискать коробочку на кровати под скомканным, испачканным его кровью одеялом, и краем глаза увидел за окном темный силуэт. Иван Андреевич медленно перевел взгляд, хотел что-то крикнуть, но из горла вместо этого вырвался жалкий хрип. Силуэт за окном дернулся, и ужас Неверова сменился яростью. Он оглядел комнату, прикинул, как долго огибать дом, и в ту же секунду бросил стул в окно. Ему показалось, что ледяной ветер ворвался в комнату раньше, чем послышался звон стекла.

Схватив одеяло, Неверов выдернул им осколки из рамы и выпрыгнул наружу. Словно освещая сцену, облака над Безымянкой порвались, и в разрыве показалась почти полная растущая луна. Темный силуэт неуклюже убегал вдоль железнодорожных путей.

– Стой, сука, стреляю!

Иван Андреевич, волнуясь, не с первого раза расстегнул кобуру и достал пистолет «ТК». Пар изо рта мешал целиться. Лейтенант выстрелил, потом еще раз и третий. Силуэт остановился и согнулся. Сердце Неверова стучало так громко, что он не слышал приближения поезда. Человек скинул шубу и обувь и побежал налегке.

Иван Андреевич бросился за ним, два раза выстрелил на ходу, и одна из пуль вышибла искры из проносившегося мимо вагона. Раньше, чем хвост поезда исчез, воздух в легких Неверова кончился. Мороз не давал вдохнуть, ноги устали проламывать ледяную корку сугроба. Иван Андреевич споткнулся, падая, ободрал ладони о твердый снежный наст, выстрелил еще дважды и сквозь застилавшие глаза слезы увидел, как убегавший нырнул под колючую проволоку. В лагере его не достать.

Неверову не хотелось вставать, он смотрел, как разрыв быстро затягивается тучами. Свет луны еще немного проникал через облака, а потом превратился в крупные хлопья снега, и они заполнили все небо. Долго лежать было нельзя. Оставаться на улице без шинели – тоже. Иван Андреевич с трудом поднялся, дрожащими руками сунул пистолет обратно в кобуру и быстро пошел назад, стараясь попадать в свои следы.

Дойдя до места, где разделся беглец, он увидел лежавшую на снегу доху. Исходивший от нее густой запах махорки не оставлял сомнений. Рядом лежала пара унтов, объяснявшая гигантские следы под окном. Витя свой срок еще в Сибири отбыл, всплыли в голове слова Чернецова.

– Вот же ж суки, – прошептал Неверов и, собрав остатки сил, побежал к штабу и забрался обратно через окно.

Под подоконником ветер уже намел сугроб. Иван Андреевич поднял с пола холодную шинель и натянул на себя. Витя может вернуться. В комнате ночевать нельзя. Неверов стряхнул остатки стекла и налетевшую ледяную пыль с одеяла, взял портфель и, выключив свет, вышел в коридор. После нескольких ударов плечом он смог закрыть дверь в свою комнату и сел на Витин стул, обернувшись в одеяло. Озноб сотрясал тело, думать не получалось. Когда тепло начало возвращаться к рукам, Иван Андреевич почувствовал жгучую боль от ссадин на ладонях, высунул их из-под одеяла, но в темноте ничего не различил. Потом достал пистолет «ТК» и на ощупь сбросил последний патрон из обоймы в руку. Стрелять надо будет точно. «Дежурить придется до утра», – решил Неверов. Вскоре его голова склонилась на грудь, и уже через несколько минут лейтенант даже не услышал, как пистолет выскользнул из руки и с глухим стуком упал на пол.

Разбудил Ивана Андреевича шум мотора. Неверов вспомнил, что произошло ночью, вскочил, чуть не упав, запутавшись в одеяле. Наткнулся ногой на упавший пистолет, сунул в кобуру и бросился к двери. В глаза ударил свет фар, умножавшийся от вихрей метели. Лейтенант прикрылся рукой и подошел к машине. На него с испугом смотрел Сергей.

– Погоди секунду, сейчас поедем, – крикнул Иван Андреевич, пытаясь заглушить шум ветра и двигателя.

Водитель слов не слышал, но кивнул, поняв смысл. С удивлением Сережа наблюдал, как Неверов долго мочится прямо перед дверью штаба, заходит внутрь и возвращается обратно с портфелем.

– В Куйбышев, товарищ лейтенант? – Иван Андреевич отрицательно покачал головой. – С вами все в порядке, товарищ лейтенант?

– Нет. Едем на кладбище на Мехзаводской участок.

– В такую метель, товарищ лейтенант? Еще ж не рассвело даже. – Неверов ничего не ответил, только повернул голову и посмотрел на водителя. В его глазах было то, что заставило Сергея ответить: – Так точно, товарищ лейтенант.

Машина медленно поехала. Иван Андреевич посмотрел на часы, стекло треснуло.

– Сколько сейчас времени?

– Начало седьмого, наверное, товарищ лейтенант.

– Ты спал сегодня ночью вообще?

– Мало, товарищ лейтенант.

– Скажи, сколько таких машин, как у тебя, в лагере?

– Такая, как у меня, одна, товарищ лейтенант.

– А еще был хоть один «ГАЗ-61»?

– Никак нет, товарищ лейтенант, машина ценная, я за ней сам слежу, протираю…

Иван Андреевич не слушал признание водителя в любви к своему автомобилю. Берензон – сука, все документы – ложь. Ты знал это с самого начала, пронеслась мысль и погасла падающей звездой. Все место занял гнев.

– А ты чей родственник? Чернецова? – внезапно прервал монолог Сергея Иван Андреевич.

Водитель бросил испуганный взгляд на Неверова, машина даже вильнула.

– Так точно, товарищ лейтенант. Племянник.

– А Зоя тебе кто?

– Двоюродная сестра, она умная, хоть и избалованная.

– Опять забыл, как к старшему по званию обращаться?

– Никак нет, товарищ лейтенант, – спокойно ответил Сергей и, помолчав, добавил: – До кладбища час примерно дороги, по такой погоде, может, и больше, я туда не ездил ни разу, но в общем представляю, где это, товарищ лейтенант…

Слова водителя опять не долетали до Неверова. Он смотрел, как из тьмы в свет фар врываются хлопья снега, и ему подумалось, что Безымянка находится за Полярным кругом, где зима – это ночь. Бодрость медленно таяла. Рассвет задержался где-то высоко наверху, а снег все падал и падал. Позавчерашний день казался прошлым годом, Москва в осаде – далеким прошлым, детство в Верхнем Аблязово – выдумкой, несчастливой сказкой, услышанной от других. Неверов прокручивал события последних дней, и его то наполнял гнев за слежку, за вранье, за пренебрежение, то вдруг хотелось все это забыть и повернуть в Куйбышев. От этих мыслей и мельтешни снегопада снова заболела голова.

Иван Андреевич закрыл глаза. Он открывает дверь, а за ней оказывается следующая, и так они чередуются одна за другой. Обшарпанные и совсем новые, из досок, и обитые железом, с тугими пружинами, и на петлях. Но за очередной дверью натянуты косые ряды колючей проволоки… Иван Андреевич уже шагнул навстречу сотне шипов и не может отступить назад, в страхе он выставляет перед собой руки…

«ГАЗ-61» резко остановился, Неверова бросило вперед, и боль от удара резко вспыхнула в ободранных ладонях.

– Матерь божья! – прошептал Сережа.

Ветер гонял метель, и в темно-сером неярком свете зимней зари проступала то одна, то другая часть невысокой горы трупов, положенных друг на друга штабелями. Их было около трехсот, голые и в нижнем белье, сине-белые тела, покрытые снегом и ледяной крошкой. Неверов заметил, что глаза многих открыты, но вглядываться в них побоялся.

– Чего встал, проезжай давай, – хотел уверенно приказать Иван Андреевич, но вышла жалкая просьба.

Машина двинулась медленно-медленно, словно Сергей боялся потревожить покойников.

– Здесь дороги нет, товарищ лейтенант.

– Здесь вообще что-нибудь есть?

– Похоронная бригада должна быть, товарищ лейтенант.

– Посигналь.

Никто не ответил. Вокруг, насколько позволял видеть снег, лежали близко подогнанные друг к другу холмики могил, занесенные снегом, без крестов и табличек. Иван Андреевич застегнулся на все пуговицы, взял у Сергея варежки и шарф и, обмотавшись, вышел наружу. Пропал в метели, но через минуту снова вернулся.

– Фары не выключай, а то не найду, – проорал Неверов и пошел по могилам. Иногда он выкрикивал: «Есть здесь кто?!» – но ветер сносил его слова, а снег хоронил.

Иван, не любивший кладбищ с детства, понял, что ему совсем здесь не страшно. Ничто не напоминало о смерти. Не было надгробий, не было венков и оградок, не было тропинок. Трупы остались позади, он не думал, что под его ногами лежат люди, это были просто бугорки. Земля опустится, прорастут трава и деревья, и никто не вспомнит, что здесь похоронены люди. Неверова больше беспокоило, что он не найдет обратной дороги. Тут до него донеслись глухие удары железа по мерзлой земле, и вскоре проступили темные силуэты. Они о чем-то разговаривали.

– Все, на хуй, готово. Пиздуй за следующим. Этого, бля, возьми, вчерашнего, без головы. Заебал он, как к штабелям подойдешь, жуть берет…

Зэки увидели фигуру Неверова, появившуюся из снежной пелены, и разом замолкли.

– Где бригадир? – спросил Иван Андреевич замерших могильщиков.

– Где-то рядом, гражданин начальник, – ответил один из них и тут же заорал так, что Неверов вздрогнул: – Коль! Коля!!!

– Не рви глотку, не услышит, – ответил другой, тот, что посылал за безголовым. – Обождите малость, гражданин начальник, ща приведу.

Матерщинник исчез в метели. Иван Андреевич остался один на один с зэком, державшим лопату. Они молча глядели друг на друга, потом заключенный продолжил закапывать яму. Неверов подошел к краю могилы и заглянул внутрь. Из мерзлых комьев земли торчала согнутая в колене нога.

– А почему такая неглубокая?

– Начальство так велело, гражданин начальник, – с натугой при каждом взмахе лопатой отвечал могильщик. – Мрут. Копать не успеваем, земля мерзлая, бригада маленькая, трупов много.

– А почему без гробов?

– Где ж столько досок найдешь, гражданин начальник, и кто столярить будет?

Зэк-матерщинник вернулся с бригадиром.

– Следственный отдел ГБ из Москвы, – сурово бросил Иван Андреевич. – Ты бригадир?

– Так точно, гражданин начальник, – шмыгая носом, ответил пожилой зэк с лицом цвета земли.

– Давно работаешь, – Неверов запнулся, – на этом объекте?

– С начала осени, гражданин начальник.

– Мне нужно знать, где похоронены начснаба Опарин и его зам Чащин в начале ноября этого года.

– Не было таких, гражданин начальник…

– Хорошо подумай, сука! – взорвался Иван Андреевич. Бригадир перепугался, но было видно, что он не знает. – Вспоминай, Коля, а то под расстрел всей бригадой пойдете…

– Ебать, это те, наверное, которых в гробах привезли, – пришел на помощь бригадиру зэк.

– Да, наверное. Точно, кому ж еще быть, – затараторил с облегчением Коля. – Нам это, гражданин начальник, имен-то не говорят, кого привезли, того и хороним, вопросов не задаем. Было точно в начале ноября, в дождину, два гроба закрытых, отдельно привезли.

– Помните, где зарыли?

– Прям, на хуй, у входа, – опять спас замолчавшего бригадира зэк.

– Строй своих молодцов, идем откапывать, – приказал Иван Андреевич.

Бригадир послал двух зэков за помощью и пошел мимо могил, петляя и сокращая путь. Иван Андреевич следовал за ним.

– А что за безголовый труп?!

– А?! – обернулся бригадир, не расслышав вопроса.

– Что за труп без головы?

– Не знаю, гражданин начальник, нам не докладывают. По виду свалилось на него чего-то, тут насмотришься страху.

Идти оказалось недалеко. Серое утро наконец наступило, и зажженные фары «ГАЗ-61» растворялись в белом сиянии. Сергей радостно выбежал навстречу людям, но быстро замерз и сел обратно в машину. Вернувшийся с подкреплением зэк-матерщинник указал на два безымянных холмика.

– Копайте обе сразу, я в машину согреться, – сказал Иван Андреевич.

Из метели появлялся один могильщик за другим, всего собралось человек двадцать. Они работали кирками и лопатами, сменяя друг друга. Снегопад кончался, стало совсем светло. Сережа дремал, положив руки на руль, а Неверов следил за работой, стараясь не смотреть на гору трупов справа от него. Наконец бригадир махнул ему рукой, и Неверов вышел из машины. Снег перестал, похолодало. Встав на осыпавшуюся горку выкопанной земли, Иван Андреевич глянул вниз и увидел крышку гроба.

– Поднимайте.

Двое спрыгнули вниз, еще несколько минут возились с веревками, затем все собравшиеся, бросив рыть вторую могилу, стали тянуть гроб, задевавший об узкие стенки.

– Теперь ломайте.

Зэк-матерщинник два раза ударил сбоку лопатой, потом поддел, и крышка с хрустом отвалилась.

– Ебаный в рот, – в повисшей тишине протяжно изрек могильщик.

Иван Андреевич заглянул внутрь и сильно пожалел, что отказался вчера от коньяка. Мерзлая земля хорошо сохранила тело. Он не знал, кто лежал в гробу, Чащин или Опарин, но посиневшая шея человека в залитой черными пятнами форме была разрезана от уха до уха, так что голова запрокинулась назад и осталась в этом положении навсегда. Во втором гробу было то же самое. Никаких других повреждений на телах заметно не было.

Неверов молчал. Он пытался отвести взгляд от одной страшной раны и переводил ее на другую.

– Закапывайте, – наконец выдавил он. – Ни с кем об этом не говорить, никому не рассказывать.

– На хуй я это видел? – обреченно прошептал зэк, и Иван Андреевич понял, что пугают его не мертвые.

– У вас часто с такими ранами привозят? – отведя бригадира в сторону, спросил Неверов.

– Бывают, – ответил бригадир и, обернувшись, мотнул головой, указывая зэкам на могилы.

Гробы уже опустили вниз, и землю закидывали так быстро, будто скорость могла стереть увиденное из памяти.

– Никому, – повторил Иван Андреевич и быстро зашагал к машине.

– Теперь в Куйбышев?

Неверов кивнул. Машина поехала быстро. Теперь в Куйбышев. Связаться с Москвой. Подтвердить полномочия. Взять ребят из города, не связанных с лагерем. Вывезти инженера Зимонина, пока он жив, он свидетель. Привезти фотографа на кладбище, пока тела не исчезли. С кого начать? С Чернецова? С Берензона? С Вити?

Мысли сменяли одна другую. И вдруг среди них солнцем вспыхнула одна. Это старший лейтенант. За окном замелькали недостроенные двухэтажки, наверное, те, что проезжали вчера вечером. Вот тот пустырь, где стояли в колонне зэков. И бараки, бараки, бараки…

Машина остановилась, Сергей трижды посигналил.

– Чего остановились?

– Проверка документов.

– Какая еще проверка? Ты опять забыл…

Из дома вышло трое вохров, один из них, капитан, отличался от остальных шириной плеч. Они подошли к машине и отдали честь.

– Капитан ВОХР Антон Марков, – с улыбкой представился широкоплечий. Его нижняя челюсть сильно выдавалась вперед, когда-то прямой нос был изломан, широкий лоб нависал над глазами, и они казались темно-серыми. Несмотря на мороз, на нем не было шапки, светлые волосы были коротко подстрижены.

– Старший лейтенант ГБ Неверов, – ответил, опуская стекло, Иван Андреевич.

– Просто лейтенант, – глядя на петлицы, усмехнулся Марков. – Выйдите из машины, у нас тут особый пропускной режим.

Иван Андреевич проклял себя за оговорку, вышел и, нашарив во внутреннем кармане, протянул вохру документы. Вместо того чтобы взять их, он тисками схватил Неверова левой рукой за запястье, а правой одним рывком сорвал с пояска кобуру. Прежде чем Иван Андреевич успел что-то понять, в его скулу врезался огромный кулак, и он полетел в сугроб. Неверову приходилось бить людей, в детстве часто били его самого, но сейчас он как будто столкнулся со стеной.

– Мне Берензон вчера ночью сказал. С утра тебя здесь дожидаюсь, – весело обратился Марков к Сереже.

– Вы хоть понимаете… – пытаясь подняться, проговорил Неверов.

– Лежать, – коротко и без злобы приказал Марков. – Башка гудит, вчера так гульнули, ты ж знаешь, у меня сын родился.

– Поздравляю, – запросто отозвался Сережа.

– Один патрон, – стряхивая пулю на большую ладонь из обоймы пистолета «ТК», проговорил Марков и вставил его обратно. – Ты чего, застрелиться хотел?

– Я ж из Москвы, меня искать будут, вы понимаете, что вы делаете? – приподнимаясь, обратился к вохру Неверов.

– Лежи, сказали. Тебя вообще здесь не было. Тебя в последний раз видели, когда ты в Куйбышеве в двери английского посольства заходил. Понял, пыль? – загоготал Марков.

Двое вохров и Сергей тоже рассмеялись.

– С формой что делать, товарищ Марков?

– Шмотки оставьте, кого надо уже предупредили, к ночи от него говна не останется, а пацаны хоть одежду на себя перешьют.

Вохры исполнили приказание. Документы и пистолет Марков передал Сереже, и тот положил их в портфель Неверова.

– Ладно, поехал я, мне еще перед дядей отчитаться.

– Бывай, свидимся еще, – пожал руку Сергею Марков.

– Сережа, помоги! – застонал все еще лежавший на снегу Неверов.

– Забыл, падла, как к старшему по званию обращаться?! – заорал Сергей и с разбега всадил сапог в живот Ивана Андреевича.

Дыхание перехватило, и свет погас. Когда Неверов смог дышать, «ГАЗ-61» уже уехал, а вохры ушли. В глазах Ивана Андреевича стояли слезы, и, как иногда бывает, мир приобрел непривычную четкость и ясность. Не было ни Верхнего Аблязово, ни Москвы. Не было ни прошлого, ни будущего. Был только холодный полдень 1 декабря 1941 года. На снегу лежал Иван Неверов, а вокруг него была Безымянка.

2

Утро 29 ноября 1941 года главному инженеру первого района ИТЛ Безымянлаг Александру Константиновичу Зимонину удалось начать так, как ему нравилось. Не обращая внимания на холод и всегда дувший на такой высоте ветер, он стоял на крыше Безымянской ТЭЦ, встречая новый день.

Солнце вставало у него за спиной, далеко за Самаркой, за темными полосами зимнего леса. Туда Зимонин смотреть не любил. Ему – человеку, выросшему далеко отсюда, ничего не говорили изгибы чужой реки и тысячи лысых деревьев. Его глаза смотрели в другую сторону, вниз, на черную уродливую землю, изрытую котлованами, перерезанную шпалами, вытоптанную людьми.

Но видел он не это, он представлял, как на месте бараков встанут разноцветные пятиэтажки с колоннами и лепными звездами над балконами. Как из гор щебня и песка вырастут аллеи гигантских тополей. Как застывшие колеи станут ровными улицами и проспектами, где будут блестеть на солнце трамвайные рельсы. И самое главное – в этом новом городе будут жить люди. Ярким утром, не таким, как это, они будут спешить на заводы. После рабочего дня, не такого, как этот, они будут возвращаться в свои дома, наполненные уютом, и будут отдыхать при свете электрических ламп в тепле и безопасности.

Родной Ленинград Зимонина тоже вырос на костях, и на его прямых улицах об этом принято вспоминать одной этой фразой. Из хаоса и грязи рождается гармония – так повторял про себя главный инженер первого района каждый раз, когда ему удавалось подняться на крышу Безымянской ТЭЦ, и каждый раз эти слова теряли смысл, стоило ему спуститься вниз.

Утренний развод сегодня, кажется, удалось закончить раньше обычного, и многотысячная колонна зэков потянулась от будущей площади. Со стороны Куйбышева полз крошечный поезд с вагонами-теплушками. Там, далеко слева, за чуть различимой отсюда ниткой железной дороги угадывалась крыша штаба. Может быть, Зоя сейчас там. Зимонин обернулся и заметил, что на той стороне Самарки лес волнуется под сильными порывами ветра, летящего в сторону Безымянки. Пора спускаться и начинать рабочий день.

Зимонин вернулся в свой кабинет, служивший ему спальней. У него была квартира в двухэтажном сборочном домике, но после того как его заместитель заболел, работы стало еще больше, а каждый день договариваться с гаражом о машине он не умел. Ночуя на ТЭЦ, он подавал пример работоспособности и полной отдачи делу. Все это, конечно, было не так. Он не признался себе, что каждый раз, проезжая от дома к стройке, он закрывал глаза не потому, что хотел спать, а чтобы не видеть лагерь. Что его сосед, служащий в оперчекистском отделе, при любой встрече рассказывал Зимонину истории о работе, после чего инженер не мог уснуть. Ему казалось, что двухэтажный деревянный дом может развалиться от давящей на него ночной тишины, и в молчании ему слышалось, как сбежавшие зэки скрипят деревянными ступенями в узком подъезде, как ветер приносит чей-то плач, как покатая крыша прогибается под снегом, угрожая обрушиться, стоит только уставшему инженеру закрыть глаза.

ТЭЦ спасала его от всего. Она выросла и встала здесь навечно. Ее каменные стены, уже почти очищенные от строительных лесов, были крепки, гул турбины разгонял тишину, труба донжоном возвышалась над местностью, ее сердце освещало ночь.

Выходить наружу совсем не хотелось. Следить за бригадирами, объяснять задачи, слушать жалобы и жаловаться самому. Наверное, еще можно немного погреться и попробовать сохранить внутреннее тепло от утренней прогулки на крышу.

Зимонин закрыл глаза и представил жаркое июльское утро. Те самые зеленые аллеи будущего, где стучат колесами трамваи. Вагоновожатая – с чертами Зои Чернецовой – улыбается ему и дает звонок, еще один и еще.

– Александр Зимонин, – уронив спросонья телефонную трубку на стол, часто моргая, прошептал, наконец, в аппарат инженер. – Внимательно слушаю.

– Чернецов, Чернецов, Чернецов! – пытался докричаться до сонного инженера четкий голос.

– Слушаю вас, Геннадий Аркадьевич, – невнятно ответил Зимонин.

– Что со связью, наладить не могут. Вечером! Слышишь?! Вечером жду тебя в штабе! Поговорить надо!

– Так точно, товарищ заместитель…

– Брось, неофициально, на ужин. Сережу за тобой прислать не могу, проверяющего из центра катает.

– Не понял…

– Говорю, машины не будет! Сам добирайся! Могу Витю за тобой прислать!

– Нет. Нет! Не надо Витю, я сам доеду!

– Не кричи, сейчас хорошо слышу, к восьми давай, без опозданий.

– Понял вас, Геннадий Аркадьевич, обязательно буду, – сказал Зимонин коротким гудкам.

В штабе можно встретить Зою. Инженеру стало жарко, и он вспомнил, что не снял верхнюю одежду. Тепло убаюкивало, успокаивало, шептало ему, что выходить совсем не обязательно, на объектах обойдутся без него. Зимонин сделал над собой усилие и открыл глаза. Взгляд лениво скользнул по разбросанным в беспорядке бумагам и уставился в авиационные часы, вправленные в камень. Подарок на открытие цеха от товарищей с ЗИМа. Стрелки замерли на начале первого. Ночь, если верить маленькому кружочку, отображавшему время суток. Надо завести. Но дальше намерения это не пошло.

Инженер начал перебирать бумаги. Жалобы преимущественно. На медпункт в землянке. На перебои с баней. На столовую – больше всего. Надо будет разобраться с заведующим-татарином. Записка самому себе на клочке бумаги: «Не забудь проверить кладку второго цеха». Какая разница, когда разваливать кривую кладку второго цеха тридцать пятого завода, сегодня или завтра? Еще одна рядом с телефоном: «Диспетчерам насчет станков. Важно!» Зачем звонить всем подряд и спрашивать, когда придет опаздывающее оборудование для восемнадцатого авиастроительного завода? Оно будет, когда будет. «Двадцать четвертый – сварка». Без него, конечно, не сварят.

Год назад Зимонин так не думал, но за это время изменилось многое. Ему теперь меньше хотелось двигаться, ему плохо спалось, он стал мало есть. Он похудел, черные круги создавали впечатление, что глаза провалились в колодцы.

Мысли ласково, как ребенка, уводили его от работы, возвращая в лето. В полдень июля 1941 года, когда Сережа отвез его и Зою на волжский пляж. Его «ГАЗ-61» петлял среди деревьев, пропускавших косые снопы солнечного света, подпрыгивал на узкой и кривой колее, проложенной грузовиками еще с зимы. Кто-то говорил, что зимой сюда вывозят зэков добывать лед. Зачем еще в это отдаленное от города и лагеря место могут приезжать машины, никто старался не думать. Открытое ветровое не несло облегчения, мелкая пыль оседала на лице и скатывалась серыми каплями пота. Наконец машина остановилась на изъезженной шинами поляне, и остаток пути они прошли пешком, угадывая блестящую прохладу Волги через густую листву. Они вышли на небольшой каменистый пляж с древними дубами-гигантами у самой воды. В луже, заполненной темной водой, барахталась стрекоза; она еще била промокшими крыльями, но жизнь ее уже была окончена. И Зимонин улыбнулся, вспомнив, как искры солнца, игравшие на волнах Волги, отражались радостью в темных глазах Зои…

Реальность снова вырвала инженера из грез. В дверь, постучав, заглянул дежурный охранник Женя. Молодой, румяный и свежий. Вопреки всем правилам закрепленный за ТЭЦ навечно. По слухам, он исправно стучал Степану Андреевичу Серову в политотдел. Зимонин вохру не доверял, но держался с ним всегда вежливо.

– Товарищ главный инженер!

– Входи.

– Вы уже одеты, это хорошо, у проходной бригадир каменщиков с тридцать пятого завода. Хриплый. Говорит, что очень срочно. Что-то случилось у них там опять, – скороговоркой выпалил Женя. – Он вас ждет внизу.

– Ага, спасибо, передай, я уже спускаюсь. И не надо бегать ко мне наверх, когда ко мне посетители, ты можешь позвонить по телефону.

Зимонин потер глаза, резко встал, от чего у него закружилась голова, дошел до двери и вернулся обратно, забыв на столе перчатки. Спускаясь по узкой железной лестнице, он жмурился от дневного света, врывавшегося слева через окно во всю стену. Кивнув дежурному, он задержался перед выходом и, глубоко вдохнув, открыл дверь. Мороз, ветер и белизна утоптанного снега ударили одновременно, и инженеру пришлось сдержать себя, чтоб не забежать обратно.

– Гражданин начальник, гражданин начальник, – захрипел зэк-бригадир лет пятидесяти в изорванной фуфайке. – Опять то же самое, вы приказывали лично докладывать, я б не посмел оторвать…

– Что случилось?

– Доски воруют, грузят. Первый сорт, сосновая доска.

– Чтоб их мать! – выругался Зимонин и зашагал к воротам ТЭЦ.

– Я им говорил, я им говорил, гражданин начальник. Да с ними не поспоришь, гражданин начальник, перешибут. Я сразу к вам…

– Правильно сделал, – сказал инженер и замолчал, чтобы не тратить тепло.

Ветер дул Зимонину в спину, он глядел себе под ноги, и только когда снег сменился замерзшей грязью, поднял глаза.

Осторожно ступая по черной наледи, Зимонин обогнул достроенный цех и оказался на уезженной грузовиками площадке. Бригада под молчаливым взглядом двух зэков и трех вохров укладывала в кузов доски. Запах сосны чуть заметно разливался в морозном воздухе, как воспоминание о чем-то хорошем. Зимонин вдохнул как мог глубоко, дав себе время осмотреться.

В одном из зэков инженер узнал Снегиря, имени его напарника с темной мордой хорька он не помнил. Оба были из блатной бригады, получавшей от руководства третий котел как ударники. По легенде, на груди Снегиря имелся большой красный ожог, полученный на допросе от следователя, облившего его кипятком. Врач Шеин рассказывал, что на деле это просто дерматит.

– Кто велел вывезти доски?! – как можно спокойнее и строже спросил Зимонин.

– Берензон, гражданин начальник, – не торопясь, растягивая гласные, ухмыльнулся всем плоским лицом Снегирь.

– А по какому праву товарищ Берензон распоряжается строительными материалами? – Повернувшись к вохрам, Зимонин спросил: – Вы понимаете, что сейчас на ваших глазах происходит расхищение государственной собственности? Вам предъявили какие-нибудь документы, подтверждающие право перевозки досок с одного объекта на другой? Фамилии, я спрашиваю?!

– Гражданин начальник, – уже не так вальяжно пришел на выручку вохрам Снегирь. – Забыли мы документы, завтра привезем…

– Кто позволил обращаться?! – неожиданно заорал на зэка Зимонин. – Выгружайте все обратно!

Снегирь и его напарник демонстративно удалились в кабину грузовика и завели мотор. Бригада начала разгружать кузов, задыхаясь в клубах выхлопов.

– Прикажите заглушить двигатель, – распорядился вохрам Зимонин. – А почему ваша бригада таскает доски по неизвестно чьему приказу, когда вы должны класть кирпич во втором цехе? У вас в прошлый раз кривая кладка пошла, я сейчас схожу проверю, если опять накосили, заставлю разломать и заново переделать, и нормы вам не зачтут.

– Виноват, гражданин начальник, – прохрипел бригадир, помогавший своим.

Когда сосновые доски снова легли в штабель, грузовик, сделав круг, развернулся и притормозил около зэков.

– Слышь, бригадир, – приоткрыв дверь, для публики громко сказал Снегирь. – Ты из этих досок себе деревянный пиджак заказал, а ночью мы тебе к нему красный галстук подарим, усек, стукач?!

Грузовик еще раз выпустил выхлоп и уехал. По замерзшей спине Зимонина при упоминании «красного галстука» пробежало что-то холодней зимы. Бригадир сел на землю и, закрыв лицо руками, мотал головой из стороны в сторону. У инженера не хватило сил гнать его на работу.

– Я ваших фамилий так и не услышал, – как мог жестко обратился к вохрам Зимонин.

– Иванов, Петров, Сидоров, – бодро отозвались стрелки, глядя куда-то поверх головы инженера.

– Все равно не отвертитесь, думаете, тяжело вычислить, кто во втором цехе тридцать пятого завода охранял? Все равно узнаю, – пригрозил Зимонин и быстро зашагал, чтобы не слышать, как вохры будут срывать зло на бригаде.

В достроенном первом цехе на проходной имелся телефон. Закрывая левое ухо перчаткой от доносившегося шума станков, Зимонин соединился с учетно-распределительным отделом, но там ему сказали, что график дежурств охранников надо узнавать у начальства. Набрав номер ближайшей части, он попросил капитана Маркова.

– Его нет на месте, товарищ главный инженер.

– А где найти можно?

– Капитан Марков сказал, что ему с врачом надо встретиться, сказал, что к станции пойдет, там сегодня Игорь Владимирович прибывший этап будет осматривать.

– Спасибо, – повесил трубку Зимонин.

Идти до станции не хотелось, но угрозы надо было выполнять. Проверив пуговицы тулупа, натянув на лицо шарф, инженер снова шагнул на мороз. До медпункта было недалеко, но думать о том, что он все дальше отходит от ТЭЦ, а возвращаться при ветре в лицо, было невыносимо. Инженер попытался перенестись мыслями на год назад, порадоваться, сколько сделано за это время, но перед глазами стояла плоская харя Снегиря в оспинах. От всех крупных авторитетов и от большей части опасного элемента лагерю удалось избавиться в мае 41-го. Тех, кого не смогли сплавить в другие лагеря, помотали по карцерам, кто-то умер, кто-то после этого не оправился. Иногда, конечно, с новыми этапами в Безымянлаг залетали настоящие блатари, но их сравнительно быстро устраняли оперчекисты. Проблема была в том, что лагерная администрация нуждалась в них, кто-то должен был держать ночные бараки в подчинении, подавлять массу. На такое количество заключенных вохров не хватило бы. И на место матерых воров пришла шваль, переняв внешние атрибуты, язык и привычки блатного мира – они были еще трусливее, заносчивее и гаже своих предшественников. И худшими из них была бригада Берензона, питавшаяся по третьему котлу, жившая в отдельном бараке. Всегда при нужных документах, недосягаемые для инженеров строительных участков, неуязвимые для вохров. Зимонин ненавидел их, как и любой другой обитатель лагеря, за то, что сделать с ними ничего не мог.

Инженер остановился, пропуская шедший в сторону Куйбышева состав теплушек. Даже ветер и скорость не могли разогнать запах человеческой вони, пропитавшей вагоны. Заслоняясь, Зимонин поднес к лицу перчатки и почти с наслаждением вдохнул запах фабричной грязи. Мелькнул хвост состава, и инженер поднырнул под шлагбаумом, не дожидаясь, когда дежурный его поднимет. Он быстро прошел мимо низкой платформы, барака, заменявшего вокзал, бани-дезкамеры и влетел в толпу прибывших зэков, ожидавших очереди на осмотр перед бараком-больницей.

– Куда прешь не в черед? – пихнул его в грудь невысокий вохр, стоявший в тепле больницы.

– Врач у себя? – на выдохе жалко выдавил Зимонин.

– Прошу прощения, товарищ инженер. Не признал, – вытянулся по стойке смирно охранник. – Врач у себя, проводит осмотр этапа.

Зимонин кивнул, не спеша снял перчатки, шапку и развязал шарф, подождал, пока тепло проникнет в пальцы рук, после чего направился по коридору и открыл дверь без стука. В кабинете было натоплено, главный врач Игорь Шеин доставал из несессера неврологический молоточек. Перед ним на стуле сидел раздетый до трусов старый худощавый зэк с короткими седыми волосами, оба над чем-то смеялись.

– Саша, здорово, – еще улыбаясь, удивился неожиданному посетителю врач. – Ты по каким делам?

– Маркова разыскиваю, – кивнул головой на приветствие Зимонин. – Мне сказали, он к тебе направился.

– Как же, был, только разминулись, можно сказать. Залетел, как бешеный, упрашивал у его бабы роды принять, потом орать начал…

– Какой бабы?

– Откуда я знаю, кого еще этот центурион покрыл? Говорят, из заключенных…

– А куда он направился?

– В столовую, наверное, – взглянув на часы, предположил врач. – Обед скоро, только я здесь с этим дежурством застрял. У меня на Красной Глинке поспокойней, туда мало кто забирается. А тебе какой интерес до Маркова?

– Да бойцы его опять не работают, Берензон у них из-под носа доски прет…

– Слушай, – внезапно перебил Зимонина врач. – Говорят, Берензон армянский коньяк ждет, опять у машинистов наторговал. Увидишь его, возьми мне бутылочку, потом сочтемся.

– Ладно, – без энтузиазма пообещал инженер. – Пойду дальше искать.

Зимонин остановился в коридоре, надевая шарф, шапку и перчатки, как вдруг дверь внезапно открылась, и врач быстрым шепотом заговорил:

– Сегодня из города приехал чекист московский, будет интересоваться смертью Опарина и Чащина. Меня Берензон уже искал, чтоб я ему какую-то бумажку липовую подправил. Ты бы лучше не злил сейчас его своими досками…

– Думаешь, он к этому причастен?

Вместо ответа врач неестественно громко рассмеялся и, хлопнув инженера по плечу, громко напомнил про коньяк и снова исчез в кабинете.

Отпихнув зэка, собиравшегося войти следующим по очереди на осмотр, Зимонин протолкался через толпу и попал под порыв ледяного ветра. Зачем он бегает за Марковым? Главные инженеры других районов не то что на стройках, и в лагере не часто появляются. Приезжают принять объект или с внезапной проверкой, в штаб на собрание, и то не всегда, а только если Морозов председательствует, а так можно и заместителя прислать. Почему только Зимонину не все равно? Сначала ему было не все равно, потому что он был самым молодым специалистом, и надо было всем доказывать. Потом, когда начальник первого района слег с инфарктом и его непосредственным руководителем стал Чернецов, навалились обязанности. Потом появилась Зоя, и ему хотелось быть к ней ближе. А что сейчас заставляет Зимонина двигаться, когда хочется запереться в кабинете и не отвечать на звонки? И он опять не смог себе признаться, что бегать его заставляет страх. Он слышал, как руководители лагерных строек исчезают в этапных теплушках после решений сверху, он видел, что высокий пост не защищает от внутренних разборок, как случилось с Опариным и Чащиным, что бы с ними ни случилось. И он совсем не знает, как спастись от доноса, от суда военного времени, от бритвы по шее.

