Валерий Шамбаров

Россия и Запад. От мифов к истине

Как фальсифицируют историю России

Исторические фальсификации – явление далеко не новое и отнюдь не случайное. Политическое (и духовное) соперничество во все времена сопровождалось информационными войнами. А наша страна была вовлечена в такое соперничество веками. С XIV столетия она боролась за свое существование с Литвой и Польшей. В XVII веке победила, завоевала лидерство в Восточной Европе, но в это же время выделился лидер Западной Европы, Франция. Сперва она боролась с Россией чужими руками, натравливала шведов, турок, в прямом столкновении Наполеоновских войн проиграла – но тут же, без какой-либо передышки, развернулось соперничество с Англией, Россия стала для нее главным конкурентом. Потом Англию сменили США.

А кроме политического, экономического, торгового соперничества Россия приняла на себя миссию оплота мирового Православия. Тем самым она оказалась противницей и для воинствующего католицизма, и для протестантских течений, и для темных оккультных, сатанинских сект, и для атеистических партий и группировок. В общем, удивляться вражде не приходится. Ведь Сам Господь предупреждал: «Если мир вас ненавидит, знайте, что Меня прежде вас возненавидел. Если бы вы были от мира, то мир любил бы свое; а как вы не от мира, но Я избрал вас от мира, поэтому ненавидит вас мир» (Инн, 15, 18–19).

И как раз в русле информационных войн рождались исторические фальсификации. Они кочевали из эпохи в эпоху, их перенимали у предшественников, и формировались своеобразные стереотипы, устойчивые, с претензиями на объективность. Хотя суть их всецело определялась описанным выше соперничеством. Всем противникам надо было представить Россию не иначе как в образе врага – агрессивного завоевателя, поработителя, тюрьмы народов. А русских требовалось изобразить как можно более неприглядно и карикатурно. Отсюда и производились мифы о русской дикости, жестокости, рабстве, пьянстве, невежестве, отсталости. Все ценное объявлялось позаимствованным на Западе. Россия для мировой цивилизации выставлялась не только бесполезной, а тормозом, помехой прогресса.

Типичный концентрат этих тенденций приведен в работах германского идеолога В. Хена накануне Первой мировой войны: «Души русских пропитал вековой деспотизм», у них «нет ни чести, ни совести, они неблагодарны и любят лишь того, кого боятся…Ни один русский не может даже стать паровозным машинистом… Неспособность этого народа поразительна, их умственное развитие не превышает уровня ученика немецкой средней школы. У них нет традиций, корней, культуры, на которую они могли бы опереться. Все, что у них есть, ввезено из-за границы». Поэтому «без всякой потери для человечества их можно исключить из списка цивилизованных народов».

Естественно, фальсификации нацеливались на граждан государств, противостоящих России, чтобы возбудить и мобилизовать их на борьбу. Но эффективными оказались и идеологические диверсии, внедрение лжи среди самих русских. Эту опасность увидел еще в XVII в. хорватский мыслитель Юрий Крижанич – католический шпион, который тоже писал негатив о России, но побывал в ссылке в Сибири, получше узнал нашу страну, и на многое стал смотреть иначе. Он называл такую угрозу «чужебесием». «Ничто не может быть более гибельным для страны и народа, нежели пренебрежение своими благими порядками, законами, языком и присвоение чужих порядков и чужого языка и желание стать другим народом».

Тем не менее, «чужебесие» в России утвердилось – под маркой «западничества». Оно сказалось и в исторической науке, перенимавшей иностранные взгляды и оценки, рождались нелепые теории наподобие норманнизма. Бездоказательные и достаточно легко опровергающиеся, но, невзирая ни на что, чрезвычайно устойчивые, живущие и за рубежом, и в нашей стране до сих пор.

Отметим и такой немаловажный факт. Во всех государствах историки тщательно приукрашивали и лакировали свое прошлое. И только в России в XIX в. внедрилась мода на самооплевывание! Причем методики для этого применялись далеко не чистые. Так, о Средневековой Руси писали десятки зарубежных авторов. Писали по-разному. Но свидетельства тех из них, кто восхищался нашей страной, замалчивались. А свидетельства тех, кто хаял (хотя бы и в рамках явных информационных войн) тиражировались, пропагандировались как «общепризнанные».

Ярким примером нечестных манипуляций с первоисточниками может быть знаменитый «Домострой». По разным работам, историческим и публицистическим, кочует одна и та же цитата: «И увидит муж, что непорядок у жены… и за ослушание… сняв рубашку и плетию вежливенько бити, за руки держа, по вине смотря». Казалось бы, неоспоримое варварство? Стоп! Обратите внимание на многоточия. В них пропущены не отдельные слова, а несколько абзацев! Возьмем подлинный текст «Домостроя»: «А увидит муж, что у жены непорядок и у слуг, сумел бы свою жену наставлять да учить полезным советом». Тот же смысл или несколько иной? Или он совсем-совсем иной? А слова о порке относятся вообще не к жене, а к нерадивым слугам.

Я здесь не спорю, правильно это или нет, выпороть слугу, если он, предположим, ворует (может быть, правильнее отправить сразу на виселицу, как делали в Англии вплоть до XIX в.?) Но российские историки, вроде Костомарова, запустившие в оборот цитату с многоточием, читали полный текст «Домостроя». Следовательно, совершили подлог преднамеренно. Кстати, факты подлога можно обнаружить и в переводах некоторых текстов с церковнославянского на современный русский. Спрашивается, зачем? Плюнуть в собственных предков, зато заслужить репутацию «прогрессивного», похвалы за рубежом…

Результат известен. Образованная верхушка общества, дворянство и интеллигенция, отрывалась от национальных корней. От языка, культуры, а потом и от веры. И эта же образованная верхушка, зараженная фальсификатами западничества, воздействовала на простонародье. Все знают повесть Булгакова «Собачье сердце», но мало кто задумывался, что она близка к истине. Благородные и вроде бы порядочные профессора Преображенские и доктора Борментали в самом деле сотворили Шариковых! Но не из собак, а из простых и честных русских людей. К крестьянам, рабочим, к детишкам приходил земский учитель, инженер, агроном, врач, сеял семена атеизма и прочих «прогрессивных» учений. Стоит ли удивляться грянувшей трагедии того же дворянства и интеллигенции? Все произошло по Евангелию. «А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской» (Мтф., 18, 6).

В бурях ХХ в. в историческую науку добавилось несколько сортов идеологических фальсификаций. С одной стороны, коммунистические, очерняющие и искажающие дореволюционную действительность. Но появились и антисоветские – искажающие и очерняющие советскую действительность. А для западных держав Советский Союз оставался таким же соперником, как Российская империя, идеология играла чисто прикладную роль. Поэтому из архивов прошлых веков извлекались и перелицовывались старые фальшивки, сочинялись новые – например, в период Холодной войны срочно потребовались подделки истории Второй мировой. Политический заказ требовал превратить СССР из союзника и спасителя мира снова в чудовище, равнозначное поверженному фашизму.

Что же касается нашей эпохи, то в исследованиях и описаниях прошлого исчезли не только идеологические барьеры. Исчезли – точнее, были грубо взломаны, барьеры моральные. Барьеры совести, ответственности, элементарной порядочности. Рухнули любые сдерживающие механизмы, и потоки дезинформация хлещут на людей, как трубы прорвавшейся канализации. В качестве основных направлений этих потоков можно выделить следующие:

1. «Классические» фальсификации, перекочевавшие из прошлых веков. Что русские – агрессоры, постоянная угроза цивилизованному человечеству, а по натуре – темные варвары, дикари, пьяницы и т. п.

2. Те же самые русофобские фальсификации, подхваченные отечественной интеллигенцией и пересаженные на отечественную почву, породили другое направление, эдакий комплекс национальной неполноценности и самоуничижения – у нас, у русских, все не как у людей, хорошо и культурно жить мы не умеем. А за прошлое остается только каяться. Кстати – перед кем? Нет, не перед Господом! Судьями нашего покаяния приглашают быть иноземцев! Идеологических врагов, которые и осуществили описанную диверсию.

3. Получили дальнейшее развитие идеологические фальсификации, как советские, так и антисоветские. Они, вроде бы, противоположны, непримиримы.

Но можно отметить любопытную особенность. Те и другие отлично укладываются в одно русло, антирусское и антироссийское. Очернители нашей истории отлично пользуются теми и другими одновременно. Опираясь на коммунистические аргументы, обгаживают царскую Россию, а для обгаживания Советской России используют аргументы оголтелых критиков коммунизма.

4. Предпочтительными целями для фальсификаторов становятся ключевые фигуры в истории России. Св. Владимир Креститель, Св. Андрей Боголюбскиий, Св. Александр Невский и др. Можно даже выявить закономерность, чем больше сделал для страны тот или иной деятель, тем гуще и настойчивее его стараются очернить.

5. Таким же образом атакам подвергаются ключевые события отечественной истории. Приоритет в данном отношении принадлежит Великой Отечественной войне. И это тоже вполне объяснимо. Чтобы поливать клеветой Россию, надо в первую очередь затушевать и перечеркнуть самый яркий, самый грандиозный ее подвиг, спасший весь цивилизованный мир. Если не перечеркнуть, то и в остальных отношениях клевета будет плохо «прилипать», сохранятся симпатии.

6. Получили новую жизнь националистические фальсификации о порабощении русскими Прибалтики, Украины, Кавказа, Средней Азии. А также псевдонацоналистические– попыткидальнейшегорасчленения нашего народа. Например, признание отдельной нацией казаков, причем нацией, тоже порабощенной русскими. Разработкой этих теорий занимались еще кайзеровская Германия, потом подхватила Германия нацистская, потом их сочли полезными и подходящими американские идеологи, и сейчас плоды их совместного творчества вовсю гуляют по России.

7. Появились и теории, противоположные западничеству. Пример – евразийство. Отрицается монголо-татарское иго, ордынские ханы признаются чуть ли не русскими царями, объявляется о симбиозе Руси и азиатских народов. Теории, на первый взгляд, дружественные нашей стране, призывающие вместе противостоять общим недругам и общим клеветникам. Хотя если разобраться, получается аналог того же западничества с переменой знака. Самостоятельная роль русского народа принижается, ему предлагается модель подчинения, но не Западу, а Востоку.

8. Новым в нашу эпоху стало направление фальсификаций, вроде бы, патриотическое, прорусское – неоязыческое. Всплывают сенсационные труды о некой исконной мудрости, древнейших славянских традициях и цивилизациях. Но в действительности подобные теории также оказываются чрезвычайно опасными и разрушительными. Порождая ложные традиции, они нацеливаются на подрыв истинных традиций России, православных.

9. Наконец, появились направления «исторического терроризма», нацеленные на взрыв самого фундамента исторической науки. Самый яркий пример – так называемая «Новая хронология».

Процессы внедрения исторических подделок на современном этапе обладают определенными особенностями:

· Воздействие носит массированный и явно целенаправленный характер. Самые опасные фальшивки подкрепляются весьма солидными источниками финансирования и выплескиваются огромными тиражами, заполоняя прилавки, как было с работами небезызвестного изменника Резуна (дерзнувшего взять псевдоним «Суворов»), с работами ФоменкоНосовского.

· Еще большие возможности для распространения фальшивок открывает интернет – вот тут уж изливается все что угодно. Болото интернета завлекает и топит в первую очередь молодежь.

· Фундаментальная историческая наука реального противодействия фальсификациям не оказывает. Возможности ее ограничены, финансирование оставляет желать много лучшего, тиражи академических изданий мизерны. Впрочем, и сами российские историки нередко пребывают в плену фальсификаций: все тех же советских или антисоветских, или западнических. Достаточно вспомнить школьный учебник истории, где утверждалось, что поворотным пунктом Второй мировой войны являлась вовсе не Сталинградская битва, а сражение американцев с японцами при атолле Мидуэй.

· Впрочем, научные методы борьбы, привычные и традиционные для прошлых эпох, теперь, как правило, не дают результатов. Фальсификацию можно опровергнуть, разоблачить, но ее продолжают распространять как ни в чем не бывало. Определяющим фактором оказывается вовсе не логика, не доказательства правоты, а массированное воздействие.

Если же обобщить все направления фальсификации, можно увидеть, к чему они ведут. Русских людей приучают к мысли, что у них не было великого и славного прошлого. Что достижениями предков и именем русского можно только стыдиться. Молодое поколение отвращают от родной истории. Дескать, ничего хорошего там нет! Вонь, грязь и позор, зачем туда соваться? Мешанина всевозможных сенсаций и псевдосенсаций, на первый взгляд, играет обратную роль. Привлекает к себе, вызывает повышенный интерес к истории. Но в действительности оно тоже отвращает. Увлекшись и наигравшись бредовыми сенсациями, народ устает от них. И охладевает к истории как таковой – если в ней все непонятно, перекраивается то так, то эдак, стоит ли лезть в эту путаницу?