Погруженный в такие мысли, Зимонин услышал за спиной быстро приближавшиеся шаги. Слишком поздно для того, чтобы скрыться, времени осталось только на то, чтобы повернуться.

– Товарищ инженер, за вами не угонишься, – задыхался Валентинов – журналист «Сталинской стройки», цепная собачонка начальства, лающая на весь лагерь. – Мне надо задать вам несколько вопросов.

– Вы выбрали для этого неподходящий момент, товарищ Валентинов.

– Много времени это у нас не отнимет, – подстраиваясь под шаг Зимонина, говорил журналист. – Как вы справляетесь с обязанностями главного инженера первого района? У вас остаются силы заниматься вопросами лагеря? Или исключительно вопросами стройки?

– Я отчитываюсь только перед начальством, – грубо ответил Зимонин, не сбавляя темпа.

– А до общественности снизойти не желаете? Может, расскажете о питании в лагерной столовой? Расскажите, почему у вас самый завшивленный участок? Почему травм больше, чем у остальных?

– Чего вы от меня добиваетесь? – остановился Зимонин. – Вас кто-то ко мне подослал?

– Что значит чего?! – Маленький Валентинов, топорща усы, раскраснелся от бега или эмоций и с вызовом смотрел на инженера снизу вверх. – Я представитель печатного органа НКВД! И я требую от вас ответов!

– Пошел в жопу, – наклоняясь к нему, тихо сказал Зимонин и зашагал дальше.

Валентинов быстро вышел из оцепенения и, догнав инженера, схватил его за левую руку. Зимонин, словно по инерции, описал дугу и влепил мощный удар с правой в глаз журналиста. С Валентинова слетела шапка, он схватился за лицо, испуганно глядя здоровым правым глазом.

– Я этого так не оставлю. Вы, Зимонин, очень скоро обо всем пожалеете, – прошипел журналист и, подхватив с земли ушанку, почти бегом бросился в противоположную от инженера сторону.

Александр Константинович сделал несколько глубоких вдохов и выдохов и посмотрел на правую перчатку так, будто рука ему не принадлежала. На морозе злость быстро испарялась, и он почувствовал, как холод забрался под тулуп – а до начальской столовой было еще минут двадцать пешком. Зимонин осмотрелся и свернул в ближайшие ворота завода. Он прошел в достроенный цех и наткнулся на толпу. Свет проникал тусклыми серыми полосами в узкие окошки под потолком, огромное пустое помещение, ждавшее прибытия станков, было забито зэками вперемежку с вольнонаемными. Вдоль кирпичных стен, покрытых инеем, стояли вохры с винтовками, а на входе инженеру отдал честь стрелок, державший на поводу овчарку. Зачем люди собрались, Зимонин не знал, но в толпе было теплее.

– Товарищи вольнонаемные рабочие, заключенные лагеря! – прогремел голос, отражаясь от стен.

Степан Андреевич Серов из политотдела, с огорчением узнал оратора Зимонин. Уйти уже нельзя. Заметят и возьмут на заметку.

– В течение ночи на 29 ноября наши войска вели бои с противником на всех фронтах, – начал зачитывать с листа сводку Совинформбюро политработник. Зимонин закрыл глаза, но слова Степана Андреевича вернули его в цех. – Бойцы товарища Федюнинского за два дня боев на одном из участков Ленинградского фронта уничтожили четыре немецких танка, одиннадцать бронемашин и истребили свыше трехсот солдат и офицеров противника.

Мать Зимонина сейчас – в осажденном Ленинграде. Сможет ли инженер еще когда-нибудь ее увидеть? А сможет ли она еще увидеть своего сына? – неприятно развернулся вопрос в голове Зимонина.

После сводки Степан Андреевич привычно перешел на рельсы о трудовом фронте, возможности принести пользу Родине, исправлении. По рядам шел чуть слышный шепот о пропущенном обеде. Зимонин тоже почувствовал голод. Он обернулся и увидел, что охранник с овчаркой вышел покурить. Вохр натянул поводок вверх, поднося спичку к папиросе, и с удовольствием выпустил дым, застывший огромным облаком на морозе. «Ветер успокоился», – подумал инженер и хотел отвернуться, но вдруг собака резко натянула повод, а ее загривок ощетинился. Через двор наискосок бежала черная тощая ободранная кошка, с белой манишкой на груди, ставшей серой от грязи. Вохр усмехнулся и спустил собаку. Кошка прижала уши и, распластавшись на земле, медленно подняла правую лапу навстречу летевшему на нее псу. В последний момент кошка отскочила, но ее когти точно ударили овчарку по морде. Собака взвизгнула и закрутилась волчком. Все собравшиеся в цехе обернулись, глядя в дверной проем, оратор запнулся. Грязной кошки во дворе больше не было.

После затишья ветер усилился, и Зимонин, стоявший почти у входа, против воли стал пробираться глубже в толпу.

– Сроки, поставленные нам товарищем Сталиным, – гремел политработник, заканчивая речь, – нам известны. Все заводы должны работать в полном режиме с 1 января сорок второго года. У вас есть месяц, чтобы оправдать возложенные на вас ожидания, месяц, чтобы доказать, что Родина не ошиблась, дав вам второй шанс, месяц, чтоб искупить свои преступления честным самоотверженным трудом!

Вместо аплодисментов по цеху пролетел вздох облегчения и заглушившее его шарканье сотен замерзших ног, медленно повернувшихся к выходу. Зимонина оттерли к стене, выйти раньше, чем замыкающий вохр, не получится.

– Почтили лекцию присутствием, Александр Константинович? – с дружелюбной улыбкой протянул ладонь Степан Андреевич.

– Зачем вы так? Очень воодушевляет, – Зимонин старался быть с чекистом вежливым, но скрывать неприязнь не умел. – Я с интересом слушал, особенно сводку.

– Да, понимаю, у вас же мать в Ленинграде осталась. Все так же преподает в инженерно-строительном институте, верно? – проявляя осведомленность, кивнул Степан Андреевич и тут же сменил тему: – Я вас сразу в толпе заприметил, думаю, погреться зашел. Да шучу я, шучу, Александр Константинович. Вы, наверное, не обедали, прокатитесь со мной до столовой?

Не дожидаясь возражений, чекист взял его под руку и повел к машине, подъехавшей к дверям цеха. А если не в столовую, а на допрос? Язык Зимонина онемел от глупой мысли, ноги с трудом поспевали за Степаном Андреевичем.

– Как у вас дела на участке работ? – усаживаясь рядом с инженером на заднем сиденье, спросил политработник.

– Да не то чтобы очень, – пришел в себя Зимонин. – Я вот как раз шел по делу, искал капитана Маркова…

– А что случилось?

– Бригада Берензона на глазах у вохр доски разворовывает, а они стоят по стойке смирно.

– Что вы говорите, что вы говорите? – скорее задумчиво, чем озабоченно повторил Степан Андреевич. – Вы их задержали?

– Что?! Нет, конечно…

– Хоть фамилии узнали?

– Кого, вохров?

– Зачем, зэков.

– Нет, не спросил. Да их все знают. Снегирь и второй… – «С мордой, как у хорька», – хотел сказать Зимонин, но в лице Степана Андреевича тоже было что-то лисье, и он промолчал.

– Плохо, плохо, теперь ничего не докажете. Надо либо на месте с поличным, либо никак. Можете забыть и не связываться.

– Ладно, хоть доски отбил. Зачем им доски-то понадобились…

– Зачем? – переспросил Степан Андреевич, и на миг в его взгляде скользнула то ли жалость, то ли презрение. – Они доски вольнонаемным продают на дрова, из хороших – мебель делают и ее тоже продают.

– А разве вольнонаемных не снабжают?

– Говорят, следователь из Москвы приехал по поводу Опарина и Чащина, – опять перевел тему Степан Андреевич. – Значит, смерть их вызвала какие-то подозрения.

– А у вас не вызвала? – спросил и сам испугался своей смелости Зимонин.

– Это дело оперчекистского отдела – обстоятельства смерти выяснять, – спокойно ответил Степан Андреевич. – Дело нашего отдела – знать, не было ли в их смерти предательского умысла. Был он?

– Не знаю, – ответил Зимонин, удивляясь, как ловко ему вернули вопрос.

– Я вот знаю, что покойный Чащин часто наведывался к Зое Чернецовой и что ее отцу это не нравилось. Но ведь это не контрреволюция, верно?

Сердце Зимонина забилось часто-часто. Он понимал, что чекист намекает на его отношения с дочкой Чернецова, но не знал, зачем он это делает и как отвечать.

Автомобиль остановился у шлагбаума, дежурный охранник подошел к стеклу и отдал честь.

– Разрешите обратиться, товарищ лейтенант, если вы в столовую на обед едете, то она уже закрылась.

– Да что ж такое, даже не поесть с этой работой, – неискренне расстроился Степан Андреевич. – Подбросить вас обратно, товарищ старший инженер?

– Нет, нет. И так спасибо. Все равно в штаб зайти надо после было. И так удобно. Спасибо. Я отсюда пешком дойду, – быстрее, чем ему хотелось, открыв дверь, говорил Зимонин.

– Честно? Не замерзнете?

– Нет, здесь недалеко, спасибо.

– Берегите себя! – уже из отъезжавшей машины с неприятной улыбкой крикнул Степан Андреевич.

Урод рыбоглазый. Запугать решил. Думает, что очень тонко все сделал. Как будто Зимонин не знает, что Серов с самого начала к Зое подкатывал. От ревности и быстрого шага дыхание сбилось. Хотелось вдохнуть поглубже, но мороз не давал. Инженер пошел медленнее, стараясь дышать ровно. Облака исчезали в быстром зимнем вечере. А ведь еще два дня до зимы, вспомнил Зимонин, и не смог представить, как проживет три долгих месяца в холоде и тьме.

Слева от него темнел редкий, местами порубленный лес. Переплетение черных веток на фоне белого снега. Прореженный хаос. И все же деревья лучше бараков. Справа от него – квартал покрытых желтой штукатуркой пятиэтажек. Зачем их здесь построили семь лет назад, посреди ничего в месте без названия. Его родной город тоже родился из ниоткуда, но сколько у него имен, они теснятся, перекрикивают друг друга: Ленинград, Петроград, Санкт-Петербург, Северная Венеция, Северная Пальмира. А что есть у этой ямы? Ничего, даже имени.

Для кого построены эти дома с фальшивыми колоннами, с длинными изгибами балконов? Говорят, Берензон снял здесь себе квартиру. Наверное, врут. В окнах нет света, темные подъезды беззвучны. Запахов жилья не слышно, но вот тропинки в неглубоком снегу кто-то протоптал. Инженер опять попробовал представить, как вокруг вырастут другие кварталы, вспомнил, что здесь на плане проложены трамвайные рельсы. А если Серов не врет? Если Чернецов убрал Чащина из-за Зои? Нет, а Опарина тогда зачем? Они же были в одной машине. Странно, поймал себя на этой мысли Зимонин, он никогда не верил, что они разбились на машине, а когда стало удобно, вдруг начал так думать.

Дорога свернула налево, до штаба – минут десять быстрым шагом. Он придет слишком рано. Может, Чернецова не будет дома, может, удастся увидеть Зою. Тетя Алла его точно накормит, удобно жить с мамой. Серов, гнида, все знает. Как там мать? Выстоит город? Хорошо, что он успел уехать. Или плохо?

Двор пред штабом истоптан и изъезжен, и эта отвратительно сладкая вонь свинарника. Зимонин потянул дверь и очутился в темной прихожей. Надо оттаять, подождать, пока глаза привыкнут.

– Добрый вечер, Вить, – поздоровался Зимонин с запахом махорки в темноте.

Стул скрипнул, раздался короткий тихий кашель, Зимонина узнали, его поприветствовали. Про Витю было известно, что он Чернецову родственник, что привез он его из северных лагерей. На этом факты заканчивались и начинались лагерные легенды. Говорят, у него нет языка. Это неправда. Зимонин слышал, как Витя разговаривал с тетей Аллой, один раз – с водителем Сережей, не больше пары слов, но язык у него есть. Говорят, он никогда не появляется днем. Глупость, конечно. Но вспомнить его днем не у всех получается. Говорят, от него в Безымянлаге пошла мода резать горло опасной бритвой. Это тоже вряд ли. Обычный способ расправы у блатных, распространен и в других местах. Говорят, что каждый труп с разрезанной шеей – это дело Витиных рук. Ни подтвердить, ни опровергнуть это нельзя. Здравый смысл подсказывает, что не каждый.

– Витя, сходи, забей свинку, – высунулась в открытую дверь тетя Алла. – Ой, Сашка, ты чего впотьмах стоишь?

– Вечер добрый, отогреваюсь, теть Алл.

– Снимай тулуп, топай на кухню, голодный поди опять?

– Так точно, теть Алл, не успел на обед, столовая закрылась.

– У вас на службе не растолстеешь. Беги на кухню, я сейчас в зале стол накрою, к тебе приду.

Зимонин повесил тулуп и шапку на крючок, на гвоздь чуть правее от входа и, растирая ладони, пошел на кухню. Сел на табурет спиной к двери и стал смотреть, как ветер раскачивает кусты за окном. На кухню, деловито топая, забежала тетя Алла.

– Есть курица с кашей, разогрею тебе.

– Да не надо.

– Вот еще, холодным, что ли, есть будешь?

– Говорят, к вам опять с проверкой нагрянули?

– Приехал. – Алла приложила пухлый палец к губам и заговорщицким шепотом продолжила: – Там, наверху, сидит. Стро-о-огий. Про Опарина с Чащиным выспрашивал. Берензона позвал, сейчас с документами заперся.

– А Берензон здесь еще?

– Какой там! Сразу ускакал. – Алла поставила на стол фарфоровую тарелку с почти стершейся голубой каймой и засуетилась, доставая приборы. – Кушай на здоровье. Пойду Витю толкну, чтоб свинку забил, его пока не толкнешь, не соберется.

– Спасибо, теть Алл.

Зимонин с аппетитом принялся за еду. Доел и отнес тарелку в мойку. Тепло и сытость разлились по телу. Кусты за окном, покачиваясь, то исчезали, то снова проявлялись в сумерках, напоминая морские водоросли, навевая грезы о подводном царстве. Кто там сидит наверху? Зачем приехал поднимать ил со дна? Сквозь дремоту инженер вспомнил Чащина, как они стояли, скрываясь от холодного октябрьского дождя, под козырьком начальской столовой. Рядом с ними буксовал грузовик, засевший задними колесами в грязи. Зимонину тогда тоже было сыто, и тепло, и спокойно, а Чащин нервничал и курил. О чем он говорил? О том, что в лагере все не так, что воруют все, а отвечать ему. Что Опарин не хочет с кем-то делиться. О том, что надо написать анонимку в Москву раньше, чем их похоронят с разрезанной шеей.

Зимонин очнулся, как от кошмара. О чем он думал два месяца?! Почему не написал в Москву сразу после смерти Опарина и Чащина? Все это время он отгонял эту мысль от себя, потому что страшно было писать. Страшно было оказаться неправым и еще страшнее правым. И он не сделал ничего. И как получилось, что теперь это ничего держит холодное лезвие у его горла? Инженер провел рукой по шее, ладонь вспотела, дыхание стало частым, а сердце забилось быстро и неровно. Никто не станет пускать кровь за доски. За бобину проволоки, вспомнил Зимонин случай на прошлой неделе. За то, что он выступил против бригады Берензона на последнем собрании, за знакомство с Чащиным, за Зою Чернецову. Зою Чернецову.

– Ты что здесь делаешь? – раздался ее голос.

– Зоя, – обернулся Зимонин.

– Что у тебя случилось?

В голосе – ни сочувствия, ни интереса. Она закурила папиросу и стала разглядывать инженера, ожидая ответа.

– Геннадий Аркадьевич пригласил к ужину, получилось пораньше приехать, ты мне не рада?

– Зойка, иди, не дыми мне тут на кухне! Все прокурила! Посиди с Александром Константиновичем в зале, не мешай мне здесь крутиться, готовить, – засуетилась тетя Алла, раскладывая свежую «Волжскую коммуну» на столе и бросая на нее кусок мяса.

Прежде чем газетная бумага начала пропитываться кровью, Зимонин успел увидеть интервью с конструктором Ильюшиным. Надо прочитать.

– А почему не в «Сталинскую стройку» завернули? – насмешливо спросил инженер у тети Аллы.

– Какая была, – быстро ответила она, но потом до нее дошел смысл слов, и она бросила испуганный взгляд на Зимонина. – Так, все, идите с кухни!

Они с Зоей медленно перешли в зал.

– Что с тобой? У тебя круги под глазами. Ты так и живешь на ТЭЦ?

– Зоя, – Зимонин долго молчал, не в силах поднять глаза на девушку. – Я правда не понимаю, что происходит. Все вокруг как-то не так. Просыпаюсь бодрым, а к вечеру все валится и сам валюсь. Разговоры какие-то странные вокруг. Сегодня встретил Серова, он мне какую-то ерунду про тебя с Чащиным рассказывал, Берензон доски у меня пытался украсть, я не дал, а Маркова найти не смог…

– У него баба рожает, – бесстрастно вставила Зоя, закуривая следующую папиросу.

– Да, я знаю. Проверка эта из Москвы приехала…

– А тебе что до нее?

– Ничего, просто все вместе, на стройке, как всегда, все наперекосяк идет, в планы не укладываемся… Знаешь, я сегодня вспоминал, как мы летом на Волгу ездили…

– Ты сломался, Зимонин, – тихо и пусто сказала Зоя.

– Ты помнишь? – не расслышав ее слов, переспросил инженер, стараясь разглядеть тепло в ее глубоких карих глазах, увидеть улыбку.

– Помню. Была жара, было душно, было пыльно, вода была грязная. Ты совсем дурак, Зимонин?

– А?

– Я спрашиваю, ты совсем отупел? Ты зачем Берензону мешаешь? Ты вообще понимаешь, что вокруг тебя происходит?

Слова и правда не сразу долетали до Зимонина, отдаваясь гулом, как будто Зоя произносит их откуда-то сверху. И раньше, чем их смысл дошел до инженера, комнату наполнил Геннадий Аркадьевич:

– Ты уже тут, комсомолец?! Воркуете?! Давай, Зоя, к гостю сходи наверх, что-то он там зачитался, позови к ужину. А ты, Александр Константинович, за мной. В кабинет, на ковер.

Заместитель начальника лагеря прогремел шагами по коридору, Зимонин подождал, пока он откроет в темноте дверь своего кабинета. Начальник включил свет, заперся, прошел к сейфу у окна и достал оттуда бутылку без этикетки и два стакана.

– Будешь? С мороза – самое то. – Зимонин помотал головой. Чернецов налил себе полстакана. По запаху – самогон. Выпил в несколько глотков и шумно втянул воздух через зубы. – Хреново ты выглядишь, Александр Константинович, гимнастикой бы, что ли, занялся. Я вот дышу по Мюллеру.

Заместитель начальника лагеря по строительству еще немного поохал, вдыхая, и указал Зимонину на стул перед собой.

– В целом разговор неприятный, дорогой Александр Константинович. Вначале тебе неофициально скажу: не нравится мне, что ты к Зое подкатываешь. Но это между нами, так сказать. Я тебе и раньше это говорил и не для этого тебя сюда позвал. А дело вот в чем, дорогой Александр Константинович. Скажу тебе строго секретно, что в декабре у нас начнется Сталинская вахта. Знаешь, что это? Это ненормированный рабочий день, вот что. И об этом Павел Александрович Морозов в ближайшие дни объявит. Ты об этом языком не трепли. И будет у нас жаркий декабрь по тому случаю, что к 1 января мы со сдачей объектов не укладываемся, а нарушить приказ товарища Сталина в военное время – это сам понимаешь, что такое. И позволить себе этого мы не можем.

– Это я понимаю, Геннадий Аркадьевич.

– Еще б ты не понимал, Александр Константинович. Понимать понимаешь, а как будто не очень. Если ты опять кривую стену перекладывать задумал или еще какую дурь – выкинь из головы…

– Так ведь…

– Потому и разговор наш неофициальный, – резко перебил Зимонина Геннадий Аркадьевич. – Где станки для восемнадцатого авиастроительного?! У меня должна об этом голова болеть? Говорят, ты с зэками миндальничаешь? Твое право, Александр Константинович, только если ты думаешь, когда в срок не уложишься, тебя на фронт за это отправят, то я тебе сейчас объясню. Тебя, дорогой Александр Константинович, не на фронт отправят, ты, Александр Константинович, здесь останешься. Только все цеха будешь лично достраивать и своими ручками норму вырабатывать. Это понятно тебе?

– Так точно, Геннадий Аркадьевич.

– Вопросы есть?

– Сегодня бригада Берензона опять с тридцать пятого завода хотела доски вывезти.

Геннадий Аркадьевич замолчал. Откинувшись на спинку стула, глубоко вдохнул и выдохнул.

– Эти вопросы сам решай. Ты главный инженер района. Меня волнует только выполненный план, а как ты это сделаешь, сам думай. Так. Пойдем к столу, там уже москвич, наверное, заждался. – Геннадий Аркадьевич поднялся, заканчивая разговор. – Запомни, главное – сроки, остальное неважно, – добавил он в коридоре и уже громко, входя в зал с накрытым столом: – О, Иван, уже спустились? Я вот с молодым человеком разговаривал, познакомьтесь: специалист, инженер первого района, под его руководством ТЭЦ строится, ругал его за мягкость.

– Иван Неверов, – представился москвич.

Рукопожатие вялое, ладони влажные, нервничает, ерзает на стуле. Сколько ж ему лет? Так и не скажешь.

– Слышали сегодняшнюю сводку? Наши летчики восемьдесят девять танков подбили!

– Фашисты под Ленинградом так и стоят, – тихо проговорил Зимонин, не глядя на Чернецова.

– Ты демагогию не разводи, дорогой товарищ инженер, вечером передавали, шестьдесят самолетов немецких сбили. Чего не ясно: либо мы, либо они. Там фашисты, здесь стройка, делай свое дело. – Геннадий Аркадьевич нависал над столом, разливая водку по рюмкам. – За товарища Сталина, за победу!

Водка мягко прошла по горлу. Почти сразу Зимонину стало спокойней, хотелось еще, но Чернецов наливал только себе. Иван Неверов нерешительно расспрашивал Геннадия Аркадьевича, тот нес дежурную чушь. Нет, так он ничего не добьется. Зимонин рассматривал гостя, лицо неприятное, вроде и простое, но с каким-то изъяном. «Власть», – равнодушно подумал инженер.

Тетя Алла принесла тушеную картошку с мясом. Пахло вкусно, но аппетита не было, инженер размазывал еду по фарфоровой тарелке с выцветшей от частого мытья голубой каймой. Чернецов ничего о смерти Опарина и Чащина не знает, на похоронах не был, тел не видел. Как же. Сел на тему о трудовых подвигах и поехал. А москвич слушает, кивает. Кажется, верит Чернецову. Уедет через пару дней со всеми нужными бумагами, и никто никогда не узнает, что случилось на самом деле. Сегодня с утра у Зимонина вспыхнула маленькая звездочка надежды: вдруг проверка из Москвы все изменит? При взгляде на Неверова она таяла. Какая глупость! Месяц назад сюда приезжал сам Берия, инженер стоял от него в нескольких метрах, и, казалось, весь лагерь замер на время инспекции, но он уехал, и тут же исчезли Опарин и Чащин. Все стало как прежде. И как этот нервный хрен с залысинами может что-то изменить на Безымянке?

Зимонин перестал слушать разговор. Зоя закурила. Инженер опустил руку под стол, стараясь поймать ее ладонь, дотронулся, и Зоя отдернулась, как от змеи. Затушила недокуренную папиросу о нетронутую тарелку с едой.

– Не расходитесь, папа, подышите по Мюллеру. Спокойной всем ночи, – сказала она и встала из-за стола.

Зимонин перехватил устремленный на нее взгляд москвича и чуть не вздрогнул от отвращения.

Геннадий Аркадьевич за это время неплохо набрался, доволен собой. Тетя Алла уносит тарелки, пора собираться.

– Ты подумай хорошо, Саш, о том, что я тебе сказал, – кинул инженеру Чернецов.

– Хорошо, Геннадий Аркадьевич. – Зимонин пропустил вперед Алию с тарелками и, выйдя в полутемный коридор, почти столкнулся с Неверовым. – Зайдите завтра ко мне на ТЭЦ, здесь все не так, – тихо сказал москвичу Зимонин, быстрее, чем успел подумать над своими словами. Вдруг надежда еще есть?

Инженер оделся и вышел на улицу. Как он доберется до ТЭЦ? Дурак, ни машины не вызвал, не попросился остаться. Гараж все равно уже закрыт, а когда Зоя на него зла, лучше рядом не крутиться. Вроде бы стало теплее и не так уж темно, облака отражают снег, и наоборот. Зимонин не спеша пошел по тропинке, за час с лишним дойдет, можно попробовать на пропускном пункте машину с дежурного телефона вызвать. Инженер обернулся, почувствовав на спине чей-то взгляд. Из штаба вышел одетый в толстую доху Витя, на ногах у него были унты. Куда он собрался на ночь? Усталое спокойствие Зимонина исчезло моментально: «Это за мной». Он ускорил шаг, еще раз обернулся и, убедившись, что штаб скрылся за деревьями, побежал.

Страх передвигал ноги инженера, делал тулуп невесомым, быстро втягивал и выпускал воздух из легких. Страх знал, что делать. Оказавшись рядом с четырехэтажками, Зимонин впервые оглянулся: никто за ним не гнался. Инженер споткнулся от облегчения, и к нему вернулся разум.

Глаза ничего не различали за пеленой слез, дыхание вырывалось с хрипом и кашлем, в груди горел огонь, ноги наливались тяжестью. Кровь стучала в голове так громко, что он не слышал, как заводится мотор, и когда фары осветили его, тело не знало, чего ждать. С трудом стянув перчатку, Зимонин смахнул слезы и в ослепительном сиянии фар, отражавшихся от крупных хлопьев снега, различил темный силуэт, приближающийся к нему.

– Александр Константинович? – удивленно спросила невысокая фигура голосом Берензона. – Что вы здесь делаете? С вами все в порядке?

Зимонин прерывисто дышал, бежать он больше не мог.

– Вы, наверное, из штаба возвращаетесь? Пойдемте в машину, я вас подброшу. Вам ведь на ТЭЦ? – своим обычным бесцветным голосом, словно не замечая замешательства инженера, говорил Берензон, ведя его к кабине грузовика. – Залезайте первым, мне ведь раньше выходить. Мне на станцию.

Грузовик тронулся и почти сразу остановился перед въездом в Безымянлаг. Водителю было достаточно буркнуть «с Берензоном», чтобы охранник поднял шлагбаум, пропуская автомобиль.

– Александр Константинович, – негромким вкрадчивым голосом начал Берензон. – Мне доложили о сегодняшнем инциденте на тридцать пятом заводе… – Зимонин вжался в сиденье, боясь произнести хоть что-нибудь. – Понимаю, как это должно было выглядеть. Но и вы войдите в мое положение: отдел снабжения прицепился ко мне с этими досками, они себе в голову вбили, что это я их не на тот объект отправил. А бригада есть бригада, в суете забыли документы. Такая вышла неразбериха, вы уж не злитесь на меня, Александр Константинович, за такую накладку.

Сердце инженера прыгнуло, вырвался вздох облегчения. Его везут на ТЭЦ, а не на убой. Он просто себе надумал. Вместе с радостью мгновенно вернулась усталость.

– Конечно, понимаю, – кивнул Зимонин в ответ.

– Да, ну бывает, – тихо засмеялся Берензон. – Дело такое, столько всего, как не ошибиться. Вот, Александр Константинович, возьмите, пожалуйста, в счет извинений, на пробу, так сказать. Жду поставки, купите еще, если понравится.

Берензон достал из внутреннего кармана пальто небольшую бутылочку коньяка и вложил ее в руки Зимонина. Теплый.

– Высади меня, – обратился к водителю. – Довезешь Александра Константиновича до ТЭЦ и мигом назад.

Грузовик остановился возле станции, Берензон пожелал Зимонину доброй ночи и растерянно улыбнулся напоследок, часто моргая близорукими глазами за стеклами больших очков. Только в этот момент у инженера хватило сил посмотреть на человека за рулем. Миша, кажется – нормальный мужик, часто с ним на стройках встречался. Нечего бояться.

– Вот же ж прыткий хер, – мрачно заговорил водитель, как только машина отъехала. Зимонин был не в состоянии поддерживать беседу, но этого и не требовалось. – Представляете, товарищ инженер, Берензон прилетел сегодня к нам в гараж, схватил за яйца начальника транспортного отдела, заставил маляву строчить. Я откуда знаю? Мне тоже пришлось расписаться, мол, я был дежурный механик, когда-то там. Мне за это даже шкалик не дали. Вообще не объяснили, под чем подпись ставлю. Всю бумагу прочитать не успел, только кончик видел. Мол, списывают «ГАЗ-61» за ненужностью, ага. А знаете, кто у нас на таком ездит? Это все знают. И Берензон решил, значит, его под свои дела списать. Не знаю, чем пахнет, жалею, что подпись поставил. Как бы мне за это срок не впаяли. Может, мне на фронт уйти, пока не прилетело, а, товарищ инженер?

– Идите, если можете, – ответил Зимонин, уловивший из всего монолога только последний вопрос.

Грузовик остановился перед воротами ТЭЦ, инженер чуть не упал на затекших ногах, спрыгивая из кабины. Он прошел через заснеженный двор, через проходную с дремавшим на посту Женей, поднялся на второй этаж, стащил с себя верхнюю одежду, разувшись, повалился на диван и отключился.

Через несколько минут тишину кабинета разрезал телефонный звонок. Зимонин вскочил и, ничего не понимая, схватил трубку. В ней что-то потрескивало, словно в проводах тоже шел снег.

– Александр Константинович, срочно, со станции, прибыло оборудование для восемнадцатого завода…

– Ладно.

– Что ладно?! – взорвался голос на том конце. – Мне что с ним среди ночи делать?

– Позвоните в учетно-распределительный отдел, – проговорил на автомате спящий Зимонин, и тут его осенило: – Нет, постойте, не надо! Позвоните капитану Маркову, затребуйте зэков на выгрузку от моего имени. Сегодня прибыл новый этап, пусть они разгружают. Ясно?

– Да, – ответили на том конце.

Зимонин повесил трубку на рычаг, в два шага дошел до дивана и, улыбнувшись тому, как ловко все разрешил, провалился в темноту без снов.

Правая рука Зимонина, лежавшая под подушкой, полностью онемела. Не открывая глаз, инженер переложил ее левой рукой вдоль тела. Кровь возвращалась, неприятно покалывая и вынуждая просыпаться. Он вспомнил, почему лежит, не раздевшись, и вместе с этим почувствовал, как сильно ломит ноги после вчерашней пробежки. Вслед за этим всплыл звонок о прибывшем оборудовании для восемнадцатого завода. Надо прикинуть, кого взять для перевозки станков или кому поручить. Нельзя станкам долго оставаться под открытом небом на морозе. Это важно. С этим надо разобраться в первую очередь. И кладка второго цеха. Чернецов приказал ее не трогать. Значит, не забыть проверить доски. Зайти на двадцать четвертый завод, там должны начаться сварочные работы. Слишком много тяжелых мыслей для начала дня.

Зимонин открыл глаза. Через плотную ткань, заменявшую шторы, пробивался серый свет утра 30 ноября. В животе заурчало, напомнив, что ел Зимонин в последний раз вчера в штабе. До начальской столовой далеко и лень, можно перехватить что-нибудь в лагере. Бригады уже на объектах, до обеда еще далеко, сейчас в столовой он никого не застанет. Только поваров и заведующего. Как раз надо было поговорить с татарином о режиме питания.

Инженер с трудом встал. Раньше всегда начинал с зарядки, а летом – с холодного душа. Сегодня ограничился чистыми брюками. Хотя в комнате было душно, тело вспомнило о морозе, и рубашку менять расхотелось. Сверху – свитер и пиджак. Во внутреннем кармане тулупа, брошенного вчера на пол, обнаружилась бутылка коньяка. Ее он переложил в верхний ящик стола.

Медленный спуск по лестнице. Сухо пожелав охраннику Жене доброго утра, инженер распахнул дверь ТЭЦ. Его встретил сковывающий неприветливый холод. За ночь намело немного, и ветер поднял снежную пыль, словно показывая сколько. Зимонин привычным движением поднял воротник и ускорил шаг, стараясь не обращать внимания на тяжесть в ногах.

За спиной послышался шум приближающегося автомобиля, Зимонин остановился и замахал руками. За рулем грузовика сидел Миша, подвозивший его вчера ночью.

– Подбросишь до столовой? До лагерной? К Ахмеду, – уточнил Зимонин.

– Конечно, товарищ инженер, буду вашим личным водителем. Все начальство вожу, то вас, то Берензона, – с улыбкой отозвался Миша.

– Как вчера ночью на станцию съездили? – из вежливости поинтересовался Зимонин.

– Лучше не спрашивайте, Александр Константинович, – предвкушая рассказ, медленно начал водитель. – Такой спектакль был! Приехала бригада Берензона, из главного вагона мне ящики с коньяком грузить начали. Резво управились. Но тут приезжает Марков, ну, капитан вохров, знаете, с полным кузовом зэков. Эти принялись с состава станки сгружать, там потяжелее будет, а они слабосильные, не справляются, значит. Марков злой, как псина, крик поднял, на Берензона налетел, говорит, давай своих быков. Тот отвечает, бери, мол, если согласятся, я им не хозяин. Ну, вы Маркова видели, с ним не заспоришь, он берензоновской бригаде по зубам надавал, те к вагонам, матерятся, но разгружают. Здоровья до хрена, а уменья нет. И как-то там у них вышло, ящик ли не так пошел или еще чего – в общем, снесло одному голову.

– Как снесло?

– Не знаю, товарищ инженер, я сам не видел, Берензон потом сказал. Я, как крики начались, в кабину ушел. А то мало ли, и меня б грузить сподобили. Ну так вот, пришибло какого-то зэка, дел еще на час, в гараж к трем вернулся. – Миша помолчал и, шмыгнув носом, добавил: – Точно на фронт запишусь, в следующий раз в Куйбышев отправят, я прям там и запишусь.

– Да, может, оно и вправду лучше, – в задумчивости кивнул Зимонин.

– Вот, прибыли. Ваша столовая, товарищ главный инженер.

Зимонин поблагодарил Мишу и спрыгнул на грязь, утоптанную в камень тысячами зэковских ног. Перед одноэтажным вытянутым бараком-столовой стоял «ГАЗ-61». Пихнув изнутри входную дверь, на мороз вышел водитель Сережа. В каждой руке у него было по несколько сумок с продуктами, из одной выглядывали яблоки, завернутые в «Сталинскую стройку». Следом за ним, придерживая дверь перед тетей Аллой, появился заведующий столовой, рослый татарин, с лицом, густо усеянным угрями.

– Зимонин, здорово, – поприветствовал инженера Сережа. – Помоги дверь открыть, да не заднюю, вот так, спасибо. Ты чего здесь, с утра не срамши, делаешь?

– Поесть заехал, – нехотя пожимая руку водителю, ответил Зимонин и поспешил надеть перчатку, спасая голую руку от мороза. Ему никогда не нравилась фамильярность водителя. – А ты разве не москвича должен катать?

– Ага, – угрюмо кивнул Сергей. – Вот сбежал от него. Тот еще…

– Доброе утро, Саш, ты как вчера от нас добрался-то? Я тарелки отнесла, вернулась, тебя уже нет.

– Доброе утро, теть Алл, не беспокойтесь, хорошо добрался. Берензон встретил, подкинул.

– Ладно, поехали, – прервал Сережа Зимонина. – Мне велено говнюка без присмотра не оставлять. И так приказ нарушаю.

«ГАЗ-61» уехал, оставив в ледяном воздухе облако выхлопа. Завстоловой все это время держал дверь открытой, словно не замечая холода и улыбаясь Зимонину, как дорогому гостю.

– Заходите, Александр Константинович. Заходите, дорогой, – с легким восточным акцентом приглашал его заведующий.

Звали его Ахмед. Выговор у него был деланый, как и имя. Все в Безымянлаге знали, что он татарин Ахметов. У него была льстивая кличка Султан, но за глаза зэки звали его не иначе как «падла». Заискивающий с начальством и жестокий с заключенными, он возглавлял столовую с момента ее постройки. Зимонин уже давно понял, что многие обитатели лагеря заново придумывают свою биографию, стараясь избавиться от воспоминаний о прежней, хорошей или плохой, жизни.

– Вы бы предупреждали о приезде, мы бы на заказ вам готовили, – суетился Ахметов, согнувшись в спине. – Яйца свежие Алия Закировна все забрала и картошку самую отборную, но у меня для вас осталось немного. Картошечку на сале сделаем?