Результаты удручающие. Нынешняя молодежь в своем подавляющем большинстве вообще не знает своей истории и не интересуется ею. На Всероссийских сборах военно-патриотических клубов мне довелось экзаменовать 16–17 летних финалистов исторического конкурса. Ответы способны были привести в ужас: «Какой князь выиграл битву на льду Чудского озера? – Юрий Долгорукий», «Кто сражался против Дмитрия Донского на Куликовом поле? – Хан Батый», «Какой царь построил русский военный флот? – Николай II».

Если же кто-нибудь историей все-таки интересуется, на свалках интернета, телевидения и желтой литературы он набирается совершенно безумной фантастики. Например, в Монинской кадетской школе на встрече с ветеранами Великой Отечественной войны один из курсантов сам вызвался рассказать, что он знает об этих событиях. Его рассказ вогнал ветеранов в полный шок: «Война началась 1 сентября 1939 г., когда Сталин напал на Польшу. Вмешались немцы, так двинули, что наши драпали до Москвы. Потом американцы высадили десант в Белоруссии и выправили положение…»

Что получается? А получается, что у России пытаются уничтожить ее прошлое. Уничтожают саму Россию, но мало того, стараются стереть из памяти и былую державу! Стереть из памяти потомков, а значит и всего человечества. Вообще выкорчевать нашу страну с лика земли, будто ее никогда и не существовало.

Впрочем, прошлое неотделимо от настоящего. Если народ отрывается от своих исторических, духовных и культурных корней, он разрушается и погибает. Оторви от корней траву – она завянет и развеется ветром. Оторви народ – будет то же самое. Люди-то останутся, но их больше ничто не связывает воедино. Они больше не являются исторической общностью. Растворяются в других народах, меняют язык, веру. Или, допустим, спиваются, вымирают. Увы, история, знает такие случаи.

Россия и Запад: от выдумок к истине

В нашей стране еще с XVIII–XIX вв. внедрилась весьма своеобразная методика изучения истории. Отдельно преподносится всемирная (а на самом деле, история западной цивилизации) и отдельно отечественная. А для оценок выбран единственный критерий «прогресса» – когда и на каком этапе Россия «догоняла» Европу. Зачем ей требовалось играть в догонялки, подразумевается автоматически. С одной стороны некое «сонное царство», общее невежество, грязь, нищета, рабство. С другой – блестящая Франция, мудрая Англия, роскошная Италия, деловая и аккуратная Германия… Но если от «общепризнанных» стереотипов перейти к реальности, подобное сопоставление сразу дает трещины.

Дело в том, что все западные авторы имели (и имеют) вполне понятную тенденцию приукрашивать и лакировать свое прошлое. Для российских историков, зараженных либерализмом и «западничеством», было характерным обратное стремление. Принизить собственных предков, подстраиваясь к зарубежным мнениям. Но на формирование массовых стереотипов оказали определяющее влияние даже не предвзятые исторические труды, а художественные романы и кинофильмы. Возьмем хотя бы допетровский XVII в. В России, как предполагается, полное «варварство», которое начнет выправлять только царь-реформатор, прорубая «окно в Европу», а за границей – сразу предстают перед глазами образы куртуазных дам, галантных кавалеров, ученых. Ну кто не помнит яркие картинки, как храбрые и изысканные мушкетеры щелкают каблуками по паркету Лувра или по парижским мостовым?

Хотя стоило бы учитывать, что подобные картинки имеют слишком мало общего с истинными фактами. Да, Запад любил роскошь и блеск. Но достигались они вовсе не за счет научного прогресса или более совершенных общественных систем, а за счет чрезвычайно крутого выжимания соков из собственного простонародья и начавшегося ограбления колоний. Да и блеск, если разобраться, оказывался сомнительным. Например, если уж говорить о тех же мушкетерах, то их было всего 2 роты, они составляли личную охрану короля. Кроме них, во Франции было 2 полка гвардии. Только они получали жалованье и носили форму – никаких иных регулярных частей во Франции еще не существовало. Остальная армия собиралась из личных отрядов вельмож, из наемников, и представляла собой разномастный сброд. В отличие, кстати, от России, где имелся 10-тысячный великолепный корпус стрельцов, а с 1630 года начали формироваться полки «нового строя»: солдатские, драгунские, рейтарские, гусарские. В 1660-х гг. их было уже 75.

Цокать каблуками по паркетам мушкетерам было бы трудновато. В их времена полы во дворцах устилали соломой. А солому меняли раз в неделю. Потому что туалетов еще не было. Впрочем, в Англии они появились в 1581 г. – британцы торговали с русскими и турками и позаимствовали полезное новшество. Но другие европейские государства перенимать его не спешили. Во Франции даже сто лет спустя пользовались горшками, с ними по дворцу ходили особые слуги. На балах и приемах их не хватало, господа аристократы справляли нужду по углам, дамы присаживались под лестницами, и одна из германских принцесс жаловалась: «Пале-Рояль пропах мочой». Поэтому у королей было по несколько дворцов. Время от времени они переезжали, а оставленную резиденцию мыли и чистили. Но и сами европейцы гигиеной не отличались. Культ чистоты они восприняли гораздо позже, в XIX в. – от китайцев (в тропическом климате грязь вела к опасным инфекциям). В общем-то, и раньше перед глазами западных граждан был пример более здорового образа жизни: русские ходили в баню не реже двух раз в неделю. Но подобный обычай иноземные гости описывали как экзотический и «варварский». Даже смеялись над ним. Англичане указывали на свои поверья, что купание приводит к тяжелым болезням, сокрушались, что частое мытье «портит цвет лица» русских женщин.

Ни бань, ни ванн не было даже в королевских покоях. Вши и блохи множились в прическах, под париками и считались вполне нормальным явлением. В Англии вошь называли «спутник джентльмена». А во Франции уже в конце XVII в., в эпоху Людовика XIV, сборник правил хорошего тона поучал, что в гостях за столом не надо причесываться, дабы не поделиться своими насекомыми с соседями. Тот же сборник наставлял кавалеров и дам, что не мешает хотя бы раз в день (!) помыть руки. А еще лучше при этом сполоснуть и лицо.

Именно нечистоплотность породила знаменитую французскую парфюмерию. Заглушая запахи пота и немытого тела, аристократы щедро поливались духами – они тогда напоминали крепкие одеколоны. А чтобы скрыть грязь, прыщи и угри, дамы обсыпали лицо, плечи и грудь толстенным слоем пудры. Увлекались и притираниями, кремами и эликсирами из самых сомнительных компонентов, нередко доводя себя до экзем и рожистого воспаления.

Кушали в Европе, как правило, руками. В нашей стране вилки употреблялись еще со времен Киевской Руси, они найдены и при раскопках Москвы. В Италии они появились в конце XVI в., а во Франции внедрились лишь в XVIII в. А кровати делались огромных размеров. В них укладывались муж, жена, дети, вместе с семьей могли положить и гостя. А слуги и подмастерья ночевали на полу, вповалку. Да и речь европейцев очень отличалась от изысканных оборотов, привычных нам по романам и фильмам. Так, один из мемуаристов передает диалог тогдашних аристократов. Герцог де Вандом интересуется: «Вы, наверное, примете сторону де Гиза, раз уж вы (непристойное слово)… его сестру?» На что маршал Бассомпьер отвечает: «Ничего подобного, я (непристойное слово)… всех ваших теток, но это не значит, что я стал вас любить».

Что касается рыцарского отношения к дамам, то и эти представления перекочевали в наше сознание из романов XIX в. А в Эпоху Возрождения германский поэт Реймер фон Цветтен рекомендовал мужьям «взять дубинку и вытянуть жену по спине, да посильнее, изо всей силы, чтобы она чувствовала своего господина и не злилась». Книга «О злых женщинах» учила, что «осел, женщина и орех нуждаются в ударах». Даже дворяне откровенно, за деньги, продавали красивых дочерей королям, принцам, аристократам. Подобные сделки считались не позорными, а крайне выгодными. Ведь любовница высокопоставленного лица открывала путь к карьере и обогащению родных, ее осыпали подарками. Но могли подарить другому, перепродать, отлупить. Английский король Генрих VIII в приступах плохого настроения так избивал фавориток, что они на несколько недель «выходили из строя». А на простолюдинок нормы галантности вообще не распространялись. С ними обращались, как с предметом для пользования.

Хозяйство европейских стран оставалось преимущественно аграрным. Крестьяне составляли 90–95 % населения. Крупных городов было мало – Париж (400 тыс. жителей), Лондон (200 тыс.), Рим (110 тыс.) Прочие центры – Стокгольм, Копенгаген, Бристоль, Амстердам, Вена, Варшава, ограничивались 2040 тыс. жителей, а население большинства городов не превышало 1–5 тыс. Но характерной их чертой была грязь и скученность (до 1000 человек на гектар).

Дома втискивались в узкое пространство крепостных стен, их строили в 3–4 этажа, а ширина большинства улиц не превышала 2 метров. Кареты через них не проходили. Люди пробирались верхом, пешком, а богачей слуги носили в портшезах. Даже в Париже была вымощена только одна улица, бульвар Соurs lа Rеinе являлся единственным местом прогулок знати, куда выбирались «себя показать». Прочие улицы не мостились, тротуаров не имели, и посреди каждой шла канава, куда прямо из окон выбрасывались отходы и выплескивалось содержимое горшков (ведь в домах туалеты тоже отсутствовали). А земля в городе стоила дорого, и, чтобы занимать меньшую площадь, второй этаж имел выступ над первым, третий над вторым, и улица напоминала тоннель, где не хватало света и воздуха, скапливались испарения от отбросов.

Путешественники, приближаясь к крупному городу, издалека ощущали смрад. Но горожане привыкали и не замечали его. Антисанитария нередко вызывали эпидемии. Оспа прокатывалась примерно раз в 5 лет. Наведывались и чума, дизентерия, малярия. Только одна из эпидемий, 1630–1631 гг., унесла во Франции 1,5 млн. жизней. В Турине, Венеции, Вероне, Милане вымерло от трети до половины жителей. Детская смертность была очень высокой, из двух младенцев выживал один, остальные угасали от болезней, недоедания. А люди за 50 считались стариками. Они и вправду изнашивались, бедные от лишений, богатые от излишеств.

На всех дорогах и в самих городах свирепствовали разбойники. Их ряды пополняли разорившиеся дворяне, обнищавшие крестьяне, безработные наемники. В Париже каждое утро подбирали по 15–20 ограбленных трупов. Но если бандитов (или мятежников) ловили, расправлялись безжалостно. Публичные казни во всех европейских странах были частым и популярным зрелищем. Люди оставляли свои дела, приводили жен и детей. В толпе сновали разносчики, предлагая лакомства и напитки. Знатные господа и дамы арендовали окна и балконы ближайших домов, а в Англии для зрителей специально строили трибуны (с платными местами).

Но к крови и смерти на Западе настолько привыкли, что для запугивания уголовных и политических преступников их оказывалось недостаточно. Изобретались как можно более мучительные расправы. По британским законам, за измену полагалась «квалифицированная казнь». Человека вешали, но не до смерти, вытаскивали из петли, вскрывали живот, отрезали половые органы, отрубали руки и ноги и под конец – голову. В 1660 г. С. Пинс описывал: «Я ходил на Чаринг-кросс смотреть, как там вешают, выпускают внутренности и четвертуют генерал-майора Харрисона. При этом он выглядел так бодро, как только возможно в подобном положении. Наконец с ним покончили и показали его голову и сердце народу – раздались громкие ликующие крики».

В той же Англии за другие преступления постепенно, по одной, ставили на грудь приговоренному гири, пока он не испустит дух. Во Франции, Германии и Швеции часто применяли колесование. Фальшивомонетчиков варили заживо в котле или лили расплавленный металл в горло. В Польше сажали преступников на кол, поджаривали в медном быке, подвешивали на крюке под ребро. В Италии проламывали череп колотушкой.

Обезглавливание и виселица были совсем уж обычным делом. Путешественник по Италии писал: «Мы видели вдоль дороги столько трупов повешенных, что путешествие становится неприятным». А в Англии вешали бродяг и мелких воришек, утащивших предметы на сумму от 5 пенсов и выше. Приговоры единолично выносил мировой судья, и в каждом городе в базарные дни вздергивали очередную партию провинившихся.