Они прошли через грязный общий зал, через пропитанную жарким вонючим паром кухню с жирными котлами и очутились в небольшой комнате без окон со столом, накрытым скатертью. На нем стоял телефон. В помещении было идеально чисто, кто-то из заключенных женщин проводил здесь каждый день за уборкой.

– Здесь грязно немного, не побрезгуйте, Александр Константинович, подождите немного, сейчас вас обслужу.

– Ахмед, у вас «Волжской коммуны» вчерашней нет случайно?

– Все будет, гражданин главный инженер, – в натуральном поклоне исчез за дверью завстоловой.

С кухни доносились визгливые крики Ахметова, отдававшего приказы. Зимонин разделся. Осматривать в стерильной комнате было нечего, звонить было некому, и он закрыл глаза. Десятки запахов ворвались в ноздри инженера. Сначала тонкий – хлорки от кафельного пола. Потом сквозняк из-за двери принес густой и теплый запах сгнившей картошки, кислый и резкий – квашеной капусты и самый сильный, почти перебивавший остальные, – сушеной рыбы. Опять заменили белок в рационе ржавой корюшкой, безошибочно угадал Зимонин.

– Вот ваша картошечка, – поставил на стол фарфоровую глубокую тарелку с голубой каймой Ахметов. – Хлеб, прошу прощения, вчерашний, если б вы предупредили, если б предупредили. Сейчас чайку вам принесу.

Татарин исчез и тут же вернулся с чашкой и чайником из того же фарфорового сервиза. Темно-янтарная струйка крепкой заварки медленно полилась через носик с чуть заметной выщерблинкой в чашку и немного через край на блюдце.

– Спасибо большое, – поблагодарил Зимонин.

Общество завстоловой тяготило его, но вежливость мешала его отослать. Он хотел спросить про ржавую рыбу и режим питания, но чувствуя, что и так доставил беспокойство, спросил:

– Что слышно нового?

– Говорят, проверка из Москвы приехала, интересуются смертностью, а вчера ночью, как назло, шею одному зэку перерезали.

– Нет, слухи, – ответил Зимонин, прожевав картошку. – Не шею, голову на станции оторвало. Несчастный случай.

– Это да, гражданин главный инженер, – со всем возможным смирением возразил Ахметов. – Это правда, одному голову ночью на станции станком прижало, не к столу будет сказано. Но еще и какому-то бригадиру горло перерезали.

– Каменщиков? – замер от догадки, не донеся чашку, Зимонин.

– Да вроде каменщиков, – и, видя замешательство инженера, Ахметов поспешил сменить тему: – Говорят, Берензон коньяк армянский привез. Вот ведь ум нужен, где его припрятать. Здесь за бутылку все сделают, а за ящик в ад пойдут.

– Точно, в ад, – подтвердил услышавший опять только последнюю фразу Зимонин. – Спасибо вам за стол, побегу по делам.

– Ничего больше не будете?

– Нет, спасибо. Было очень вкусно.

– Да если б вы предупредили…

Зимонин быстро оделся и почти бегом пересек столовую. Морозный воздух улицы словно отрезвил его. Снегирь выполнил вчерашнюю угрозу. Или Витя, он ведь выходил вчера ночью из штаба. Может быть, убили другого каменщика? Так, а доски? Берензон обещал их не трогать. Или не обещал? Надо срочно на тридцать пятый завод – и, как назло, ни одной машины кругом.

– «…С нас требуют нечеловеческих усилий, но благодарность за это мы получаем очень низкую… Единственное спасение – это только смерть. Я до сих пор молчал, не желая беспокоить вас, но теперь пишу о том, что каждый день в России приносит для нас новое мучение. Мы больше терпеть не можем…» – потрескивал через репродуктор голос диктора утренней сводки, мешая думать. Или помогая?

– Александр Константинович! – выбежал из столовой Ахметов. – Чуть не забыл! Вот газета, вы просили. Я там небольшой подарок от себя завернул, приходите еще. Звоните заранее, мы вам лучше ресторана приготовим…

– Да, спасибо, непременно.

Зимонин взял сверток в руку и пошел по пустой дороге, чтобы побыстрей отделаться от Ахметова.

Дойдя до пустыря будущей площади, инженер развернул «Волжскую коммуну» от 29 ноября. Внутри, прямо на интервью с Ильюшиным, лежал кусок сала с тонкой розовой прожилкой мяса. Хотелось выкинуть, но привычка аккуратно свернула и затолкала газету с подарком в карман тулупа.

После еды мороз, казалось, стал слабее. И несмотря на известие о смерти бригадира каменщиков, мысли текли медленнее. Зимонин шел, по привычке опустив голову, не замечая унылого грязного пейзажа, и на него тоже никто не оглядывался. Инженер проходил незримый для натренированного зрения вохров, привыкших обращать внимание только на движение изорванных фуфаек. Мимо заключенных, глазами сосредоточенных на работе, а мыслями – на еде. Вскользь всех пустых взглядов, смотревших, но не видевших.

Чем больше инженер думал о смерти бригадира, тем сильнее ему хотелось забыть о досках, Снегире и Берензоне. До второго цеха тридцать пятого завода еще далеко, а ноги замедляются вместе с мыслями. Близкий шум состава напомнил Зимонину о станках, стоявших с ночи на станции. В конце концов, это важнее. Он ускорил шаг и через несколько минут оказался в тепле барака, заменявшего здание вокзала.

Начальства не было. Заставив дежурного по станции одеться и вынырнуть из натопленной комнаты, Зимонин встал перед ящиками и станками, чуть запорошенными шедшим ночью снегом.

– Накрыть не догадались? – не зная, что еще сказать, строго спросил инженер, смахивая снежную крошку перчаткой со стали станка.

– Да нечем, Александр Константинович, – оправдывался, чуть не подпрыгивая от мороза, дежурный по станции.

– В учетно-распределительный отдел звонили? Где зэки на транспортировку?

– Звонили, Александр Константинович, сказали, будут машины ближе к обеду. Все заберут. Специалистов тоже оповестили, будут готовы, приедут и на погрузку, и на установку.

Ответ расстроил Зимонина, он ждал, что ничего не сделано и всем придется заниматься самому, а теперь ничто не стояло между ним и досками на тридцать пятом заводе.

– Говорят, вчера кого-то станком прибило?

– Ага, вот этим, – мгновенно указал спешивший обратно в тепло дежурный по станции. – Как срезало. С утра зэки кровавую наледь счищали, вон там, на перроне.

Зимонин подошел к указанному станку ближе и, присев на корточки, различил крошечные красные льдинки на стали. Здесь делать больше нечего.

– А что за станок?

– Откуда мне знать, Александр Константинович? – взмолился замерзший дежурный. – Фрезерный по виду.

Инженер кивком отпустил его и, не зайдя погреться, пошел дальше, неотвратимо приближаясь ко второму цеху тридцать пятого завода. Не в силах больше гонять по кругу одни и те же мысли, Зимонин внимательно осматривал все вокруг, не отдавая себе отчета, что ищет повод обмануть время и пространство. Телеграфные столбы, вроде недавно поставленные, кренились вкривь и вкось. Холмы грязи, побеленные снегом, вовремя не убранные, через месяц станут тверже камня. Шеренга зэков вгрызалась ломами в неглубокую траншею. Гофманская печь длиной метров десять и высотой в три. Земля вокруг мягкая от жара, тепло от нее доносилось волнами, стоять с ней рядом в одежде было невыносимо. Огромный зэк, через рваную телогрейку которого виднелось грязное тело, с выражением идиотской радости достал железными щипцами из одной камеры готовый кирпич и положил его на тележку рядом с остальными. Пока его хилый напарник забрасывал в печь следующий, он опустил ватные рукавицы в покореженное ведро с ледяной водой, и от кирпичей поднялся пар, словно они раскаленные.

Работа зэку нравится, а через несколько дней он сляжет с воспалением легких или гриппом, чтобы больше не встать. На все это лучше смотреть с высоты, здесь, внизу, Зимонин не видит никакого будущего. Кого он обманывал? Какие счастливые семьи будут здесь жить? Кто поселится в безымянном районе? В лучшем случае – безнадежные тупицы вроде этого. Все остальные – рожденные для тюрьмы, работающие на заводе от срока до срока. Город для Снегирей – вот что построил Зимонин.

За этими мыслями ноги отнесли его в сторону от цели, и на крыше почти достроенного цеха двадцать четвертого завода сверкнула спасительная искра электросварки. Как раз собирался проверить. Инженер повернул в ее сторону. Взгляд его упал на стальной сарай, запертый ненадежным замком. От этих бочек – одна головная боль. Прав был Ахметов, когда говорил, что спрятать спирт в лагере непросто. Надо при случае перевезти их в место понадежней.

Зимонин свернул в цех и, не отвечая на приветствия вохров, игравших в карты, полез по шатким лесам вверх к стропилам. Не отвлекая от работы угрюмого сварщика с большими красными ушами, торчавшими из-под маски, он осмотрел швы на балках и остался ими доволен. Осторожно ступая, инженер продолжил свой путь и, обогнув кирпичную колонну, оказался среди скелета стропил, еще не застеленных кровлей.

В углу на досках, отгородившись от ветра куском рубероида, спал зэк. После недолгих сомнений Зимонин пихнул его ногой.

– Если будешь спать, норму не получишь, – без злобы сказал инженер.

– А что есть норма, товарищ инженер? – неожиданно спокойно спросил зэк, открыв глаза, и, не спеша поднявшись, встал рядом. Зимонину он показался знакомым. – Вы видели меня вчера в кабинете у врача.

– Да, – кивнул Зимонин, удивляясь тому, как легко зэк угадал его мысли, необычной манере разговора с начальством и чему-то еще, что инженер пока не смог уловить.

– Сегодня норма одна, а завтра совсем другая, – продолжал говорить заключенный, встав на самом краю крыши, держась за балку и вглядываясь в Безымянлаг внимательно и бесстрастно. – Вот взять рабский труд, вроде бы все решили договориться, что он ненормален, а не успеешь оглянуться – и ничего обычнее, кажется, вокруг и нет.

Тон седовласого зэка приглашал к беседе. Зимонин на миг ощутил себя не на крыше недостроенного цеха, а в уютной гостиной у ленинградских гостей, и, повинуясь внезапному порыву, встал с ним рядом, всматриваясь в привычную панораму бараков, уходивших вверх, в близкий черно-белый безлесный горизонт.

– И египетские пирамиды выстроены рабами, но восхищают человечество до сих пор, – высказал давнюю мысль инженер.

– Единый порыв трудового египетского народа, – улыбнулся зэк. – С этим трудно поспорить. Могу только заметить, что пирамиды устремлены вверх, в то время как все здесь, по моим наблюдениям, катится вниз.

– Неправда, – рассмеялся впервые за долгое время Зимонин удачной мысли и достал из кармана сверток.

Обнаружив завернутый в газету кусок сала, инженер смущенно выдавил:

– Это вам, возьмите.

– Не стану отказываться, спасибо огромное, – медленным кивком головы зэк принял подарок и переместил его в карман своей фуфайки.

– Вот что я хотел вам показать, – ткнул в расплывшееся жирное пятно на интервью с Ильюшиным Зимонин. – Здесь будут собирать самолеты, так что в каком-то смысле все вокруг устремлено вверх.

– Возможно, вы и правы. Лагерь забудут. Постараются, чтобы забыли, а заводы останутся. – Заключенный заглянул в лицо Зимонина и неожиданно спросил: – Так, по-вашему, цель оправдывает средства? Вы в этом уверены?

– Не знаю, – честно ответил Зимонин.

– Я думаю, оправдывает только для тех, кто уверен в своей правоте, – туманно изрек зэк.

– Не знаю, не знаю, – растерянно бормотал Зимонин, представив бригадира каменщиков с перерезанным горлом. – Наверное, вы правы, все здесь летит вниз, как в колодец…

– Со дна колодца и днем видны звезды, – со спокойной уверенностью сказал заключенный.

Пораженный внезапной фразой, Зимонин заглянул в темные глаза собеседника, ожидая увидеть в них иронию, но, не найдя там смеха, снял перчатку и крепко пожал его холодную сухую руку. Не сказав больше ни слова, он повернулся спиной и стал спускаться вниз, так и не увидев снисходительной ухмылки на лице зэка.

Ледяная корка хрустела под ногами главного инженера первого района, а ветер с силой дул ему в спину. Если доски на месте, что он будет делать? Сядет на них и будет сторожить? Если досок нет, что он будет делать? Звонить Берензону? Но тот ему все сказал вчера в машине.

Зимонин дошел до забора тридцать пятого завода раньше, чем решил, как поступить. Не сбавляя темпа, прошагал достроенный цех, свернул ко второму и точно, как вчера, остановился, давая себе время вдохнуть и оценить обстановку.

Каменщики, но уже без бригадира, снова грузили доски под пристальным взглядом трех вохров. На этот раз другие. Инженер не торопясь подошел к охране.

– Кто велел грузить доски? – как можно спокойнее начал Зимонин.

– Все ровно, гражданин начальник, – спрыгивая из кабины, вальяжно растягивал Снегирь. – Не рвите горло, вот бумага из снабжения, вот накладная, вот путевой лист от учетно-распределительного.

Снегирь протянул Зимонину документы и, ухмыляясь, пустил тонкую струйку слюны сквозь зубы – капли, упав на землю, мгновенно замерзли. Все в документах было правильно, даже стояло вчерашнее число.

– Почему на погрузке используются каменщики? – не желал сдаваться инженер.

– Сейчас, гражданин начальник. – Харя Снегиря расплылась в напряженной улыбке, он вспоминал нужные слова, подсказанные кем-то поумней. – Короче, срочность, гражданин начальник, в этом случае можно… Как его, бля… Использовать труд ближайшей рабочей силы, во как.

Слова медленно сочились из зэка, как гной из раны. Двинуть бы его по зубам! Зимонин сдержался, отдал документы, почти повернулся, чтобы уйти, но гнев сдавил горло, лицо запылало, глаза жгли слезы. Инженер встал вплотную к заключенному так близко, что почувствовал запах его грязи.

– Слушай внимательно, выродок, я ни досок, ни бригадира тебе не прощу, – тихо, так, чтоб было слышно только Снегирю, прохрипел Зимонин. – Но если у меня пропадет спирт с двадцать четвертого завода, хоть одна бочка из стального сарая наполовину опустеет или выветрится, я тебя лично под расстрел подведу.

– Какой спирт, гражданин начальник? – без всякого блатного кривляния вырвалось у ошарашенного Снегиря.

– Лучше тебе не знать, – так же тихо проговорил Зимонин и ушел.

Вохры про спирт не слышали, бригада про спирт не слышала, никто не слышал, убеждал себя инженер. Только Снегирь. Здесь за бутылку все сделают, за ящик в ад пойдут. А за бочку? Посмотрим. Теперь об этом не надо думать, надо вести себя нормально. Что бы сделал нормальный инженер? Зашел бы в первый цех, сделал звонок в снабжение при свидетелях.

Зимонин свернул в достроенный цех, поздоровался с дежурным и попросил телефон. Дрожь не унималась, руки замерзли, но инженер не дал им времени оттаять. Не чувствуя, как тепло иголками проникает в пальцы, он начал набирать номер снабжения. Диск аппарата долго не подчинялся, наконец ему ответил манерный мужской голос:

– Снабжение слушает.

– Беспокоит Александр Зимонин, главный инженер первого района. Вы давали накладную на сосновые доски во втором цеху тридцать пятого завода?

– Да, ага, – бесконечно отвечали на том конце провода, какие бы вопросы ни задавал Зимонин.

– Вы понимаете, что доски нужны для строительства?! – не выдержав, закричал в провода инженер.

– Да, Берензон мне говорил об этом, – вежливо и бесстрастно ответил голос.

Зимонин повесил трубку. Вернуться на ТЭЦ, запереться и не отвечать на звонки. Может, лечь спать, если получится. Не думать о Снегире. Не думать о бочке. Никто не узнает. Может быть, ничего из этого не выйдет.

Инженер шел в забытьи, как при сильной температуре, и, не срезав путь до ТЭЦ, оказался перед воротами четырнадцатого завода. Бригада зэков под умелым руководством и внимательным наблюдением специалистов по установке разгружала станки. На Зимонина никто внимания не обращал, работа кипела, он был здесь лишним. Сначала инженеру стало немного обидно, но холод пробрался к ногам, подталкивая к теплой комнате.

– Знал, где тебя найти!

– Игорь, ты что здесь делаешь? – удивился Зимонин, вывернувшему из-за забора врачу. Из-за черной щетины, красных глаз и распахнутого пальто вид у Шеина был пугающий. – Застегнись, замерзнешь.

– Я ненадолго. Хотел рассказать тебе, какая я тварь. Потом уеду. Меня труповозка дожидается, завернул к тебе на ТЭЦ, хотел с тобой поговорить, тебя там нет, охранник сказал, ты, наверное, на четырнадцатом заводе со станками возишься, я приехал. И вот тебя встретил.

– Что ты хотел рассказать? – направил разговор Зимонин, гадая, откуда охраннику Жене известно о его местонахождении и почему Шеин напился до обеда. – Мне, кстати, вчера Берензон коньяк подарил…

– И мне. Я уже. Об этом и разговор, пойдем пешком до машины, я тебе расскажу, пока я пьяный. Трезвым бы постыдился. – Врач взял инженера под руку и, оступаясь на выбоинах, повел его к стоявшему невдалеке грузовику. – Меня Берензон сегодня с утра с Красной Глинки вызвонил, я приехал к нему, он меня заставил бумаги подписать. Ну, не заставил, попросил. Я же тварь, я написал. Написал, что Опарина и Чащина вскрывал после аварии, что переломы там у них… ну, неважно. Понимаешь, Саш, к чему это? Ага, к проверке. Москвичу эти бумаги тухлые впарят. А я что? Я подписал, я их сообщник, мне за это коньяк дали. А я выпил. А тебя за что коньяком наградили?

– За доски.

– Все-таки отдал?

– Нет, не отдал, они сами взяли.

– Вот поэтому я к тебе виниться, Саш, пришел, ты один держишься…

– Они из-за меня бригадира убили, горло перерезали. Если б я отдал доски, ничего бы не было.

– Говно, вот говно! – остановился врач. – Как с этим жить?!

– Иди, проспись, Игорь, – без эмоций ответил Зимонин. – И побрейся, ужасно выглядишь.

– Не могу, Саш, не могу. Вчера из несессера бритву украли, – Шеин на секунду замолк; слова приобрели для него новый смысл. – Саша, береги себя, не спорь с ними, ты один остался, кто Берензону мешает, будь осторожен.

Врач в пьяном порыве обнял Зимонина и, запахнувшись от налетевшего порыва ветра, неуклюже побежал к своему грузовику, оставив инженера наедине с холодом. «На их пути я остался один. Я следующий», – пронзило мозг Зимонина. «Я следующий, я следующий, я следующий», – повторял инженер в такт ускоряющимся шагам.

Тревога спала только после того, как он закрыл за собой дверь кабинета и включил настольную лампу, хотя на улице было еще светло. Надо подумать, как спастись. Вместо вариантов Зимонин аккуратно снял одежду и лег под одеяло с головой. «Как же я теперь усну?» – успел подумать инженер, прежде чем провалиться во тьму.

С естественностью сна он обнаруживает себя в своей ленинградской комнате: вот напротив – стеллаж с книгами, левее, ближе к двери – так и не освоенное пианино, накрытое кружевной салфеткой. Из окна льется неверное мерцание белых ночей. Но спокойствие привычной обстановки подтачивает какая-то тревога. Возрастающее и пока не пойманное волнение. Что не так? Конечно! Он должен строить Безымянку. Зимонин нашаривает тапочки, накидывает халат и, выйдя из комнаты, оказывается на крыше ТЭЦ. Здесь темно и тепло. На самом краю спиной к нему стоит седой зэк, от него словно исходит свечение. Инженер направляется к нему, но ноги вязнут в липком сером сугробе, потому что ноги тяжелые, словно станки. Разумеется, как стальные станки. Он видит сосновые доски, проложенные дорожкой к самому краю. Как можно было их сразу не заметить? По ним идти гораздо легче. Аккуратно ступая по дереву, как в детской игре, Зимонин приближается к цели. Но за мгновение, прежде чем зэк оборачивается, инженер с ужасом понимает, что обознался. Доски превращаются в труху, и ноги тонут в вязкой снежной жиже, приковывая к месту. Силуэт на краю крыши не торопится показать свое лицо. Зимонин, зная, что сейчас произойдет, успевает увидеть в его руках сияющую лунным светом опасную бритву и, захлебываясь его именем, просыпается в горячей испарине.

Инженер с хрипом втянул воздух, схватившись за горло, попытался рывком сесть, но тело его не послушалось. Сон еще держал его в тягучем плену. Как же в комнате душно, и лампа все время светила в глаза!

За окном – долгая зимняя ночь. Сколько же он проспал? Осенняя ночь. И часы он опять забыл завести. Во рту – сухость, а глаза никак не привыкнут к полутьме комнаты. Зимонин протянул руку за рубашкой, пахнет кислым потом, но не сильно. Надо сменить. В другой раз.

В коридоре темно, пусто и слышен гул турбины. Туалет на первом этаже, около проходной – ближе, но идти мимо Жени ему не хотелось, лучше спуститься в тот, что рядом с котельной, так на пути никто не встретится.

Лампочка в туалете замигала и так и не переставала моргать, пока Зимонин справлял нужду, а потом умывался над стальной раковиной. Зеркала не было. Инженер провел влажной рукой по волосам и подумал, что стрижка не помешает. Следующее движение по щекам и подбородку напомнило, что бритву он с собой не взял, она наверху, в кабинете. Одного простого слова хватило вернуть все волнения.

Гул турбины из привычного превратился в тревожный, покой пустых коридоров стал пугающим. Зимонин торопясь поднялся к себе на этаж. Дверь кабинета открыта, хотя он помнил, как ее закрывал. Страх зашумел в ушах, но непреодолимое любопытство, замедлив шаги, стараясь ступать бесшумно, притягивало его к комнате.

Инженер остановился в метре от цели; сквозь узкую щель виднелся диван со скомканным одеялом и измятой подушкой. Больше ничего. Если распахнуть дверь, быстро взглянуть, а потом побежать вниз по лестнице к Жене с табельным оружием, может получиться. Но ведь убийца, чье короткое имя Зимонин боялся произнести сейчас даже про себя, не так глуп. Он наверняка ждет за дверью, слившись со стеной, чтобы, когда инженер пройдет несколько шагов, одним движением сзади полоснуть по горлу.

Зимонин не торопясь втягивал воздух, стараясь учуять густой запах махорки, медленно и неслышно выпуская воздух открытым ртом. Голова его закружилась, за дверью раздался шорох, но что это, было неясно из-за гула турбины. И вдруг инженер различил отчетливый аромат. Это духи.

– Зимонин, твою мать, ты что, крался? – вскрикнула Зоя при виде инженера, внезапно возникшего на пороге. – Что за дурацкая улыбка?! Ты вообще у себя проветриваешь? Я чуть не задохнулась, пока тебя ждала.

– Форточки нет.

– Чего нет? – не расслышала Зоя, сидевшая за столом перед раскрытой газетой; рядом черной кошкой лежал брошенный полушубок. – У тебя здесь просто жутко. Почему ты не живешь в доме?

– Отсюда удобней работать, не надо добираться, до заводов ближе. – Стоять инженеру было тяжело, и он сел на кровать, глядя на Чернецову снизу вверх. – Ноги устали, столько пробежал за день, и все, кажется, зря. Ты слышала, что бригадиру каменщиков горло перерезали? Это из-за меня. Я виноват и не могу понять, что я сделал неправильно. Я все делаю как надо, и все становится только хуже и хуже…

– Хватит ныть, – отрезала Зоя, нервно постукивая папиросой по столу.

– Почему я тебя раздражаю? Я тебе безразличен?! – чуть громче, чем хотел, сказал Зимонин.

– Прекрати, что у тебя за страсть превращать все в драму? – поморщилась Зоя. – Если бы мне было на тебя наплевать, я бы здесь не сидела. Ты готов слушать, или ты предпочитаешь жаловаться?

«Пожалуйста, не говори ничего», – хотел сказать Зимонин, но промолчал.

– Сегодня в обед приехал Морозов, я слышала часть разговора, они с отцом обсуждали твой первый район. Я пришла предупредить. Саша, не делай глупостей, любой твой просчет – и ты лишишься должности. Делай, как они говорят, не строй из себя благородного…

– Да что я сделал не так?! – закричал инженер. – Почему ты так жестоко со мной разговариваешь?! Чем я тебе не угодил?!

– Зимонин, ты дурак. – Глаза Зои стали черными злыми точками, усмешка исчезла. – Ответь мне, как главный инженер своего района, ты успеваешь сдать все объекты к 1 января согласно приказу? Нет? Как ты думаешь, кто будет за это отвечать? Морозов? Берензон? За строительство отвечать будет мой отец, и один он, поверь мне, тонуть не собирается. Выбор у него небольшой, и он это прекрасно понимает. В лучшем случае его переведут куда-нибудь за Полярный круг с понижением, в худшем – сам понимаешь. Он постарается снять с себя всю ответственность, и первый, с кого он начнет, будешь ты.

– И что мне делать? – беспомощно спросил Зимонин.

– А что мне делать, ты подумал?! Когда я тебя увидела, решила: вот мой билет отсюда. Вот кто вывезет меня из этой ямы. А тебя не хватило и на полгода. – Зоя говорила раздельно и четко, каждым словом прокалывая сердце инженера. – Скажешь, я эгоистичная дрянь? А ты посмотри на себя. К чему привело твое стремление не испачкаться в дерьме? Ты в нем утонул.

– Ты права, я в дерьме и тяну за собой всех, кто рядом. Но мы выберемся отсюда!

Зоя скривилась, фраза прозвучала фальшиво. В комнате стало так тихо, что за урчанием турбины различалось, как гудит единственная лампа на столе. Чернецова встала, сгребая полушубок. Зимонин не зная, что еще сказать, вскочил и сжал ее в объятьях.

От тела шли волны жара, запах духов бил в ноздри. Зимонин почувствовал под ладонью шею, чуть влажную от пота. Рука инженера, лежавшая на ее бедрах, скользнула вниз под платье, наткнулась на застежку чулка, расстегнув ее.

– Прекрати, – сдавленно прошептала Зоя, но не оттолкнула.

Зимонин ощутил ее участившееся дыхание на своих губах, она расстегивала пуговицы на блузке, а у инженера никак не получалось отстегнуть вторую застежку. Из-за этой задержки Зимонин с испугом понял, что у него нет никакого желания, он выполняет действия механически и ничего не чувствует.

Сейчас она скажет: «У тебя не стоит». И зло ухмыльнется, и закурит, и уйдет навсегда. «Что же делать?» – взмолился про себя Зимонин. Раздался телефонный звонок.

– Надо ответить, – стыдясь позорной радости избавления, слишком быстро сказал Зимонин и отвернулся, чтобы не видеть лица Зои.

– А почему вы ко мне с этим обращаетесь?! Звоните в морг, звоните в оперчекистский! – выплеснул в трубку злость инженер и с грохотом опустил ее на рычаг.

– И это было важно? – с самой злой из своих усмешек спросила уже одевшаяся Зоя, обматывая красный шарф поверх меха.

– Нет, то есть да. На двадцать четвертом заводе сварщик разбился. Тело только сейчас нашли, – еще не понимая смысл этих слов, растерянно ответил Зимонин. – Куда ты уходишь?

– К Берензону, у него сегодня празднуют рождение сына Маркова.

– Это где у Берензона? – не понимая, спросил Зимонин.

– В четырехэтажках за лагерем, он там квартиру снимает, – как незнакомцу, объяснила Зоя и вышла без прощания.

– Как ты доберешься?! – выбежав в коридор, крикнул инженер.

– Пешком. Беспокойся за себя, Зимонин, – уже с лестницы ответила Зоя.

Инженер вернулся за стол и, закрыв лицо ладонями, тихо застонал. Жалость к себе была так велика, что не умещалась в голове. Мысли распадались, одна проблема заслоняла другую, и думать не получалось. Просидев несколько минут в полном отупении, Зимонин расправил помявшуюся газету и начал читать интервью с главным конструктором Ильюшиным. «Правительство высоко оценило… Советские летчики-соколы… Геройская отвага и блестящее мастерство». Вот одна строчка – «самоотверженный труд рабочих авиационной промышленности…» Это, интересно, к нему относится? Как будто интервью давалось в другом мире, где есть честь, отвага и доблесть. Год назад Зимонин был уверен в его существовании, а сегодня уже сомневается в мире собственном.

Надо, наверное, было поехать на двадцать четвертый завод, проводить сварщика в последний путь. В Безымянлаге стало еще одним хорошим человеком меньше, стоило инженеру с ним поговорить. Испытывает ли он жалость? Нет. Каждый день он видел, как выводят на работу обреченных зэков, слышал истории о несчастных случаях, обморожениях, болезнях, избиениях. И все рассказчики испытывали одно и то же глубоко скрытое чувство – радость: это случилось не с ними, их черед еще не пришел. Что теперь испытывает Зимонин, когда знает, что он следующий? Опустошение и усталость. Желание, чтобы все закончилось как можно быстрее.

Не зная, чем заполнить ожидание, инженер сложил все листы на столе в аккуратную стопку и переложил их в верхний ящик стола. Там лежала бутылка коньяка. Зимонин сделал небольшой глоток. Жидкость обожгла нёбо и не спеша растеклась по горлу, вызвав слезы. Инженер занюхал лежавшей на столе перчаткой. Второй глоток прошел легче. На третьем вкус уже не чувствовался. В желудке стало тепло, острые углы мыслей сгладились, страх отступал. Осталась еще половина, надо растянуть. Он убрал бутылку обратно в ящик, и в этот момент дверь кабинета открылась. На пороге стоял человек в форме ГБ. Проверка из Москвы. Только ее сейчас не хватало.

– Это вы! – не очень вежливо вырвалось у Зимонина.

– А вы кого-нибудь еще ждали?

– Нет, нет, в том-то и дело. Никого не ждал.

Зачем он пришел? Ему можно верить? Что он будет спрашивать? Глаза снова наткнулись на интервью Ильюшина.

Зимонин принялся читать вслух, прекрасно осознавая, как нелепо это звучит, но москвич прервал его вопросом о смерти Опарина. Инженер растерялся, никто об этом в открытую с ним еще не говорил. Может, это и есть шанс? Может, еще получится все остановить? Если за дело возьмется Москва… Только не здесь, охранник Женя подслушает, надо увести гостя из кабинета.

– Пойдемте, я покажу вам котельную, лучше турбину, мы запустили первую турбину мощностью в двадцать пять тысяч киловатт, – быстро и громко заговорил Зимонин, надевая пиджак поверх свитера, увлекая Неверова за собой по знакомому лабиринту коридоров ТЭЦ.

Экскурсию по ним он проводил часто, один раз даже для делегации Берии. Сам народный комиссар внутренних дел, конечно, не появился, но его свите очень понравилось. Лучшее место для тихого разговора – это пожарный выход рядом с котельной, там никого не бывает. Инженер толкнул тяжелую дверь, москвич, не ожидавший ночной улицы, выглядел напуганным. И это работник НКВД, серый уродец, пугающийся темноты.

Зимонин шепотом начал рассказывать о череде смертей, о людях, найденных с перерезанным горлом, об опасениях Чащина, о том, что никто не видел мертвое тело. И чем больше говорил, тем меньше верил ему москвич.

– И вы из-за этих фантазий идиотских анонимку в Москву написали?! – Неверов неожиданно рассмеялся инженеру в лицо.

Анонимка? Вот откуда эта проверка! Но почему они думают, что это Зимонин ее написал? Кто вообще из тех, кого он знает, мог отправить такое в центр? Только Леня Чащин. Значит, он все-таки успел сделать то, о чем говорил. Но лейтенант ГБ не хочет верить и этому. Ему нужны доказательства. Все напрасно. От холода и напряженного разговора действие коньяка заканчивалось. Зимонин заметил, что выскочил на мороз в одном пиджаке, его начал пробирать озноб. Какие у него могут быть доказательства?

– Никаких, только тела Опарина и Чащина могут доказать, что их зарезали, – обреченно ответил инженер.

– И где их найти?

– На кладбище, где ж еще. – Кто вообще прислал этого идиота на расследование? Как еще ему объяснить?! И Зимонин сделал последнюю попытку: – Пожалуйста, сделайте что-нибудь, я следующий.

Инженеру стало стыдно за этот жест отчаяния. Пора заканчивать бессмысленную беседу. Зимонин сделал все, что мог. Если он еще останется на улице хоть на минуту, то холод доберется до него раньше убийцы с бритвой. Инженер повел энкавэдэшника обратной короткой дорогой, на ходу по привычке объясняя устройство ТЭЦ. Под слишком пристальным взглядом Жени инженер попрощался с лейтенантом как с обычным посетителем. Все равно настучит о визите москвича, пусть в политотделе или у Берензона погадают, зачем он приходил.

– Женя, я, кажется, просил тебя предупреждать меня по телефону, когда приходят посетители, это же несложно запомнить, – не отказал себе в удовольствии отчитать доносчика Зимонин, когда дверь за Неверовым закрылась.

Инженер поднялся к себе, вспомнил, что выспался днем, и не смог представить, как останется наедине со своими мыслями. Сделал глоток коньяка. Один он эту ночь не переживет, он пойдет к Берензону, и даже если его не пустят, хотя бы купит у него еще выпивки, а дальше будь что будет.

Зимонин переоделся в чистую рубашку, оделся потеплее и хотел проскользнуть мимо дремавшего Жени.

– Вы куда, Александр Константинович?

– По делам, – злясь на любопытство охранника, ответил Зимонин.

– Вы аккуратней там, плохая сегодня будет ночь, – с неподдельным беспокойством сказал Женя, но инженер его не услышал, хлопнув дверью.

Небо было светлым. Наверное, пойдет снег. Тело согревалось коньяком, и Зимонину стало даже немного весело от неожиданной прогулки. Тревоги отпустили его, словно строгие родители, позволившие выйти на улицу в неположенный час.

Ночью зона была совсем иной. Столбы темнели новогодними деревьями, далекие фонари сторожевых вышек горели гирляндами, кирпичи и щебень казались забытыми игрушками больших детей, которые вернутся к ним утром. Зимонин допил остатки, сожалея, что волшебство скоро рассеется, а путь неблизкий. Впрочем, последний глоток сильно ударил в голову, и фантазия все равно смазалась.

Слева от себя Зимонин различил неверное красное мерцание гофманской печи; огонь в ней никогда не гаснет до тех пор, пока нужны кирпичи. В пьяном мозгу инженера, все еще державшего в руках пустую бутылку, всплыли бочки со спиртом. И он, поскальзываясь на наледи, побежал к двадцать четвертому заводу.

Вот черное пятно стального сарая. Зимонин, задыхаясь, встал перед ним. Замок сбит, дверь распахнута ветром, одной бочки не хватает.

Стены почти достроенного цеха отразили хохот инженера. У него получилось. Сработало! Если бы Безымянка могла слышать этот смех! Ублюдки, так им и надо. Зимонин размахнулся, и пустая бутылка со звонким хлопком разлетелась о стальной сарай. Кашляя облачками пара, инженер быстро шагал в темноту.

Даже если его сегодня убьют, он успел сделать побольше Чащина с его анонимкой. Цель оправдывает средства, прав был покойный сварщик. Улыбка не сходила с лица Зимонина почти до пропускного пункта. Дежурный вохр без вопросов пропустил инженера через шлагбаум, с заговорщицкой улыбкой пожелав хорошо отдохнуть у Берензона.

Зимонин успел протрезветь, и от этого ему еще сильнее хотелось выпить, чтобы отметить свою победу. Как он будет возвращаться назад? Может, возвращения и не будет, подумал он мельком. Но страха больше не было.

Впереди показались очертания четырехэтажек, и вдруг Зимонин растерянно осознал, что не знает ни подъезда, ни этажа, ни номера квартиры. Не будет же он ломиться во все квартиры? Неужели он шел зря? Сомнения разрешились сами собой: из всего дома свет горел только в нескольких соседних окнах последнего этажа. За стеклами мерещились серые призраки силуэтов.

Инженер вошел со двора в темный подъезд и начал нелегкий подъем по высоким ступеням узкой лестницы. Здесь и двое с трудом разойдутся. Тусклый свет ночи нехотя освещал стены через неширокие, вытянутые, словно бойницы, окна. На третьем этаже Зимонину пришлось остановиться, чтобы расстегнуть тулуп и стереть пот, выступивший под шапкой. Привстав на цыпочки, инженер различил во дворе дома огромные горы невывезенной земли. Он что-то слышал о подготовке бомбоубежищ.

В нерешительности постояв перед дверью несколько секунд, Зимонин набрался смелости и постучал. Открывать ему никто не спешил. По глухому отзвуку голосов инженер догадался, что его просто не слышат, и постучал громче.

Дверь открыл Берензон. Он уставился на Зимонина в темноту подъезда из залитой светом прихожей.

– А-а-а, Александр Константинович, доброй ночи! Вы пришли Маркова поздравить? – своим бесцветным, ничему не удивлявшимся голосом произнес Берензон. – Что вы там стоите, проходите, не стесняйтесь.

– Да я, собственно, побеспокоил вас из-за конька, хотел прикупить. – Зимонин нелепо хлопал глазами в смущении непрошеного гостя, но больше от света, отражавшегося от побелки прихожей и резавшего глаза после темноты Безымянки.

– Хорошо, но за коньяком надо сходить, я его в доме не держу, – Берензон начал одеваться. – Да впрочем, это и неважно, проходите, не думайте, сюда все без приглашения заглядывают, это ж не официальное мероприятие.

– Вот возьмите, пожалуйста, – протянул смятые купюры Зимонин. – Этого хватит?

– Вы тоже что-то празднуете, Александр Константинович?

– Нет, что вы…

– Тогда это очень много, – возвращая сдачу, вежливо улыбнулся хозяин и вышел в подъезд, пообещав скоро вернуться.

Интересно, он коньяк в бомбоубежище хранит? Инженер представил, как Берензон спускается в мрачное подземелье, и усмехнулся своим мыслям. Квартира не была похожа на мрачный замок. Разбавленная синяя краска в рост человека и побелка до высокого потолка. Лампочка без плафона. Доска с гвоздями вместо вешалки. Из роскоши – только старое трюмо, явно стоявшее здесь и раньше.

Из комнаты звучали громкие голоса, раздавался пьяный девичий смех. Зимонин, ни на секунду не забывая, что Зоя направилась сюда, снял верхнюю одежду и причесался пятерней перед зеркалом. Выглядел он ужасно, но другого лица у него не было. Одернув пиджак, инженер открыл створки высокой двери и оказался в широком прокуренном зале.

Его появления никто не заметил. Александр обратил внимание на раскрасневшегося Маркова, возвышавшегося над столом, потом увидел сидевшего в углу Серова из политотдела. «Конечно, куда без него», – забывая, что его тоже никто не звал, подумал Зимонин. Несколько незнакомцев – наверное, из снабжения, у них за последнее время сильно обновился штат. Женщины по большей части молодые – стенографистки и медсестры, кто ж еще. Зои в комнате не было, а остальных он не знал.

– Поздравляю с рождением сына, Антон, – подойдя к Маркову, тихо сказал Зимонин.

– О, Саша, спасибо, спасибо, он у меня богатырь – четыре с половиной! – прогремел Марков, уже тысячу раз повторенную за сегодня фразу и, впихнув в руки инженера стакан, ударил по стеклу так, что Зимонин его чуть не выронил. – За новую жизнь!

Инженер выпил в несколько глотков. В стакане был теплый, скупо разбавленный спирт. Коньяка на такую пьянку не напасешься. Зимонин, задыхаясь, оглядывал стол в поисках закуски, но если она и была, то быстро кончилась. В одинаковых фарфоровых тарелках с голубой каймой виднелись только окурки, хлебные корки и крошки разваренного желтого картофеля. Сервиз что-то напомнил, но мысль удержать не удалось.

– На, закури, – видя затруднение, Марков протянул инженеру папиросу.

Зимонин смог только помотать головой. Спирт еще с полминуты просился обратно, потом нашел место в желудке, и захотелось еще.

– Александр Константинович, я взял на себя смелость коньяк вам в карман тулупа положить, а то сметут, – шепнул инженеру неслышно проскользнувший в дверь Берензон.

Освоившийся Зимонин ограничился кивком, в общем, ему было уже все равно.

– А ты подкинул мне вчера ночью дел, товарищ инженер. Нашел мне занятие на сон грядущий, – громко заговорил под самым ухом Марков, так что Зимонин съежился. Вохр это заметил, добродушно рассмеялся и нежно положил огромную ладонь на плечо инженера. – Да шучу я. Все равно заснуть не мог, о бабе думал. Как она там рожает, богатыря такого, пять с половиной килограмм…

– Младенец у тебя прямо по часам вес набирает. А ты помнишь, как бабу-то хоть зовут? – из своего угла негромко отозвался Берензон, вызвав всеобщий смех.

– Не заводи меня, Додя, – смеясь вместе со всеми, ответил Марков и отнес стакан Берензону. – Ты вот на улицу бегал, а чего снега не прихватил? На, пей теперь теплым.

Заметив, что все вокруг разговаривают и наливают без всякого порядка, Зимонин наполнил свой стакан наполовину и выпил.

– А где Зоя? – спросил инженер у севшего рядом Маркова.

– Зоя Геннадьевна забежала, поздравила и ушла, – подливая в пустой стакан Зимонина, ответил Марков. – Хотел завтра с утра на сынишку глянуть, а работа не пускает.

– Давай выпьем за то, чтобы он вырос в другом месте, – предложил охмелевший Зимонин.

– А чем это плохо? – влив в себя очередные двести граммов и не меняясь в лице, спросил Марков. – Здесь же не всегда лагерь будет. Сам, помнишь, мне рассказывал как-то про аллеи, про трамваи, какие здесь дома понастроят. Почему здесь не жить? Вот войну выиграем и заживем.

Что хорошего видел Марков? Нос переломан, над губой шрам, вся его радость – напиться и дать кому-нибудь по зубам. Все его боятся, а он верит в лучшее. Зимонин хотел вспомнить, почему он не верит, но не смог. Вохр отвернулся и разговаривал с большеротой блондинкой в коричневом платье. Зимонин, заскучав, выпил еще и направился в угол к Берензону.

Тот сидел в кресле, окруженный клубами дыма, похожий без очков на рептилию, пригревшуюся в духоте комнаты.

– Зачем вы так делаете? – утвердившись на ногах, негромко, но сурово спросил Зимонин.

– Душно в комнате стало, пойдемте, Александр Константинович, свежим воздухом на балкон подышим, – чуть заметно кивнув в сторону энкавэдэшника Серова, спокойно предложил Берензон.

Инженер без сомнений пошел за ним. Может, они и враги, но давать информацию политотделу – это неблагородный поступок.

– Накиньте тулуп, там все-таки зима, – сказал Берензон.

– Еще осень, – не попадая в рукав, возразил Зимонин.

– Нет, уже первое декабря, – показал собеседник наручные часы со стрелками на начале первого.

Пройдя через неосвещенную комнату, Берензон с трудом раскрыл балкон и жестом пригласил Зимонина. Они одновременно стряхнули с перил снежный сугробик, трезвея от мороза.

– Серьезно, я не обвиняю вас, просто хочу понять, почему вы, умный человек, занимаетесь такими, такими… Такими низкими делами.

Зимонин нащупал в кармане бутылку коньяка, без колебаний открыл и, выбросив крышку вниз, отпил. Коньяк на холоде после теплого спирта проваливался незаметно. Инженер протянул выпивку Берензону, тот сделал небольшой глоток, кивнув в знак благодарности.

– Как вам объяснить, Александр Константинович? Видите напротив нас рощу? Видите вон тот клен, повыше остальных? Скажите, как вы думаете, если бы его не было, что было бы на его месте?

– Я не понимаю, – пытаясь сосредоточиться, вглядывался в лесок Зимонин. – Что значит «на его месте»? На его месте было бы… не знаю. Другое дерево?

– Правильно. Вы все понимаете. Если бы это был не я, тот, кто занимается «низкими делами», по вашему выражению, это был бы другой человек. Если бы вас вдруг не стало, вы же не думаете, что первый район навсегда остался бы без инженера?

– Но ведь это же вы и я. Я хочу сказать, что на наших местах не абстрактные люди, а вот именно вы и я. – Зимонин понимал, что его возражения звучат неубедительно, но точнее выразиться уже не мог.

– Сегодня да, а если завтра кого-нибудь из нас не станет, Безымянка ведь не исчезнет вместе с нами. Мы – те, кто мы есть, и делаем то, что должны, там, где оказались. Пойдемте, Александр Константинович, холодно все-таки стоять.

Зимонин, не придумав, что возразить, приложился к бутылке. Инженер помнил, как вернулся в комнату и допивал коньяк с Марковым. Потом наступило забытье, он, кажется, одевался, и кто-то, поддерживая, вел его по подъезду. Затем он вырвался из чьих-то рук и упал на спину в сугроб, в этот момент, словно проблеск в пьяной голове, облака над Безымянкой расступились, и он увидел над собой сияние, ставшее седовласым зэком.

– Ты, вы… Вы же разбились. Я что, умер? – заплетаясь, спросил Зимонин у видения.

– Пока нет, но завтра вам будет очень плохо, Александр Константинович, – ответил зэк, и сознание покинуло инженера.

Когда разум вернулся, Зимонину показалось, что головная боль встала на минуту раньше, чем он. С трудом открыв глаза, он обнаружил себя в своей комнате на ТЭЦ, но как он в нее попал, вспомнить не смог. Последняя вспышка запечатлела разговор с Берензоном на балконе, о чем они говорили, инженер не знал, но испытал ноющее чувство стыда в области солнечного сплетения. Если бы он мог встать, он бы выпил целую реку воды. Желудок от этой мысли подкатил к горлу, и, не в силах сопротивляться, инженер свесил голову с дивана. Рядом стояло заботливо оставленное кем-то ведро. Зимонина стошнило желтоватой горькой жижей. А сколько сейчас времени? Нет, такой жажды ему не вынести. Инженер сел на кровать, одежда на нем измялась, но, по крайней мере, не облевана. Он подождал, пока голова перестанет кружиться, и поднялся на ноги. Рвотный позыв тут же заставил его упасть к ведру, но в желудке было пусто. Держась рукой за стену, инженер медленно спустился вниз.

– Плохо вам, Александр Константинович, – взгляд дежурного охранника выражал полное сочувствие и понимание. Зимонин в ответ смог только моргнуть. – А я не знал, как вас разбудить. В половине четвертого – собрание в штабе у Морозова. Как же вы поедете?

– Вызови, пожалуйста, машину из гаража, – выдавил Зимонин и побрел к туалету.

Инженер долго пил холодную воду из-под крана, потом его рвало. После многократного повторения этих действий немного полегчало. Зимонин тщательно умылся, мысленно упрекая себя за то, что был так несправедлив к Жене. Зеркала в этом туалете тоже не было. Ну и к лучшему. Внутренне он был готов подняться наверх.

– Сколько сейчас? – спросил он у охранника.

– Без двадцати три, машину вызвал.

– Спасибо огромное, Женя, а как я вчера вернулся?

– Зэк вас какой-то вежливый привел.

– Седой? – смутно припомнил Зимонин.

– Он в шапке был, я не заметил.

Инженер поднялся к себе и оказался перед выбором: идти в грязном или в мятом. Совместив и то и другое, он почувствовал очередную волну похмелья. Как он высидит на собрании, он не знал. В голову начал бить телефонный звонок.

– Спускайтесь, Александр Константинович, машина приехала.

Зимонин накинул осеннее пальто, потому что тулуп был в грязи. Перчаток вообще не нашел, а шапка валялась перед дверью. Под соболезнующие взгляды дежурного охранника инженер покинул ТЭЦ. В грузовике сидел Миша. Зимонин медленно шел к кабине, морозный воздух немного бодрил.

– Я сам вас везти вызвался, – радостно сообщил водитель, но при взгляде на инженера брови его опустились от жалости. – Что ж вас так угораздило нахерачиться, Александр Константинович? Вот возьмите термос, я себе с утра чифирку заварил, глотните, поотпустит.

Инженер благодарно кивнул и трясущимися руками попытался налить кипяток в стаканчик.

– Давайте я остановлю, не опоздаете, – заботливо свернул на обочину Миша. Забрал у Зимонина термос и, налив полстакана, поставил на панель. – Пусть остынет.

Водитель вышел покурить, оставив дверь открытой. Холодный сквозняк, смешиваясь с теплом кабины, приятно обтекал Зимонина. Инженер заметил, что Безымянлаг за ночь как-то изменился. Неглубокие, но пышные сугробы, еще не счищенные, не изгаженные, покрывали все пространство. Среди этих белых барханов вились серые дорожки тропинок, две черные полосы дороги, и светлое сияние, сливавшееся с небом, утомляло глаза. Инженер проглотил обжигающий крепкий чай. Ему стало легче, захотелось спать.

– Как будто теплей стало после снегопада, – поделился наблюдением водитель, наполнивший кабину запахом табака.

– А что, был снег?

– Еще какой! Все утро мело, развод задержали, потом всех зэков на уборку объектов. Сейчас вас довезу, тоже поди на снег отправят.

– Все еще думаете на фронт записаться?

Вместо ответа Миша кивнул, и Зимонин понял, что водитель не хочет обсуждать этот вопрос. Миновав шлагбаум, грузовик проехал мимо четырехэтажек. Стыд снова кольнул в груди, Зимонин отвернулся налево и за стеклом со стороны водителя, увидев рощицу кленов, вспомнил разговор с Берензоном. Как там? Делай, что можешь, там, где оказался. Что он имел в виду?

– Отсюда дойдете, Александр Константинович? – Миша то ли стеснялся, то ли боялся подъезжать близко к штабу. – Не развернусь я там.

– Конечно, спасибо за чай.

Зимонин аккуратно спустился и пошел к дверям штаба. Вроде правда теплее, но погода не для пальто. Зимонин выдохнул и, глядя на мгновенно исчезнувшее облачко пара, открыл дверь.

Первый раз на его памяти в прихожей горел свет. Все вешалки были заняты. Он взял верхнюю одежду на руки, прошел налево по коридору в зал заседаний. Все уже были в сборе, кроме Морозова и Чернецова. Главные инженеры районов, из близких знакомых – только Шеин. За день щетина на щеках врача стала еще гуще, он как раз объяснял кому-то, что решил отпустить бороду, потому что зимой так теплее.

– О, наш комсомолец последним явился, – сказал кто-то справа.

– Лица на вас нет, Александр Константинович, вот как комсомол у нас работает, – подали реплику с другого конца стола.

Шутки о молодости Зимонина были непременным атрибутом каждого собрания. Начались они из зависти к быстрому продвижению, а потом вошли в привычку. Инженер на них никогда внимания не обращал и не обижался, а сегодня ему было особенно не до них. Он сел на табурет с краю, борясь с желанием прилечь на стол, и, сожалея, что не может откинуться на спинку, просто закрыл глаза.

– Зимонин, а вы… – начал невидимый шутник, но тут же замолк.

Загремели стулья, потом наступила тишина. Инженер поднялся последним. Павел Александрович Морозов прошел в полном молчании замершей комнаты и сел во главе стола. Слева от него остался стоять никем не замеченный Геннадий Чернецов.

– День добрый, товарищи. Собрание у нас экстренное, без стенограмм, закрытое. Так что без долгих вступлений слово Павлу Александровичу, – пробубнил в тишине Чернецов и обрушился на стул.

Вид у Чернецова тоже был не самый свежий. Морозов начинать не спешил. Какое-то время он смотрел прямо перед собой, потом медленно обвел взглядом всех собравшихся, и каждому показалось, что он остановился чуть дольше на нем.

– Итак, товарищи, без всяких там вступлений, как правильно сказал Геннадий Аркадьевич, без обиняков скажу, товарищи инженеры, положение у нас ка-та-стро-фи-чес-ко-е. – Такой тишины Зимонин не слышал еще никогда, с закрытыми глазами он готов был поклясться, что комната пуста. Морозов начал читать с листа, и шелест бумаги отдавался эхом: – На восемнадцатом заводе недостроены три ангара, цех для упаковки и отправки самолетов и инженерный корпус. На двадцать четвертом заводе не окончено строительство корпусов, местами требуется работа по устройству фундаментов для оборудования. Тридцать пятый завод, по сути дела, находится в недостроенном корпусе завода номер восемнадцать…

Морозов как будто шел разрушительной поступью по району Зимонина. Все это правда, но почему эти слова начальника лагеря звучат так фальшиво? Почему на этих собраниях даже самые правильные вещи, произнесенные вслух, искажаются, превращаясь в ложь? Зимонин попытался сосредоточиться и понять, откуда взялись такие мысли. Целый год он ходит на собрания, слушает о том, как они говорят одно и то же, но в Безымянлаге становится только хуже.

Павел Александрович прекратил чтение, снова взяв паузу.

– Что все это значит? Это значит, товарищи, что с 21 декабря в Безымянлаге вводится Сталинская вахта. Ненормированный рабочий день. Вам эти недели даются на подготовку. К остальным отделам эта информация поступит позже. Для вас, товарищи начальники, Сталинская вахта начинается с этого момента. Присутствие на территории обязательно для каждого, никаких отлучек, никаких болезней, никаких поездок в Куйбышев. Я лично буду инспектировать все районы каждый день. – Морозов перевел дух и сменил тон на более мягкий: – Вы каждый свои больные места знаете, в частности вдаваться не будем. Никаких отговорок я с сегодняшнего дня не потерплю. Все, что не будет готово к 30 декабря, за это ответите по всей строгости. У меня все.

Тишина не рассеивалась. Двое или трое что-то записывали. Зимонин, знавший о Сталинской вахте заранее, никаких эмоций не испытывал.

– Так, теперь переходим ко второму вопросу, – кряхтя, поднялся Чернецов. Стулья заскрипели, собравшиеся как будто научились дышать. – Это касается первого района.

Все собравшиеся почувствовали полное облегчение, а вот сердце Зимонина гулко ухнуло.

– Вопрос серьезный, товарищи. У нашего коллеги Александра Константиновича на районе творится черт знает что. В ночь с 29 на 30 ноября при разгрузке оборудования погиб заключенный. Главный инженер на станции не присутствовал, у него, видимо, были дела поважнее. 30 ноября на двадцать четвертом заводе разбился сварщик, Александр Константинович место происшествия присутствием также не почтил.

В зале раздались подобострастные смешки. Показательная порка была делом привычным. Обвинения надуманные, за последнее время с ускорившимися темпами строительства и огромным количеством зэков в лагере каждый день происходят десятки несчастных случаев и сотни смертей.

– Зря смеетесь, товарищи, это разгильдяйство главного инженера привело к тому, что группа заключенных похитила с территории завода бочку метилового спирта. У нас, товарищи, за ночь от отравления погибло сорок девять человек…

– Пятьдесят три, – поправил с места Шеин.

– Пятьдесят три! И это не все, товарищи инженеры, ситуация в связи с этим массовым отравлением сложилась вчера такая, что нам с Павлом Александровичем пришлось в чрезвычайном порядке ночью выезжать на участок. Дело чуть не дошло до убийств. Александра Константиновича там, на месте, не было, даже дозвониться до него не смогли. Где вы были вчера ночью, товарищ Зимонин?

Инженер молчал. Он убил пятьдесят три выродка из бригады Берензона, ему должны благодарность объявить, а они… Зимонин готов был встать и сказать.

– Можете не утруждать себя ответом, по вам видно, где вы были, – не дав высказаться, выпалил заметивший его реакцию Чернецов и, не переводя дух, поднес к лицу листок и зачитал: – Главного инженера первого района Александра Константиновича Зимонина освободить от занимаемой должности в связи с проявленной халатностью. На время проведения следствия ему запрещается покидать территорию Безымянлага.

Больше в зале никто не смеялся. Это была не порка, перед их глазами свершилась казнь.

– Под арест мы вас не сажаем из снисхождения к вашей молодости, – сурово сказал Чернецов. – Об инциденте этом никому не распространяться. Строго секретно. Теперь к другим вопросам. На время я беру на себя обязанности главного инженера первого района. С этим понятно. Что еще? Так. Перевести похоронную бригаду Мехзаводского участка в полном составе на Елшанский карьер. Совсем там распоясались.

Никто не знал, чем обрекла себя на смерть похоронная бригада, почему контроль выезда из лагеря ужесточается и, главное, почему Зимонина сняли с должности, а не ограничились выговором. Для страха, решил каждый про себя из сидевших за столом.

Чернецов наконец дочитал. Павел Александрович Морозов, казалось, заснул с открытыми глазами. Прошло еще несколько вечных секунд почтительного молчания. Наконец начальник лагеря медленно поднялся из-за стола, как будто вся тяжесть стройки лежала на его плечах.

– Надеюсь, всем все понятно. Вопросы есть? Тогда за работу, товарищи, – и, не дожидаясь вопросов, Морозов энергично вышел из комнаты.

Стулья загремели, начальники районов торопились выйти, обтекая Зимонина, как предмет мебели. С бывшим инженером остался только Шеин.

– Да ладно, Саш, не горюй. Могли ведь и… – Врач запнулся, вспомнив, что он в штабе. – Могло быть и хуже, а так просто отстранили. Подумай, ведь обвинения, по сути, не к тебе. Ты ж не виноват, что берензоновская бригада бочку украла, правда?

Зимонин хотел ответить, но, вспомнив, что друзей у него теперь быть не может, промолчал.

– Ну, не раскисай. Зато выспишься теперь. Тебе поспать надо, вставай, я тебя подброшу. – Шеин взял его под руку, помог надеть пальто и вывел из штаба.

Разговор не клеился. Дорогой они молчали. Зимонин наблюдал, как вечер окутывает Безымянлаг, скрывая все, что снаружи, и все четче проявляя его отражение на стекле. Грузовик однообразно подкидывало на выбоинах, и Зимонин в неверном зеркале окна подрагивал, приближался и удалялся, как случайная картинка на дне колодца.

– Ты только не сдавайся, – не зная, что еще сказать, сжал руку Зимонина врач и добавил, извиняясь: – Надо спешить, а то попаду в колонну и застряну.

– Спасибо, Игорь, что подвез, – безжизненно кивнул Зимонин и прошел мимо любопытного взгляда дежурного охранника наверх.

Комнату на ТЭЦ, наверное, придется освободить. Вернуться в двухэтажку. Теперь его сосед из оперчекистского заглядывать с рассказами о работе не будет. Да, никто теперь не станет донимать его доверительными беседами. Только как ему теперь питаться? Хотя деньги-то у него не отобрали. Тот же Ахметов за наличные его накормит, еще и с разговорами лезть побоится. Может, прав Шеин, обвинения-то – дрянь, здесь каждого начальника за такое притянуть можно, если не за худшее. Может, все-таки отправят на фронт? Может, самому сбежать, пока следствие не началось? Нет, найдут. Все равно найдут, только хуже будет. Как сказал Берензон? Мы те, кто есть, там, где оказались. А что делать, он говорил?

За этими мыслями Зимонин погрузился в тревожный похмельный сон, часто просыпаясь, додумывая отрывками и воспоминаниями последних дней. В череде грез и пробуждений мелькали цеха и Зоя, искры сварки и трамвайные рельсы, мама в осажденном Ленинграде и кабины грузовиков, лица зэков, живых и уже мертвых, и клены, растущие каждый на своем месте.

Вырвало его из этой беспорядочной вереницы людей и предметов то, чего в ней не было, – телефонный звонок.

– Товарищ главный, то есть товарищ…

– Да, Женя, слушаю, – уставшим голосом произнес Зимонин.

– Вы просили предупреждать, когда к вам приходят. Ну вот. Тут к вам пришел Ви… – Голос охранника пропал.

Тело Зимонина пронзила молния, трубка упала на стол. Он, не обувшись, выбежал в коридор так стремительно, что ударился вытянутыми руками о стену, поскользнулся и упал. Оглянувшись, увидел темный силуэт Вити, рывками поднимавшийся по лестнице. Тело инженера побежало знакомым путем через полумрак наверх. «Надо было уходить коридорами, слишком поздно», – подумал Зимонин, но привычка уже загнала его на крышу. Почему-то шаркающий звук небыстрых Витиных ног заставил его в неуправляемом страхе отбежать к самому краю. Холод терзал ноги через тонкие носки, ветер парусом раздувал рубашку, проходя тело насквозь.

Зимонин посмотрел вниз, и глаза его увидели, но не поняли, сотни звезд-прожекторов, рассыпанных по тьме Безымянлага. Он развернулся, чтобы встретиться взглядом с Витей, увидеть сияющее лунным светом лезвие. Глаза надвигавшегося на него силуэта, он не разглядел, а бритва в его руках выглядела совсем обычно. Зимонин хотел что-то сказать, но вместо этого сделал шаг назад и, вскрикнув, провалился в пустоту.

Прошла минута. Или вечность. Для Зимонина это не имело больше никакого значения. Снег вокруг его мертвого тела расплескался белыми брызгами, как будто бывший инженер был огненной кометой. Глаза смотрели в небо. Под ним растекалась кровь, неотличимая по цвету от земли и ночи.

Боясь подойти ближе к лежавшему с раскинутыми в стороны сломанными руками Зимонину, стоял Неверов. Фигура лейтенанта ГБ, ставшая за день как будто ниже и тоньше, сотрясалась от холода и отчаяния. Его последний союзник, его шанс на спасение, только что на его глазах сорвался с крыши. Как ни сильно было потрясение Ивана Андреевича, оно мгновенно сменилось ужасом, когда из-за угла, прихрамывая, появился Витя с опасной бритвой в руках.

Словно не замечая Неверова, он подошел к телу Зимонина, не спеша опустился на корточки, и резким движением полоснул труп по шее.

– Зачем? – шепотом, словно заколдованный, повторял Неверов, глядя, как кровь стекает из глубокого разреза на светлую рубашку инженера.

– Затем, что ему приказали, – раздался негромкий спокойный голос за спиной лейтенанта ГБ.

Витя в замешательстве встал с колен, а Неверов обернулся, чтобы увидеть лицо седого зэка, чьего имени он не знал.

3

Какой сегодня день и где он находится, седой зэк не знал. Он проснулся по лагерным часам перед подъемом и теперь не мог заснуть. Тусклый серый свет, процеженный через щели вагона, сообщал, что уже утро. Ветер, раскачивающий теплушку, чуть не сбивая колеса с ритма, залетал с негромким шепотом, намекая на зиму. Погрузили их еще осенью, но в пути счет дням потерялся, и подошел ли концу ноябрь, было неизвестно.

Тела шевелились во тьме, чесались и постанывали. Куда их везут, было неважно. Многие считали, что уехать из Сибири перед самым началом зимы – уже удача. Но седой зэк так не думал. Есть безводные лагеря Средней Азии, подмосковные торфяные болота, шахты Урала, и везде найдется холод, плохая еда, сошедшие с ума вохры, прикормленные блатари, начальство, возомнившее себя богами. С чем из этого придется столкнуться, не имеет значения. Ничего хорошего впереди нет, ничего неизвестного – тоже.

– Там, где я, нет смерти, там, где смерть, нет меня, – чуть слышно сказал седой зэк, раздавив вошь, и закрыл глаза.

Надо спать, пока есть возможность. Но ритм колес сбился, просвистел гудок, вагон тряхнуло. Спящие кучей люди застонали, заматерились, пытаясь освободить или вытянуть затекшие конечности.

– Может, завтраком накормят, – проскулил здоровяк рядом с седым зэком.

Никто не ответил, молодой заключенный вскочил и прильнул к щели.

– Станция какая-то, без названия, – громко объявил он.

– Кремль не видно? – пошутили из дальнего угла.

– Нет, дядя, Кремля не видать, – серьезно ответил парень, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, стараясь увеличить угол обзора. – Видно стройку, кажись, палатки, ветрище ду-у-ует.

Молодой зэк почесал спину, тонкая полоска света выхватывала из полумрака его глаза и переносицу в веснушках.

– Вохры прошли, – сообщил он вагону, ждавшему новостей. – Кажись…

Парень не договорил. Дверь соседнего вагона звякнула засовом, раздались резкие команды вохров. Послышалась возня, беспорядочный шум ног, спрыгивавших на перрон. Потом громкий лязг замка, стук примерзшей двери, и свет, заставивший зажмуриться каждого.

– Чего сидим?! За руку каждого спустить?! На выход! Быстро! Шевелись!

Седой зэк спрыгнул одним из первых, чтобы не получить прикладом как замешкавшийся. Все еще щурясь от слепящего сияния, он продвинулся по перрону. Ветер продувал через фуфайку насквозь, руки потянулись в карман за несуществующими варежками. Сзади кто-то споткнулся, спрыгивая из теплушки. Седой зэк обернулся, встречая худые потемневшие лица своих попутчиков. Каждый был похож на следующего – щетина, зажмуренные глаза, неуклюжий прыжок. За вагоном чуть левее в небо возносилась труба, мешавшая темный дым с облаками.

– Стройся в колонну по четверо! – скомандовал вохр, и зэки после нескольких минут превратились в кривую, дрожавшую вереницу. – Пошли! Живее!

– Это где ж мы, ебеныть? – сказал сосед по колонне, незнакомый седому зэку. – Нас кругами, что ли, по Сибири столько дней возили?

Колонна нового этапа шла быстро, без остановок и окриков, надеясь на завтрак. Идти оказалось недалеко.

– Заходи по четверо, – скомандовал вохр перед длинным бараком без окон.

– «В течение ночи на 29 ноября наши войска вели бои с противником на всех фронтах… – подсказала дату утренняя сводка из репродуктора на станции. – …На одном из участков Ленинградского фронта захвачена в плен группа немецких солдат. Военнопленный солдат четвертой роты сто двадцать седьмого строительного батальона Герман Линберг не имеет одного глаза. Он потерял его еще задолго до войны. Однако в связи с большими потерями на Восточном фронте фашисты стали призывать в армию людей, имеющих серьезные физические недостатки. «Настроение у большинства солдат нашей роты, – говорит Линберг, – подавленное, прежней уверенности в победе у них нет. Несмотря на наступившие холода, зимнего обмундирования солдаты сто двадцать седьмого строительного батальона еще не получили…»

Седой зэк, стоявший ближе к голове колонны, сводку не дослушал, шагнув в прихожую барака. Запах серы и плесени. Дезкамера и баня. Дежурный вохр приказал быстро раздеться, после чего одежду, сложенную стопками, голые зэки передали в окошечко на дезинфекцию.

Четверо зэков-парикмахеров без приветствий и брезгливости защелкали ручными машинками. Короткие волосы седого зэка в стрижке не нуждались, и приставленный к нему заключенный сразу перешел к бритью.

– Ну, аккуратнее, чтоб тебя, – вырвалось у седого зэка, когда тупое лезвие зацепилось за жесткую щетину.

– Сиди, не дергайся, отец, – без эмоций ответил парикмахер. – Могу и по шее полоснуть.

– Такой не убьешь, – ответил седой зэк.

После недолгой стрижки надо было пройти по холодному коридору в баню. Во влажном полутемном зале толпились голые люди. Воды не было.

– Ты подрочи ее посильнее, может, польется, – обратился татуированный зэк к молодому парню, трясшему трубу душа.

– Ай, бля! – взвизгнул юноша, отскакивая от тонкой струйки ледяной воды. – Она холодная, как мыться?!

Седой зэк взял из его руки коричневый обмылок и, сопя, встал под воду. Напор то усиливался, то снова спадал. Худое тело с множеством шрамов, но без татуировок мгновенно одеревенело. От грязи все равно надо избавляться. Седой зэк, истратив весь обмылок, выскочил из-под струи, и начал энергично растирать себя ладонями, одновременно стряхивая обжигавшие холодом капли. Зэки вокруг намыливали руки, обтирая скупой пеной тела, и с матом бросались под трубы, подпрыгивая и жмурясь. Пол холодного коридора прожигал ступни, а его стены, покрытые наледью, пугали одной возможностью к ним прикоснуться.

– Кто вшей не смыл, в баню с медосмотра по новой пойдет, – сказал вохр в парикмахерской комнате и закурил папиросу.

Голые зэки, обнимавшие себя руками, ждали здесь выдачи одежды из дезкамеры, жадно вдыхая табачный дым. Когда вещи пришли, седой зэк первым схватил свою стопку. Одежда была почти горячей и пахла серой, надевать ее было приятно. Прежде чем повязать рваные портянки, пришлось стряхнуть мелкие волосы, прилипшие к ступням.

– Давайте, барышни, на выход, не задерживаем, – выпихнул вохр готовых зэков.

Чистые стояли поодаль от еще не прошедших дезинфекцию, стараясь укрыться за стенами барака от ветра. Безмолвный старый заключенный-художник белой краской подновлял им номера на фуфайках.

– Костер бы, что ли, развести, – шмыгая носом, неуверенно сказал кто-то из чистых.

– Костры запрещены, – снизошел до ответа один из вохров и лениво сплюнул в сторону спросившего.

Седой зэк, прячась от холода, стоял за спинами остальных и осматривал местность. Ветер неприятно щипал свежевыбритые щеки. Справа и вдаль сотни бараков чередовались с палатками и с не коптившими трубами землянок. Что было прямо перед ним, мешали увидеть груды земли. Левее недалекий горизонт поднимался вверх; там за строениями виднелись сторожевые вышки, а за ними – чуть различимые редкие верхушки деревьев и одинокий квартал домов. Что находилось за бараком, было не видно, но ветер доносил оттуда сотни звуков и запахов большой стройки. Это место совсем не похоже на таежные лагеря. За забором нет вырубленных просек, нет вечной тишины безграничного леса. Вместо стволов и веток здесь стальные балки и провода, волчий вой заменяют гудки грузовых машин и поездов, здесь пахнет дымом и сваренным железом, а не хвоей. Но небо то же. И колючая проволока та же. И люди те же.

– Так, эту половину я веду на медосмотр, – гулко сообщил капитан вохров, неожиданно появившийся из-за угла со свитой из бойцов.

– А остальных, товарищ Марков? – спросил самый разговорчивый из охраны.

– А остальных потом приведешь, баран! – гаркнул Марков, одним голосом подгибая колени всех вокруг, и быстро зашагал в сторону медпункта.

Вохры из свиты, указывая дулами винтовок, мгновенно выстроили колонну из чистых зэков, и полубегом погнали их вслед капитану. Осматриваться времени не было, скорый шаг согревал, разгоняя кровь в замерзших ногах.

– Ждать, – буркнул Марков и скрылся в бараке медпункта.

Ждать приятней, чем работать, даже если холодный ветер. Никто не гонит, не выстраивает, не торопит, не бьет, не смотрит на тебя. Пару десятков минут ожидания – и ты становишься частью ландшафта, как камень или дерево. Значительная часть лагерной жизни проходит в ожидании, когда закончится развод, когда дадут обед, когда пересчитают колонну, закончится очередь к окну столовой, рабочий день, холодная ночь, лютая зима, беспокойная весна, душное лето, промозглая осень, год, срок, проклятая жизнь. Большинство зэков привыкают к ожиданию, как и ко всему остальному. Те, что поумнее, считают бесконечные ожидания очередным доказательством глупости системы. Кое-кто идет дальше, думая, что ожидания, промедления, задержки – это и есть проявление злой лагерной воли, чья цель – заставить тебя быть ничем. Во всем этом есть доля истины. Но ждут не только зэки. Рядом стоят вохры, прокуривая легкие насквозь, ждут днем и ночью, ждут посменно, ждут в любую погоду, внутри и по периметру. Бригадиры ждут распоряжений прорабов, прорабы ждут приказов инженеров и начальства. Начальство ждет бумаги из Москвы. В Москве ждут фашистов. У седого зэка было шесть лет на размышления. И ему кажется, что в мире, где человеческая жизнь ничего не стоит, время так же обесценивается. Оно движется, но ничего не значит. Один день сменяется другим, точно таким же, – и так без конца. Но если быть внимательным, если глубоко внутри тебя еще тлеет жизнь, можно заметить в этом бесцветном потоке мгновений прорехи, а сквозь них – неверный отблеск надежды.

Спокойное течение мысли было разрушено грохотом выбитой двери. Капитан Марков вылетел с красным лицом, держа шапку в руках, толкнул мешавшего пройти зэка и не заметил, как тот отлетел в поддержавшую его толпу.

– Врача не задерживать! Ясно?! – заорал он на ближайшего вохра.

– Так точно, товарищ капитан! – вытянувшись, ответил боец уже удалявшейся быстрым шагом фигуре Маркова, и тут же ударил прикладом в плечо стоявшего рядом зэка. – Слышал приказ?! На медосмотр! Быстро!

Заключенный споткнулся о порог и скрылся за дверью.

– Мы-то при чем? – вполголоса переговаривались между собой вохры. – Не, ну понятно, когда баба на сносях – дело нервное, но меру ж знать надо…

– Это. Врач сказал по одному заходить, там один доктор, – сказал вышедший минут через десять зэк, все еще держась за плечо. В руках у него было личное дело, его он передал вохру.

Бойцы ни одним движением не подали вида, что услышали его, и следующий из очереди исчез в бараке.

Ожидание будет долгим, решил седой зэк и ошибся. Когда набралось пятеро прошедших медосмотр, вохр, державший личные дела под мышкой, повел маленькую группу в соседний барак. Оставшиеся провожали их безучастным взглядом. Задавать охране лишние вопросы – получать лишние синяки.