Вот и спрашивается, в каком отношении наша страна должна была «догонять» Европу? Правда, мне могут напомнить, что на Западе существовала система образования, университеты. Но и тут стоит внести поправку – эти университеты очень отличались от нынешних учебных заведений. В них изучали богословие, юриспруденцию, и в некоторых – медицину. Естественных наук в университетах не было. Проходили, правда, физику. Но она (наука об устройстве природы) считалась гуманитарной, и зубрили ее по Аристотелю.

А в результате университеты плодили пустых схоластов да судейских крючкотворов. Ну а медицина оставалась в зачаточном состоянии. Общепризнанными средствами от разных болезней считались кровопускания и слабительные. Безграмотным лечением уморили королей Франциска II, Людовика XIII, королеву Марго, кардинала Ришелье. А ведь их-то лечили лучшие врачи! Более совершенные учебные заведения начали появляться лишь на рубеже XVI–XVII вв. – школы иезуитов, ораторианцев, урсулинок. Там преподавалась уже и математика. Но изучали ее сугубо по Евклиду, другой математики Европа еще не знала.

К области «науки» европейцы относили магию, алхимию, астрологию, демонологию. Впрочем, о какой образованности можно вести речь, если в 1600 г. в Риме сожгли Джордано Бруно, в 1616 г. запретили труд Коперника «Об обращении небесных тел», в 1633 г. Галилея заставили отречься от доказательств вращения Земли. Аналогичным образом в Женеве сожгли основоположника теории кровообращения Мигеля Сервета. Везалия за труд «О строении человеческого тела» уморили голодом в тюрьме.

И в это же время по всем западным странам увлеченно сжигали «ведьм». Пик жуткой вакханалии пришелся отнюдь не на «темные» времена Раннего Средневековья, а как раз на «блестящий» XVII в. Женщин отправляли на костры сотнями. Причем университеты активно поучаствовали в этом! Именно они давали «ученые» заключения о виновности «ведьм» и неплохо зарабатывали на подобных научных изысканиях.

Что же касается России, то она в данную эпоху развивалась энергично и динамично. Ее нередко посещали иностранные купцы, дипломаты. Они описывали «много больших и по-своему великолепных городов» (Олеарий), «многолюдных, красивой, своеобразной архитектуры» (Хуан Персидский). Отмечали «храмы, изящно и пышно разукрашенные» (Кампензе), восхищались: «Нельзя выразить, какая великолепная представляется картина, когда смотришь на эти блестящие главы, возносящиеся к небесам» (Лизек).

Русские города были куда более просторными, чем в Европе, при каждом доме имелись большие дворы с садами, с весны до осени они утопали в цветах и зелени. Улицы были раза в три шире, чем на Западе. И не только в Москве, но и в других городах во избежание грязи их устилали бревнами и мостили плоскими деревянными плахами. Русские мастера удостоились самых высоких оценок современников: «Города их богаты прилежными в разных родах мастерами» (Михалон Литвин). Существовали школы при монастырях и храмах – их устраивал еще Иван Грозный.

Существовал городской транспорт, извозчики – вплоть до конца XVII в. иноземцы рассказывали o них, как о диковинке, у них такого еще не было. Не было у них и ямской почты, связывавшей между собой отдаленные районы. «На больших дорогах заведен хороший порядок. В разных местах держат особых крестьян, которые должны быть наготове с несколькими лошадьми (на 1 деревню приходится при этом лошадей 40–50 и более), чтобы по получении великокняжеского приказа они могли немедленно запрягать лошадей и спешить дальше» (Олеарий). От Москвы до Новгорода доезжали за 6 дней.

Путешественники сообщали о «множестве богатых деревень» (Адамс). «Земля вся хорошо засеяна хлебом, который жители везут в Москву в таком количестве, что это кажется удивительным. Каждое утро вы можете видеть от 700 до 800 саней, едущих туда с хлебом, а некоторые с рыбой» (Ченслер). И жили-то русские очень неплохо. Все без исключения чужеземцы, побывавшие в России, рисовали картины чуть ли не сказочного благоденствия по сравнению с их родными странами! Земля «изобилует пастбищами и отлично обработана… Коровьего масла очень много, как и всякого рода молочных продуктов, благодаря великому обилию у них животных, крупных и мелких» (Тьяполо). Упоминали «изобилие зерна и скота» (Перкамота), «обилие жизненных припасов, которые сделали бы честь даже самому роскошному столу» (Лизек).

И все это было доступно каждому! «В этой стране нет бедняков, потому что съестные припасы столь дешевы, что люди выходят на дорогу отыскивать, кому бы их отдать» (Хуан Персидский – очевидно, имея в виду раздачу милостыни). «Вообще во всей России вследствие плодородной почвы провиант очень дешев» (Олеарий). О дешевизне писали и Барбаро, Флетчер, Павел Алеппский, Маржерет, Контарини. Их поражало, что мясо настолько дешево, что его даже продают не на вес, «а тушами или рубят на глазок». А кур и уток часто продавали сотнями или сороками.

Водились у народа и денежки. Крестьянки носили большие серебряные серьги (Флетчер, Брембах). Датчанин Роде сообщал, что «даже женщины скромного происхождения шьют наряд из тафты или дамаска и украшают его со всех сторон золотым или серебряным кружевом». Описывали московскую толпу, где «было много женщин, украшенных жемчугом и увешанных драгоценными каменьями» (Масса). Уж наверное, в толпе теснились не боярыни. Мейерберг приходил к выводу: «В Москве такое изобилие всех вещей, необходимых для жизни, удобства и роскоши, да еще получаемых по сходной цене, что ей нечего завидовать никакой стране в мире». А немецкий дипломат Гейс, рассуждая о «русском богатстве», констатировал:

«А в Германии, пожалуй, и не поверили бы».

Конечно же, благосостояние обеспечивалось не климатом и не каким-то особенным плодородием. Куда уж было нашим северным краям до урожаев Европы! Богатство достигалось чрезвычайным трудолюбием и навыками крестьян, ремесленников. Но достигалось и мудрой политикой правительства. Со времен Смуты Россия не знала катастрофических междоусобиц, опустошительных вражеских вторжений (восстание Разина по своим масштабам и последствиям не шло ни в какое сравнение с французской Фрондой или английской революцией). Царская армия неизменно громила любых неприятелей – поляков, шведов, татар, персов, под Чигирином похоронила две турецких армии, под Албазином и Нерчинском остановила агрессию маньчжуров и китайцев.

Да и правительство не обирало народ. Все иноземные гости признают – налоги в России были куда ниже, чем за рубежом. Мало того, царь реально защищал подданных от притеснений и беззаконий. Самый распоследний холоп мог передать жалобу непосредственно государю! Сохранившиеся документы показывают, что властитель реагировал, вмешивался, оберегая «правду». А в результате народ не разорялся. Купцы, крестьяне, мастеровые имели возможность расширять свои хозяйства, поставить на ноги детей. Но от этого выигрывало и государство…

К слову сказать, и эпидемии случались гораздо реже, чем в «цивилизованной» Европе. «В России вообще народ здоровый и долговечный… мало слышали об эпидемических заболеваниях… встречаются здесь зачастую очень старые люди» (Олеарий). А если уж продолжать сопоставление, то и крови лилось намного меньше. «Преступление крайне редко карается смертью» (Герберштейн); «Законы о преступниках и ворах противоположны английским. Нельзя повесить за первое преступление» (Ченслер). Казнили лишь за самые страшные преступления, причем смертные приговоры утверждались только в Москве – лично царем и Боярской думой. И уж таких садистских безумств, как массовые охоты на ведьм, наши предки не знали никогда…

Вот так рассыпаются байки о дикой и забитой Руси – и о просвещенной, изысканной Европе. Здесь можно было бы привести сравнительный анализ для других эпох, рассмотреть реальные, а не придуманные картины научного и культурного прогресса, промышленной революции, сопоставить западные и русские модели управления государством, общественные институты. Но, наверное, эти темы будет правильнее поднять в отдельных работах. Впрочем, хочется оговориться: автор отнюдь не стремится опорочить и оскорбить западноевропейцев. У них имелись свои свершения, достижения, какие-то идеалы. Но зачем же, возвышая себя, лгать на русских?

Химеры норманнизма

Недавно отмечалось 1150-летие Российского государства. В 862 г. несколько славянских и финских племен призвали из-за моря князя Рюрика с варягам и русью, и началась династия, сумевшая создать великую державу. Но в трудах зарубежных историков и отечественных «западников» XVIII–XIX вв. данные события обросли красноречивыми комментариями: на Русь пришли скандинавские викинги, принесли ей основы цивилизации и заложили фундамент самой государственности. А до варягов на нашей земле ничего заслуживающего внимания и быть не могло. Жили какие-то племена – при одном этом слове сразу напрашивается образ дикарей в звериных шкурах.

Данная теория, получившая название норманнизма, господствовала в дореволюционной России, перекочевала в советскую науку. За рубежом она до сих пор признается бесспорной. Да и в отечественной литературе сложился настолько прочный стереотип, что разрушить его оказывается чрезвычайно сложно.

Хотя государственность на территории нашей страны существовала с древнейших времен. Еще Геродот и другие греческие авторы описывали могущественное Скифское царство. Сейчас однозначно доказано, что в его состав входили праславяне. Причем они были в Скифии отнюдь не бесправным подневольным народом. Археология показывает, что селения земледельцев Поднепровья и Буга не огораживались, скифы не были для них врагами. Праславяне выступали их союзниками, на равных делили военную добычу – в тех же селениях найдено немало трофеев из походов в Закавказье, Ассирию, на Ближний Восток. Найдено и много греческих монет, изделий: земледельцы имели возможность продавать продукцию на экспорт.

Во II в. до н. э. Великая Скифия погибла, но на юге нынешней России возникли царства языгов, роксоланов, аланов, Крымская Скифия. А на рубеже нашей эры начались масштабные расселения славян, римляне называли их венедами. Они заняли Центральную Европу, Прикарпатье, южный берег Балтики – на римских картах это море обозначалось как Венедский залив. И на Балтике античные авторы отмечали довольно развитые государства: наследственную власть «царей», сильные флоты, казенные арсеналы, откуда население в случае войны получало оружие.

Предание рассказывает, что в I в. землю будущей Руси посетил св. апостол Андрей Первозванный. Основал христианские общины в Крыму, поднялся по Днепру, благословил место, где возникнет Киев, видел у новгородцев парные бани и удивлялся им, а потом через Балтийское море вернулся в Рим. Обычно эту легенду воспринимают скептически. Но, если разобраться, то… ничего невероятного в ней нет. Конечно, Великого Новгорода еще не существовало. Но в Крыму процветал город Неаполь-Скифский, Неаполь в переводе – Новгород. Парные бани в нем имелись, они найдены при раскопках. Водный путь через Днепр и Волхов уже действовал. Переплыть Балтийское море было реально, его бороздили венедские корабли. А города венедов были крупными центрами международной торговли, римские купцы ездили сюда покупать драгоценный янтарь.

Во II в. прибалтийские государства вандалов, ругов (они же русы, росы, рутены) и др. сокрушили германцы-готы. Часть русов отступила в Причерноморье, объединилась с местными славянами и сарматами-роксоланами. Множество данных, археологических и письменных, свидетельствует, что у них сложилось общее государство. Оно было рыхлым, недолговечным, и в III в. готы разгромили его. Завоеватели создали огромную империю. В числе других народов подданными готских королей стали финские племена чудь, весь, меря. То есть, в империю вошли и территории Центральной, Северо-Западной России. Некоторые славянские племена стали союзниками готов, вместе с ними нападали на римлян. Другие были покорены.

Римские хроники упоминают русского князяэмигранта при дворе Константина Великого. А в IV в. на готов обрушились пришельцы с востока, гунны, и на их сторону, как отмечали современники, перешел князь росомонов (в переводе – «люди рос»). Большинство других славянских племен также поддержали недругов своих поработителей. Готы потерпели сокрушительное поражение, их империю сменила гуннская. Царь Баламбер обласкал славян, под его эгидой образовался племенной союз антов. У них сохранялось внутреннее самоуправление, историки той эпохи называли антского князя Буса и старейшин, казненных взбунтовавшимся готским королем Амалом Винитаром.

Кочевники-гунны во многом перенимали славянскую культуру. Византийские послы описывали столицу Аттилы, лежавшую где-то на Днепре, красивый город с типично-славянской деревянной архитектурой, резными дворцами, теремами. Приводили и «гуннские» слова – «мед», «квас», «страва» (поминки). В середине V в., после смерти Аттилы, его держава распалась в жестоких войнах. С этого времени славяне становятся непосредственными соседями Византии, на широком протяжении выходят к ее границам.

В византийских описаниях их жизни отразились явные доказательства государственной организации: иерархия знати, административное деление. Упоминаются «царьки» – племенные князья, над ними стояли «цари» или «короли» – предводители крупных объединений. Правление князей дополнялось институтом вече, общих сходов, где решались важнейшие вопросы. Особенно высокого уровня достигло княжество антов. У них отмечалось развитое сельское хозяйство, имелись довольно большие города.

Они защищались мощными валами, деревянными стенами и палисадами. В них располагались резиденции правителей, воинские дружины, жили и трудились ремесленники. Например, в Пастырском городище кузнецы варили железо, изготовляли косы, серпы, лопаты. Рядом располагались мастерские гончаров, ювелиров, оружейников. Воины имели прекрасное оружие, кольчуги, шлемы. Характерными для антов считаются длинные прямые мечи высочайшего качества. В археологии они дали название целому классу подобных изделий, «мечи антского типа». Даже в англосаксонской поэме «Беовульф» герои сражаются антскими мечами, самыми лучшими для того времени.

Дожидаться 300 лет, пока придут викинги и научат чему-нибудь полезному, славянам было, в общем-то, незачем. Потому что гости с запада не могли научить их ничему, зато рядом лежала Византия – средоточие передовой культуры той эпохи. Антия поддерживала с ней прочные связи, была ее союзницей. Антские отряды действовали в составе византийской армии, антский гарнизон стоял в греческом городе Тирас на Днестре.

В VI в. Антия пала под ударами Аварского каганата. Он подмял и терроризировал племена, оказавшиеся в пределах его досягаемости, и случились массовые переселения славян. Часть из них двинулась на Балканы. Далеко на север ушли словене, кривичи, полочане, на восток – вятичи и радимичи. А в VII в. могущество Аварского каганата было подорвано, он стал рушиться, и исчезло препятствие, сдерживавшее развитие славян. Они заняли господствующее положение в Центральной и Восточной Европе.

Цепочка их княжеств протянулась по южному берегу Балтики. У подножия Ютландского полуострова располагались владения ободритов. Рядом лежала страна вагров. Еще восточнее – ругиев. От Одера до Вислы жили поморяне. А между ними и литовцами – пруссы. На территории современной Германии от Лабы (Эльбы) до Хафеля и Шпрее обитали лютичи. Южнее их лежали земли лужичан. Нынешнюю Польшу делили между собой мазовшане, ляхи, висляне, словинцы.

В Центральной Европе жили чехи, мораване, паннонцы, на Балканах устроились сербы, хорваты, хорутане. А по Восточной Европе расселились народы, известные нам по летописям. На Волхове – словене. От Псковского озера до Смоленска – кривичи. В Белоруссии – полочане, дреговичи. В Прикарпатье – белые хорваты. На Западной Украине – волыняне. По Днестру – тиверцы, по Южному Бугу – уличи. В Полесье – древляне. В Поднепровье – поляне, радимичи, на Десне и Оке – вятичи. А восточнее полян, от Днепра и до Дона, лежали края северян.

Только надо учитывать, что этими названиями обозначались не просто племена, а государства, и по своему уровню они ничуть не уступали другим европейским странам. У восточных славян арабы выделяли три самых сильных государства: Куяба, Арасания и Славия. Куяба – Киев, княжество полян, Славия – словен с центром в Ладоге (Новгорода еще не существовало). Арасания – предположительно, княжество северян. Персидская рукопись начала IX в. рассказывала об общественном устройстве полян: «Одна часть их – рыцарство. Жрецы пользуются у них уважением.

Люди ежегодно платят правительству девятую часть своих доходов и торговой прибыли. Город Куяба – местопребывание царя…». Как видим, были и правительство, и знать, собирались четко определенные налоги.

Ибн-Русте писал о вятичах: «Глава их, которого они называют главою глав, зовется у них «свиет-малик». И он выше супанеджа, а супанедж является его наместником». «Малик» по-арабски «царь». Очевидно, титул звучал как «светлый князь». А «супанедж» – жупан. Воевода, возглавлявший жупу, родовой клан. У ободритов государство представляло собой федерацию, в нее входили рароги, варанги и еще ряд племен, они имели собственных князей, а во главе союза стоял великий князь. Германцы уважительно именовали его «королем», а племенных князей «герцогами». Похожее устройство было у лютичей, северян.

В Центральной Европе возникли Чешское, Великоморавское, Паннонское княжества, на Балканах Хорутанское. Сюда отступила и часть кочевниковболгар, разбитых хазарами, объединила вокруг себя здешних славян, и появилось Болгарское царство, по культуре и составу населения – славянское. В различных источниках упоминаются князья у древлян, дреговичей, уличей. Князья поморян производили свой род от одного из сыновей Аттилы – династия просуществовала около 500 лет! У словен еще дольше, их князья вели происхождение от антского князя Буса.

Порой возникают недоразумения – а куда же подевались русы, давшие имя нашей стране и народу? В мешанине переселений они разделились на несколько частей. Некоторые остались на Балтике – племена рарогов, ругиев, пруссов. Другие осели в Австрии, там было небольшое королевство, и впоследствии австрийские герцоги вели свое происхождение от «русских королей». Еще одна ветвь присоединилась к словенам. А четвертая поселилась на Дону и Донце, влилась в племенной союз северян. Различные источники упоминают здесь русов с середины VI в. В союзе с хазарами они остановили арабскую экспансию на север, совершали набеги в Закавказье. Китайские дипломаты видели русских послов при дворе тюркского кагана. Баварский географ начала IX в. перечислял разные ветви русов – «аттросы», «вилиросы», «забросы», «хозиросы». Основными из них он считал две, балтийскую и южную. А персидский географ Ибн-Хордабег пояснял, что «русы – племя из славян».

Славянская цивилизация еще в язычестве достигла высочайшего для своей эпохи расцвета. Росли большие и богатые города Аркона, Зверин (Шверин), Волин, Рарог (Рерик), Стариград (Ольденбург), Микелин, Дымин, Коданьск (Гданьск), Ратибор (Ратценбург), Бранибор (Бранденбург), Ретра, Прага, Велеград, Краков, Гнездно, Ладога, Киев, Чернигов, Смоленск, Полоцк. Археологами обнаружены остатки укреплений, святилища, улицы уже в то время оборудовались деревянными мостовыми. В этих городах жили воины, искусные кузнецы, гончары, литейщики, косторезы, ювелиры, ткачи. При раскопках попадаются их изделия, дорогие привозные вещи. Германские авторы сообщали о «гражданских правах» славян, о городской аристократии.

Но славянские княжества не были едиными. Кто-то вступал в союзы, кто-то воевал между собой. В результате северяне, поляне, вятичи, радимичи попали под власть хазар. А на Балтике в конце VIII в. разгулялись викинги. Они нагрянули и в Ладогу, разбили князя Буривоя, обложили данью словен, кривичей, финские племена чудь, весь, мерян. Но говорить о какой-то их культурной и просветительской миссии было бы просто нелепо. Достаточно взглянуть хотя бы на перечень главарей скандинавских флотилий: Раскалыватель Черепов, Гадюка, Коварный, Кровавая Секира, Брюхотряс, Грабитель, Свинья, Живодер, Вшивая Борода, Поджигатель. Это были обычные разбойники, и интересовала их только нажива.

Славяне и финны недолго их терпели. Поднялось восстание под предводительством сына Буривоя Гостомысла, викингов изгнали. А племена, участвовавшие в освободительной войне, объединились в союз. По-видимому, как раз держава Гостомысла получила название Русского каганата, ее знали и в Византии, и в Германии. Укреплялись связи и с прибалтийскими славянскими княжествами, особенно с ободритами. Сопоставление новгородских летописей, германских хроник и легенд, показывает, что за Годолюба, князя племени рарогов, входивших в федерацию ободритов, Гостомысл выдал замуж дочь Умилу. Рарогам принадлежал крупнейший порт на Балтике, Рерик, дружба с ними была очень важна для торговли.

Об ободритах до нас дошло много сведений от германских историков. Король франков Пипин Короткий и император Карл Великий поддерживали прочный союз с этим княжеством, вместе воевали против саксов, лютичей. Франки называли ободритов «наши славяне». Но в 808 г. на них напал датский король Готфрид, привлек лютичей. Разгромленный великий князь ободритов Дражко бежал и был убит. Датчане взяли Рерик, пленили и повесили оборонявшего город Годолюба.

Все данные сходятся на том, что Рюрик, будущий властитель Руси, как раз и был сыном Годолюба и Умилы. Возможно, его и назвали в честь погибшего города и сокола-рарога, тотема племени. Как и где протекало детство княжича, неизвестно. В 826 г. братья Харальд и Рюрик появились при дворе императора Людовика Благочестивого. Их окрестили, обещали поддержку. Но империя франков уже разваливалась, в ней начались усобицы. А для сирот и изгоев на Балтике открывалась прямая дорога в викинги или варяги. Этими терминами обозначалась не национальность, а род занятий: свободные воины, пираты или наемники. Их ряды пополнялись удальцами разных национальностей, и варяги-русь были известны ничуть не меньше скандинавских коллег. Они брали неприступную Севилью, разоряли даже Швецию и Данию.

Рюрик выдвинулся в числе самых умелых и удачливых варяжских вождей. Эскадры под его началом крепко отметились во Франции, Испании, Англии, Германии. Опираясь на достигнутый авторитет и накопленные богатства, он в 853–854 гг. попытался отвоевать отцовское княжество. Сперва имел успех, но датчане все-таки одолели.

А в это же время важные события происходили в Ладоге. Гостомысл умер, не имея прямых наследников. Его держава распалась, племена передрались между собой. Не преминули воспользоваться соседи. Мерян покорили хазары. А с моря в 852 г. нагрянули датские викинги, увезли домой немалые богатства. В 854 г. шведский принц Эрик погромил и обложил данью словенских соседей: куров, эстов и финнов.

Опасность заставила забыть склоки. Старейшины словен, русичей, кривичей, чуди, заговорили о том, чтобы опять объединиться. Постановили: «Поищем собе князя, иже владел нами и рядил ны по праву». То есть, чтобыуправлялисудилпосправедливости. Ногде же искать такого князя? Никоновская летопись сообщает, что озвучивалось несколько предложений: «Или от нас, или от Казар, или от Полян, или от Дунайчев, или от Варяг». В обсуждениях победил вариант «от варяг», кандидатура Рюрика. Она была оптимальной во всех отношениях. Рюрик являлся внуком Гостомысла по дочерней линии, знаменитым воином, его имя гремело на Балтике. А ко всему прочему, он был изгоем.

Князем без княжества! Должен был целиком связать себя с новой родиной.

Вот так состоялось «призвание варягов». Рюрик прибыл в Ладогу с дружинами разношерстных варягов и «со всем родом своим» – ушедшими с ним эмигрантами-ободритами. И надо сказать, старейшины не ошиблись в выборе. Основатель династии провел победоносную войну с хазарами, отобрал у них земли мерян и моромлян, города Ростов и Муром. Начал «грады ставити», укрепляя границы. И наконец, Русь стала единственной страной, имевшей выход к морю, которая никогда больше не знала нашествий викингов, наводивших в данную эпоху ужас на всю Европу.

Причем стоит отметить: последующий спор между норманнистами и антинорманнистами оказался вообще… высосан из пальца. И за границей, и в России долгое время помнили, откуда были призваны «варяги-русь». Немцы в Х в. титуловали великую княгиню Ольгу «королевой ругов». В XVI в. Иван Грозный упоминал, что династия Рюриковичей берет начало от легендарного Прусса – от которого вели свой род князья прибалтийских славян. А в XVIII в. небезызвестный сподвижник Петра I Александр Меншиков состряпал фальшивую родословную, где его род производился «от ободритов».

Как вы думаете, неужели Меншиков знал, кто такие ободриты? Да он был неграмотным. А княжество ободритов окончательно исчезло за 500 лет до него, завоеванное немцами. Вряд ли что-нибудь слышал об этом и подьячий, сочинявший для князя родословную. Он просто отрабатывал заказ, чтобы было «познатнее», списывал с родословных самых древних аристократических фамилий. Когда Меншикова судили, данный пункт ему припомнили, в обвинении указали, что «многие знатные роды производят себя от ободритов».