Следующим оказался седой зэк. Он нырнул в теплую тьму прихожей и под надзором стоявшего внутри вохра прошел по коридору к единственной открытой двери.

– Закрывайте за собой, тепло уходит, – сказал высокий врач с темными волосами. По виду еще недавно студент, в глазах – страдание. Еще не оброс панцирем. – Раздевайтесь. Номер?

– 958343, – ответил седой зэк, снимая фуфайку и расшнуровывая крепкие ботинки, самое дорогое, что у него было.

– Так. Зовут вас, Ш-ш-ш Мылов, что ли? Неразборчиво написано, не пойму, – прочитал доктор в личном деле.

– Да, так записали.

– У вас тут и читать нечего. Удивительно, приехали из сибирских лагерей здоровым, счастливый вы человек…

– Точно, доктор, череда удач и везений привела меня в это место, – спокойным голосом ответил седой зэк.

– Что?! – будто не расслышав, переспросил врач, потом фыркнул и разразился хохотом.

Слышать человеческий смех приходилось в последнее время нечасто. Зэк, не ожидавший такой реакции на незамысловатую шутку, не заметил, как сам улыбнулся и непривычно засмеялся, словно закашлялся.

Доктор, все еще посмеиваясь, открыл несессер и достал стетоскоп. Дверь раскрылась, и в кабинет вошел молодой человек с приятным, но изможденным лицом.

– Саша, здорово, – как друга поприветствовал вошедшего врач. – Ты по каким делам?

На врача не похож, на большого начальника – тоже, без формы, значит, не чекист. Ищет того здорового капитана вохров. Здесь кругом стройки – это инженер.

– Да, бойцы его опять не работают, Берензон у них из-под носа доски прет, – словно на исходе сил, проговорил посетитель.

– Слушай, – врач бросил быстрый взгляд на седого зэка, боясь, что сейчас гость скажет лишнего. – Говорят, Берензон армянский коньяк ждет, опять у машинистов наторговал. Увидишь его, возьми мне бутылочку, потом сочтемся.

– Ладно, – без энтузиазма пообещал инженер. – Пойду дальше искать.

– Я на минуточку, – глядя вслед вышедшему, сказал врач и выбежал из кабинета.

Перед седым зэком на столе лежал открытый несессер. Он прислушался к глухим голосам в коридоре, быстрым движением схватил запримеченную среди инструментов опасную бритву и, развернувшись, бросил в свой ботинок, стоявший рядом.

– Про коньяк не забудь, – громко рассмеявшись, сказал в коридоре врач и вошел в кабинет. – Так… На чем остановились? Жалобы на здоровье есть?

– Нет, – коротко ответил седой зэк.

– Тогда пишу вам «годен к тяжелому труду». Такая у меня работа, – говорил извиняющийся взгляд, и врач продолжил сам себе: – В принципе, учетно-распределительному и прорабам все равно, они этими бумагами подтираются – и инвалидов на работу гоняют, и больных в карьер могут отправить, не говоря про категорию легкого труда. Они разницы не видят. Можете одеваться.

– Скажите, доктор, а где мы?

– В смысле? В Безымянлаге. В Куйбышеве.

– Простите, доктор, я последние шесть лет не следил за переименованием городов.

– В бывшей Самаре.

– А-а-а, на Волге, – благодарно кивнул седой зэк.

– Удачи вам, – прощаясь, грустно улыбнулся врач. – Зовите следующего.

В тепле барака хотелось остаться подольше, но зэк прошел к двери, не задерживаясь. Снова холод и ожидание. Это место совсем не похоже на маленькие сибирские лагеря, здесь строится что-то огромное, здесь много людей, а значит, многое может случиться.

Из бани привели остатки этапа. Вохр, отводивший зэков к таинственному бараку, вернулся и передал эстафету другому бойцу. Седого зэка и еще четверых, прошедших медосмотр, повели по замерзшей грязи. На тропинке еще недавно лежали доски, их очертания отпечатались во льду, но сами деревяшки кто-то не без усилий выдрал на запрещенные костры. Оглядевшись, зэк заметил их дымки, поднимавшиеся с разных сторон.

– Отряхивать ноги, заходить по одному, – скомандовал вохр перед бараком и наугад вытянул папку с личным делом. – 958343.

Седой зэк молча взял ее и прошел внутрь. Как и в больнице, только одна открытая дверь не оставляла вариантов. В кабинете сидел женоподобный энкавэдэшник с пухлыми щеками и сонным взглядом.

– Дело, – прогнусавил он и, приняв папку, даже не взглянул на зэка. – М-м-м, Тылов, что ли? Не могу почерк разобрать.

– Да, так записали.

– Вы были конюхом в лагере?

– Так точно, гражданин начальник.

– Конюхи нам здесь на стройке не нужны, – лениво поставил точку в деле 958343 работник учетно-распределительного отдела.

– У меня есть другие специальности. Технические, – сказал седой зэк, нагибаясь к ботинку. – Напишите «сварщик», например.

На стол перед энкавэдэшником легла тускло мерцавшая в свете настольной лампы тоненькая золотая пластинка. Он долю секунды смотрел на нее, потом она исчезла под его ладонью.

– Хорошо, запишем «сварщик», – хищно улыбаясь, ответил пухлощекий. – Если это неправда, проблемы будут у вас, а не у меня.

– Доброго вам дня, гражданин начальник, – тоже улыбнувшись в ответ, сказал зэк и вышел из кабинета.

Сварщик ничем не отличается от любой другой не известной ему работы. Может, попадется хороший коллектив, и его научат. В худшем случае он все равно выиграет несколько дней, пока его не переведут на другую работу. Стальная полоска, покрытая позолотой – справедливая плата за фальшивую профессию. Удовлетворение от удачного начала дня портил голод, круживший голову. Он же делал звуки громче, краски – ярче, мороз – крепче, а людей – хуже.

На стене рядом с дверью висел намертво приклеенный лист бумаги, чтобы не унесло ветром или не сорвали на самокрутки. Бумага пожелтела и сморщилась, машинописные буквы местами полностью выцвели.

«Распорядок дня в ИТЛ Безымянлаг. 1. Подъем, развод, перерывы, окончание работ, раздача пищи, поверка и отбой производятся в часы, установленные приказом, по звуковому сигналу. 2. По звуковому сигналу «подъем» все заключенные, за исключением получивших освобождение, больных, отдыхающих после работы ночью, обязаны встать, встряхнуть и заправить свои постели, умыться и позавтракать, – середина читалась хуже, зато буквы в конце были отчетливыми. – 8. По сигналу «отбой» заключенные должны прекратить всякое передвижение по лагерю, шум, разговоры. В это время прекращают свою работу клубы, кино, радио».

Последний пункт вызывал улыбку и мысли о каких-то других лагерях, куда попадают какие-то другие люди.

После очередного затянувшегося ожидания седого зэка вместе с колонной повели в сторону от железной дороги. Обернувшись, можно было увидеть каменную крепость в непрочной броне строительных лесов со сторожевой башней-трубой. Гигантский завод по переработке душ – что же еще можно построить в таком месте. Горы земли, песка и щебня не пропали, но стали реже. Дорога утоптана в камень и может вести только к лагерю.

Колонна в молчании прошла мимо столовой, запах не спутаешь ни с чем. Бараки уступили место вагончикам, потом палаткам и землянкам. Сколько здесь могло находиться заключенных, не укладывалось в голове. Целый одноэтажный брезентовый и подземный город.

– Стоять! – скомандовал вохр, останавливаясь у недавно покрашенного вагончика.

Один из конвойных постучал в дверь кулаком. Никто не открыл.

– Где его опять носит? – выругался боец. – Пойду поищу, без обеда кишки сворачиваются.

– Давай. Я к Снегирю погреться, может, и начальник участка там, – флегматично кивнул второй. – Колонна, не расходиться, кого недосчитаются – на довольствие не попадут.

Вохр медленно зашагал к единственному бараку, стоявшему на возвышении. Его угроза была совершенно лишней: разбегаться в самом центре неизвестного лагеря никому в голову не пришло, колонна, наоборот, сбилась плотнее, инстинктивно защищаясь от ветра.

Через несколько минут из барака, куда ушел греться вохр, появился невысокий человек. Он остановился на крыльце, закурил, издалека осматривая прибывших, и вальяжной походкой начал спускаться с пригорка.

– Че, бараны, ссытесь? – обхаживая толпу, заговорил заключенный. – Это правильно.

Седой зэк рассматривал лицо, похожее на морду хорька, и с удивлением ловил себя на мысли, что не может определить, какую ступень блатной иерархии занимает этот человек. Возможно, чья-то шестерка заигралась.

– Постройтесь в линию, – Хорек кинул окурок в самого рослого в колонне.

Седой зэк не двинулся, но люди вокруг него зашевелились и начали неуверенно топтаться.

– Ровнее, падлы, ровнее, – подначивал Хорек, улыбаясь широким ртом и прохаживаясь вдоль жалкого строя. – Слышь, дед, ботинки у тебя нарядные, давай меняться.

– Давай, – ответил на обращение седой зэк. – У тебя папиросы есть, давай на них.

Хорек усмехнулся и, достав из кармана пачку, щелкнул по донышку длинным желтым ногтем мизинца так, что выскочила ровно одна папироса. Седой зэк протянул руку, но вместо пачки схватил тонкие пальцы и резко рванул их. Папиросы упали на землю, но зэк не отпускал хватки, пока не раздался хруст.

– Су-у-ука! – подвывал Хорек, катаясь по грязному снегу, прижимая сломанные пальцы к груди. – У-у-убью, су-у-ука!

– Спички? – опускаясь на карточки, чтобы собрать папиросы, спросил седой зэк.

– Су-у-ука, Дед, горло порежу!

– Спички где? – заглядывая в лицо Хорьку, повторил зэк свой вопрос.

– В кармане, – доставая и протягивая коробок здоровой рукой, проскулил Хорек. Потом поднялся и поплелся к бараку. На полпути обернулся и крикнул: – Не жилец ты, Дед, понял!

Огонек спички согрел ладонь, и седой зэк глубоко затянулся.

– Дед, оставь покурить, – обратился здоровяк из колонны, и седой зэк, не поворачивая головы, передал окурок.

Быть спокойным было несложно. Даже если он искалечил местного авторитета, а Хорек им явно не был, никто не будет устраивать расправ днем. Такие дела делаются в лагере ночью. А седой зэк пережил немало плохих ночей, и если сегодняшняя, или завтрашняя, или любая другая станет последней, большой беды в этом нет. Зато в кармане лежит почти целая пачка настоящих папирос, а не какой-нибудь сраный самосад. К толпе зэков с другой стороны приближался звонкий голос.

– …А как вы хотели? Работа! Кругом работа. Приветствую вас, товарищи заключенные, поздравляю с прибытием на вверенный мне участок Безымянлага, – будто произнося речь на съезде ударников, говорил начальник лагерного участка.

Невысокий человек был полностью закутан одеждой, поддевка под тулупом распирала его так, что он не мог опустить руки, огромная меховая шапка съезжала на глаза, а шарф прикрывал рот. О его активной мимике можно было судить по вылетавшим облачкам пара и подергиванию заиндевевших усов.

– …Как вы хотели? По баракам будем расселяться после ужина, я с учетно-распределительным отделом еще раз этот вопрос обговорю, – не совсем ясно, к кому обращался начальник лагучастка. – Так, списки, значит, мне пока учетно-распределительный не предоставил, как хотелось бы. И вот надо этих голубчиков вести на второй район, на рытье котлованов. Объект не последнего значения, дома…

– У нас такого приказа не было – весь день этих сторожить, – угрюмо перебил его голодный вохр.

– А кто сказал сторожить? Проконвоируете, и дело с концом. Там, на объектах, и свои охранники найдутся. Как вы хотите? Простой устроить? Я ведь могу и доложить о таких настроениях. Это понимать надо, объекты стройки ждать не будут. Каждый рабочий час важен. – Вохр сдался под огнем красноречия и махнул головой колонне.

– Гражданин начальник, мы второй день не кормлены, – жалобно застонал здоровяк из нового этапа.

– Кто не работает, тот не ест, товарищ зэка. Вот вы поработаете на котловане, а вечером на заслуженный ужин, как хотели. Вернетесь, тут мы вас и расселим, к вечеру уже будет все готово, на бригады вас разобью. Так, без этого нельзя. Учет не получится. Посписочно, кто какую норму выполнил, это важная вещь, товарищи. Ударникам почет и слава за труд, и котел лучше, и одежда первого срока носки. – Вохры, не обращавшие внимания на лекцию, гнали колонну быстрым шагом мимо бараков, срезая тропинки. Начальник лагучастка, ничуть этим не смущенный продолжал, хотя голос его на ходу срывался: – И условия проживания, и деньги за ударный труд, и встречи с родственниками, а там и досрочное освобождение или на фронт отправка.

Начальник лагучастка исчез в натопленном вагончике в клубах пара так же внезапно, как появился. Голодные, уставшие зэки снова прошли мимо столовой, и запах квашеной капусты показался необыкновенно аппетитным. Лагерь заканчивался пустой площадью. Их повели направо. В одном месте дорога огибала огромную трубу, вмерзшую в груду земли, дальше стояли коробки недостроенных двухэтажек.

– Стой, – скомандовал вохр в голове колонны и громко позвал дежурившего на объекте бойца по имени. – Братишка, принимай этап, опять мудозвон не дает конвой закрыть.

– У тебя немного?

– Двадцать четыре, все смирные.

– Ну, веди сюда, насрать, – отозвался дежуривший вохр. – Чего спасибо, давай махорки отсыпь.

Седой зэк пробился в начало колонны и, обойдя кучи земли, спрыгнул в метровой глубины котлован. Там вокруг костра на кирпичах сидели зэки. Вохр, принявший новеньких, спрыгнул вниз и сел рядом с ними к огню. По одному вооруженная охрана – почти всегда люди, их чем больше, тем они злее.

– Не разбредаться, сидите ждите, – приказал вохр колонне. – Скоро лопаты привезут.

– Второй день везут, – сплюнул в костер один из зэков, сидевших вокруг огня.

– Мужики, можно к вам погреться, совсем рук не чувствую? – спросил здоровяк из колонны.

– Ты дровишки поищи да погрейся, – ответил ему мрачного вида зэк с густыми черными бровями.

– Так нам сказали, костры не положены, – возразил заключенный с крестьянским выговором.

– На не положено хуй наложено.

Круг, включая вохра, лениво засмеялся.

Колонна новичков обступила группу у костра. Огонь их, конечно, не грел, но просто смотреть на маленькие язычки пламени было уже теплее. Местные зэки получили дополнительную защиту от ветра и не гнали их, только молча щепили доски, подбрасывая лучинки. Седой зэк закурил, стараясь пустить больше дыма.

– Оставь докурить, – повернулся к нему сидевший у костра заключенный.

– Дам папиросу за пайку, – ответил седой зэк.

Предложение было заманчивым. Сидевший к нему ближе всех заключенный встал на ноги и после долгих манипуляций с подкладкой фуфайки достал кусок хлеба. Седой отдал докурить здоровяку и, протянув папиросу, совершил обмен.

– Ни хера себе, откуда такая роскошь? – аккуратно пряча папиросу под шапку, с интересом спросил зэк.

– Это Дед какому-то блатарю местному руку сломал, – с гордостью отрекомендовал седого зэка здоровяк, благодарный за окурок.

И видя, что ему не верят, обернулся к колонне за поддержкой. Многие в толпе утвердительно закивали.

– Ну, садись тогда рядом, Дед, – уступая место на кирпичах, сказал зэк.

– На блатного ты не похож, на коммуниста тоже, кем был до лагеря? – спросил хмурый заключенный с густыми бровями, бывший, по всей видимости, десятником.

– Детей в сельской школе учил. – Седой зэк дожевал хлеб и вытянул руки к огню.

– Не пизди, – рассмеялся десятник, и все вокруг заулыбались, предвкушая интересный разговор. – А руки ломать тебя дети научили?

– На фронте в пятнадцатом году научился, – сухо ответил седой зэк.

– Откуда прибыли? – видя, что разговор в эту сторону не пойдет, спросил десятник.

– Я с Сибири, остальные не знаю. Шесть лет там тайгу топтал, осталось всего девять.

– Здесь столько не живут, – отозвался десятник, с треском отламывая щепку от доски. – С голоду ноги протянешь, начальник участка – мудозвон, одно слово. Как вопрос задашь, сразу лекция о международном положении, а лопаты второй день на участок привезти не может. Нет нормы – нет еды. Пока котлован не выроешь, на другой объект не переведут, а чем мне рыть?! Зубов своих не осталось.

– Так сами лопаты возьмите, – отозвался крестьянин из колонны новеньких.

– А нельзя зэку с лопатой по лагерю передвигаться, – буркнул десятник, и сидевший рядом вохр авторитетным кивком это подтвердил. – На лесобазе, говорят, одна бригада две недели топоров ждала, кору жрали… Чем людей мучить, лучше б сразу к стенке поставили.

– А вы прокурору маляву накидайте на начальника участка, – подал совет крестьянин.

– Ты вот, видать, и накатал, раз здесь оказался. И покумекай, что лучше: здесь в яме жопу на пустое брюхо морозить или в Елшанском карьере киркой махать. Заебись им там, наверное, раз оттуда не возвращаются. А хочешь, езжай по такой погоде лед на Волге колоть, а если воду холодную не любишь, вставай к печи гофманской, там жарче. А начнешь голос подавать, так тебе бригада Берензона кровь шеей пустит. Да пошло оно все! – Слова у десятника кончились, глаза слезились от дыма или красноречия.

– Ладно тебе, не распаляйся, у костра сидеть – не мешки ворочать, – безуспешно попытался разорвать тяжелую тишину зэк у костра. – Вечереет уже, скоро ужин.

– Пустой, – отозвался кто-то.

– Говорят, на фронте всем водку дают и папиросу, – мечтательно протянул молодой парень без передних зубов. – И жрать перед боем. А пуля влетит – и хер с ней, едешь в медсанбат к сестричкам. Расскажи, Дед, как ты с немцами при царе воевал?

– А вот как ты рассказываешь, – охотно ответил седой зэк. – Только знаете, если товарищ в бою пал, мы его из списков не сразу вычеркивали, чтоб нам больше водки и сестричек досталось. У вас так не делают? А то, может, есть у вас свободное место на ужин?

– За три папиросы найдется, – мгновенно вышел из оцепенения десятник.

– Могу дать одну, а за три я в ресторан схожу.

– Сходи, – якобы безучастно бросил десятник, но глаза его горели азартом.

– Проходили мы мимо столовой, квашеной капустой несло. Ты как две тарелки этой баланды в себя вольешь, пойдешь по лагерю – отрыжка начнется. Вот тут и подумаешь, надо закурить, а будет нечем, – обратился седой зэк к десятнику, и все взгляды переместились обратно, в ожидании ответа.

– Жалко мне тебя, Дед, укуришься на пустой желудок… Две за постные щи, – со смехом ответил десятник.

– Одну и одну на выходе вместе раскурим, чтоб отрыжку отбить.

– Ушлый ты, Дед, так, глядишь, и еще девять лет отмотаешь.

– Раньше выйду. Я и с войны раньше успел. Когда последнего товарища убили, я вместо него в гроб лег и молчал всю дорогу, пока домой…

– Конец смены, на развод! – проорал голос где-то рядом в темноте.

– Давайте стройтесь, бабоньки. Наворковались, – вскочил вохр. – Все мои здесь? А ты, Дед, строй свою колонну, после нас пойдете, я за вас отчет не несу.

– Я у вас бригадиром не нанимался, – сказал седой зэк товарищам по колонне и жестом пригласил следовать за ушедшим вперед конвойным.

– Чья бригада? – окликнул их лейтенант вохр на выходе со строительного участка.

– Ничья, сегодня этапом прибыли, еще не распределяли по бригадам, – заговорил седой зэк, понимая, что иначе они не успеют на ужин.

– Как так, вашу мать!

– Не могу знать, гражданин начальник, руководство с участка отослало на работу сразу по прибытии.

– Без разнарядки, конечно. Сколько раз на него можно жаловаться, – лейтенант выглядел скорее расстроенным, чем злым. – Сколько вас было?

– Двадцать четыре, гражданин начальник.

– Сколько сейчас?

– Двадцать четыре, гражданин начальник.

– Встать ровно, пересчитаю. – Лейтенант, не всматриваясь в лица, шевелил губами, считая про себя. В конце рот его дернулся, а глаза вспыхнули, он прошипел: – Двадцать три, сука.

– Меня не учли, гражданин начальник, – не дрогнув, ответил седой зэк.

Лейтенант коротко кивнул на выдохе, пропуская колонну.

– Дед, а пожрать получится? – подобострастно спросил здоровяк, шедший с седым в паре.

– У меня – да, – ответил тот, замедляя шаги.

Перед столовой стояла не совсем обычная толпа. Никто не лез вперед и не матерился. Не было ни драк, ни давки. Одна бригада выходила, на ее место, соблюдая очередность, затекала другая.

– Вот это порядок, – с уважением сказал седой, заметив знакомого десятника.

– Татарин, падла, навел дисциплину. Кто орет, без очереди лезет, тому воды гнилой вместо баланды наливает, второй раз провинишься – может избить, на третий тебя вообще из списков вычеркивают, и хер ты чего докажешь. И ведь все номера, все лица наизусть помнит.

– И много вычеркнул?

– Таких не знаю.

Татарин выкрикивал номера бригад из открытого окошечка, и зэки, выпустив поевших, заходили гуськом по одному, снимая перед входом шапки.

– Уговор в силе, землекоп?

Вместо ответа десятник кивнул, и когда настала очередь бригады из котлована, седой зэк вместе с ними прошел внутрь столовой.

– Опять без нормы, говноеды, – утвердительно сказал татарин и, заметив седого зэка, строго спросил: – А это что?

– Специалист, на сегодня к нам приписан.

– В списках нет, если хочешь, можешь ему свою вторую бригадирскую порцию отдать, – татарин смерил зэка взглядом. – Он от меня ничего не получит.

– Конечно, Султан, – примиряюще согласился десятник, забирая с раздачи две тарелки, вонявшие кислой капустой.

Зэки ели быстро. Помогал этому в том числе сквозняк из открытого окна. Седой проглотил пустое варево, шутить про капустную отрыжку больше не хотелось. Половину темного, влажного на ощупь хлеба он сжевал, а оставшуюся часть спрятал в кармане фуфайки.

Татарин выкрикнул следующих, и бригада из котлована, быстро сдав и без того чистые тарелки в мойку, поспешила на выход. Седой зэк отдал десятнику папиросу и закурил вторую обещанную.

– На таких щах долго не протянешь, – выпуская струю дыма в воздух, задумчиво произнес он.

– Щи – хоть жопу полощи, – мрачно подтвердил десятник, не отрывая взгляда от огонька. – Оставишь больше половины, дам хороший совет.

Седой зэк усмехнулся и отдал папиросу.

– Будет возможность выбирать при расселении, иди в палатку. В бараках не теплее, в землянке от сырости загнешься, а в палатке ни клопов, ни вшей, а если снежком припорошит, так и вообще хорошо. С другой стороны – как снег, так побудки. Только они везде побудки, что в бараке, что в палатке.

– Дело, – кивнул седой зэк и, не прощаясь, вернулся к своей колонне. Заключенные смотрели на него с завистью и надеждой. – Без бумаг туда не пустят, пойдемте начальника участка искать, мужики, а то и ночевать под открытым небом придется.

– А вон он чешет! – заорал здоровяк: его лицо за секунду сменило полное отчаяние на твердую решимость.

Замотанный в шарф начальник участка не сумел вовремя разглядеть опасность и теперь замер от неожиданности. Здоровяк сразу пошел в атаку:

– Гражданин начальник, весь день на холоде, два дня без еды, с этапа по инстанциям, потом на работу, проведите в столовую.

Колонна обступила начальника, не давая сбежать.

– В этом, товарищи зэка, я вас поддерживаю, – оглядевшись в поисках вохров и не обнаружив бойцов, затараторил тот. – Я без дела, знаете ли, тоже не сидел, приписал вас всех к бригадам, сейчас будем вопрос питания решать, в порядке поступления, как того хотелось бы. А как же, машина производства, строительства простаивать не должна! Узнаем мнение товарища Ахметова по данному вопросу…

– Нам бы не мнение, нам бы баланды похлебать, – зарычал здоровяк.

– Товарищ Ахмед, – визгливо крикнул начальник участка в окошечко столовой. – Как бы нам товарищей новоприбывших с последним этапом обеспечить питанием?

– Без наряда трудились? – грозно спросил Ахметов, появляясь в окне.

– Так точно, товарищ Ахмед, – робко подтвердил начальник участка.

– Есть у меня на них бумаги, – дал соизволение заведующий. – По первому котлу, как не выполнившие норму, последние в очереди.

– Само собой разумеется, товарищ Ахмед, – часто закивал меховой шапкой начальник участка. И победно обратился к колонне, расталкивая заключенных с целью скрыться: – Вот видите, вопрос довольствия решен положительно.

– А вопрос проживания? – преградил ему путь седой зэк.

– Изыскали для вас места, готовы к заселению. Разрешите пройти, – с раздражением ответил начальник.

– Где? Как мы их найдем?

– Я не знаю, как малые дети…

– Новые, заходим, – выкрикнул в окошечко Ахметов.

И заключенные затолкали начальника участка в столовую.

– Так, – обратился Султан к седому зэку. – Ты уже свою порцию съел.

– Не свою, а бригадирскую, – глядя в глаза Ахметову, ответил он.

Заведующий собрался было что-то сказать, но, отведя взгляд, отрицательно покачал головой и отошел.

Как ни отвратительна была баланда, съеденная седым зэком, колонне досталась жижа со дна, и была она значительно хуже. От варева несло гнилью, а цвет жидкости намекал, что капустные вилки не слишком тщательно мыли, прежде чем бросить в кипяток.

– Султан, может, стаканчик чаю предложишь? – спросил начальник участка, сдвигая шарф со рта.

– Тебе – нет, – с акцентом сказал Ахметов и скрылся на кухне. Его рабочий день был окончен.

Быстро проглотив баланду, зэки немного повеселели и попросили начальника участка проводить их до жилья.

– Че, Дед, зря папироску, получается, отдал? – не без злорадства спросил здоровяк на выходе.

– Почему зря? Мне не жалко, когда хороший человек покурит, – ответил седой зэк, и здоровяк, дважды за сегодня получавший от него окурки, замолк.

По пустому лагерю летал ветер. Все сидели по баракам под светом тусклых керосиновых ламп, в мерцании самодельных печек или просто в темноте. Нужна была серьезная причина, чтобы зэк по своей воле вышел на улицу.

– Сегодня, товарищи заключенные, придется немного померзнуть, а впредь знайте: материал для растопки печей в лагерь проносить не запрещается. В разумных, разумеется, пределах, – проводил ликбез начальник участка.

– Что-то я дров не приметил, – сказал крестьянин из колонны.

– Вот, собственно, ваш новый дом, как вы хотели, – указывая на палатку среди других таких же, сказал начальник. – Номер у нее шестьдесят три, запомните. Отдыхаем, товарищи зэка, отбой скоро, а завтра, как говорится, на рабочий фронт.

– А сегодня, блядь, выходной был, – сплюнул здоровяк и двинулся к палатке.

Седой зэк двинулся за ним, чтобы успеть занять место получше. И пока все остальные в оцепенении смотрели на три ряда сплошных нар, он уверено зашел внутрь и занял место на верхней полке посередине. Матрасов на голых деревянных нарах не было, но и дыр в брезенте вроде тоже.

– Пиздец, – выдохнул здоровяк. – Здесь же от холода окочуришься.

– И хуже бывало, первый этап всегда в голую степь приезжает, – поделился кто-то лагерным опытом и, сопя, полез наверх.

Верхние нары распределили без конфликтов, вход заделали. Заключенные немного поматерились и улеглись. Люди в темноте не двигались, только шумно дышали.

– Надо за завтра печку сделать, лампу керосиновую раздобыть да дров найти, – строил планы вслух деревенский выговор.

– Дожить до завтра надо, жопа в лед к утру превратится, – возразил голос снизу.

– Я облака заприметил дорогой, ночью снег пойдет, присыплет, оно и теплее будет, – словно для себя говорил крестьянин.

Седой зэк не слушал разговоров, он лег, подтянув колени к животу, и держал ладони перед носом так, чтобы дыхание согревало и руки и лицо. Изо рта исходил отвратительный запах кислой капусты. Можно было бы его закурить, но папиросы надо беречь, четыре за день и так слишком много. Чтобы завтра наступило наверняка, седой зэк переместил опасную бритву из ботинка в рукав. Скорее всего, угрозы Хорька пустые, но ночью в лагере может произойти что угодно.

От дыхания спящих людей в тесной палатке стало как будто теплее. Ветер снаружи успокоился, тишина накрыла Безымянку куполом, и седой зэк слышал, как, скатываясь, шуршит снег, падающий на брезент. Словно недостаточно колючей проволоки, сторожевых вышек, сотен охранников, плохой еды, мороза, одинаковых дней, всеобщего забвения, тьмы, так еще и это молчание вокруг и внутри. Но тут кто-то вскрикнул во сне, нарушив безмолвие, и седой зэк подумал, что во всем мире и во все времена люди кричали и будут кричать от страха и от радости, от боли и наслаждения, прощаясь с жизнью и встречая жизнь. Его разум растворился в этой мысли, и он не заметил, как заснул.

Палатка затряслась от глухого удара. Седой мгновенно очнулся и за секунду до окрика понял, что происходит.

– Пересчет, подъем!

Вохры среди ночи злее дневных, их тоже вытащили из постели, сердить их задержками нельзя. Седой зэк хотел быстро спрыгнуть вниз, но ноги занемели от холода. Хорошо, что побудка, так можно и обморожение заработать. Он первым вышел из палатки, щурясь на желтый свет фонаря, незаметным движением сбросил бритву обратно в ботинок и принялся растирать ноги, разгоняя кровь.

– Ты один живешь, что ли? – зло бросил вохр.

– Никак нет, гражданин начальник, – разгибаясь, ответил седой зэк, стараясь заглянуть охраннику в лицо.

Боец хотел что-то добавить, но передумал и шагнул в темноту палатки. Оттуда послышался глухой удар и стон.

– Кому сказано встать?! Оглохли, бляди! Быстро! Подъем! – Еще череда ударов, вскрики и возня просыпавшихся. – Сколько вас?

– Двадцать четыре, гражданин начальник, – ровным голосом ответил седой зэк.

Из палатки, прихрамывая на замерзших ногах, потянулись заключенные, похлопывали себя по затекшим бокам, подпрыгивали, утрамбовывая свежевыпавший снег.

– Сколько ты сказал?

– Двадцать четыре, гражданин начальник.

– Сегодня, что ли, прибыли?

– Так точно, гражданин начальник.

– Чего сбились в отару, встать по четверо! – заорал на остальных вохр. – Так, шесть рядов вышло, это сколько?

– Шесть на четыре – двадцать четыре, гражданин начальник.

– Знаю, – ответил вохр, быстро скользнув угрюмым взглядом по лицу седого в поисках насмешки.

Еще раз пересчитал жителей шестьдесят третьей палатки и уже собирался отдать приказ на отбой, но его внимание отвлекли фары грузовика, ехавшего слева от него по дороге.

Автомобиль остановился, из кабины вышел кто-то, пока невидимый для зэков. Широкая коренастая фигура обогнула машину.

– Новый этап? – спросил силуэт.

– Так точно, товарищ капитан!

– Минуту на погрузку, – глухо сказал Марков и пошел обратно в кабину.

– Бегом, суки! В кузов! В кузов! – после секундного замешательства залаял вохр.

Заключенные погрузились почти мгновенно. Не успели они рассесться, как машина резко сдала назад. Сорок восемь рук вцепились в ледяные борта кузова и в товарищей, пытаясь удержать равновесие. Грузовик развернулся и понесся по лагерю на всей скорости. В тряске и спросонья вопросов никто не задавал, гадать, куда их везут, было тем более бессмысленно. Во тьме огни вышек кривым пунктиром очерчивали периметр лагеря, но оценить его огромные масштабы никто не успел. Автомобиль свернул налево и разогнался, держа курс на огромную трубу, не спавшую и ночью, чтобы почти сразу затормозить. Седой зэк узнал утреннюю станцию. Не может быть, чтобы снова этап!

– Быстро на перрон! – чуть взмахнув рукой, буркнул Марков.

Заключенные спрыгивали вниз и почти наперегонки бежали к станции. Седой краем глаза заметил еще один грузовик и вереницу людей, таскавших коробки от головы поезда. Зэки встали перед открытой платформой, загруженной ящиками.

– Начинай разгрузку станков! – рявкнул подоспевший Марков и закурил.

Зэки откинули примерзшие борта платформы и забрались внутрь. Ящики были неприподъемные.

– Разрешите обратиться, гражданин начальник, – робко заговорил зэк-крестьянин. – Нам бы доски где взять, чтоб по ним спустить, или инструмент какой – ящик заломать, из него рельсов понаделать.

Марков уже почти набрал воздух, чтобы наорать на заключенных, но, смерив груз взглядом, понял, что зэк прав, и отослал его на станцию за инструментом. Оставшиеся стояли без работы. К капитану вохров, курившему в свете желтого фонаря, подошел маленький человек в теплом пальто и больших очках. Вдвоем с Марковым они представляли карикатурную пару.

– Антоша, ты хули здесь делаешь? – донесся до платформы негромкий голос человечка.

– Зимонин-сученыш работы подкинул, – отозвался Марков.

– Это я могу представить, а ты здесь зачем? – допытывался мелкий.

– Додя, не заводи меня, сам не знаю зачем. Заснуть не могу, волнуюсь. Вот зачем!

– Да все нормально будет, бабье дело… – вполне нежно начал утешать свирепого вохра человек в очках, но седой зэк не дослушал разговора, потому что принесли инструменты.

Сбивать крепко сколоченные доски с высоких ящиков пожарным топором было непросто. Наконец, один ящик с треском рассыпался, и из него соорудили ненадежный спуск. Сил у зэков не хватало. Восемь человек толкали станок вниз, а шестнадцать принимали его внизу. Снова поднявшийся ветер звенел раскрытыми бортами платформы и раскачивал желтый фонарь над станцией.

– С этими инвалидами к утру не закончу, – громко выругался Марков. – Берензон, давай свою сотню.

– Бери, – просто отозвался очкарик.

Седой, подталкивавший ящик к доскам, услышал команды Маркова и, посмотрев на перрон, увидел большую толпу зэков. Новички прекратили разгрузку, якобы перевести дух, а на самом деле из любопытства. Сотни не набиралось, но половина была. Все зэки Берензона отличались добротными фуфайками и теплыми шапками, явно первого срока носки. От них отделился один и, гнусавя, обратился:

– Товарищ Берензон, такого уговора, чтоб станки грузить, не было.

– Мне как это расценивать, Снегирь? – негромко спросил Марков, надвигаясь на зэка. – Как отказ от работы? По изолятору заскучал? А ну быстро за работу, падлы!

Спорить с капитаном желающих не нашлось, и бригада Берензона нехотя поплелась к станкам. Рядом с Марковым остался только один, с лицом хорька.

– Гражданин начальник, у меня пальцы сломаны, мне нельзя, – показывая забинтованную руку вохру, жаловался Хорек.

Марков взял его за плечи, развернул в сторону платформы, и, не сказав ни слова, всадил пинка под зад. Хорек буквально пролетел несколько метров и скуля поднялся под громкий хохот товарищей.

Блатная бригада быстро разломала еще несколько ящиков. Работа пошла. Всем хотелось согреться и закончить побыстрее. Марков и Берензон ушли на станцию греться. Среди суматохи, окриков, звяканья бортов платформы, мата, команд и советов седой зэк, стоявший сверху, и Хорек, принимавший ящики на перроне, встретились.

– Вот тот Дед! Он мне, братва, пальцы сломал! – визгливо закричал Хорек, словно в испуге.

Несколько зэков оторвалось от работы и повернуло голову в его сторону, но никто особого значения крику не придал. В поисках поддержки Хорек оглянулся на то место, где стоял Берензон, и седой, поняв, что никто на него не смотрит, чуть сдвинул крайнюю доску левой ногой.

– Принимай! – сдавленно проговорил он и подтолкнул станок без ящика, уже стоявший на досках.

Железо пошло криво, уходя по сбитой в сторону доске. Хорек успел вскрикнуть от боли, пытаясь остановить станок сломанной правой рукой, и тот, завалившись, рухнул на него.

– Чисто башку на хер снесло, – скорее с восторгом, чем со страхом, произнес кто-то из зэков на перроне, когда затих грохот.

– Это Дед! Дед его убил, отвечаю! – заорал кто-то сверху.

Седой зэк стоял, не шелохнувшись, и молчал.

– А ну, заткнулись, – негромко приказал Берензон, вышедший со станции. – За работу. А ты, Дед, спускайся.

Зэки проводили их взглядом и снова принялись сгружать станки. Берензон отвел седого за угол и предложил папиросу.

– А вы?

– А я не курю, – ответил Берензон и тут же добавил: – Я видел, как ты это сделал, чистая работа.

– Не понимаю, о чем вы, – сказал седой зэк и нагнулся, чтобы почесать ногу в ботинке.

– И находчивость, и выдержка. Как твое имя, номер 958343?

– Здесь меня все Дедом зовут.

– И так сойдет. Вор?

– Иногда, – подумав, ответил седой зэк.

– Перевожу тебя, Дед, в бригаду на освободившееся место. Опытный человек мне сейчас очень нужен, с этими дебилами тяжело работать.

– Вот так просто? – спросил седой, не спеша докуривая папиросу и пытаясь разглядеть глаза Берензона сквозь запотевшие стекла очков.

– Какая мне выгода от того, что они тебе перережут горло? Нынешний бригадир меня разочаровывает, совсем страх потерял, убил каменщика, перед тем как сюда приехать. Завтра об этом услышишь. А я такого приказа не давал. Когда много начинают на себя брать, мне такое не нравится, ясно?

– В общих чертах, – туша окурок, сказал седой зэк. – Я здесь недавно, многого еще не знаю.

– У тебя будет время освоиться, – с улыбкой сказал Берензон. – Завтра оформлю тебе все документы, ужинать будешь с новой бригадой. Со Снегирем поговорю, никто тебя не тронет.

– Так и не за что, – с той же улыбкой ответил седой зэк.

– Вот и я так считаю, – оставил за собой последнее слово Берензон и протянул ему руку на виду у всей бригады.

Когда все станки были выгружены на перрон, труп убрали за вокзал до утра. От несчастного случая осталось только кровавое пятно. Блатная бригада вместе с Берензоном уехала. Марков дремал в кабине грузовика.

– Соберите доски на костер и быстро в кузов, – велел седой зэк своим соседям по палатке и, взяв пожарный топор, понес отдавать его дежурному по станции, отвлекая внимание.

Внутри было натоплено, дежурный дремал. Седой положил топор рядом с ним, взял лежавшую на полу газету «Сталинская стройка», свернул и сунул в карман. Он вернулся, машина тронулась. Водитель берег сон Маркова, и автомобиль ехал медленно-медленно. Глаза зэков сонно моргали, головы сваливались на грудь и покачивались в такт дороге. После остановки они без команд и окриков слезли и побрели к палатке. Седой остался один снаружи, слушая, как гремят доски, исчезая под нарами. Он взглянул на светлое, затянутое облаками небо, достал газету и, расправив, подложил под фуфайку, затем, шурша, нагнулся, и бритва снова переместилась из ботинка в рукав. Только после этого зэк нырнул в палатку, чтобы доспать оставшееся до подъема время.

Никакого обещанного расписанием звукового сигнала не было. Палатка, как и ночью во время пересчета, содрогнулась от удара прикладом. Ранее утро 30 ноября ничем не отличалось от ночи, и когда зэки открыли глаза, внутри было так же темно. Им не дали лишних часов сна за ночную работу, кроме того, сразу пришлось нарушить два лагерных правила. Никто не застелил постель, потому что на нарах не было даже матрасов, и не умылся, потому что никакой воды тоже не было.

Седой зэк переложил бритву в ботинок и остался лежать на спине, растирая замерзшие руки. С нижних полок раздавался нехороший грудной кашель, кто-то шумно сморкался. После разгрузки платформы и нескольких часов сна ни у кого не было сил даже материться. Седой так бы и лежал до утреннего развода, но мочевой пузырь требовал немедленного подъема. Зэк не спеша слез с верхних нар и, прихрамывая на затекших ногах, двинулся к выходу.

– Дед, – простонал здоровяк с нижних нар. – Температура. Подыхаю.

– Ползи в медчасть, – коротко ответил ему тот и вышел наружу.

Ветер раскачивал желтые фонари безлюдного лагеря. Небо ни с какой стороны светлеть еще не начинало. Седой зэк нашел выгребную яму, быстро расстегнул пуговицы на штанах и поднял струей облако пара ото льда на дне. Модель лагеря в миниатюре, подумал он, глянув вниз, и поспешил обратно в палатку.

Боль в мышцах, холод, слипавшиеся от недосыпа глаза, все прожитые годы навалились на него темнотой Безымянлага. Устроившись на нарах, он высыпал на ладонь искрошенные полпайки со вчерашнего ужина. Жалкая пища усилила голод. Такое утро можно только постараться пережить. Рука сама потянулась в карман, и седой зэк, не обращая внимания на просьбы оставить, выкурил папиросу до конца. Если он протянет до вечера, то ужин будет сытным, а спать ночью он будет в натопленном бараке бригады Берензона. Никто здесь о таком не может даже мечтать, он знает это наверняка. И как бы плохо ни начался день, он всегда может закончиться хуже. Лучше, мысленно поправил себя седой. И к моменту, когда раздался крик: «На развод!», у него уже были силы пережить этот день.

Построения начались в темноте. Под желтыми фонарями, словно греясь в их свете, расположилось начальство, ряды зэков скрывались во мгле. Вчерашний женоподобный работник учетно-распределительного отдела в буквальном смысле клевал носом. Рядом с ним стоял лейтенант НКВД – молодой, небольшого роста, лицо круглое с тонкими губами.

– Замолкли! – заорал кто-то из вохров, устанавливая тишину на небольшой утоптанной площадке среди бараков.

– В связи с участившимися случаями побегов, – тихо, словно издалека, начал читать лейтенант НКВД, – довожу до сведения заключенных, что постоянной сессией Куйбышевского областного суда за попытки побега из лагеря были осуждены к высшей мере наказания – расстрелу следующие заключенные…

Начавшийся рассвет не освещал фигуры, лишь размывал их, делая неясными, будто подернутыми дымкой. Лейтенант сделал паузу и громким голосом начал зачитывать, вбивая каждым именем гвоздь:

– Баранов Александр Николаевич, Конашевич Иван Федосеевич, Юдицкий Борис Альфонсович, Орлов Александр Петрович, Мерзляков-Колесников Семен Варфоломеевич, Скопин Николай Иванович…

Седой зэк был готов поклясться, что лейтенанту доставляет радость читать этот список, он был похож на актера, вдохновенно исполнявшего роль перед замершей публикой. Желтый фонарь светил прямо на оратора, лишь увеличивая впечатление театральности. Облака пара, вылетавшие из его рта, были сценическими эффектами.

– …Авачев Александр Васильевич, Бадун Иван Иванович, Антропов Алексей Иванович, Лобазин Иван Васильевич, Расеев Антон Онисимович, Сепуренко Михаил Георгиевич, – не заканчивался перечень.

«Ведь немало бегут, – отметил про себя седой зэк, – и тех, кому удалось, не зачитывают».

– Приговоры Верховным судом РСФСР в отношении всех вышеуказанных утверждены и 29 ноября сего года приведены в исполнение, – завершил речь в смешанном сиянии искусственного и естественного света лейтенант НКВД.

Пухлощекий из учетно-распределительного успел задремать, но конец речитатива пробудил его. Сделав шаг вперед, он зачитал номера нового этапа, приписывая их к бригадам. Седого зэка он назвал последним.

– 958343 – сварочные работы на двадцать четвертом заводе.

Потом он перешел к отправке бригад на объекты. Получившие наряд сразу же колонной уходили в столовую. Седой, не приписанный к бригаде, быстро поразмыслив, пошел за второй колонной. Уходя, он инстинктивно бросил взгляд на вохров, опасаясь окрика, и столкнулся взглядом с лейтенантом НКВД. Тот с неприятной улыбкой смотрел именно на него.

Дорогой седой зэк не вступал в разговоры и молча упрекал себя за поспешность. Надо было немного потерпеть, смешаться с толпой и не привлекать внимание политотдела без особой нужды. А теперь это горячее сердце выделило его из массы, холодный ум запомнил номер, и чистые руки потянутся за его личным делом раньше, чем он дойдет до столовой. В подтверждение этих мыслей колонну обогнал автомобиль с начальством.

Один взгляд – и сегодняшний вечер может закончиться для него не на теплых нарах блатного барака, а в изоляторе. Седой шел и злился не столько из-за случившегося, сколько сам на себя за ненужные мысли, но прогнать их не мог. И только запах соленой рыбы вернул его в холодное утро ноября. Седой зэк огляделся и с радостью заметил в толпе ожидавших десятника из котлована.

– Не, Дед, я завтрак даже на пачку папирос не поменяю, – с ходу ответил он.

– Мне только в столовую с твоей бригадой зайти.

– Нет, Дед, не буду я с татарином ссориться, я за тебя отвечать не хочу.

– Я сам за себя отвечу, – с ухмылкой пообещал седой зэк, и хмурый десятник безразлично пожал плечами, предвидя, что станет свидетелем расправы.

Когда Ахметов выкрикнул из окошечка номер бригады землекопов, седой зэк пошел за ними последним.

– Так и будешь его своей пайкой говноедской кормить? – с улыбкой спросил татарин у десятника на входе в зал.

– Он не со мной, – ответил заключенный, и Ахметов, находившийся в бодром расположении духа, даже привстал со стула, готовясь дать отпор нарушителю.

– 958343, – сказал седой, опережая заведующего. – Сварщик, приписан к двадцать четвертому заводу.

Завстоловой мог еще устроить сцену, но спокойствие зэка насторожило его, он схватил список нарядов и упустил подходящий момент.

– Нормы все равно нет, – угрюмо сказал Ахметов и, обращаясь к окошку, крикнул: – Этому – то же, что и остальным.

На завтрак давали ржавую сушеную рыбу, проходившую в рационе как белок. Есть в ней было нечего, и зэки в иступленном озлоблении обсасывали ее целиком, проглатывая все, что можно было прожевать. После недолгой борьбы с рыбешкой седой зэк сдался, съел полпайки и спрятал остатки хлеба в фуфайку.

– Курить не будем? – спросил десятник, когда они вышли из столовой.

– Курить надо после еды. Как мне на двадцать четвертый завод попасть? – отозвался седой зэк.

– Иди с колонной налево, не ошибешься, – махнул рукой десятник, потом, подумав, спросил: – Ты говорил, что школьный учитель, а оказывается, сварщик.

– Ты говорил, что землекоп, а лопаты я у тебя не видел, – сказал седой и зашагал к колонне.

«…Трудящиеся колхозной деревни, снабжая страну и фронт сельскохозяйственными продуктами, активно помогают Красной Армии громить фашистских оккупантов. Выполнив план хлебопоставок и сдав натуроплату за работы машинно-тракторной станции, колхозы Минусинского, Манского, Ермаковского, Ачинского и ряда других районов Красноярского края продали государству около миллиона пудов хлеба…» – прерываясь и снова появляясь на пути, рассказывала сводка из лагерных репродукторов. Мысль о том, что за лагерным забором располагается государство, меряющее хлеб миллионами пудов, отказывалась вмещаться в голодный мозг.

На выходе из лагеря седой зэк объяснил вохрам, что он специалист на двадцать четвертом заводе, и, получив разрешение пройти, слился с тысячеголовым потоком, медленно текшим в сторону здания с гигантской трубой. Люди вытекали из других лагерных участков и рассеивались по объектам. Колонна миновала станцию; на перроне с ночи стояли разгруженные станки, вокруг одного из них ползали черные точки, стирая кровавую наледь.

Здание с трубой приближалось, давя масштабом, как еще одно напоминание о человеческой ничтожности. Не такое оно и большое, просто стоит чуть повыше, хотя это и значит, что смотреть на него с этой точки приходится сверху вниз. Седой зэк огляделся и обнаружил, что лагерь находится ниже горизонта. Такое расположение показалось ему вполне логичным.

По объяснениям вохров ему надо было свернуть направо к гофманской печи. Седой не представлял себе, как эта печь может выглядеть, но, увидев клубы пара, понял, что не ошибется, и спросил дорогу. Огромного роста рабочий в рваной телогрейке на голое тело радостно улыбнулся, закивал в ответ и достал стальными клещами из печки кирпич.

– Он оглох, – пояснил его низкорослый напарник, загрузил следующий слепок и, не поворачиваясь, крикнул в огонь: – Почти пришел, прямо перед тобой!

– А где прораба найти? – спросил седой, но второй тоже будто оглох, и ответа зэк не дождался.

Согревшись жаром гофманской печи, седой зэк подошел к почти достроенному зданию завода. Все вокруг были чем-то заняты. Двое заключенных несли кирпичи на деревянном настиле, другая группа ритмично разбивала ломами гору замерзшей земли, из нее уже начал проступать засыпанный моток кабеля. Прораба нигде видно не было. Седой зэк вошел в цех. Внутри три вохра играли в карты, сидя за столом, сложенным из кирпича и досок.

– Я сварщик, – представился охране седой зэк.

Один охранник кивнул, второй смерил его взглядом, а третий сказал «хорошо». Седой зэк понял, что искать прораба не стоит, – надо заползти в какую-нибудь дыру и проспать до обеда, если здесь есть обед, а еще лучше – до конца смены. Вечером, если Берензон его не обманул, он уже будет в другой бригаде, а завтра ему предстоит выполнять совсем другую работу.

Зэк поднялся по лесам наверх под самую крышу, откуда, бросая вспышки на кровлю, летели искры сварки. Рабочий остановился, снял маску и уставился на него.

– Тебе чего здесь надо? – грубо спросил сварщик и угрожающе поднялся.

– Я на тебе номера не вижу, ты не из лагеря? – не принимая вызова, спросил зэк.

– Я вольнонаемный рабочий.

– Тогда предлагаю тебе поработать, – ответил седой и, обогнув его, пошел дальше по лесам.

Обогнув выступ, он остановился и огляделся. В углу под недостроенной крышей лежал ворох опилок, рядом валялся кусок рубероида. Зэк отгородился листом от ветра, сгреб опилки в кучу и почти сразу уснул.

Он на охоте, ветер раскачивает сосны, а ноги утопают в густой хвое. Тело его моложе, и он волен идти в любую сторону. Вокруг, судя по воздуху и краскам – ранняя осень, он спускается в овраг и видит над головой темное грозовое небо, сверкающее молниями, но дождя нет. Нет у него и ружья, только бритва в ботинке, и неясно, на кого можно охотиться с таким оружием. Получается, что если ружья у него нет, но он на охоте… Раньше чем неприятный вывод становится данностью, он уже бежит по темному извилистому оврагу, как по коридору, стараясь перепрыгивать узловатые корни и уклоняться от острых веток. Где-то рядом глухо отдаются эхом выстрелы. Стреляют как будто залпом. Вместо ветвей из стенок оврага теперь торчат обрывки проволоки, трубы сменили корни. Он поднимает глаза и видит, что путь его ведет к зданию с коптящей черным трубой. Он отвлекся и цепляется за что-то ногой, но упасть не успевает, потому что…

– Если будешь спать, норму не получишь.

Седой зэк открыл глаза и увидел стоящего над собой инженера. Разбудил его не ударом, не кричал, на лице – растерянность.

– А что есть норма, товарищ инженер? – выигрывая время, спросил седой зэк первое, что пришло на ум. И тут же разгадал удивленный взгляд собеседника: – Вы видели меня вчера в кабинете у врача.

– Да, – кивнул инженер.

Седой встал на краю крыши, пытаясь вспомнить, о чем говорили инженер с врачом вчера в кабинете, но перед глазами заключенные продолжали долбить ломами мерзлую землю.

– Сегодня норма одна, а завтра совсем другая, – продолжал зэк, вспомнив, что он уже почти в бригаде Берензона. – Вот взять рабский труд: вроде бы все решили договориться, что он ненормален, а не успеешь оглянуться – и ничего обычнее, кажется, вокруг и нет.

– И египетские пирамиды выстроены рабами, но восхищают человечество до сих пор, – неожиданно поддержал его инженер.

И вдруг во время завязавшегося разговора достал из кармана кусок сала и запросто отдал его. Надо продолжать, стараясь не показать, как он поражен подарку. Да ведь перед ним человек, измученный совестью! – внезапно открылось седому зэку.

– Так, по-вашему, цель оправдывает средства? Вы в этом уверены? – задал давно мучивший его самого вопрос седой зэк.

– Не знаю, не знаю, – инженер, похоже, совсем растерялся. – Наверное, вы правы, все здесь летит вниз, как в колодец…

– Со дна колодца и днем видны звезды, – не помня, чтобы он упоминал колодец, утешил его седой зэк.

Инженер посмотрел ему прямо в глаза, внезапно пожал руку, решительно развернулся и скрылся за выступом. Хороший человек, поэтому здесь ему не выжить, подумал седой, глядя ему в спину. От мысли о куске сала закружилась голова. Зэк сел на опилки, как-то знакомо пахнувшие сосной, и медленно, сдерживая волнение, полез в карман. Из-за колонны появился вольнонаемный сварщик. По его лицу и учащенному дыханию седой зэк понял, что ничего хорошего это не предвещает.

– Я ведь доложу куда надо, я твой номер запомнил, правильно вас таких сажают, вредителей. Мало тебе не работать, ты главному инженеру района такие речи вражеские в уши льешь. – Чем больше сварщик говорил, тем громче сопел. Седой зэк не перебивал и спокойно смотрел ему в лицо, пытаясь поймать блуждающий взгляд. – Я все запомнил, что ты говорил, я тебя на своем заводе не потерплю…

– Знаешь, что у нас общего? – перебил его седой зэк. – Я в лагере и ты в лагере. Ты на высоте работаешь, и я тут же. Будь аккуратней.

– Угрожаешь? – засопел сварщик и, не дождавшись ответа, скрылся за выступом.

Седой зэк подождал, но, увидев на балках отсвет сварки, успокоился и достал кусок сала. Бережно отряхнув его от соринок и табачной пыли, налипшей в кармане, он достал половинку пайки, прикидывая, как лучше отломить сало, чтобы получился аккуратный бутерброд. Потом улыбнулся, достал из ботинка опасную бритву и, отрезав тонкий ломтик, пропускавший свет, положил его на язык и закрыл глаза от наслаждения. Когда кусочек растворился, седой зэк сделал ломтик потолще и положил на хлеб. Грубая пайка не портила, а только подчеркивала нежный солоноватый вкус сала. Закончив с едой, зэк завернул остатки сала в «Сталинскую стройку», с ночи согревавшую его под фуфайкой, и спрятал во внутренний карман. Еда подействовала как снотворное. Он закрылся рубероидом от ветра и заснул.

Звуковой сигнал оповестил о конце рабочей смены. Седой зэк, слышавший его впервые, вскочил, не понимая, где он находится, и чуть не упал с крыши, в последний момент уцепившись за балку. Не может быть, чтобы он так долго проспал! Но темное небо лгать не могло. Он аккуратно спустился вниз по лесам в цех, освещенный тусклым желтым светом. Кроме него внизу стояли вольнонаемный сварщик и незнакомый мужчина в тулупе с бумагами в руках.

– Вот про него я говорил, товарищ прораб, – снова засопел сварщик. – Весь день не работал, дрых под рубероидом.

– От работы отказываешься? – Прораб смерил зэка уставшим взглядом.

– Никак нет, гражданин начальник, сварочный аппарат был только один.

– Тогда норма не выполнена.

– Он еще запрещенные разговоры вел с главным инженером первого района, – не унимался вольнонаемный.

– С Зимониным?

– Да, товарищ прораб.

– Это меня не касается. Опять будете сверхурочно работать?

– Да, совсем немного осталось, хочу сегодня закончить, – с гордостью ответил сварщик.

– Тогда свет за собой гасить не забывайте и цех закройте, ключ передайте дежурному по участку. – Прораб так медленно моргал, что, казалось, уснет стоя.

Последние указания, видимо, показались сварщику оскорбительными, и он снова, засопев, полез наверх. Седой зэк вышел из цеха, постоял несколько минут, греясь у гофманской печи, алым свечением разгонявшей тьму. Он собирался влиться в колонну, шедшую обратно в лагерь, но его окликнули тихим свистом.

– Дед, поди сюда, – шепотом позвал силуэт, отделившийся от стены цеха.

Седой зэк нагнулся поправить ботинок и, сжимая бритву в левой руке, медленно подошел.

– Не пали, Дед, уйди со света. Че, там, на заводе, все ушли? – спросил Снегирь. Рядом с ним в темноте стояло еще трое из блатной бригады. Заметив, что седой не торопится подходить, он быстро продолжил: – Ты с нами теперь. Берензон тебя записал. У нас дело на заводе, унести кое-чего надо. Будешь помогать?

– Нести не буду, – разобравшись в ситуации, ответил седой зэк. Снегирь не настаивал, очевидно, не желая брать в долю. – Под крышей вольнонаемный сварщик остался, ждите, пока уйдет, он стукач.

– Ну, бля, – расстроился Снегирь, не желавший стоять на морозе.

– Можете не ждать, цех открыт, охраны нет, он на вспышку смотрит, – с улыбкой предложил седой зэк. – Удачи вам, у меня еще дела.

– Бывай, Дед. Барак наш найдешь? – позаботился Снегирь.

Седой зэк кивнул, обойдя цех, вышел на свет и смешался с колонной. Обратно заключенные шли так же неторопливо. Утром они медлили перед работой, вечером валились от усталости и голода. В толпе было теплее. Вспыхивали ленивые разговоры. Говорили о норме и еде, о выдаче теплой одежды, о проверяющем из Москвы и гадали, когда он отправит их на фронт, о беременной бабе Маркова, о каменщике с перерезанным горлом и о таинственном трупе без головы, погруженном кем-то знакомым в труповозку.

Седой вслушивался в разговоры, узнавая о страшных и загадочных вещах, происходивших в Безымянлаге. Открыто называли имена; чаще остальных говорили о Берензоне и каком-то лагерном начальнике Чернецове. Истории о ночных убийствах непременно крутились вокруг бритвы. Он подумал, что носить бритву с собой небезопасно.

Впереди замелькали огни фар, потом погасли. Колонна обходила «ГАЗ-61», словно вмерзший в дорогу. Поравнявшись с автомобилем, седой зэк встретился взглядом с сидевшим внутри лейтенантом НКВД. Тот быстро отвел глаза и несколько раз нервно провел рукой по залысинам. Вид у него был как у потерянного ребенка.

Колонна двигалась все медленнее и медленнее и наконец совсем встала. «Шмонают», – пронесся шепот по толпе. Если прямо сейчас выбросить бритву в снег, он останется безоружным в блатном бараке. С другой стороны, лезвие все равно не сможет ему помочь в схватке против сотни, а если его обнаружат при обыске – это точно расстрел, учитывая смерть каменщика этой ночью. Берензон не станет его выручать, а использует как пример для своей зарвавшейся бригады. Бритва была спрятана в рукаве после встречи со Снегирем. Седой зэк переложил ее в руку, но разжать ладонь не смог. Второго шанса достать такую вещь в лагере у него не будет, а тщательный досмотр в толпе проводить не станут. Он присел и сбросил бритву в ботинок. Толпа шевельнулась, толкая его ближе к охране.

– Подними руки, – рявкнул вохр, когда подошла очередь седого зэка, и ощупал его фуфайку. – Чего там шуршит?

– Газету подложил.

– Расстегивайся, доставай все из карманов. Глянь, – обратился к товарищу боец, пока седой, не торопясь, выкладывал на снег перед собой все предметы из фуфайки. – Сало, папиросы, лучше нас живут.

– Посылку, наверное, получил, – ответил вохр постарше. – Посмотри повнимательнее, может, он еще чего припрятал.

– Снимай ботинки, – приказал боец седому зэку, срывая и осматривая его шапку.

Седой зэк не спеша опустился на одно колено. Как глупо все вышло. Пожалел лезвие, а теперь получит за это пулю. Но не сразу. Изолятор, допросы, побои… Пока он расшнуровал правый ботинок, он решил не растягивать удовольствие и полоснуть вохра прямо сейчас. Выстрел из винтовки – и конец всему.

– Снимай второй, чего мнешься? – нервничал боец.

– Гражданин начальник, холодно на льду в одних портянках стоять, – тянул время зэк.

– Давай снимай, падла! – в ответ на окрик вохра колонна зэков неодобрительно загудела. Голодные люди устали ждать и замерзли, неожиданный шмон стоял между ними и ужином. – Чего разорались, прикладом захотели?

По колонне пошла волна, заключенные подались вперед, боец в испуге схватился за винтовку.

– Стреляю, падлы! – заорал вохр.

– В ногу себе не выстрели, боец, – раздался неожиданный женский голос.

Опешивший вохр смотрел на маленькую женщину в черном полушубке и красном шарфе. Этого мгновения зэку хватило, чтобы бритва снова оказалась в рукаве уже обысканной фуфайки.

– Прощу прощения, Зоя Геннадьевна, я вас не заметил, – промямлил вохр, и толпа встретила ответ дружным хохотом.

– Ботинки будете смотреть, гражданин начальник? – сдерживая нервный смех, напомнил о себе седой зэк, убирая сало и папиросы в карман.

– Уебывай, – буркнул вохр.

Жена начальника или дочь, глядя вслед уходящей девушке, гадал он, стараясь дышать глубже. От волнения мороз почти не ощущался.

Упорядоченная толпа вокруг столовой ждала ужина. Бригада землекопов стояла в угрюмом молчании на своем обычном месте.

– Опять не привезли лопаты? – угадал по лицам седой зэк.

– А ты, Дед, я смотрю, аж разрумянился, – еще мрачнее, чем обычно, сказал десятник.

– Это все работа на свежем воздухе, в дружном коллективе.

– Какой твой коллектив, Дед? – спросил десятник, но ответа не услышал, потому что заведующий выкрикнул номер его бригады. Он даже не стал возражать, что седой зэк пошел с ними, но чуть не выронил из рук шапку, когда Ахметов пожелал доброго вечера.

– Меня зовут Султан, для друзей Ахмед, – схватив седого зэка за руку, с улыбкой представился завстоловой и продолжил с лукавым упреком. – Что ж ты, дорогой, не сказал, что из бригады товарища Берензона? Тебя как зовут?

– Дед.

– Проходи, дорогой Дед, – как смешной шутке рассмеялся Ахметов, не забывая о деланом акценте. – Старших надо уважать, правильно я говорю?

Седой получил тарелку жирных щей из кислой капусты, тарелку гречки с настоящей мясной подливкой, к ним – два куска хорошего белого хлеба. И хотя он старался сохранять спокойствие, лицо его против воли расплылось в улыбке, когда повар поставил на поднос компот с сухофруктами. Это был самый роскошный обед за последние шесть лет. Идти с таким изобилием к бригаде землекопов, опять глотавших капустную баланду, было бесчеловечно. Он сел один за стол и не спеша принялся за еду, не заметив, что бригаду землекопов сменила другая. Ахметов подсел к нему.

– Чего нового в Безымянлаге?

– Всю колонну на входе в лагерь шмонали, – не собираясь рассказывать ничего интересного, ответил седой зэк.

– Известное дело, – покивал завстоловой. – Копают под главного инженера первого района, ищут нарушений побольше.

– Зимонина? – вспомнил фамилию, произнесенную прорабом, седой зэк. Ахметов кивнул. – Я его сегодня видел, нормальный же парень, только загнанный какой-то. За что его так?

– За все сразу. Так-то он полное говно, – охотно начал Султан, найдя достойного собеседника. – А вообще, говорят, из-за женщины. Чернецов, говорят, очень не любит, когда его дочку трогают.

– Занятно. – Седой мгновенно вспомнил девушку, невольно спасшую его от пули. – Может, это она вдоль колонны шла, когда шмон устраивали? В черном полушубке и красном шарфе?

– Конечно, она. Наверняка к Зимонину на ТЭЦ ходила, – просиял от догадки Ахметов и перешел на шепот: – Ой, Дед, что-то будет. Последнему ухажеру Зойкиному горло, говорят, перерезали.

– Здесь что, так принято? – допивая компот, спросил зэк.

– А у вас как принято? Станок на голову ронять? – подмигнул заведующий.

– Спасибо за ужин, Ахмед, – закончил разговор седой зэк.

– Дорогим гостям всегда рады, – расплылся в улыбке Ахметов.

Вкусная еда преображала мир. Холод снаружи перестал кусать, снег не мешал шагам, а бодро поскрипывал, даже свет желтых фонарей стал веселее, а дороги короче. Вот только зэк не знал, куда ему идти. Улицы лагеря были одинаковыми, номера палаток и бараков ни о чем ему не говорили, ведь нужного он не знал. Он помнил, что здание стоит на пригорке, но видел его только днем, а зимняя ночь меняла лагерь. Снаружи никого не было. Конечно, рано или поздно пройдет охранник или заключенный, но долго ждать на морозе не хотелось. Седой зэк открыл дверь ближайшего барака, зашел в темный предбанник и, открыв дверь внутреннего помещения, замер. Он попал в барак вохров.

– Ты че здесь забыл? – с удивлением спросил ближайший к нему боец.

– Не могу найти свой барак, гражданин начальник.

– Ты совсем охерел, падла? – не сразу осознав смысл просьбы, выдавил вохр.

– Мне нужно попасть в барак бригады Берензона.

– Зачем? – недоверчиво, но с интересом спросил боец.

– Я в нем живу, гражданин начальник, с сегодняшнего дня.

– Подожди в прихожей, сейчас провожу, – безрадостно сказал вохр и начал одеваться.

Седой зэк осматривался. Барак вохров был точно таким же, как и у заключенных. В предбаннике стояла сушилка, в открытую дверь виднелись ряды тех же нар, разве что с постельным бельем. Тот же тусклый свет керосинок, тот же запах грязи и табака. Боец был готов.

– Это про тебя Марков рассказывал, что ты голову Хорьку раздавил?

– Я при этом присутствовал, – расплывчато ответил седой зэк.

– Я б и сам Хорьку голову оторвал, да всем вам, падлы. Ничего, пройдет ваше время, как вас, тварей, прикормили, так же к стенке поставят. – Седой не возражал, отчасти потому, что был согласен с охранником и понимал его чувства. Отказать ему тот не мог из страха перед Берензоном, но смиряться с этим не хотел. – Рожа у тебя вроде не блатная, как тебя в бригаду угораздило?

– Случайно.

– Береги шею тогда. Хреновая сегодня будет ночь. Вон на том пригорке – ваши хоромы, – указал вохр. – Угости хоть папиросой, ударник.

– Еще не обзавелся, гражданин начальник, – соврал седой зэк.

Боец ему не поверил и, покачав головой, пошел назад.

Седой зэк поднялся и прошел в прихожую. Из-за закрытой двери доносился приглушенный гул голосов. Зэк вытер ноги, немного постоял, отогреваясь и прислушиваясь, и шагнул в свой новый дом.

Первое, что увидел седой зэк, войдя в блатной барак, – ничего блатного в бригаде Берензона нет. Не было среди этих людей авторитетов, не соблюдались воровские законы. Это было понятно сразу – по лицам, по взглядам, по голосам и разговорам. Но не были собравшиеся здесь люди и обычными заключенными: седому они напомнили разбойничью шайку, из тех, что жили на берегах Волги со времен Разина.

В бараке было много света, по лагерным меркам, и очень жарко. Под потолком висел густой папиросный дым, а на нарах были не только матрасы, но и одеяла с подушками. Жили здесь богато.

– Подскажи, где свободная койка? – спросил седой зэк у казаха с плоским лицом, штопавшего рубашку.

– А ты кто?

– Это Дед! Давай сюда, здесь твой топчан, – крикнул пожилой мужчина, старше седого, и хлопнул по застеленным нарам. – Не помнишь меня? А это я тебе вчера номер рисовал. Я всегда этапам номера подновляю, присматриваюсь к новеньким. Я тебя сразу заприметил и Берензону рассказал. Я художник…

– Маляр, – подали голос с верхних нар.

– Маляр – кличка, по призванию – художник, – добродушно возразил старик. Его лицо было покрыто паутиной морщинок, как у человека, чья жизнь прошла под открытым небом. – Я Берензону и подписи, и документы рисую, печать могу с закрытыми глазами подделать. Ты располагайся, Дед, не слушай меня. Вот твои нары нижние, вот мои рядом, мы соседи, значит. Вот тумбочка твоя, пустая, конечно, вещи Хорька мы на память разобрали, царствие ему небесное. Ты сам откуда?

– С Сибири.

– А выговор не сибирский. Ты из бывших, что ли?

– Все мы бывшие, – сухо отрезал седой зэк, укладываясь на нары.

– И то верно, – примирительно сказал Маляр. – Кто больше, кто меньше. Вот Хорек совсем отбыл, а мы только прибываем…

На кровать к седому внезапно прыгнула худая черная кошка с белым пятном на груди и нежно потерлась об его ногу.

– Смотри-ка, сразу тебя полюбила, – усмехнулся Маляр.

– Жратву почуяла, – объяснил зэк, отщипывая кусочек сала из кармана и протягивая кошке. Она взяла еду, кивая головой, проглотила, замурлыкала и легла рядом.

– Вот ведь тварь, – с умилением глядя на кошку, проговорил Маляр. – Целыми днями где-то шляется, а ночевать всегда сюда приходит.

– Так у вас тепло, – объяснил седой зэк. – А как зовете ее?

– Нет у нее имени, – Маляр помолчал. – Безымянкой зови.

Дверь с шумом раскрылась, и Снегирь вкатил внутрь жестяную бочку. Все с интересом наблюдали, как он катит ее к дальней стене рядом со своими нарами.

– Снегирь, че в бочке-то?

– Спирт, братва, спирт. По трехе за кружку, как родным, – с гордостью объявил Снегирь под одобряющий гул голосов.

Вдруг в бараке стало тихо, только кошка мурлыкала под ладонями седого. У входа возник боец в форме НКВД. Снегирь как-то по-детски прикрыл бочку собой.

– Номер 958343 на выход, – громко сказал он и добавил, предвкушая эффект: – В политотдел на допрос.

Седой тяжело поднялся с нар и, не обращая внимания на многозначительные взгляды обитателей барака, пошел к выходу. Гадать, чем закончится допрос, бесполезно: расстрел, изолятор или просто разговор – неизвестно. Когда тебя везут в НКВД, ты уже себе не принадлежишь, ты – песчинка в течении реки.

Водитель молчал, боец молчал, седой тоже молчал и смотрел в окно, стараясь запомнить дорогу, на случай, если будет обратный путь. Лагерь ночью был похож на лабиринт одинаковых бараков и желтых фонарей. Автомобиль проехал мимо столовой и, объехав вмерзшую трубу, свернул направо, проделав путь мимо двухэтажных коробок, и продолжил карабкаться вверх, пока не остановился у здания из красного кирпича с темными окнами. Свет не горит, значит, допрос в подвале, упало сердце у зэка.

Никто на входе его не обыскивал, и он вспомнил о бритве в ботинке. Если посадят в изолятор, значит, он не выбросил ее для себя. Но повели не вниз, а вверх по лестнице, потом темными коридорами и остановили перед кабинетом.

– Входите, – позвал голос, расслышавший шаги через дверь.

Седой зэк шагнул внутрь и встал перед лейтенантом НКВД, тем самым, что утром наблюдал за ним на разводе. В кабинете горел тусклый желтый свет, словно уменьшенная копия лагерного фонаря. Окна были занавешены плотной черной тканью.

– Номер 958343 по вашему распоряжению прибыл, гражданин начальник.

– Садитесь. Можете обращаться ко мне «Степан Андреевич». А как ваше имя? А то в личном деле как-то неразборчиво написано.

– Шилов.

– Ну да, можно и так прочитать, – с улыбкой ответил лейтенант. – Хотелось лично познакомиться с человеком, за два дня прошедшим путь от конюха до сварщика, а от сварщика – до специалиста бригады ударников товарища Берензона.

– Все мы чему-то учимся, гражданин начальник.

– Верно, – кивнул Степан Андреевич. – Вы были привлечены по анонимному доносу за антисоветские высказывания на пятнадцать лет?

– Я уже шесть лет как на пути исправления.

– Раскаялись, наверное?

– Почти сразу, гражданин начальник.

– И я вам верю, – рассмеялся Степан Андреевич; разговор явно доставлял ему удовольствие. – Мы ведь с вами почти земляки, я тоже из Сибири, круглый сирота, воспитывался в детдоме. Мы мальчишками обожали рассказы о Гражданской войне. А знаете, кто был мой любимый герой?

– Никак нет, гражданин начальник.

– Белый офицер, выдававший себя за красного комиссара. И знаете, его так никто и не поймал. Наверное, до сих пор где-то скрывается. Представляете?

– Чего только не придумают, – сказал седой зэк, потому что Степан Андреевич ждал его реакции.

– А вот бы его разыскать, – мечтательно произнес лейтенант. – Если послать запросы, куда следует, например, в вашу деревню, выяснить детали, сопоставить факты…

– Вы же не подозреваете меня, гражданин начальник?