Но в XVIII в. древние традиции уже ломались. Боярское сословие упразднилось, родословные обесценивались и забывались. Летописи, сберегавшиеся в библиотеках монастырей, растаскивались учеными и любителями, терялись, погибали. А в Россию понаехали авторитетные немецкие профессора и на пустом месте породили теорию норманнизма. Ободритов, ругиев, поморян и прочих прибалтийских славян уже давно не было на свете, и вспомнить о них никто не удосужился – ученые профессора о них понятия не имели. Поэтому принялись отождествлять «варяговрусь» с кем угодно, только не с русичами. Хотя ни одного скандинавского и германского племени с названием «русь» в истории не значится.

Да и современные западные ученые недалеко ушли от предшественников. В качестве доказательства приводят, допустим, цитату из Повести Временных Лет: «Сице бо звахуть ты варагы-русь, яко же друзии зовутся свее, друзии же оурмани, англяне, инии и готе, тако и си». Отсюда делается вывод: наряду с «варягамирусью» названы шведы (свее), норвежцы (норманны), англичане, готы. Нет только датчан – значит, «русь» это они и есть. Что ж, остается лишь посочувствовать таким историкам, раз они не знают, что в IX в. никаких англичан в помине не существовало, а англы как раз и были одним из племен, населявших Данию. Очевидно, не знают они и о том, что значительная часть нынешней Германии была занята погибшими в XII–XIII вв. славянскими государствами. Зато не устают изливать комментарии о культуре и государственности, принесенной славянам с Запада. Словом, это чрезвычайно яркий и характерный пример, как истина может быть погребена под потоками «научной» макулатуры.

Основатель династии

1135 лет назад ушел из жизни основатель русской династии князь Рюрик. В те времена нынешнюю Восточную Германию населяли славяне – ободриты, лютичи, руяне, лужичане и др. А на землях нашей страны сложился Русский Каганат, союз нескольких славянских и финских народов: словен, кривичей, чуди, веси, мерян. Русские корабли бороздили Балтику, князь Гостомысл налаживал связи с заморскими странами. Свою дочь Умилу выдал замуж за Годолюба, князя племени рарогов. Оно входило в племенной союз ободритов, занимало перешеек Ютландского полуострова и земли возле его основания. Сейчас на этой территории находятся города Шлезвиг, Любек. Киль – а в те времена рарогам принадлежал Рерик, крупнейший порт на Балтике.

Ободриты были союзниками императора франков Карла Великого, во всех войнах выступали на его стороне. Но против Карла готовил удар король Дании Готфрид, заключил союзы с врагами франков – саксами, лютичами, глинянами, смольнянами. В 808 г. он разгромил ободритов. Рерик взял штурмом и сжег, пленного Годолюба повесил. Как сложилась судьба Умилы, мы не знаем. Может быть, она скрылась, нашла пристанище у соседей. А может, муж успел посадить ее на корабль и отправить к тестю. Известно одно – у нее был младенец-сын. Не исключено, что он родился уже после смерти отца. В древности имена старались давать со смыслом, а мальчика нарекли в честь погибшего города Рерика, в честь сокола-рарога – священного символа племени рарогов. Его звали Рюрик.

В 826 г. в Ингельгейм, резиденцию франкского императора Людовика Благочестивого, прибыли откудато два брата – Харальд и Рюрик. Относительно Харальда никаких сведений нет. Был ли он родным братом Рюрика? Или сыном Годолюба от другой жены? Или Умила вторично вышла замуж? Но само их появление при дворе императора понятно. Ведь князья ободритов считались вассалами Карла Великого, и Годолюб погиб, сражаясь на его стороне. Когда дети выросли, они приехали к сыну Карла за покровительством. Росли они где-то в славянских странах, оба были язычниками. Людовик окрестил молодых людей, лично стал их крестным. При этом Рюрик получил имя Георгий. Права братьев на отцовское наследство император признал, принял их в число своих вассалов.

Но… дело в том, что земли рарогов оставались под властью Дании. А для возвращения наследства Людовик не мог сделать ничего. Даже внутри собственной империи он значил слишком мало. Еще в 817 г. он отстранился от дел, поделив владения между детьми, Лотарем, Пипином и Людовиком. На старости лет еще и влюбился, произвел четвертого сына и попытался переделить земли. Это привело к жесточайшим войнам, завершившимся в 841 г. – империя развалилась на три королевства. Вероятно, Рюрик и Харальд участвовали в междоусобицах. Но никто не поддержал их стремление отбить отцовское княжество. А если император выделил им владения в своей державе, братья их тут же потеряли: сыновья Людовика Благочестивого перекроили земли, отдавали их своим сторонникам.

Для сирот и изгоев на Балтике открывалась прямая дорога – в варяги. Впрочем, называли их по-разному. В Византии «вэрингами» или «ворингами» – «принесшими клятву». В Скандинавии «викингами» (вик – военное поселение, база). В Англии всех викингов, независимо от национальности, обозначали «датчанами» (эту страну чаще грабили датчане). Во Франции – «норманнами», норвежцами (в буквальном переводе, «людьми севера»). Терминами «викинги» или «варяги» определялась не национальность, а род занятий. Это были свободные воины. В зависимости от обстоятельств, они разбойничали, служили наемниками. У разных предводителей были собственные отряды. Иногда они объединялись для совместных походов. Иногда резались друг с другом.

В IX в. Балтика превратилась в пиратское гнездо. Отсюда эскадры выплескивались в разные стороны. В 843 г. большой флот норманнов появился у берегов Франции. Они разграбили Нант, разорили земли по реке Гаронне, дойдя до Бордо. Перезимовав, отплыли на юг. Взяли Ла-Корунью, Лиссабон, достигли Африки и напали на город Нокур. А на обратном пути один из отрядов высадился в Испании, взял штурмом неприступную Севилью. Большинство кораблей, участвовавших в этом походе, были норвежскими. Но арабские хронисты Ахмед-ал-Кааф и Ал-Якуби отметили, что варяги, бравшие Севилью, были другой национальности, «ал-рус». Командовали ими братья Харальд и Рюрик.

Имя Харальда впоследствии исчезает из документов. Видимо, он погиб. А Рюрик, судя по всему, крепко обиделся на франков, не выполнивших обещания помочь, презревших память о его казненном отце. В 845 г. ладьи Рюрика прошлись и погромили города по Эльбе. Затем, вместе с норвежцами он захватывал Тур, Лимузен, Орлеан, участвовал в первой осаде норманнами Парижа. Рюрик стал одним из самых известных пиратских вождей, и в 850 г. его избрали предводителем в совместном походе нескольких эскадр. Под его началом 350 кораблей (около 20 тыс. воинов) обрушились на Англию.

Но следующим объектом нападений Рюрика стала Германия. Он принялся систематически опустошать побережье Северного моря, по Рейну совершал рейды в глубь немецких земель. Навел такой ужас, что император Лотарь запаниковал. Чтобы избежать дальнейшего разорения, он вступил с Рюриком в переговоры. Выяснилось, что княжич-варяг совсем не против примириться, но выдвинул ряд условий. Лотарю пришлось принять их. Этот император, как и Людовик Благочестивый, признал право Рюрика на отцовское княжество, согласился считать его своим вассалом. Именно этого Рюрик и добивался. Он набрал силу и авторитет на Балтике, накопил богатую добычу – теперь он мог навербовать немало головорезов. А император был обязан поддержать его в войне за утраченное наследство.

Операция началась успешно. Дружины Рюрика высадились на его родине. Свергли князей, ставленников датчан. Он овладел землями княжества и частью Ютландского полуострова – заслужив на западе прозвище Рюрика Ютландского. Но датчане опомнились, призвали союзных лютичей. А император… предал. Испугался войны с Данией, и в 854 г., когда князь ввязался в бои, отрекся от него. Мало ли, пиратский вожак полез в драку сам по себе? Рюрик остался перед лицом неприятелей только с собственными силами, терпел поражения. От него начали уходить наемники. Да и ободриты заколебались. Боялись, что датчане и лютичи отомстят. Предприятие закончилось провалом…

Но в это же время произошли важные события по другую сторону Балтики. Скончался Гостомысл. Его сыновья погибли раньше отца. Новгородский архиепископ Иоаким записал предание – незадолго до смерти Гостомысл увидел сон, будто «из чрева средние дочери его Умилы» выросло чудесное дерево, от плода которого насыщаются люди всей земли. Волхвы истолковали, что «от сынов ея имать наследити ему, и земля угобзится княжением его». Но исполнилось пророчество не сразу. После смерти князя племена его державы перессорились, «словене и кривичи и меря и чудь всташа сами на ся воевать». Ни к чему хорошему это не привело. По Волге нанесли удар хазары, покорили мерян. А на столицу словен Ладогу (Новгорода еще не существовало) повадились нападать викинги.

Опасность заставила забыть склоки. Старейшины словен, русичей, кривичей, чуди, веси вступили в переговоры, чтобы опять объединиться. Постановили: «Поищем собе князя, иже владел нами и рядил ны по праву». То есть, чтобы управлял и судил по справедливости. Никоновская летопись сообщает, что было несколько предложений: «Или от нас, или от Казар, или от Полян, или от Дунайчев, или от Варяг». Это вызвало бурные обсуждения. «От нас» – отпало сразу. Друг другу племена не доверяли и подчиняться не хотели. На втором месте стоит «от Казар». В столь крупном центре торговли, как Ладога, существовали подворья еврейских купцов, и, конечно же, они позаботились сформировать свою партию. Не проще ли отдаться хазарам, платить дань, а они будут «владеть и рядить»? А можно не напрямую от хазар, можно взять князя от полян, хазарских данников.

Вот в этой предвыборной борьбе и всплыла легенда про вещий сон Гостомысла, как бы его «политическое завещание». Хотя нельзя исключать, что сновидение с чудесным деревом попросту придумали в пылу споров, стараясь подкрепить кандидатуру Рюрика. Что ни говори, его фигура выглядела оптимальной. Он был внуком Гостомысла по дочерней линии, знаменитым воином, его имя гремело на Балтике. Ко всему прочему, он был изгоем. Князем без княжества! Должен был целиком связать себя с новой родиной. Все «плюсы» сошлись, а поползновения хазар и купленных ими бояр удалось преодолеть.

О Рюрике в Ладоге знали. Направляя посольство за море, представляли, где его искать. Звали к себе: «Земля наша велика и обильна, а наряда в ней нет – идите княжить и владеть нами» (иногда данную фразу переводят ошибочно, «порядка в ней нет», но слово «наряд» означает власть, управление). Что ж, для Рюрика приглашение оказалось более чем кстати. Он всю жизнь мечтал отвоевать отцовское княжество, но остался у разбитого корыта. Ему уже перевалило за сорок пять. Бесприютная жизнь по чужим углам и варяжским кораблям становилась не по возрасту. Он согласился.

В 862 гг. Рюрик прибыл в Ладогу (летописи составлялись значительно позже, в них часто встречаются анахронизмы, вместо Ладоги называют привычный летописцам Новгород). Предание гласит, что с Рюриком явились два брата, Синеус и Трувор. В западных хрониках они не упоминаются, но вполне может быть, что братья у него имелись – у варягов существовал обычай побратимства, оно считалось не менее прочным, чем кровное родство. Хотя есть и другое объяснение – что летописец всего лишь неправильно перевел текст норвежского первоисточника: «Рюрик, его родственники (sine hus) и дружинники (thru voring)». То есть, речь идет о двух его отрядах. Один состоял из соплеменников, после поражения сохранивших верность ему и ушедших на чужбину. Второй из наемников-викингов.

Приняв княжение, Рюрик сразу позаботился понадежнее прикрыть свои границы. Один из отрядов направил к кривичам в Изборск. Этот форпост держал под наблюдением водные дороги через Чудское озеро и реку Великую, прикрывал княжество от набегов эстонцев и латышей. Другой отряд расположился в Белоозере. Он контролировал путь на Волгу, взял под защиту племя весь от Хазарского каганата. А после того, как новый властитель осмотрелся на новом месте, он повел себя очень активно. Правильно оценил, кто является главным врагом его державы, и начал войну против Хазарии.

Его воины из Белоозера двинулись на Верхнюю Волгу и взяли Ростов. Большое племя меря, населявшее междуречье Волги и Оки, сбросило иго хазар и перешло под руку Рюрика. На этом князь не остановился. По рекам его флотилии продвинулись дальше и в 864 г. овладели Муромом. Еще одно финское племя, мурома, подчинилось Рюрику. Присоединение двух важных городов отметили не только русские летописи, о войне Хазарии с Ладогой упоминает «Кембриджский аноним».

Хазарам пришлось крепко понервничать. Уж ктокто, а их купцы торговали по всему свету, они знали, какие сокрушительные удары могут наносить варяжские десанты. Но ведь войны ведутся не только мечами и копьями. В Ладоге уже существовала прохазарская партия, через нее иудейские купцы пытались повлиять на выборы князя. Теперь ее снова использовали, разжигая среди словен недовольство Рюриком. Найти поводы было не так уж трудно. Ладожские бояре рассчитывали, что приглашенный князь будет править по их указке – куда он денется в чужой стране? Но Рюрик не стал марионеткой, он взялся укреплять централизованную власть. Содержание наемников требовало средств, подданным приходилось раскошеливаться. А ближайшее окружение князя составили ободриты и норвежцы. Словом, пришли чужеземцы и сели на шею…

Хазарская агитация достигла цели. В 864 г., когда армия Рюрика находилась на Волге и Оке, в тылу у него вспыхнуло восстание под руководством некоего Вадима Храброго. Летопись сообщает: «Того же лета оскорбишася новгородци, глаголюще: тако быти нам рабом, и много зла всячески пострадати от Рюрика и от рода его». Да, еще в те времена были выработаны знакомые нам схемы: в разгар войны возбудить людей бороться за «свободы» и «права человека». Но стоит обратить внимание, кривичи и финские племена словен не поддержали. А князь действовал оперативно и жестко. Мгновенно примчался в ладожский край и подавил бунт. «Того же лета уби Рюрик Вадима Храброго и иных многих изби новгородцев съветников его» (светников – то есть, соучастников). Уцелевшие заговорщики бежали. Кривичи в Смоленске отказались их принять, они проследовали дальше: «Того же лета избежаша от Рюрика из Новагорода в Киев много новогородцкых мужей». Мужами называли никак не простонародье, а знать – восстание учинила богатая верхушка.

В Киев они бежали не случайно. Там возник центр противостояния с Рюриком. Двое предводителей наемных варяжских дружин, Аскольд и Дир, отделились от князя, решили поискать другие промыслы. Направлялись в Грецию, но по дороге увидели Киев, подконтрольный хазарам, внезапным налетом овладели им. Попытались использовать его как базу для пиратских набегов – так поступали все викинги. Совершили походы на племя полочан, на Византию, Болгарию. Но болгары их побили, экспедицию на Константинополь разметала буря, Полоцк после перенесенных ужасов обратился за защитой к Рюрику. Греки напустили на Киев своих союзников, печенегов. Да и хазары не склонны были прощать утрату Киева. Аскольд с Диром задергались, принялись выкручиваться. В 866 г. они согласились признать себя вассалами византийского императора, даже принять крещение. Греческие дипломаты заступились за них перед хазарами, и они тоже согласились мириться. Но с условием – выступить против Рюрика.

Варяги выполнили заказ. Ударили на подданных князя, кривичей, захватили Смоленск. Правда, развить успех не сумели, их остановили. Но цель Византии и Хазарии была достигнута, они стравили Ладогу и Киев. Поэтому Рюрик не стал продолжать боевые действия против каганата. Отправь он войска на Волгу, ему угрожал бы удар по тылам, с Днепра. Одолеть Аскольда и Дира тоже было непросто, за ними стояли две великих державы. А соучастники Вадима Храброго окопались в Киеве, выжидали удобного момента снова посеять смуту. Поразмыслив, Рюрик согласился заключить мир со своими противниками.

Он занялся внутренним устроением государства. Налаживал структуры управления, назначил наместников в Белоозеро, Изборск, Ростов, Полоцк, Муром. Начал повсюду «грады ставити». Они служили опорными пунктами администрации, защищали подвластные племена. Особое внимание князь уделял обороне со стороны Балтики. Во второй половине IX в. разгул викингов достиг наивысшей точки. Они терроризировали Англию, то и дело жгли германские города по Эльбе, Рейну, Мозелю, Везеру. Даже Дания, сама по себе пиратское гнездо, была совершенно разорена варягами. И только на Русь после прихода Рюрика не было ни одного вторжения! Она единственная из европейских государств, имевших выходы к морю, обрела безопасность от балтийских хищников. В этом была несомненная заслуга князя.

Правда, варяги стали появляться на Волге, но приезжали они для торговли пленными. Так что и Хазария в накладе не осталась. С Балтики хлынул поток «живого товара», который хазары скупали оптом и перепродавали на рынки Востока. Но и для Руси транзит получался выгодным. Казна обогащалась пошлинами. Князь мог строить крепости, содержать войско и защищать подданных, не обременяя их высокими налогами. А сами подданные могли за хорошую цену сбывать проезжающим варягам и купцам хлеб, мед, пиво, рыбу, мясо, ремесленные изделия, покупать европейские и восточные товары.

Рюрик, как и Гостомысл, принял титул кагана (в буквальном переводе «великий» – позже на Руси два титула слились, «великий князь»). Женат он был несколько раз. Первую его супругу звали Руцина, она была из прибалтийских русов. Второй была германка или скандинавка Хетта. Об их судьбе и потомстве никакой информации не дошло. А в 873–874 гг. ладожский государь побывал за рубежом. Он совершил весьма масштабное для того времени дипломатическое турне по Европе. Встречался и вел переговоры с императором Людовиком Немецким, королем Франции Карлом Лысым и королем Лотарингии Карлом Смелым. О чем шла речь, история умалчивает. Но Людовик Немецкий враждовал с Византией. А Рюрик исподволь готовился к борьбе за Южную Русь, ему нужны были союзники против греков, поймавших в свои сети Киев.

На обратном пути князь посетил Норвегию. Здесь он присмотрел себе третью жену, норвежскую принцессу Ефанду. По возвращении в Ладогу сыграли свадьбу. Молодая супруга родила Рюрику сына Игоря. А правой рукой и советником князя стал брат Ефанды Одда, известный на Руси как Олег. Хотя может быть и так, что он еще раньше был приближенным государя и сосватал ему сестру. В 879 г. бурная жизнь Рюрика подошла к концу. Он начинал ее несчастным сиротой и изгоем – завершал повелителем многих городов и земель от Финского залива до Муромских лесов. Командовал горсткой бойцов на борту пиратского корабля – а умирал во дворце, окруженный домочадцами, сотнями придворных и слуг. Наследником остался сын Игорь, но он был еще ребенком, и место регента занял его дядя Олег.

О качествах Рюрика как правителя свидетельствуют последующие события. После его смерти держава не распалась, как нередко случалось с древними царствами. Подданные не бунтовали, не выходили из повиновения. Через три года Олег повел на Киев не только свою дружину, а многочисленное ополчение словен, кривичей, чуди, веси, мерян. Значит, Рюрик и его преемник сумели заслужить популярность в народе, их власть признавали законной и справедливой.

Кстати, в это время уже существовала Москва. Она еще не упоминалась ни в одной летописи, и мы даже не знаем, как она называлась. Но она была. Ее выявили раскопки на территории Кремля. Под слоем, который относился к постройкам Юрия Долгорукого, ученые обнаружили остатки более древнего города. Он был довольно развитым и благоустроенным, с крепостными стенами, деревянными мостовыми, а одна из площадей была вымощена совершенно необычным образом, бычьими черепами. На улице «пра-Москвы» археологи нашли две монеты: хорезмийскую 862 г., и армянскую 866 г. Это эпоха Рюрика.

Блеск «Гардарики» во мраке средневековья

В эпоху раннего Средневековья Западная Европа представляла собой весьма неприглядную картину. Франки, бургунды, лангобарды, баварцы, англы, поделившие между собой территорию Римской империи, утратили собственную культуру, тянулись к римской. Но и ее растеряли. Награбленные богатства истратились, одежды истлели, здания разрушались временем и самими же жителями – кирпичи и камни вытаскивались на новые постройки, мраморные плиты и статуи пережигались на известь, бронзовые украшения переплавлялись.

А западные королевства обвалились в хаос. Короли раздавали за службу владения вассалам, но обязательства быстро забывались. Герцоги, графы, бароны не считались с монархами, дрались между собой. Население в непрерывных войнах уменьшилось. Некогда возделанные равнины Франции, Англии, Италии, заросли дремучими лесами. В этих дебрях гнездились замки феодалов: кособокие, неуклюжие.

Крепостное право было жесточайшим. Феодал выступал полным властителем над крестьянами, судил и казнил по своему усмотрению. Действовало и «право первой ночи». Хозяин сам определял размеры податей, отработку на барщине. Трудились в буквальном смысле слова из-под палки: за крепостными наблюдал надсмотрщик из их же среды, облеченный доверием и дубинкой.

Крестьяне жили в жалких хижинах, без окон и печей (за окна и трубы назначали дополнительные подати).

Обычной едой была похлебка, куда бросали все подряд – овощи, зерно, съедобную траву, коренья. Одеждой простолюдинок служила единственная рубаха из домотканого холста на голое тело, у мужчин – такие же сорочка и штаны. Ходили босиком, зимой пользовались деревянной обувью, утеплялись накидками из овчины, от дождя укрывались плащами из рогожи. Коров и свиней держали редко. Луга, леса, водоемы принадлежали феодалу. За сенокосы, ловлю рыбы, сбор хвороста, желудей, водопой, надо было платить особо. Довольствовались козами, овцами, птицей. Животных держали вместе с людьми – так теплее. Но сами крестьяне мясо, молоко, яйца, шерсть почти не употребляли, они шли на уплату оброка.

Простолюдины были вне морали, вне культуры. Подобное отношение к ним запечатлелось в поэзии вагантов. «Подаждь нам… от трудов их питаться, с женами и дочерьми их баловаться и о смертности их вечно веселиться». Или склонение слова «мужик»: «Этот мужик, этого мужлана, этому мерзавцу, эту сволочь».

«Что есть мужик? Существительное. Какого рода? Ослиного, ибо во всех трудах и делах своих он ослу подобен. Какого вида? Несовершенного, ибо прежде, чем петух дважды крикнет, мужик трижды обгадится».

Но и жизнь феодалов трудно было назвать радужной. В замке было сыро, холодно, сумрачно. Стены покрывала копоть факелов, смрадно дымили сальные светильники. Обычно вся семья хозяина вместе со слугами теснилась на кухнях. Вперемежку с людьми сновали собаки, куры. Если приезжали гости, протапливали камин в большом зале, и пиры выливались в банальный перепой и обжорство. Упившиеся засыпали тут же, за столом или под ним. Немного прочухавшись, продолжали веселье. Красивая одежда, обувь, тонкие сорочки стоили дорого, их передавали по наследству, пока не развалятся от ветхости. Денег всегда не хватало. Ведь требовалось приобретать и чинить оружие (крайне дорогое), ремонтировать замки, содержать коней. Чтобы не дробить владения и совсем не обнищать, их целиком передавали в наследство старшему сыну. А младшим давали оружие, лошадей и отправляли «искать счастья». Они погибали в войнах или разбойничали на большой дороге.

Города были маленькими, тесными, грязными. Но все-таки у купцов, ремесленников, ростовщиков, деньги были. Их ссужали феодалам, королям, а за это города получали привилегии, права самоуправления. Вся европейская знать, включая королей, не умела ни читать, ни писать. Грамотным было только католическое духовенство. Епископы и священники занимали важное место при дворах, становились министрами, секретарями, казначеями. Это было крайне выгодно, и чтобы сохранить монополию на грамотность, западная церковь в VII в. приняла на соборе постановление: богослужения и церковная литература допускается лишь на трех языках, латинском, греческом и древнееврейском. Попробуй-ка, выучи!

Церковь была и средством распространения политического влияния Рима и германских императоров. Германские и славянские племена, попадавшие в зависимость от них, подлежали поголовному крещению. Именно отсюда пошел католический обычай крестить обливанием, погружением получалось слишком долго. Солдаты сгоняли людей в одно место, священники кропили их водой, бормотали по-латыни и давали скопом, целым толпам, христианские имена. Отныне они считались христианами, должны были платить десятину церкви, и это считалось достаточным.

Но христианство оставалось формальным. Ни знать, ни простонародье не понимали латинских молитв. Жили как придется. У королей и аристократов были «свои» епископы, духовники, неужели не отпустят любой грех? Короли опирались на епископов и в усобицах с мятежными феодалами. У церковных иерархов собирались внушительные земельные области, они превращались в светских князей, имели свои войска. Монастыри содержали промыслы, кабаки. А церковные должности оценивались с точки зрения доходов, их получали в награду, по знакомству, покупали. На западе известны 11-12-летние епископы, 8-9-летние настоятели монастырей.