– Ну что вы! Даже если бы я просто это предположил, без всяких улик, вам бы грозил следственный изолятор первого района до выяснения обстоятельств. Время сейчас военное, письма идут долго, вряд ли бы вы смогли пережить такую суровую зиму в изоляторе.

– Хорошо, что вы не предположили, гражданин начальник. Как я могу укрепить вашу уверенность?

– Мне нравится, как вы быстро все схватываете. Действительно можете. – Степан Андреевич, выражая полное удовлетворение от беседы, откинулся на спинку кресла. – Бригада, куда вас так поспешно записали, вызывает у нас повышенный интерес. Разумеется, мы в курсе всех ее действий, но некоторые моменты, особенно те, что касаются ее руководства, требуют некоторой ясности. Я надеюсь узнать об этом побольше. Понимаете?

– Постараюсь сделать все от меня зависящее. А какого рода информация вам особенно будет интересна?

– Я рад, что мы договорились, – кивнул Степан Андреевич. – Вы слышали уже, должно быть, о проверке из Москвы? Их интересует смерть начальников снабжения. Следователь вряд ли чего найдет, но это к делу не относится. Рассказывайте мне все, что услышите об убийствах бритвой, о тех, кто отдает такие приказы, зачем они это делают, если узнаете, конечно. Ого! Отбой уже отыграли, пойдемте скорее, мы оба опаздываем. Я вас подкину до лагеря.

Седой зэк глубоко вдохнул пьянящий ночной морозный воздух. Они сели в машину и быстро добрались до лагеря.

– Мы с вами свяжемся, – бросил на прощание Степан Андреевич, и автомобиль уехал.

Неблизкой дорогой через лагерь седой гадал, как лучше ответить на вопрос новых товарищей, что он делал в политотделе. Наконец, решил рассказать полуправду: мол, Степан Андреевич заподозрил в нем бывшего белого офицера, но ему удалось его переубедить. Мороз слабел, небо закуталось бледными низкими облаками, предвещавшими снег. Ночные побудки бригаде Берензона вряд ли грозили, и седой предвкушал сон в теплом помещении на настоящем постельном белье.

Войдя в барак, он немного растерялся от шума голосов. Казалось, вся бригада говорила разом. Потом он вспомнил о бочке спирта. Снял фуфайку, положил ботинки на сушилку и вошел. Все утопало в табачном дыму, достаточно было просто вдохнуть, чтобы накуриться. Свет у выхода был потушен, и керосинки переместились к дальней стене, где на нескольких нарах пировала вся бригада во главе со Снегирем. В центре неровного круга стояла бочка. Время от времени ее кто-нибудь наклонял, наливая прозрачную жидкость в жестяную кружку через отверстие, пробитое сверху.

– Я тебе отвечаю, хреновый спирт какой-то, четвертую пью и ни в одном глазу.

– Принеси получше, я тоже угощусь, – глядя остекленевшими глазами на недовольного, отвечал Снегирь, промахнувшись сосновой доской мимо печи. – Дед явился. Неси тару, первый стакан бесплатно.

– Спасибо, Снегирь, рад бы, но нельзя. Весь пищевод спиртом сожжен, я и с рюмки кровью блевать буду, – врал седой, не желая оставаться пьяным в еще незнакомой бригаде. – Вот от чая я бы не отказался.

– Налейте Дедушке чаю, – в никуда распорядился Снегирь, мгновенно потеряв к нему интерес.

– Сварщика дождались?

– Упал твой сварщик, – радостно проговорил заплетавшимся языком Снегирь, не упуская момента лишний раз покрасоваться перед бригадой. – Я, говорит, работаю сверхурочно, а вы дармоеды. Так и сказал, а потом с крыши упал.

Многие рассмеялись. Бочка наклонялась все чаще и все ниже. Заключенные протягивали Снегирю желтые рубли с шахтером, зеленые трешки с солдатом и синие пятаки с летчиком. Как он ни был пьян, но внимательно пересчитывал купюры и отдавал сдачу. Деньги у блатной бригады водились.

Спрашивать о политотделе никто не собирался, может, потому что забыли, а скорее всего потому, что каждый здесь прошел через такую беседу. Седой лег на свои нары, по привычке не раздеваясь, и, прежде чем закрыть глаза, обратил внимание, что его сосед Маляр спит, несмотря на шум. По привычке хотелось спать, но долгий дневной отдых и гул пьяных голосов не давал забыться.

– Мамка с папкой у меня во время голода померли, я ж местный почти, из-под Сызрани, – плаксивым голосом рассказывал Снегирь. – Воровал на вокзале, на поездах в Самару ездил, потом…

– Ничего так спирт, не крыло, не крыло, а теперь все как в тумане.

– Ты краев не видишь, плескаешь?

– Бочку не опрокинь, оставь завтра на опохмел, Емеля.

Голоса становились то громче, то спадали почти до шепота. Все чаще начал раздаваться храп, шарканье неверных ног на пути к нарам, и наконец в бараке разлился густой пьяный сон. Но был он недолог. Кого-то с верхних нар стошнило на пол.

– Ну, еб твою мать, не мог… – начал говорить кто-то, но сам зашелся рвотой.

– Вы че творите, падлы! Зажгите свет! Где свет?!

Седой зэк открыл глаза и увидел, что ни одна из горевших ламп не потушена. Хотел снова лечь, но дальше по ряду один из заключенных, лежа на спине, захлебывался рвотой, конвульсивно дергая ногами. Седой вскочил и перевернул его на бок.

– Че случилось, я не вижу ни хуя, я ослеп! – Жуткий панический вопль разбудил весь барак.

Люди скатывались с нар, падали, вскакивали, вытягивая вперед руки, сталкивались между собой, не прекращая кричать. Многие блевали, все искали выход. Один зэк с разбега ударился о деревянные нары, из его лба брызнула кровь, и он упал под ноги товарищей. Другой, споткнувшись о сосновую доску, обнял раскаленную печь и с воплем принялся кататься по полу. Седой зэк, оставаясь на своих нарах, посмотрел на Снегиря, тот наполовину сполз на пол и так и замер, прижимая к груди охапку зеленых рублей, распахнутыми глазами глядя в потолок.

Дверь барака открылась, и на пороге застыл перепуганный увиденным вохр. Дрожащими руками он поднял винтовку. Маляр, видимо, тоже не пивший, быстро соскользнул под нары.

– Вы че, вконец охуели?! – крикнул боец, но его голос утонул в общем шуме.

Холодный воздух влетел в барак через раскрытую дверь, и ослепленные зэки, почуяв перемену, на мгновение затихли. Определив, где выход, они все разом кинулись на улицу. Рука вохра дернулась, пуля сбила одного заключенного с ног, и несколько человек упало, споткнувшись об тело.

– Отравили! Расстреливают! – заорали в толпе.

Взлетели заточки, вохр вскрикнул от удара одной по руке, но успел выбежать и закрыть за собой дверь. В прихожей послышался шум – боец чем-то подпер дверь. Его удалявшийся голос звал на помощь.

Заключенные попытались было выбить дверь, но неудачно. Со стонами, проклятиями и молитвами они падали на пол и расползались, поскальзываясь в собственной рвоте, корчась, прижимая руки к животу.

– Что делать, Дед? – дрожащим голосом спросил Маляр.

– Когда вохры пойдут на штурм, я к тебе под нары полезу.

Дышать в бараке было нечем; седой уже несколько раз сдерживал подкатывавшую от запаха тошноту. Иногда кто-нибудь вскакивал и начинал долбить в дверь, возбуждая остальных, и помещение снова наполнялось криками и стонами.

Седой зэк дошел до трупа Снегиря, забрал папиросы и деньги у него из кармана, а потом из тумбочки. В прихожей снова послышался шум.

– Спрячь. – Он кинул деньги и бритву Маляру и громко сказал: – Мужики, вас перестреляют, а я не пил, пойду, договорюсь.

Возражений не последовало. Седой обмотал ноги простынями, потому что пройти к выходу, не запачкав ноги рвотой и кровью, было невозможно. Времени, чтобы найти в прихожей свою обувь и надеть фуфайку, не было, в открытую дверь на седого зэка через прицелы смотрел строй вохров.

– Не стреляйте, – как можно спокойнее произнес седой зэк, поднимая руки. – Я один.

– Что происходит? – спросил вохр с нашивкой сержанта.

Но зэк не успел ответить; на дорогу вылетел «ГАЗ-61». Автомобиль резко затормозил, из него вышли два человека и быстрым шагом направились к вохрам. Строй мгновенно убрал винтовки и встал по стойке смирно. Седой зэк опустил руки, но с крыльца не сошел.

– Что здесь происходит?! – спросил старший майор НКВД в каракулевой шапке.

– Не могу знать, товарищ начальник лагеря! – выпалил ошалевший сержант.

– Разрешите обратиться, гражданин начальник, – сказал седой зэк, и старший майор повернулся к нему с таким видом, как будто с ним заговорил воздух. Но взгляд зэка не смутил, он спокойно продолжил: – Заключенные похитили бочку древесного спирта и выпили ее почти всю. В данный момент они умирают от отравления и большой опасности не представляют.

– А ты почему не пил? – спросил второй, с петлицами майора НКВД.

– Потому что запрещено, гражданин начальник, – бодро ответил седой зэк, глядя перед собой, и ни один мускул на лице не позволил усомниться в его искренности.

– А почему стреляли? – задал вопрос сержанту начальник лагеря.

– Боец охраны пошел проверить, почему из барака доносится шум, и подвергся нападению, товарищ старший майор.

– Они ослепли, гражданин начальник, вохр испугался и выстрелил, после этого заключенные на него напали, – уточнил седой зэк.

– И что теперь делать? – самому себе сказал начальник лагеря, но от его растерянности всем стало не по себе.

Майор, скорее всего заместитель, широко развел руки и попытался глубоко дышать.

– Разрешите, я выведу на улицу оставшихся в живых, гражданин начальник?

Старший майор молчал, а заместитель за его спиной быстро кивнул. Седой зэк нашел свои ботинки и фуфайку в прихожей и исчез в бараке. Вдвоем с Маляром они вытаскивали живых заключенных на снег перед бараком. Вохры брезгливо их обыскивали, отпрыгивая, когда кого-нибудь начинало тошнить. Пока два руководителя наблюдали за процессом, сержант сбегал и позвонил в медсанчасть и в гараж.

– Это все живые, гражданин начальник, в бараке только трупы.

Вохры проверили сказанное, после чего в барак зашел начальник лагеря. Седой закурил, но к нему подбежал заместитель.

– Ты новенький, да? Я Геннадий Аркадьевич Чернецов, быстро садись в машину и дуй к Берензону. Расскажи, что здесь случилось, и пусть придумает новый запасной план, понял? Давай быстро, пока Морозов не видит.

Никакой другой машины, кроме «ГАЗ-61», вокруг не было.

– Садись спереди, сзади все сиденье запачкаешь, и папиросу брось, – грубо скомандовал молоденький водитель. – Фу, ну и воняет от тебя, открой окно. Что за работа – одно говно возить!

– Это ты сегодня энкавэдэшника вдоль колонны вез?

– Твое какое собачье дело? И вообще, это… Забыл, как к старшему по званию обращаться?

– Никак нет, гражданин начальник, – сдержал улыбку седой зэк и отвернулся к окну.

На выезде из лагеря никто вопросов машине начальства не задавал. Автомобиль миновал шлагбаум, и мир изменился. Седой зэк сразу понял – вся разница в деревьях, и так на них засмотрелся, что не заметил, как подъехал к кварталу четырехэтажных домов. Было странно, что город начинается так близко от лагеря, но здания исчезли, а других больших домов вокруг не было, что было еще удивительнее.

– Выходи давай.

Водитель провел седого по темному узкому подъезду и громко постучал в дверь. Берензон открыл быстро.

– Что случилось?

– Вот этот расскажет, – толкнул в плечо седого зэка водитель. – Я побежал, мне надо Морозова еще везти.

Седой зэк прошел в прихожую и подумал, как давно он не видел обычного человеческого жилья. Берензон провел его в конец коридора в кабинет и запер дверь. Комната в отличие от скромной прихожей была обставлена со всем возможным великолепием: на полу и стенах были ковры, массивный стол помнил дореволюционные времена, на нем стояла малахитовые чернильница, пресс-папье и часы в одном стиле. Берензон сел на кушетку, покрытую багровым покрывалом, и приготовился слушать.

– Там в зале – пьянка, сына Маркова обмывают. Выкладывай, что произошло?

– В общих чертах тоже пьянка, товарищ Берензон, – начал седой зэк и подробно изложил все события вечера в блатном бараке. – Чернецов сказал, чтобы вы придумали новый запасной план.

Берензон все это время внимательно слушавший рассказ, снял очки и, закрыв лицо маленькими ладонями, тихо застонал.

– С чего начать? – сделав глубокий вдох и выдох, обратился к седому зэку Берензон. – Понимаешь, в силу печальных обстоятельств я полностью зависим от Чернецова. Он главный инженер лагеря, а я простой зэк. А не наоборот, как ни жаль. Но пока мне постоянно приходится исправлять его ошибки. Проверка из Москвы ищет доказательства насильственной смерти двух начальников снабжения, и я сделал все, чтобы удовлетворить любопытство проверяющего. Но на случай, если он пойдет на принцип, что очень вероятно, у меня был запасной план. И выполнить его должен был Снегирь со своей бригадой. Ты умеешь играть в шашки?

– Да.

– Тогда поздравляю, ты стал дамкой. Завтра пойдешь с самого утра на пропускной пункт первого района и будешь там ждать автомобиль «ГАЗ-61». Когда Марков сделает, что от него требуется, ты проследишь за проверяющим, заведешь его в свой барак и убьешь. Потом позвонишь мне – надо вывезти тело в Куйбышев. И пожалуйста, никаких бритв, никакой лишней крови, сделай так, чтобы было похоже на несчастный случай, ты это умеешь. Все ясно?

– Почти все, товарищ Берензон. А кто убил тех начальников снабжения?

– Они разбились на машине.

– Разбились из-за дочери Чернецова?

– Сложно сказать, – усмехнулся Берензон, и только в этот момент седой зэк заметил, что собеседник немного пьян. – С ними было много проблем, особенно с начальником Опариным, а его зам Чащин, тот, наоборот, был не как все. Наверное, Зою Геннадьевну действительно привлекают бунтари. Я всегда повторяю Чернецову, что с любым человеком можно договориться, но он никогда меня не слушает.

– Как зовут проверяющего, и как я его узнаю?

– Иван Андреевич Неверов, он один на весь лагерь будет в форме НКВД, но с разбитым лицом. Это все? – Берензон встал и отошел к окну.

– Еще одно. Я не люблю шашки, мне больше нравятся шахматы. Там, когда пешка доходит до края доски, она может стать любой фигурой.

– Поговорим о шахматах потом, – не расслышал фразу Берензон. – У меня к тебе еще одна просьба: приехал грузовик, возьми, пожалуйста, в жопу пьяного товарища Зимонина и доставь его на ТЭЦ живым. У него завтра будет тяжелый день.

Они вышли из кабинета. Хозяин квартиры попросил подождать в прихожей и исчез в зале. Седой зэк, не задумываясь, прошелся бы по карманам тулупов, висевших на гвоздях, но теперь перед ним возникла смутная возможность сыграть по-крупному, и он решил лишний раз не рисковать из-за папирос или варежек.

Наконец двери распахнулись, и Берензон с трудом вытащил на себе Зимонина. Из зала на седого зэка с плохой улыбкой смотрел Степан Андреевич Серов из политотдела.

Инженера пришлось долго одевать. Иногда он просыпался и обводил мир пустым, ничего не понимающим взглядом. Седой перехватил его руку и, взвалив на плечи, вывел из квартиры. Спуск по узкому подъезду дался обоим нелегко. Когда они вышли на улицу, Зимонина ослепили фары, он вырвался и попытался убежать, но поскользнулся и упал. Его силуэт слился с землей, в этот момент растущая луна словно пробила брешь в облаках, и Безымянка на мгновение стала чуть светлее.

– Ты, вы… Вы же разбились. Я что, умер? – спросил Зимонин у поднимавшего его седого зэка.

– Пока нет, но завтра вам будет очень плохо, Александр Константинович.

Зэк при помощи шофера усадил его в кабину грузовика и устроился рядом, поддерживая инженера, чтобы тот не заваливался.

– Как валит-то, – начал разговор водитель, указывая глазами на снег. – Тебя как зовут, отец?

– Дедом называют.

– А это не ты вчера станок на Хорька завалил? Я там был ведь, мне в кузов коньяк грузили. Говорят, в лагере после отбоя стреляли. Вроде Снегирь вохра завалил.

– Нету больше Снегиря, и блатной бригады больше нету.

– Дела… – присвистнул водитель и, подумав, добавил: – Свято место пусто не бывает, быстро Берензон себе еще говна наберет.

– Наверное, – кивнул седой зэк. – Вот меня уже набрал.

– Выходит, ты теперь бригадир новый, – рассмеялся водитель. – Будем знакомы, меня Миша зовут.

Грузовик проехал мимо шлагбаума, шофер бросил дежурному вохру, что везет Зимонина от Берензона.

– Не очень строго здесь на выходе.

– Не для всех, – крутанул руль Миша. – Я на Берензона часто работаю, примелькался. Только не просил я о такой чести, лучше б подальше отсюда быть.

– Запишись на фронт, – сказал седой, и водитель посмотрел на него так, будто зэк прочел его мысли.

Мелькнул фонарь станции; вчерашняя разгрузка казалась далеким прошлым. Машина перевалилась через рельсы и скользнула дальше в снегопад, к невидимому зданию с трубой под названием ТЭЦ.

– Тащи его, я тебя здесь подожду. Чего так смотришь? – улыбнулся Миша. – Довезу тебя до барака, если сбежишь, с кого, думаешь, спросят?

– Как же я сбегу, если я теперь самый блатной лагерник после Берензона, – сдавленно проговорил седой зэк, взваливая Зимонина на плечо.

Инженер совсем обмяк и даже не пытался передвигать ногами. Седой постучал ногой в дверь, и на пороге возник мальчик в форме вохра. Он испуганно глядел то на седого зэка, то на безжизненное тело инженера.

– Извините, гражданин начальник, у меня приказ довести главного инженера первого района до кровати.

– Это туда, наверх, – открыв дверь, указал паренек. – Помочь, наверное?

– Было бы кстати, гражданин начальник.

Вдвоем они пронесли Зимонина по лестнице и оказались в небольшом душном кабинете, где горела настольная лампа.

– Ведро бы ему, гражданин начальник, скорее всего, блевать будет.

Вохр быстро побежал куда-то вниз, а зэк стащил с Зимонина грязный тулуп, шапку, сапоги и без колебаний положил себе в фуфайку выпавшие перчатки инженера. Потом, уложив Зимонина на диване, вышел из кабинета.

– Свет ему выключите и, пожалуйста, гражданин начальник, откройте ему окна, а то у него голова завтра треснет.

– Уложил? – спросил Миша, куривший в кабине, ожидая седого зэка. Дворники стряхивали и стряхивали снег с лобового стекла. – Прямо до барака тебя довезу, нам теперь часто придется работать. Берензон любит ночами людей по делам погонять.

– А ты про проверяющего из Москвы что-нибудь слышал?

– Не-е-е, его Сережа, племянник Чернецова, на «ГАЗ-61» возит.

– Я с Сережей тоже сегодня прокатился, тот еще гаденыш.

– Это точно, – подтвердил водитель. – Здесь вообще хороших людей немного – то ли место такое, то ли приезжают такими. Вот Александр Константинович нормальный мужик был, только сгноят его.

– А погибших начальников снабжения ты знал?

– Опарина с Чащиным? А как же. Семен Васильевич себе на уме был мужик, воровал у себя в снабжении по-черному, а Ленька ничего так, он за Зоей Чернецовой ухаживал.

– И много кто за ней еще ухаживал?

– Зимонин наш, – с грустным вздохом ответил Миша. – Говорят, еще Серов из политотдела на нее глаз положил.

– Веришь, что Опарин с Чащиным разбились?

– А что, могли, – подумав, ответил водитель. – Дороги здесь говно, а осенью такая распутица была – я около столовой начальской однажды задними колесами увяз. Все, приехали, вот твой дом родной.

– Спасибо, угостись папиросами на дорогу.

Зэк отдал удивленному водителю пачку Снегиря и спрыгнул на снег.

На посту у барака топтался одинокий вохр. Ни трупов, ни отравившихся вокруг не было. Дверь была открыта, из нее вышел крестьянин из шестьдесят третьей палатки и, обойдя здание, выплеснул таз грязной воды в выгребную яму. Бывшие соседи заканчивали уборку; смыли рвоту и кровь, но запах смешался с хлоркой и никуда не пропал.

– Вот ты куда запропастился, Дед, – без радости встретил его зэк-крестьянин, выжимая мокрую тряпку. – Быстро ты поднялся.

– А где Здоровяк?

– Помер, не дали ему отгула в медчасти, весь день щебень лопатой кидал, так с лопатой и помер. И мы за ним отправимся, если нас так каждую ночь после побудок отправлять будут.

Заключенные шестьдесят третьей палатки закончили уборку и поплелись на выход. Вместе с ними ушел вохр. Седой остался в бараке один. Он взял свое белье, чтобы перенести на нары подальше, к дальней стене, где блевали меньше, и тут вошел Маляр.

– Думал, до утра показания давать буду, – прокряхтел старик и, завалившись на нары, достал откуда-то бритву и бросил ее на кровать рядом с седым. – За нас двоих отдувался. Туши лампу, Дед, доспим, что осталось. Ну и ночка, мать ее ети.

Седой зэк постелил себе сверху, лег, не раздеваясь, и закурил, чтобы как-то прогнать вонь.

– Пришли врачи, – где-то в темноте негромко рассказывал Маляр. – Посмотрели, велели трупы и остальных в один грузовик грузить. Вот и нет нашей артели…

Седой зэк промолчал и закрыл глаза, радуясь хотя бы тому, что сегодняшняя ночь закончилась. И снова ошибся. Дверь барака распахнулась, и внутрь зашел темный силуэт.

– Где все? Я к вам ночь пересидеть? – глухо спросил незнакомец.

– На кладбище. Иди в другом месте сидеть, – отозвался с другого конца седой зэк.

– Ты на кого, шавка, рот раскрываешь? – Силуэт отвел руку. С плеча его черного ватника посыпался снег, и в полутьме барака замерцала белая полоска лезвия.

Седой спрыгнул на пол уже с бритвой в руках.

– Мужики, вы чего? Вить, ты чего? Дед, не надо! – затараторил Маляр.

Они на него не реагировали, медленно сближаясь. Витя сделал широкий замах, лезвие со свистом рассекло воздух в том месте, где только что было лицо Деда. Седой зэк за мгновение до этого упал на пол и полоснул противника по левой ноге. Плотные штаны не дали добраться до сухожилий, но пореза хватило, чтобы Витя упал. Дед тут же оказался сверху и приставил бритву к шее противника.

– В следующий раз умрешь. Пошел на хер из моего барака.

Витя тяжело поднялся, спрятал свое лезвие в карман, прихрамывая, попятился к двери и исчез.

– Только кровь смыли, – глядя на дорожку черных капель на полу, посетовал седой.

– Зря ты так, Дед, это ж Витя – палач Чернецова.

– Ничего он никому не расскажет.

– Да зачем ему рассказывать, он и сам может…

– Что он может, ты только что видел. Все, Маляр, я спать, разбуди к завтраку, – велел седой зэк и вернулся к себе на нары, но сон его был очень чуток.

Внутренний подъем сработал безотказно. Седой зэк мог спать и дальше, наверстывая потраченные на ночные разъезды часы, но запах, стоявший в бараке, за несколько часов будто сгустился. Легкие требовали чистого воздуха. Седой тяжело поднялся, из рукава выпала бритва и скользнула под подушку. Спустившись с нар, он побрел к двери, на ходу отметив, что Маляр глухо стонет во сне, зарывшись в одеяло.

Рассвет еще дремал где-то на востоке. Ночи еще двадцать один день будут удлиняться, но даже если бы солнце следовало лагерному расписанию, делать на Безымянке ему этим утром было нечего. Всюду кружила метель, к крыльцу намело целый сугроб, а что происходило в нескольких шагах, не было видно за снежной пеленой.

Седой зэк вдыхал первый зимний день, радуясь, что в отличие от тысяч других заключенных начнет свой день с папиросы, а не с расчистки лагеря. Потом он представил завтрак. Заведующий постарается ему угодить, будет расспрашивать о вчерашнем. Так что смело можно просить крепкий чай. О задании Берензона пока можно не думать, на это есть еще пара часов. Седой зэк достал папиросу и, тщательно пряча в ладонях маленький огонек спички, закурил. Оставить дверь открытой и поспать до завтрака, даже чуть дольше, пока основная масса заключенных не разойдется по объектам.

Сквозь пелену лениво ползли фары, они приближались, выхватывая крупные хлопья снега, потом остановились перед крыльцом. Из автомобиля вышли два бойца НКВД.

– Номер 958343?

– Да, – лениво выпустил дым зэк. Вопрос лишний, номер – на его фуфайке.

Удар точно в солнечное сплетение повалил его на колени, через тьму, заполнившую глаза, проступил огонек недокуренной папиросы на снегу.

– Еще? – раздался голос сверху.

– Не надо, гражданин начальник, – прохрипел седой.

– Тогда в машину.

Седой зэк не забыл отряхнуть с коленей налипший снег и забрался в автомобиль. По молчанию сопровождавших он догадался, куда его везут. Он посмотрел в окно, но зрение было бесполезно. Машина подводной лодкой плыла в глубинах белого океана. Иногда испуганными рыбками дорогу перебегали зэки, один раз пришлось остановиться, пропуская тушу грузовика. И только подъехав вплотную, можно было различить красный кирпич здания политотдела.

На этот раз был обыск. Сердце седого зэка упало, но, кроме куска сала, завернутого в газету, папирос и спичек, ничего не нашли. Дорогой в подвал он вспомнил, что бритва осталась под подушкой. Его завели в камеру и захлопнули дверь. По старой традиции человеку дают потомиться в сомнениях минут тридцать, пока не придет следователь. В этот раз пришлось ждать дольше. Вокруг была полная темнота, он отполз в угол и заснул.

Его разбудил яркий свет. В допросную вошел Степан Андреевич.

– Предупреждаю, я с утра не в настроении, отвечать на вопросы будешь быстро и честно. Зачем ты вчера ночью приезжал к Берензону?

– Докладывал об инциденте в блатном бараке.

– Херня. Ты меня не понял, – Степан Андреевич вышел, хлопнув дверью.

Вместо него в комнате появился молодой энкавэдэшник в одной рубашке и начал бить. Делал он это спокойно и умело, бил в корпус больно и без крови. Оставив лежать зэка на полу, он вышел. В допросной снова возник Степан Андреевич с чашкой горячего чая, перешагнул через лежавшее тело и сел на единственный стул.

– Об отравлении бригады можно было сказать по телефону. Зачем ты потребовался Берензону ночью? – Седой сел на пол, пытаясь восстановить дыхание. – Тебе нет смысла покрывать Чернецова и Берензона, после сдачи объектов Геннадий Аркадьевич пойдет под суд, а еврей – под расстрел. О чем вы говорили?

– О проверке из Москвы.

– Конкретнее. – Степан Андреевич дул на чай.

– Если проверяющий обнаружит, что смерть Опарина и Чащина неслучайна, его надо устранить.

– Когда? – Лейтенант поставил чашку на пол.

– Сейчас, – криво улыбнулся седой. – В это самое время, пока вы меня допрашиваете, я должен ждать его на въезде в первый район.

– Ты должен его убить?

– Больше некому.

– Ты понимаешь, кому только что признался?

– Понимаю, гражданин начальник. – Зэк поднялся на ноги. – Очень хорошо понимаю. А теперь отпустите меня, и я приведу проверяющего прямо к вам.

– Я попробую обойтись без твоей помощи, – усмехнулся Степан Андреевич, хотел взять с пола кружку, но отвел руку.

– Лучше не стоит, гражданин начальник. Попробуете – и тогда делу придется дать официальный ход. Сюда приедет много проверок, и вам в том числе придется объяснять, как смерть двух начальников снабжения прошла мимо вас. – Седой зэк дал время лейтенанту мысленно оценить масштабы скандала. – А если отправите меня, я сделаю все тихо и без шума, спрячу тело проверяющего в надежном месте, и вы его заберете. А потом сможете диктовать Чернецову какие угодно условия. Он за молчание что угодно отдаст. Даже родную дочь.

Степан Андреевич забыл о чае и седом зэке. На его лице блуждала улыбка.

– Пошлете своих людей в лагерь – и к вечеру об этом будет говорить вся Безымянка. Дайте мне время. Завтра утром тело проверяющего будет вашим. А я от вас, гражданин начальник, все равно никуда не денусь.

– Это ясно, но почему ты так уверен, что у тебя получится?

– Потому что у меня нет другого выхода.

– Справедливо, – кивнул лейтенант. – Напомнить, что будет, если попробуешь меня обмануть?

– Могу представить, гражданин начальник.

– Не можешь, не можешь, – покачал головой Степан Андреевич и, подхватив кружку, вышел из допросной, оставив дверь открытой. В коридоре он громко обратился к дежурному: – Этот пока свободен.

Седой зэк вышел в сопровождении охранника. У дверей он остановился и заглянул в окошко дежурного.

– Папиросы вернете, гражданин начальник?

– Может, тебе еще молодость вернуть? – поднял голову боец.

– Угощайся, Дед, – протянул ему папиросу энкавэдэшник, избивавший его в допросной. – Молодцом держался, ступай в машину.

Зэк еще раз порадовался тому, что оставил бритву в бараке. В мире за стенами здания политотдела перевалило за полдень. Снег у входа был исхожен, превращен в грязь, но это были только темные островки в светлом море сугробов. Машину чуть занесло на объезде огромной трубы, вмерзшей в землю, у входа в лагерь седой поморщился от удара плечом об дверь. Он вышел сразу за пропускным пунктом и направился к столовой.

Тело ныло от побоев, в животе было пусто, а перспективы на остаток дня мрачны. Около столовой стоял «ГАЗ-61». Не успел зэк приблизиться к нему, как из него выскочил Сережа.

– Ты где был, падла?!

– Забыл перед вами отчитаться, гражданин начальник, – не останавливаясь, процедил седой зэк.

– Ты чо, охерел? Быстро в машину, Чернецов тебя своими руками убьет, я тебя уже час ищу. – Седой зэк с тоской посмотрел на столь близкую дверь столовой и сел на переднее сиденье. – Расстрел тебе, Дед – я Чернецова таким злым никогда еще не видел.

– Из меня в политотделе с утра уже все говно выбили, твоему начальнику немного останется. – Сережа посмотрел на седого зэка и ударил по газам. – Что, просрали проверяющего?

– Ты и просрал, – быстро, но без презрения бросил водитель. – Я его, как мне велели, Маркову привез, тот ему врезал, я тоже прибавил, и разошлись, дальше твоя была работа.

– А мне надо было у Серова отпроситься?

– Ну, Дед, ты в говне по уши!

– Не больше вашего, граждане начальники, – бросил седой, и вид у него был такой, что Сережа спорить не стал.

Охранник на выезде из лагеря едва успел поднять шлагбаум. Автомобиль без остановки пронесся мимо дома Берензона и круто свернул налево, потом остановился у невзрачного двухэтажного здания, сбитого из некрашеных досок.

– Жди в машине, пойду о тебе доложу.

Прямо сейчас открыть дверь и бежать – но как далеко можно уйти по сугробам с отбитыми боками, на пустой желудок в неизвестном направлении? Холод пробрался к ботинкам, седой переставил ноги и что-то задел. На полу лежало грязное надкушенное яблоко. Он нагнулся подобрать его и увидел под сиденьем портфель. Мгновенно открыв, зэк обнаружил лежавшие поверх одежды удостоверение лейтенанта НКВД и пистолет «ТК». Оружие поместилось в ботинок, документы исчезли в подкладке фуфайки. Потом закрыл портфель и спрятал под сиденьем. Когда Сережа открыл дверь штаба, рукой приглашая войти, от яблока остался только огрызок.

В прихожей было темно и пахло махоркой. Сережа указал зэку на дверь, но сам остался в коридоре. Лицо Чернецова, сидевшего за столом, приятного предвещало мало.

– Все утро я был в допросной политотдела, гражданин начальник, Серов меня несколько часов избивал.

– Да мне насрать, сука! Что теперь делать?! Где Неверова искать?!

– В лагере, гражданин начальник, дайте мне время до утра, я его найду.

– Нет у тебя времени, падла, было, теперь нет! Я тебя сгною… – Чернецов зашелся кашлем, и седой зэк воспользовался паузой:

– Неверов никуда из лагеря не денется, вы лучше меня это знаете, гражданин начальник. Разрешите поделиться с вами информацией. Серов о вас говорил. – Чернецов налил себе что-то в чайный стакан и молча поднял налитые кровью глаза. – Серов копает под Берензона и под вас тоже.

– Не новость, – прохрипел Чернецов.

– Прошу извинить, гражданин начальник, что вмешиваюсь не в свое дело, но Серов говорил про вашу дочь… – Чернецов выскочил из-за стола и, подлетев к седому, схватил его за воротник фуфайки. Соблазн ударить его по рукам был высок, но Дед сдержался и продолжал как можно спокойней: – Он расспрашивал про вчерашнюю пьянку в блатном бараке, спрашивал, зачем я ездил к Берензону, потом приказал доносить обо всех приказах и все, что я узнаю о вашей дочери.

– И что ты знаешь? – тяжело дыша, отпустил его Чернецов.

– Вообще ничего кроме имени, гражданин начальник. Разрешите задать вашему водителю вопросы?

– Какие еще на хер вопросы?

– Неверова все еще надо найти.

Чернецов долго всматривался в седого зэка, потом громко позвал Сережу и вернулся за стол.

– Ты вчера целый день провел с Неверовым. Куда вы ездили?

– Чего?! – поморщился водитель.

– Отвечай ему! – рявкнул Чернецов.

– Да по всей Безымянке ездили.

– Давай по порядку с утра.

– В снабжение сначала, он там недолго пробыл, потом в учетно-распределительный, там он подольше задержался, потом поехали на обед, – медленно и нехотя рассказывал Сережа. – В начальской столовой тоже не рассиживались, он там с Серовым разговаривал, о чем – не знаю. Сразу после этого в больницу поехали.

– Это далеко?

– На Красной Глинке. Там он проблевался, потом зашел в барак к врачу.

– Как далеко?

– Кто, врач?

– Красная Глинка как далеко?

– Километров семнадцать. Потом поехали назад в лагерь, стояли колонну пропускали, потом на ТЭЦ, потом…

– Долго он был на ТЭЦ?

– Да, дольше всего. Жрать уже очень хотелось, а его все не было. Потом доставил его в штаб. С утра хотел уже в Куйбышев отвезти, а он здесь, оказывается, окно разбил, приказал ехать на кладбище. По метели туда добирались, там пару часов проторчали, потом привез в лагерь. Вроде все.

– А 29 ноября он где был?

– Весь день в штабе, – ответил Чернецов и махнул рукой Сереже, чтобы тот вышел. – В общем, Дед, времени у тебя до завтра. Если справишься без шума – отблагодарю, если по зоне пойдут слухи, накину срок до конца жизни. А если не найдешь Неверова, лучше сам себе горло перережь. Все ясно?

– Так точно, гражданин начальник. Только мне до лагеря доехать как-то надо.

– Подожди в зале, мне с Сережей надо переговорить, он тебя потом подкинет.

Седой зэк прошел в соседнюю комнату, столовую, судя по оставшемуся тонкому запаху еды, дразнившему голодный желудок, выдвинул один из пяти стульев. В комнату вошла Зоя, села напротив и закурила. Лицо у нее было уставшее, похоже, что она не спала всю ночь.

– Ты Дед? – Седой кивнул. – Что ж, приятно посмотреть на человека, находящегося в говне глубже, чем я.

– Зоя Геннадьевна, вам достаточно прогуляться вдоль колонны, идущей с работы, чтобы получить массу удовольствия от созерцания тысяч таких людей. А вот насчет меня вы ошибаетесь.

– Ты знаешь, как меня зовут?

– Приходится быть догадливым и запоминать имена. Хотите, я объясню, почему вы не правы? За папиросу.

– Получишь всю пачку, если расскажешь мне то, чего я не знаю. – Зоя бросила папиросу через стол.

– И спички, если можно, меня с утра обокрали в политотделе, – ловя коробок и закуривая, пояснил седой зэк. – Что касается уровня говна вокруг меня, Зоя Геннадьевна, то его количество настолько велико, что незначительные колебания картины не меняют. Времени у меня мало, поэтому сразу перейду к сути. Серов имеет далеко идущие планы на ваш счет.