Опустился и Рим, на папском престоле появлялись самые скандальные фигуры. В X в. Ватиканом несколько десятилетий заправляли выдвиженцы распутных аристократок. Оздоровить церковь попытался в XI в. энергичный папа Григорий VII. Он издал трактат «Диктат папы», провозглашая всемирную монархию. Свою. Утверждалось, что римский первосвященник – «царь царей». Ему должны подчиняться императоры, короли. А выше его только Бог. Церкви предстояло стать орудием папской власти над миром. Начались чистки, в монастырях вводились строгие уставы, епископов Григорий переподчинил не королям, а себе. Чтобы должности не передавались по наследству, установил для духовенства безбрачие, «целибат».

Но это очень не понравилось германским императорам. Свою-то империю они называли Римской и полагали, что Италия, и папы в том числе, должны служить им. Европу раздирали войны между сторонниками первенства пап, «гвельфами», и императоров – «гибеллинами». Причем сторону императоров приняли епископы, противившиеся папским нововведениям, а сторону пап – светские герцоги и князья, не желавшие слушаться императоров.

Что Европа и в самом деле унаследовала от Древнего Рима, так это пресловутый «культ права». То бишь, юридического крючкотворства. Судиться на Западе очень любили. В XI в. в Германии при нашествии жаб и червей некоторые епископы даже затеяли судебные процессы против нечисти, наславшей на них напасть. Выносились вердикты, что нечисть не имела такого права. Исполнили ли его жабы и черви, история умалчивает.

Европейское право было крайне запутанным. Перемешались законы разных эпох, королевств, герцогств, городов. А над всем этим довлело «кулачное право». У кого сила, тот и прав. Но для захвата чужой собственности короли и феодалы обязательно старались найти «законное» обоснование, и юристы стали вторым образованным сословием. Чтобы готовить их и священнослужителей, возникли первые университеты. Очагом куда более высокой культуры являлась Испания, захваченная арабами. Они принесли с Востока солидные знания в области географии, математики, астрономии, техники, медицины. У них имелись прекрасные архитекторы. Западные властители старались заполучить на службу таких специалистов, энтузиасты приезжали в Испанию для совершенствования образования. Но вместе со знаниями отсюда привозили и ереси. Среди забитого и угнетенного населения они широко распространялись, Европу сотрясали разрушительные движения катаров, вальденсов, альбигойцев. Множились сатанистские секты – к ним принадлежали папа Иоанн XII, германский император Генрих IV. На фоне западного упадка резко выделялась Византия. Она сохранила высокую античную культуры, донесла ее остатки до будущих поколений. Она создала и собственную неповторимую культуру, христианскую. Но Византия уже загнивала. Константинополь, величайший и красивейший город мира, стал средоточием интриг, злоупотреблений, за власть грызлись алчные царедворцы. Официальное благочестие ничуть не мешало лжи, коварству, корыстолюбию, разврату.

Но на севере поднялась могущественная и обширная держава – Русь. От Византии она переняла все лучшее, однако осталась чуждой ее пороков. Причем русские властители сумели органично соединить достижения греческой цивилизации с исконной славянской основой. Кстати, скандинавы называли нашу страну «Гардарика» – страна городов. И их можно понять. Во всех скандинавских государствах, вместе взятых, насчитывалось лишь 7 городов. А в Киевской Руси только по письменным источникам упоминается более 200.

Иноземцы описывали чуть ли не сказочную их красоту и богатство. Возводились неприступные стены городов, великолепные дворцы, храмы – Десятинная церковь, св. София Киевская и Св. София Новгородская, монастыри – Св. Георгия, Св. Ирины, Киево-Печерский и др., храмы в Чернигове, Пскове, а потом и во Владимире. Их было еще мало, но… на Западе сооружения подобных размеров вообще не строились. Большие каменные соборы в Европе начнут возводить на 200–300 лет позже, и стройки затягивались на много десятилетий, а то и на века – не хватало средств. А Киев восхищал иностранцев, его называли «вторым Константинополем», германский историк Титмар писал, что в нем было более 400 церквей, 8 торговых площадей и «необычное скопление народа». Эти свидетельства относятся к началу XI в., а при Ярославе Мудром и его сыновьях город разросся еще в несколько раз!

Кстати, в отличие от Запада, насильственного крещения на Руси не было. Новая вера легко утвердилась в Киеве, и св. Владимир велел сразу крестить Новгород. Но там произошли волнения, столкновения, и великий князь принял решение, определившее русскую церковную политику на много веков вперед: действовать только убеждением и силой Слова Божьего. Крещение следующего большого города, Чернигова, произошло лишь через 3 года после Новгорода. Соседний с Черниговом Смоленск крестился через 21 год. А в целом обращение Руси в христианство заняло около 150 лет. Зато оно было прочным, основательным. Тем более что богослужения велись на понятном славянском языке.

Крещение Руси стало неотделимым и от ее просвещения. Надосказать, письменностьуславянсуществовала издревле, археологами найдено много образцов так называемых славянских рун. В IV в. св. Иероним, славянин по национальности, разработал алфавит в Далмации, переводил Библию. В 790 г. византийская императрица св. Ирина при заключении мира с болгарами велела составить и подарить славянам азбуку. А в 861 г. св. Кирилл, направляясь с греческой миссией в Хазарию, увидел в Херсонесе Евангелие и Псалтирь, написанные «русьскими письмены». Познакомился с хозяином книг, христианином-русичем, освоил его грамоту.

По возвращению в Константинополь св. Кирилл высказал патриарху Фотию идею перевести Священное Писание на славянский язык и получил благословение. Мы не знаем, каким алфавитом были написаны виденные им книги, но свв. Кирилл и Мефодий упорядочили его, приблизили к греческой орфографии, взялись переводить духовную литературу. Первые славянские богослужения велись в Моравии. Немецкое духовенство сделало все, чтобы пресечь их, но учеников св. братьев-просветителей с распростертыми объятиями приняли в Болгарии, где и родилась славянская церковь.

На Руси удобную в обиходе кириллицу начали использовать даже раньше принятия христианства. А св. Владимир открыл в Киеве школы, Ярослав Мудрый учредил их и в Новгороде. Русь стала страной массовой грамотности! В Новгороде торфяная почва хорошо сохранила древесину, и до нас дошло большое количество берестяных грамот. Образцы их найде-\ны и в Старой Руссе, Смоленске, Пскове, Витебске, Мстиславе. Они показывают, что умели писать мужчины, женщины, дети, слуги, даже сапожники подписывали свои колодки.

А уж властители в отношении образования могли служить примером для подданных. Св. Владимир был ценителем «книжной премудрости», Ярослав Мудрый учредил при храме св. Софии Киевской первую в нашей стране библиотеку, его сын Всеволод также был человеком высочайшей культуры, свободно владел пятью языками. Создавались настоящие шедевры, духовные и литературные – «Слово о Законе и Благодати» митрополита Илариона, Киево-Печерский патерик, летописные своды, «Сказание о Борисе и Глебе», «Житие и хождение Даниила, игумена Русской земли», «Поучение Владимира Мономаха», «Повесть об убиении князя Андрея Боголюбского», «Слово о полку Игореве», всевозможные «похвальные слова», церковные службы.

А в устной передаче сохранились замечательные циклы богатырских былин, восходящих к Киевской Руси. Между прочим, и в культурных традициях можно заметить существенное отличие от других стран. Западный эпос превозносил доблесть ради доблести, восхвалял рыцарей, месившихся между собой. Скандинавские саги славили резню и добычу викингов. Ведь и авторам платили те же рыцари или викинги. Русские наемники тоже бывали за морями, на службе греческих императоров, совершали там подвиги, привозили домой немалую добычу. Но былины им не посвящали. Сказители воспевали лишь тех воинов, кто защищал Отечество и народ! В нашей стране еще с киевских времен складывалась совершенно иная система ценностей, не эгоистическая, а патриотическая.

Крепостного права на Руси не было. Деревни и города принадлежали князьям, боярам, давались «в кормление» дружинникам, но крестьяне оставались свободными. Если не нравится, могли уйти в другое место. Существовали и холопы-рабы, из пленных, проданных должников или преступников. Но их доля была невелика, они использовались в основном в дворовом хозяйстве. Народ был куда более благоустроен и защищен, чем за рубежом. Русские любили хорошо покушать, повеселиться.

Одевались весьма прилично. Простолюдины могли позволить себе одежду из шерстяных тканей – на Западе их носила только знать. Представления о «лапотной Руси» возникли значительно позже, в XVIIIXIX вв. Археология показывает, что в киевские времена во всех слоях общества обувь была кожаной. Девушки и дамы старались выглядеть привлекательно. Русские ювелиры изготовляли для них изумительные серьги, колты, браслеты, ожерелья. Женщины следили за византийской модой, копировали новинки. Впрочем, греческие фасоны служили только для парадных нарядов, да и то их шили более просторными, более удобными, чем у самих греков. А в быту предпочитали русские костюмы – сарафаны, летники, кокошники, шубки, шапочки с меховой опушкой, нарядные сапожки. Расшивали одежду красивыми узорами, жемчужным бисером.

О бедняках заботились церковь и государь. Летописи рассказывают об огромных раздачах милостыни св. Владимиром Крестителем. Для стариков и немощных, неспособных прийти за ней во дворец, еду развозили по домам. А в церковный устав св. Владимир ввел апостольское правило, что достояние церкви – это «нищих богатство, церквам, монастырям, пустыням подъятие, живым прибежище, а мертвым памяти».

Русь достигла высочайшего могущества. Ни один враг даже не мечтал сокрушить ее. Отваживались разве что на грабительские набеги или урвать кусочек на окраине (за что получали суровые взбучки). А во внешней политике авторитет Руси был колоссальным. Она по праву считалась одним из важнейших центров мировой политики. К киевскому двору прибегали свергнутые скандинавские, венгерские, польские, английские короли и принцы, просили помощи. Приезжали посольства, заключались союзы. А породниться с великими князьями европейские монархи считали высочайшей честью. Дочь св. Владимира стала польской королевой. Ярослав Мудрый был женат на шведской принцессе, сыновей женил на польской, немецкой принцессах и византийской царевне, а дочерей выдал замуж за королей Венгрии, Норвегии, Дании.

Дочь Анну государь прочил за германского императора Генриха III, однако он выбрал другую невесту (о чем впоследствии жалел). А в 1049 г. руки Анны попросил французский Генрих I. Во Франции княжна поразила всех красотой и грациозностью, а ее приданое и наряды показались там немыслимой роскошью. Восхищались и привезенными ею книгами. Великолепное Евангелие поместили в Реймсском соборе, на нем стали давать присягу короли. Семь веков спустя, в 1715 г. книгу показали Петру I. Благоговейно пояснили, что это самое древнее Священное Писание, написанное исчезнувшим языком, которого уже никто не знает. Петр пригляделся, засмеялся и начал читать по-славянски. Это было Евангелие Анны Ярославны. Но саму ее Франция разочаровала. Она писала отцу: «В какую варварскую страну ты меня послал; здесь жилища мрачны, церкви безобразны и нравы ужасны». Действительно, сравнить с Русью было трудновато. Сохранились документы, где красуется аккуратная подпись Анны на латыни, а рядом крест, поставленный неграмотным мужем. Королева любила выезжать на охоты, метко стреляла из лука – все это было в диковинку французам. Их женщины сидели по домам, за пяльцами или пустой болтовней. Анна впервые начала устраивать во Франции светские приемы. А в 1060 г. Генрих I умер, она стала регентшей при сыне, Филиппе I. Даже когда сын повзрослел, он глубоко почитал мать, они правили Францией и подписывали государственные акты вдвоем.

Подобные браки заключались и позже, и не только на темном Западе, но и в Византии русские славились высокой образованностью. Внучка Владимира Мономаха Добродея-Евпраксия была посватана за наследника греческого императора и удивила Константинополь своей ученостью. «Цивилизованные» греки даже пытались обвинять ее в «колдовстве и знахарстве» – она была талантливым врачом, умела лечить травами, писала медицинские труды. Сохранился ее трактат «Алимма» («Мази»). Ни к какому колдовству он и близко не лежал, но для своего времени княжна обладала глубочайшими знаниями. Книга содержит разделы по общей гигиене человека, гигиене брака, беременности, ухода за детьми, по правилам питания, диеты, наружным и внутренним болезням, лечению мазями, приемы массажа. Наверняка Добродея-Евпраксия была не единственной такой специалисткой. На родине у нее имелись наставницы, у наставниц другие ученики.