– Не тянет на пачку, – откинула волосы Зоя, кривя рот в усмешке.

– Может быть. Но в связи с событиями последних дней ваш отец может попасть под следствие раньше, чем вы думаете. Когда начнется расследование, в допросную станут вызывать и родственников, а там, как правило, происходят всякие неприятные вещи. Постойте, не перебивайте – я голоден, избит, стар, я полностью в дерьме, и с этой позиции позвольте дать вам совет. Прямо сейчас, сразу после нашего разговора, возьмите документы, побольше денег, а они у вас в семье имеются, и езжайте в Куйбышев, а оттуда – на самый долгий маршрут, какой найдется. У вас впереди может быть целая жизнь или всего пару недель, зависит от вас.

Зоя сидела молча, спрятав глаза за ухоженной ладонью. Усмешки на ее губах больше не было.

– Собирайся в лагерь, – бросил появившийся в дверях Сережа.

– Сергей, ты скоро вернешься? Отвезешь меня потом в Куйбышев к подруге?

Водитель кивнул. Зоя посмотрела на седого зэка и протянула через стол пачку «Герцоговины Флор».

– О чем говорили с Зоей?

– О говне, – садясь на переднее сиденье, ответил зэк.

– Ты, Дед, в этом специалист.

– Потому и востребован. Довези меня до того места, где ты оставил Неверова.

Автомобиль вновь проехал через шлагбаум и оказался в Безымянлаге. За эти три дня седой зэк покидал лагерь больше раз, чем за последние шесть лет.

– Вот здесь. Точно на этом месте, – останавливая «ГАЗ-61», сказал Сережа. – Поймаешь падлу, передавай от меня привет.

Вокруг не было никого. Снег истоптан, разбираться в следах, даже если бы седой это умел, было бесполезно. Он осмотрелся в поисках места, где можно спрятаться. В чужом бараке сдадут дневальные, значит, надо идти к стройкам, где есть много мест, чтобы укрыться. Но поблизости таких не было. Седой зэк закурил и выпустил дым. Дым полетел тонкой прозрачной струйкой, чтобы где-то там наверху смешаться со смогом гигантской трубы. ТЭЦ прекрасно просматривалась. Пробраться туда днем незамеченным невозможно, но ночью вполне выполнимо. Седой зэк улыбнулся, втаптывая окурок, и зашагал к столовой.

– День добрый, дорогой Дед. Почему завтрак кушать не пришел? – встретил его у двери поддельный акцент Ахметова.

– В допросной меня все утро пиздюлями кормили.

– Из-за вчерашнего? Садись, рассказывай, сейчас все принесут, – сгорал от любопытства Султан. Скрываться было не от кого, кроме них в столовой находились только повара. – По лагерю уже столько слухов ходит.

Седой зэк не спеша описывал события вчерашней ночи, не скупясь на детали попойки в блатном бараке, и наслаждался жареной картошкой на сале, белым хлебом, намазанным настоящим сливочным маслом, и крепким чаем.

– Получается, вы с Маляром одни из всей бригады живы остались, – подливая заварку в быстро пустевшую чашку, говорил Ахметов. – Будут новую сотню набирать, а пока ты за главного, дорогой Дед.

Заведующий хотел развить свою мысль, но в столовую вошел невысокий человек с почерневшим синяком под левым глазом. При его появлении Ахмед скривился, но встал встречать гостя с улыбкой.

– Товарищ Валентинов, пришли описать трудности пищевого блока или просто покушать?

– Поесть хотел, Ахмед, у всех должен обед быть.

– Всегда рады труженикам пера, проходите. Позвольте спросить, где вас так угораздило?

– Что? Синяк? Упал на стройке, репортаж делал.

– Ай-ай-ай, – покачал головой завстоловой, ни на секунду не поверивший, что на кулак можно упасть. – Не бережете себя, товарищ Валентинов, присаживайтесь. Вот посмотрите, как наши ударники обедают, как в ресторане, напишите об этом, не забудьте.

– А вы по какой специальности будете? – присаживаясь к седому, спросил Валентинов.

– Я сварщик. А вы журналист?

– Репортер, редактор и наборщик «Сталинской стройки».

– Полезная газета, она меня часто выручала. – Седой зэк спрятал улыбку за глотком чая.

– Хорошая, но можно и лучше. Расскажите, насколько норму перевыполняете? Как вас поощряют за самоотверженный труд? Поучительный получится материал.

– Вне всякого сомнения, – подливая себе чай, ответил зэк. – Норму перевыполняю, насколько сил хватает, свариваю, что могу, с подъема и до поздней ночи.

– Вы и ночью работаете?

– Еще ни одну целиком не проспал, – не соврал седой зэк. – И, разумеется, за свой труд, за то, что встал на путь исправления, начальство меня всячески поощряет.

– Вы не против, если я запишу?

– Я даже за. Записывайте. Товарищ Серов, лейтенант НКВД из политотдела, обещал мне в личной беседе досрочное освобождение еще до конца зимы. Примерно о том же со мной говорил и главный инженер лагеря товарищ Чернецов. Он вообще готов был освободить меня прямо сегодня, но я убедил его, что много еще работы, рано мне уходить на покой.

– Странно, что я о вас раньше не слышал, как ваше имя?

– Вот это не для печати, не люблю себя выпячивать. Если надо как-то назвать меня, напишите Дед, меня все здесь так называют.

– А почему так?

– Наверное, я старший в коллективе, вот поэтому. Хватит вам на статью? А то мне пора. Сваривать и сваривать еще. Ведь если я норму не перевыполню, считаю, что вообще не выполнил. Легкого вам пера, товарищ Валентинов, и пишите побольше репортажей. С мест, как у вас говорится. Спасибо вам за обед, товарищ Ахметов. У вас здесь есть телефон? Хочу позвонить своему бригадиру, он очень переживает за мою дневную норму.

Заведующий, всю беседу посмеивавшийся за спиной Валентинова, с улыбкой кивнул и проводил седого зэка через вонь кухни в маленькую комнатку. Зэк спросил у Ахметова номер Берензона и набрал цифры.

– Товарищ Берензон, я думаю, вы уже в курсе? Да, хорошо, это я учел. Вы не могли бы мне помочь? Мне потребуется грузовик ближе к вечеру, пришлите, пожалуйста. К моему бараку. Ничего, я подожду. Не волнуйтесь, я знаю, где он. Свяжусь к ночи, когда все будет сделано.

– У вас плитка на полу отходит, вон та, в углу, – указал седой зэк Ахметову, весь разговор бесцеремонно стоявшему в комнатке.

Дорогой до барака седой зэк гадал, что будет, если Неверова обнаружат раньше, чем он, случайный зэк или предупрежденный вохр. Кто доберется до него раньше, Чернецов через Маркова или Серов через свой отдел? Непривычная тяжесть пистолета в правом ботинке мешала быстро идти. Если его обыщут сейчас, хватит на десять расстрелов.

Седой вошел в распахнутую дверь блатного барака и не разуваясь направился к своим нарам. На дальнем конце, завернувшись от сквозняка в несколько одеял, спал Маляр. Будить его он пока не стал. Забравшись к себе наверх, зэк достал бритву из-под подушки и спрятал в рукав, проверил пистолет. В обойме – всего один патрон. «ТК» исчез в правом кармане, в левый карман поместились украденные у Зимонина перчатки, документы надежно лежали в подкладке фуфайки.

– Маляр, подъем! – потряс его седой зэк. – Нужна твоя помощь.

– Дед! – захлопал глазами старик. – Сморило меня от свежего воздуха. Ты куда пропал опять?

– Нужны твои таланты. Перерисуй мне номер.

– Чего? Так нельзя.

– Это для дела, Маляр, Берензон приказал.

Заключенный нехотя встал, путаясь в одеяле, дошел до своей тумбочки и достал кисть и краску.

– Можешь не снимать, я так привык, – сказал Маляр, выводя цифры. – Готово. Было 958343, стало 968848, чего еще?

– Папирос. И деньги Снегиря давай поделим.

Маляр снова заохал, топая к своей тумбочке, аккуратно поставил туда свои принадлежности, потом несколько минут ковырялся с доской на стене и, вернувшись, бросил на нары пачку денег.

– Больно много, Маляр, твоих половина.

– А на хрена мне здесь столько? У меня есть чутка, а от этих одни нервы будут. Бери все. Если выгорит твое «дело», посылочку мне от брата пришлешь, – Маляр усмехнулся так, что все лицо его пошло морщинками. – Так и напиши, «Маляру от брата», носки теплые и варенье. Малиновое особенно люблю.

– А если не выгорит?

– А если не выгорит, вернешь деньги Снегирю, когда встретитесь.

На улице послышался звук мотора. Дважды просигналили.

– Жди посылки, – сказал седой и, пожав Маляру руку, навсегда покинул блатной барак.

– Куда едем, бригадир? – спросил Миша.

– На ТЭЦ, – коротко ответил зэк.

– Удобней мне было бы трамвайные рельсы проложить, весь день так и езжу, то на ТЭЦ, то с ТЭЦ. – Миша глянул в зеркало заднего вида на Маляра, вышедшего проводить машину с крыльца. – Надо быстрее ехать, успеем до колонны. А потом куда?

– Никуда. Встанем у ТЭЦ и будем ждать человека. Ждать придется долго, может быть, всю ночь.

– Это кого ждать?

– Прости, Миш, не могу сказать.

– Секреты… Все у Берензона секреты. Чего везешь, не знаешь, куда везешь, не знаешь, кого везешь, не знаешь.

– Лучше не знать, – закурил седой зэк, скользя взглядом по станции, заводам и мусору, растворявшимся в быстрых сумерках. – Найди около ТЭЦ место, чтоб нас не видно было, а вход просматривался.

– Ты не Зимонина убить собрался?

– Зачем мне это?

– Тебе, может, и незачем. Говорят, его из главных инженеров разжаловали, судить будут.

– Сочувствую, – без жалости сказал седой зэк и указал окурком на трубу: – Ну и здоровая хрень!

Миша поставил грузовик рядом с кучей земли лицом к ТЭЦ и выключил фары. До входа было метров сто. С объектов потянулись люди, выступая жалким маршем к лагерю. Сейчас Неверов не появится. Седой прикрыл глаза и глубоко выдохнул. Репродукторы заводов гулко гремели вечерней сводкой:

– «…На невыносимые холода жалуется в письме к своей жене и солдат Гюнтер: «У нас уже снег… Собачий холод. Я хотел бы быть с вами дома, а не в холодной России. Пришли мне две пары теплых носков и пару обмоток. Должен кончать, так как у меня застыли пальцы». Немецкий офицер Ганс пишет жене Лотте в Берлин: «…Наша кучка опять уменьшилась. Убиты лейтенант Бреннеке, которого ты знаешь, один унтер-офицер и четыре солдата. Я выкарабкался. Тут у нас уже чувствительный холод…»

– Кого ждем-то, не скажешь? – спросил Миша.

– Проверяющего из Москвы.

– А как дождемся, что нам делать?

– Тебе – оставаться в машине. И поверь: чем меньше увидишь, тем лучше.

– Интересное дело, – Миша нервно достал папиросу и закурил. – С детства шофером стать хотел. Знаешь почему? Потому что на машине едешь куда хочешь. Весь мир перед тобой, была бы дорога. И вот есть у меня машина, а я в лагере, и мотаюсь от гаража до района, каждый день тем же маршрутом. Чем я от заключенного отличаюсь? Да ничем. Сплю чаще в кабине, чем на кровати, завтракаю в столовой, ни дома, ни семьи.

– Отличаешься тем, что можешь уйти отсюда.

– Я раньше тоже так думал, а теперь не уверен. Безымянка так просто никого не отпускает. Да и кто мне уйти даст? Думаешь, после стольких дел Берензон прямо так меня и уволит? После сегодняшнего? Думаешь, я не понимаю, зачем мы проверяющего ждем? Уж, наверное, не до Москвы подвезти. Знаю, зачем стою, но ведь стою.

– Не знаешь. Берензон не знает, проверяющий не знает, я сам не знаю, никто не знает.

– Не понял я тебя, Дед.

– Скоро поймешь.

Миша помотал головой и откинулся на сиденье. Часы ожидания для него тянулись медленно, для седого зэка, ловившего тени во тьме перед ТЭЦ, пролетали мгновенно.

Водитель крепко спал, когда к ТЭЦ, хромая, приблизился темный силуэт. Тулуп даже издали не был похож на форму. Седой зэк бесшумно спрыгнул из кабины, и в свете открытой двери увидел Витю. Скрываясь за кучами земли и мусором, Дед отправился следом. Тихо войдя в здание, он на секунду замер от неожиданности. На столе, захлебываясь последним вдохом, умирал молодой охранник. Телефонная трубка выпала из его руки и раскачивалась маятником над лужей крови. Седой подошел к аппарату и перерезал бритвой провод. Потом поднялся в кабинет Зимонина. Дверь распахнута, но внутри никого. Искать инженера и Витю в лабиринте коридоров незнакомого здания было бесполезно. Неверова, если он собирался здесь появиться, надо было ждать на улице.

Очень хотелось закурить, но выдать себя огоньком седой не мог. Где-то наверху в тишине серого неба раздался короткий крик – и тут же гулкий удар об землю. Зэк не спеша обогнул ТЭЦ, приближаясь к тому месту, откуда долетел звук, стараясь прятаться. На земле лежало тело в белой рубашке. Первым порывом было броситься к Зимонину, но тут из темноты появился человек в форме. Неуверенно, словно пьяный, человек подошел к трупу. Седой сжал бритву, но в этот момент из-за угла хромая вывернул Витя и, подойдя к инженеру, перерезал ему горло. Самое время вмешаться.

– Зачем? – повторял Неверов, не замечая седого, остановившегося у него за спиной.

– Затем, что ему приказали.

Витя в замешательстве встал с колен, а Неверов обернулся, растерянно глядя на седого зэка.

– Расскажи Ивану Андреевичу, зачем ты так сделал.

– Чего тебе здесь надо?

Вид у Вити был загнанный. Он тяжело дышал, переводя взгляд с лейтенанта на заключенного, поднял бритву, но тут же опустил, увидев такую же в руках Деда.

– Сегодня на вопросы отвечаешь ты, – усмехнулся седой и вложил в руку Неверова пистолет «ТК». – Может, это поможет, Иван Андреевич?

– Ты убил Опарина? – прицеливаясь, спросил Неверов.

Витя оглянулся на труп Зимонина с перерезанным горлом и кивнул.

– Чащина?

Витя отрицательно покачал головой.

– Врешь. Чернецов приказал?

Снова кивок.

– Зачем?

Витя пожал плечами.

– Из-за Зои?

Неуверенный кивок.

– Из-за денег?

Неопределенный кивок.

– И Зимонина Чернецов приказал убить?

Кивок.

– А меня? – Витя не шелохнулся. – Но меня же хотели убить?

Седой зэк достал папиросу и отвернулся спрятать спичку от ветра. Витя мгновенно бросился на Ивана Андреевича. Неверов вскрикнул, раздался выстрел. Казалось, грохот должен разбудить весь лагерь, но эхо мгновенно умолкло, и тишина ночи заполнила площадку перед ТЭЦ так же быстро, как смыкается вода в колодце после брошенного камня. Витя замер, потом закашлялся, словно смеясь над неудачной попыткой, и упал, не выпустив бритву из руки.

– Он хотел меня убить, – проговорил Неверов, не справлявшийся с дрожью.

– Конечно, хотел, Иван Андреевич, – как ребенка успокаивал его седой зэк. – Пойдемте отсюда.

– Куда?

– В тепло, на ТЭЦ.

– Мы оставим это так? – Неверов указал пистолетом на два трупа.

– Да. Пусть гадают, что здесь произошло.

Придерживая лейтенанта НКВД, седой завел его на ТЭЦ. В холле было темно, разбитая лампа валялась на полу. Со стола дежурного вохра стекала тонкая струйка крови, Сам охранник лежал на животе.

– А мальчишку-то за что? – совершенно обессилев, проговорил Неверов.

– Свидетель, – ответил седой зэк, усаживая лейтенанта на стул.

– Мне надо позвонить.

– Иван Андреевич, вас искали по всему лагерю, как вам вообще удалось дожить до вечера? – спросил седой, показывая перерезанную телефонную трубку.

– Залез в трубу. Знаете, большая такая железная труба, вмерзла у входа в лагерь? Сидел в ней весь день. Спал даже, кажется. Ночью пошел на ТЭЦ, – рассказывал Неверов, будто не о себе, глядя, как кровь капля за каплей падает со стола. – А вы кто такой?

– Меня послали вас убить, Иван Андреевич.

– И вы убьете? – глухо спросил Неверов.

– Нет, и не в моих интересах, чтобы это случилось в ближайшее время.

– Вы поможете мне выбраться?

– Это не в моих силах. Я – обычный заключенный, из лагеря меня не выпустят, а вас – тем более, – ответил седой, перекладывая какие-то вещи из фуфайки в карманы брюк.

– И что делать?

– Я на один день стану лейтенантом НКВД Иваном Неверовым, а вы станете номером 968848 – зэком, чье личное дело потерялось. – Зэк снял фуфайку с номером и бросил ее лейтенанту.

– Почему я должен вам верить? А если вы меня обманете, если навсегда бросите в лагере? Если сдадите Чернецову? – Неверов поднял пистолет и направил в грудь седого зэка.

– Пуля у вас была только одна, Иван Андреевич, и вы ее использовали. Хотите, я прямо здесь избавлю вас от всех сомнений? – Седой показал Неверову закрытую бритву на ладони. – Нет? Тогда давайте переодеваться.

Форма лейтенанта была ему немного мала. Неверов в безразмерной фуфайке со ссадинами на небритом лице выглядел натуральным лагерником. Дед довел лейтенанта до грузовика и велел забраться в кузов. Миша поднял брови, увидев новый костюм седого зэка, но тот только покачал головой в ответ.

– В лагерь.

Седой остановил машину и попросил Мишу подождать. Он повел Неверова вокруг разных бараков, стараясь не попадать в желтые лужи фонарного света. И наконец остановился у шестьдесят третьей палатки.

– Пришли, номер 968848, вот тут вы теперь живете, там есть свободные нары.

– Меня же завтра найдут, что вы выиграете?

– Чем дольше вы, номер 968848, продержитесь в новой роли, тем лучше и для вас, и для меня. Вы можете довериться зэкам – они вас сдадут Берензону, и вас убьют. Вы можете позвать вохров – они отведут вас к Маркову, и вас убьют. Вы захотите обратиться в политотдел – Серов, не задумываясь, обменяет вас на Зою, и вас убьют. Шансов у вас немного, Иван Андреевич, но надежда есть всегда. Советую, когда вас обнаружат, говорить, что я все расскажу в Москве. Это на какое-то время вас спасет.

– А вы расскажете? – Неверов смотрел на зэка во все глаза.

– Нет.

– Но ведь это не только ради меня, это ради справедливости.

– Хотите справедливости? Берите.

Седой бросил Неверову бритву и, отдав честь, скрылся за углом ближайшего барака.

В одежде лейтенанта НКВД было холодней, чем в привычной фуфайке. Он остановился под одиноким фонарем, закурил и прислушался к тишине.

– Куда теперь? – спросил Миша, когда зэк, сделав крюк, вышел с другой стороны.

– К Берензону.

Машина не спеша ехала через лагерь. Свет фар отражался от снега, и в кабине было почти светло. Седой зэк надел перчатки Зимонина, скрыв обветренные руки. Грузовик остановился у шлагбаума на выезде из лагеря.

– К Берензону, – привычно бросил Миша дежурившему вохру.

– Выходите из машины, – снимая винтовку с плеча, неуверенно сказал охранник.

– Чего? – удивился водитель.

– Капитан Марков велел всех незнакомых на выезде из лагеря останавливать, а твоего пассажира я не узнаю.

– Все в порядке, – бросил Мише седой зэк, спрыгивая из кабины. – Как фамилия, рядовой?

– Кузнецов, товарищ лейтенант.

– Значит, рядовой Кузнецов, незнакомых останавливаете только по особому приказу?

– Так точно, товарищ лейтенант. – Под строгим взглядом седого зэка вохр встал по стойке «смирно».

– А в другие дни проезжай кто хочет? Такие у вас порядки в Безымянлаге? Слышал про проверку из Москвы?

– Так точно, товарищ лейтенант.

– Не прошел ты проверку, ясно? Телефон в будке есть?

– Так точно, товарищ лейтенант.

– Иди, звони своему капитану, сообщи, что он разжалован.

– Не могу, товарищ лейтенант, не уполномочен.

– Тогда скажи номер Маркова, я сам ему сообщу.

Испуганный вохр отчеканил цифры. Седой зашел в будку и, набрав четыре ноля, начал орать на воображаемого Маркова, потом бросил трубку и, пройдя мимо стоявшего навытяжку охранника, залез в кабину.

Миша улыбнулся разыгранному спектаклю и, медленно проехав за шлагбаум, повернулся к седому зэку.

– Смотри, запомнит тебя в лицо, потом хреново тебе, Дед, придется.

– У Берензона не останавливаемся, едем в Куйбышев, – закуривая папиросу, ответил седой.

– Чего? Не, Дед, я тебе побег устраивать не буду.

– Ты не понял, Миша, ты не мне побег устраиваешь, а себе. После того как утром обнаружат трупы, после всего, что ты видел, тебе недолго живым ходить. – Седой протянул прикуренную папиросу улыбавшемуся водителю. – Не переживай, нас бы все равно после Неверова убили, а деньгами я с тобой поделюсь.

Водитель в молчании докурил и остановился у четырехэтажки.

– Нет, Дед, это ты не понял. Я работаю на Берензона. Он меня не просто так с тобой посылал. Поднимайся, если сдашь ему сейчас Неверова, может, еще поживешь.

– В Куйбышев, Миша, в Куйбышев, – ткнув пистолет «ТК» в бок водителя, сказал седой.

– Приговор ты себе подписал, Дед, – заводя мотор, вздохнул шофер и погнал грузовик.

После вчерашнего снегопада снова холодало, ветер гнал снег по обе стороны дороги. Автомобиль поднимался вверх в коридоре темных деревьев, огни лагеря исчезли в зеркалах.

– От чего сбегаешь? Тебе ж неплохо здесь живется. Берензон умеет отблагодарить. Знаешь, сколько я заработал за то, что Чащина зарезал? – медленно говорил Миша. – Что ты на меня так смотришь? Сам чем лучше? Хорька станком убил, сварщика сдал… Я знаю, я Снегирю бочку вез. А сегодня, думаешь, я спал? Ты мог Зимонина спасти, но ты ж Витю не остановил, свою жопу прикрывать вернулся. Так что не суди, Дед. Безымянка никого так просто не отпускает, место такое.

– Место тут при чем? Если ты лагерь на Елисейских Полях поставишь, там все иначе, что ли, будет? – Седой зэк полез правой рукой в карман за папиросой. – Если довезешь, я тебя убивать не стану. Передай Берензону, чтобы учился играть в шахматы. Я – в форме Неверова, с документами Неверова и знаю больше, чем знает Неверов. Поймают меня, я за собой весь Безымянлаг потащу.

Вместо ответа Миша ударил локтем по руке с пистолетом. От боли в избитом плече седой выронил оружие. Водитель отпустил руль, из его рукава вылетела опасная бритва. Дед успел прикрыть шею, лезвие рассекло перчатку, глубоко войдя в ладонь. Машина вильнула, заскользила по дороге и, вылетев из колеи, ушла в кювет, взрывая носом снег. Седого бросило вперед, ночь хлынула в кабину через разбитое стекло и затопила все вокруг.

Наступило 2 декабря 1941 года. До подъема в Безымянлаге оставалось чуть меньше часа, но многие уже не спали или еще не ложились. Далеко, на Красной Глинке, в свете фар грузовика стоял, кутаясь в пальто, Берензон. Его маленькие руки раскраснелись от холода, он сжимал и разжимал кулаки, глядя, как бригада могильщиков опускает в неглубокие ямы гробы с телами охранника Жени и Вити. Могильщики торопились, еще не зная, что с кладбища поедут в место похуже этого – Елшанский карьер. Скрюченный труп Александра Константиновича Зимонина никак не хотел помещаться в ящик. Берензон отвернулся, чтобы не видеть, как его туда запихнут, из-под его очков, наверное, от холода, текли слезы.

В больнице врач Шеин встал, разбуженный плачем младенца. В горле у него горел сушняк, и Шеин жадно глотал воду, стараясь не смотреть на отражение опухшего небритого лица.

Серов смотрелся в зеркало заднего вида, машина ехала к лагерю. Лейтенанта переполняла ярость: он понял, что проиграл, но пока не понял где.

В натопленном блатном бараке Марков криком разбудил безымянную кошку. Ей все равно, что Маляр ничего не знает о Неверове, она лижет свою ногу.

Иван Андреевич, скрючившись, лежал на голых холодных нарах шестьдесят третьей палатки. Зэк-крестьянин выдал ему «Сталинскую стройку», он засунул ее под фуфайку, чтобы было теплее. Неверов думал о том, как все могло так измениться за три дня; теперь он нужен всем в лагере. Но это знание не грело.

Десятник проснулся от собственного кашля, его лихорадило, ему снилась еда.

Валентинов дописывал статью об отличном питании ударников в лагерных столовых.

От котлов поднимался пар, повара закидывали в них немытые капустные вилки.

В закрытой маленькой комнате рядом с кухней на коленях, повернувшись к востоку, сидел Ахметов; он перекладывал деньги из тайника под кафелем.

Алия заваривала чай. Она волновалась за Зою, так и не позвонившую из Куйбышева, и не могла уснуть из-за того, что Геннадий Андреевич всю ночь ходил по кабинету, сотрясая весь штаб дыхательной гимнастикой по Мюллеру.

Морозов опять уехал в Куйбышев, оставив лагерь на него, и Чернецов гнал Сережу заводить «ГАЗ-61».

Водитель неохотно поднимал голову от подушки.

Другой шофер в десяти километрах от него пока своей головой не владел, но сознание начинало потихоньку к нему возвращаться. Миша вытер кровь, стекавшую из обеих ноздрей. В его глазах еще немного двоилось, он попытался завести свой грузовик, но ничего не вышло. В карманах было пусто – ни денег, ни папирос, ни паспорта. И еще пропал шарф.

Кто-то выкинул пропитавшуюся кровью шерстяную ткань на обочину. Поднявшийся ветер подхватил шарф и, повесив на ветках дерева, полетел дальше, подгоняя в спину мужчину с короткими седыми волосами. Человек застонал, стягивая с руки пропитанную кровью перчатку, и умыл руки снегом, оставив на сугробе красные льдинки. Перед поездом надо зайти в аптеку, потом купить костюм и позавтракать. До рассвета он будет в Куйбышеве. Безымянка осталась позади.

Послесловие

Прежде всего я выражаю благодарность авторам книги «Строго секретно. Особстрой-Безымянлаг. 1940–1946» А.В. Захарченко и А.И. Репинецкому. Их труд содержит более 500 страниц архивных документов Безымянлага. Книга обязательна для прочтения всем, кто интересуется историей Безымянки.

Для воссоздания деталей быта я также использовал воспоминания заключенных ГУЛАГа, размещенные на sakharov-center.ru. Утренние и вечерние сводки с фронта от 29, 30 ноября и 1 декабря 1941 года, появляющиеся в повествовании, позаимствованы с сайта pomnivoinu.ru. У них очень удобный календарь и поиск по дням.

Я также пользовался сборником «Военно-промышленный комплекс Куйбышевской области в годы ВОВ (1941–1945 гг.)», изданным в 2005 году, составители которого по традиции советской историографии избегали упоминания Безымянлага. Интервью с конструктором Ильюшиным из газеты «Волжская коммуна» от 29 ноября 1941 года взято оттуда же.

«Безымянлаг» – это художественное произведение, а не исторический труд. Тем не менее я старался отталкиваться от архивных документов. Основная сюжетная линия является вымыслом, но многие наиболее пугающие сцены – к сожалению, правда.

Так, в докладной записке начальника оперативного отдела Безымянлага 10 января 1942 года говорится: «В ночь с 27 на 28 декабря 1941 г. на промплощадке 18 завода заключенными был похищен авиационный спиртовой клей, который тут же был распит, в результате чего последним отравились 15 человек, умерло от отравления 10 человек…

В октябре месяце 1941 г. на промплощадке 18 завода группа заключенных во главе Красникова, воспользовавшись отсутствием охраны на рампе 130 склада Главснаба, похитила 17 бидонов древесного спирта, спрятавшись в траншею, распили часть похищенного спирта, в результате отравилось и умерло 41 человек.

Аналогичные факты имели место 22 декабря 1941 г., на 7 и 4 лагерных участках 1 района, 29 декабря в 3 корпусе 24 завода».

В записке заместителя начальника оперативного отдела от 16 февраля 1942 года написано следующее: «…На самом деле на кладбище имеется огромное количество (свыше 250 единиц) непогребенных, и количество их не уменьшается…

В большинстве случаев гробы с усопшими закапываются в землю на 40–50 см…

…25.1.42 г. в числе партии гробов, доставленных с 3-го участка 4-го района, доставлен один гроб с усопшим, у которого отсутствует голова…»

Если упоминать документы с доказательством всех деталей жизни и быта, описанных в «Безымянлаге», это займет больше места, чем сам роман. Поэтому я привожу здесь сокращенную версию речи прокурора лагеря Бахарова, произнесенной 23 декабря, то есть через три недели после описываемых в романе событий. Она дает хорошее представление о ситуации в лагере.

Из протокола совещания работников лагерных подразделений, созванного начальником правления Особого строительства НКВД СССР и Политотделом по вопросу состояния работы в Безымянском лагере

Секретно. 23 декабря 1941 г.

Выступление прокурора строительства товарища Бахарова.

Товарищи, факты, о которых здесь говорил начальник строительства товарищ Лепилов и о тех горе-руководителях, которые довели лагерь и лагерное население до такого состояния, которое граничит с преступлением, естественно, вызывают справедливый гнев.

О чем говорил в своих выступлениях товарищ Цибренко? Об этапах, что много к ним больных поступило, что это и увеличило в лагере смертность и заболевания. Но дело заключается в другом.

Если даже отбросить причины, о которых говорил товарищ Цибренко, то факты смертности, безобразий остаются и никуда они не денутся. Следует сказать, что положение в лагере настолько серьезное, что в некоторых случаях, можно сказать, потрясающее, катастрофическое. Смертность с 1,6 % дошла до 5–6 % – цифра очень большая… выросла за счет наших собственных безобразий, а не новых этапов. В группе «В» [инвалиды] повинны не только работники санчастей, но и работники лагерной администрации, начальники участков, зам. начальников районов по лагерю и начальники районов.

В чем основные причины смертности и заболеваемости?

Первая и основная причина – в неправильном трудовом использовании заключенных, хотя на этот счет было издано много приказов и приказаний по линии ГУЛАГа, все же этим вопросом никто всерьез не занимается.

Ведь что получается? Людей с легким трудом посылают на тяжелые работы, и наоборот, с тяжелым трудом на легкие. Простои, несмотря на жесткие указания начальника строительства по этому вопросу, продолжают иметь место в громадных размерах. Это также свидетельствует о неправильной расстановке рабсилы, о неправильной организации труда… Простаивают целые бригады по несколько часов, что в конечном счете отражается и на выполнении плана, и на здоровье заключенных, так как невыполняющие норму получают соответствующий котел, люди вольно или невольно становятся плохо работающими, переходят с 3 котла на 2-й и 1-й.

У Цибренко считается нормальным, если больной валяется на голых досках или прямо на полу… Факты плохого обращения с заключенными со стороны санработников имеют место не только в 4-м районе, такое положение имеет место и в КПП, на 15-м объекте, особенно плохо в санитарном отношении в самих бараках… Нельзя обойти вопрос и самой техники безопасности, организация очень почтенная, но своими вопросами на производстве не занимается, и случаев смертельных увечий у нас много… Травматизация очень большая: 100 случаев – и все на производстве, потому что нет правильной организации труда…

Второй вопрос, не менее важный… Что получается с выдачей обмундирования? При полной возможности обеспечить заключенных одеждой… базы ООСа [Отдел общего снабжения] стали выдавать ее только при 23–27-градусном морозе, то есть дождались, когда люди уже простудились, обморозились, тогда нашлись и пальто, и брюки…

Неужели нельзя принять такие меры, чтобы люди все же свой обед кушали, чтобы на кухнях не было хищения, особенно в таких размерах, которые имеются сейчас… Надо принимать решительные меры, а не выходить из положения… за счет подлива воды в котел.

…По материалам прокуратуры и оперативного отдела 32 человека наказаны за нарушение революционной законности и еще есть материалы, свидетельствующие о том, что некоторые работники лагерной администрации занимаются избиением заключенных…

К нам в прокуратуру поступают сотни жалоб от заключенных на всякого рода вышеуказанные безобразия… На самих же участках на эти жалобы заключенных совершенно не обращают внимания, даже по целому месяцу не считают нужным ответить на тот или другой вопрос…

Всего за ноябрь – декабрь 1941 года в Безымянлаге умерло 3178 человек. За три года, с 1 июля 1941 по 1 июля 1943 года – 11165 человек. Это официальная статистика. Но в Безымянлаге существовала практика «списания», то есть досрочного освобождения из лагеря безнадежно больных и инвалидов в крайней степени истощения. Многие из них отправлялись в «санаторий» на Красной Глинке. Их дальнейшая судьба не входила в сферу ответственности лагеря.

Документальных подтверждений коррупции среди высшего лагерного начальства нет. Но и черные дыры нельзя увидеть в телескоп, а только по косвенным признакам. В документах встречается огромное количество дел о хищениях среди среднего и низшего руководящего звена. Частая смена крупных начальников (за время существования Безымянлага сменилось шесть заместителей главного начальника лагеря), постоянная ротация начальников районов и инженеров, отсутствие смет и проектов при строительстве, предоставляли немало возможностей для злоупотреблений служебным положением.

За 1941–1945 годы из Безымянлага было совершенно 850 побегов, из них 530 человек было задержано. 320 заключенным удалось сбежать.

География в «Безымянлаге» приблизительная. Дело в том, что лагерь и его строительные площадки постоянно менялись. Разумеется, Безымянская ТЭЦ и дома 94 (дом Берензона), 96 и 98 по улице Победы стоят на прежнем месте.

Квартал домов 94, 96, 98, по улице Победы был построен в 1934 году по проекту архитекторов Каневского и Волкова в стиле постконструктивизма. Это первые кирпичные дома в поселке Самарского железнодорожно-ремонтного завода (в 1935 году переименован в Куйбышевский завод запасных частей (КЗЗЧ) имени Валериана Куйбышева). Никто в то время не думал, что у этих зданий через семь лет появится такой страшный сосед. Кто проживал в этих домах во времена Безымянлага, я не знаю, но можно представить, что с верхних этажей лагерь просматривался отлично.

Вы можете выйти прямо к «дому Берензона» со станции метро «Безымянка». Мозаику, украшающую стены станции, выполнил главный в то время архитектор города Алексей Григорьевич Моргун. В 1941 году, шестнадцати лет, он работал клепальщиком на одном из авиационных заводов Безымянлага. На одном из фрагментов мозаики вы увидите поздний ноябрь, ветер, балки строек, искры сварки.

Многочисленные заводы, разумеется, стоят на прежних местах. К слову, я использовал ту же нумерацию заводов, что и в докладных записках начальника лагеря Лепилова. Основная масса бараков располагалась за нынешней площадью Кирова и в сторону Зубчаниновки.

Где точно находился штаб, мне неизвестно. В документах расстояние до объектов измеряется от железнодорожной станции Безымянка, и я разместил его там. Въезд в лагерь я расположил где-то между современным сквером Калинина и улицей Краснодонской. Станция, где происходит разгрузка станков в третьей части, – это Пятилетка. Путь колонны проходит от площади Кирова в сторону Самарки и до ТЭЦ, по нему и сейчас можно пройтись или проехаться на трамвае, как мечтал Зимонин.

Административная структура лагеря сложна и запутанна, я умышленно исключил из «Безымянлага» многие отделы, чтобы не перегружать и без того изобилующее событиями и героями повествование.

Все персонажи вымышленные. За исключением двух – это Геннадий Андреевич Чернецов и Павел Александрович Морозов, имеющие исторические прототипы.

Заместитель начальника Безымянлага Александр Анатольевич Буцневий в июне 1942 года был приговорен к 10 годам лишения свободы в исправительно-трудовых лагерях за «нарушение революционной законности». Затем он подал прошение об отправке на фронт, и оно было удовлетворено, хотя судимость снята не была. Его дальнейшая судьба неизвестна.

Бессменный начальник Безымянлага Александр Павлович Лепилов всю свою жизнь продолжал руководить крупными стройками НКВД. Погиб в 1953 году. Разбился на машине, говорят.

Content

Андрей Олех
Безымянлаг

1

2

3

Послесловие