Отметим еще одну особенность: русские никогда не задирали нос перед европейцами, не старались навязать им свои стереотипы мышления и поведения. В отличие от самих европейцев. В XII–XIII вв. в Крестовых походах они почувствовали свою силу, везли с востока колоссальные награбленные сокровища. А Русь рухнула под копытами татарских орд. Тогда-то наглеющие папы и короли объявили русских «еретиками» – а заодно и «дикарями». Ну а как же иначе, они были настолько не похожи на представителей западного мира!

Святослав – победитель хазар

Более тысячи лет назад начался знаменитый поход князя Святослава Игоревича, сокрушивший Хазарский каганат. Стоит отметить, что к середине X в. Хазария достигла своего максимального могущества. Иудейская купеческая верхушка держала в суровом подчинении собственный народ, покорила многочисленные финские, славянские, кавказские племена. Брала с них дань рабами, мехами и другими ценными товарами. Столица каганата, город Итиль, раскинувшийся на берегах Волги и Ахтубы, поражал современников роскошью и величиной. Он протянулся на 8-10 км, в нем строились великолепные дома знати, синагоги, бани, караван-сараи, шумели многолюдные базары. Приезжим купцам здесь готовы были предложить самые экзотические товары, самые изысканные удовольствия – лучшие блюда, вина, наркотики, зажигательных танцовщиц, девушек и мальчиков всяких национальностей, на любой вкус. Выбирай, веселись, абы деньги были. А на острове, отделенном протоками, располагались дворцовые комплексы кагана и царя. Они представляли собой «город в городе». Попасть туда могли лишь избранные. С остальными частями города остров связывали подъемные мосты, в случае опасности или народных волнений они разводились. Богатели и прочие города Хазарии – Самкерц, Таматарха, Семендер, Беленджер.

Долгое время каганат враждовал с Византийской империей. Кипели войны с греческими союзниками, печенегами. Против них хазары привлекали других кочевников, гузов. Постепенно оттесняли печенегов на запад, к низовьям Днепра. Но и отношения с Византией стали меняться. Обе империи пришли к выводу, что выгоднее дружить. Способствовали этому общие интересы – противостоять усилившейся Руси. В Константинополе и Итиле одинаково приходили к выводу, что русских нельзя пускать к морю, надо всемерно ослаблять их. Кому нужно большое и процветающее Киевское княжество? Оно начнет отстаивать свои выгоды, влиять на международные дела, с ним придется считаться. Пускай лучше русские безвылазно сидят в родных лесах, а в Константинополь приходят или рабами, или наемниками, льют кровь за греческое золото.

За века блестящего существования Византия ухитрилась предать всех «варварских» союзников: аланов, готов, гуннов, болгар, антов, армян, тюрков, мадьяр. Сговорившись против русских с хазарами, она предала и печенегов. Греческие дипломаты помогали уломать вождей кочевников, чтобы они не трогали каганат, дозволили ему строить крепости в степях. Линия хазарских белокаменных замков стала продвигаться на запад. Как показывают археологические данные, самые поздние из этих крепостей в середине Х в., уже перешагнули Днепр – в селе Вознесенка около Запорожья. Отныне днепровские пороги контролировали не печенеги, а хазары! Теперь они решали, кого пропустить «из варяг в греки», а кого нет, какую дань взять с проезжающих. Но византийцы считали себя в выигрыше. Каменные твердыни перекроют русским дороги к морю гораздо надежнее, чем скопища степняков. А это означало безопасность Константинополя! Это означало, что можно забыть о дани, которую Византия обязалась платить Вещему Олегу и Игорю.

В выигрыше были и хазары. Их царь Иосиф состоял в переписке с визирем Испанского халифата Хосдаи Ибн-Шафрутом, хвастливо рассказывал ему:

«И с того дня, как наши предки вступили под покров Шехины, Он (Бог) подчинил нам всех наших врагов и ниспроверг все народы и племена жившие вокруг нас, так что никто до настоящего дня не устоял перед нами. Все они служат и платят нам дань – цари Эдома и цари исмаильтян». О границах каганата сообщал:

«Земли наши на запад достигают реки Кузу, на север – до холодной страны йуру и вису. И они покорны нам, страшась меча нашего…» Йуру – югра, населявшая Северный Урал, вису – племя весь на Белоозере, Кузу – Южный Буг. Перейдя крепостями Днепр, хазары уже считали своими владениями степи до следующей большой реки.

Русь была обширной и многолюдной. Попробуй-ка поработить ее военными операциями! Но зачем война? Ее душили! Щупальца каганата охватывали Русь с двух сторон – с севера, через Верхнее Поволжье и с юга, через Причерноморье. При содействии Византии хазары заключили союз с еще одними друзьями Константинополя – царями Болгарии. Враги «протягивали руки» навстречу, и они почти сомкнулись.

Впрочем, Русскую державу душили не только крепостями и таможенными заставами. В 944 г., организуя поход на греков, князь Игорь крупно влез в долги – нанимал варягов, кочевников. Иудейские купцы охотно предоставили ему займы. Но ведь их требовалось возвращать. Пытаясь набрать нужные суммы, Игорь решил собрать повышенную дань с племени древлян и погиб от руки восставших. Вдове князя св. Ольге пришлось усмирять бунты. Однако долги никуда не делись, на них накручивались проценты. А они были не маленькими, в Средние века ростовщики драли с должников три шкуры. Навар в 100 % в год считался весьма умеренным. За годы нестроения Руси, войны с древлянами, долг значительно вырос.

Сама выплата процентов превращалась в регулярную дань хазарам, страну вовлекали в экономическую кабалу. А за отсрочки или снижение долга заимодавцы требовали различных привилегий. В Киеве разросся еврейский «конец», даже одни из ворот были названы Жидовскими. Этот конец получил права самоуправления, все дела иудеев решал собственный начальник – по сути, хазарский посол и наместник на Руси. Но до поры до времени Ольга не могла выступать против каганата. Хазары были слишком серьезным противником. Вмешались бы Византия, Болгария… Великой княгине приходилось поддерживать видимость дружбы, обходительно принимать ростовщиков и их начальника, внимательно выслушивать запросы. Надо было лавировать, выискивать хитрые ходы. А при этом скрытно, помаленьку, готовиться к схватке с хищным соседом.

Св. Ольга сама ездила в Константинополь. Судя по всему, пробовала убедить императора сменить политические ориентиры. Ведь Русь могла стать для него куда более надежным другом чем Хазария. Но визит принес разочарование. Великая княгиня убедилась: Византия – непримиримый враг Руси. На союз с ней или хотя бы на ее нейтралитет надеяться нельзя. В случае войны обязательно ударит в спину.

Между тем, у государыни подрастал сын Святослав. Мать ему выделила собственный удел – Новгород. Под руководством боярина Асмуда юноша учился быть правителем, постигал военную науку. Из таких же молодых людей, как князь, формировалась его дружина. Для воспитания настоящих воинов недостаточно одних лишь рассказов и упражнений, но в Новгороде были возможности поучиться на практике. Вместе с новгородцами Святослав совершал экспедиции к эстам, финнам, самоедам. Подчиняли племена, облагали данью. Вероятно, князь участвовал и в варяжских морских походах. В этих предприятиях сплачивалась и выковывалась железная, не имеющая себе равных дружина. А сам двадцатилетний Святослав превратился в опытного и умелого начальника.

Нестор рассказывал, что он «легко ходил в походах, как пардус, и много воевал». Без обозов, шатров, котлов. Довольствовался мясом, поджаренным на углях. Спал, «подостлав потник, с седлом в головах. Таковыми же были и все прочие его воины». Лев Диакон описывал портрет князя: «Он был умеренного роста… брови густые, голубые глаза, плоский нос, редкая борода, верхняя губа его была покрыта густыми и вниз спускающимися волосами. Голова была совсем голая, лишь на одной стороне висел клок волос – знак благородного происхождения. Шея толстая, плечи широкие и все сложение очень стройное. Взгляд его был мрачный и суровый. В одном ухе висела золотая серьга, украшенная двумя жемчужинами с рубином посреди. На нем была белая одежда, только чистотой отличающаяся от других» (простых воинов). Как видим, «знаком благородного происхождения» у русичей служил тот самый «оселедец», которым впоследствии щеголяли запорожцы, а одна серьга у казаков означала единственного сына у матери – каковым и был Святослав. К административным и хозяйственным вопросам он не питал ни малейшего интереса, старался избегать их. Но новгородским боярам это нравилось. Не лезет князь в их дела, вот и ладно, они как-нибудь сами разберутся. Ольга тоже не настаивала, чтобы сын более внимательно осваивал эти обязанности. Она готовила Святослава к главному делу. Смертельному удару по Хазарии. Даже когда князь вырос, мать сохранила на него огромное влияние, и сложилось своеобразное разделение их функций. Ольга по-прежнему ведала всем гражданским управлением, а Святославу это позволяло не отвлекаться на текущие дела, сосредоточиться на военной сфере.

Великая княгиня продолжала вести активную дипломатию. Она заключила союз с врагом Византии, германским императором Оттоном. Вступила в альянс с Венгрией, договорилась скрепить его браком, сосватала за сына мадьярскую княжну. На Руси ее назвали Предслава. Правда, тогдашние венгры были совсем не похожи на нынешних. Угорские кочевники еще не успели смешаться с европейцами, оставались низкорослыми, коренастыми, с широкими лицами и узкими глазами. Стоит ли удивляться, что Святослав, женившись на союзнице, полюбил другую девушку, холопку матери Малушу. Впрочем, она была не рядовой рабыней, а ключницей Ольги, управляющей хозяйством. Да и рода не простого – ее брат Добрыня был не землепашцем, не ремесленником, а профессиональным воином. Некоторые историки предполагают, что отец Малуши любечанин Малк был не кем иным, как древлянским князем Малом, которого Ольга обратила в неволю и поселила в Любече. Известно, что Малк был очень преданным слугой княгини, вслед за ней крестился, получив имя Никиты. От Малуши родился будущий государь Руси, св. Владимир Креститель…

Но о предстоящем величии нашей державы еще мало кто догадывался. Не только за величие, но за саму жизнь, за свободу, надо было драться. Зато в Византии вдруг произошли крупные перемены. В результате череды переворотов и смут к власти пришел воинственный Никифор Фока. Он загорелся сокрушить сразу нескольких противников. Весь свой флот отправил на Сицилию, очистить ее от арабских пиратов. А сам собрал огромную армию и в 964 г. повел ее на Сирию. Таким образом, силы Византии оказались связаны на двух фронтах. Для Руси наступил самый подходящий момент.

Святослав и Ольга успели к этому отлично подготовиться. Войско было прекрасно вооружено, обучено, умело четко действовать по командам, держать строй под ударами врага. Понеслись быстрые ладьи за море, вербовать дополнительные контингенты варягов. Киевские правители присмотрели и новых союзников. Хазары, добравшись крепостями до Днепра, начали без стеснения прижимать печенегов, уже считали их подданными. Кочевникам это никак не могло понравиться. Но каганат поссорился и с гузами, которых использовал против печенегов. Вроде, их помощь больше не требовалась. Так зачем заигрывать, подарки посылать? Начали обращаться пренебрежительно, захватывать в рабство. В Киеве такие вещи отслеживали. Теперь пришла пора, к печенегам и гузам помчались русские послы.

План кампании был разработан заранее. Идти на Итиль напрямую, через Причерноморье, было самоубийством. На этом направлении стояло три сотни крепостей, хазары за столь внушительной «изгородью» чувствовали себя в полной безопасности. Другой путь в Хазарию, через Верхнюю Волгу, тоже перекрывали кордоны, города и крепости хазарских вассалов. Ввяжешься в затяжные сражения, с тыла ударят союзники каганата, болгары, подключатся византийцы. Нет, действовать надо было быстро, и сразу же добиться полной победы.

Существовал третий путь, по Оке, через земли вятичей и муромы, и он выводил прямо в сердце каганата. Правда, и здесь можно было завязнуть надолго. Осаждать лесные крепости вятичей было не легче, чем каменные замки. Но каганат сгубила близорукая жадность его властителей. Держава выглядела несокрушимой и вечной – от «реки Кузу» до «холодной страны йуру и вису», все покорны, «страшась меча нашего». Кто посмеет покуситься на Хазарию? А если так, то и с подданными можно было не церемониться! Вятичи прикрывали важный участок границы, но с них драли высокую дань, не звериными шкурками, а серебром, «по шелягу с плуга». Поэтому посланцы Святослава сумели договориться с племенем.

Все приготовления осуществлялись в глубокой тайне. В Киеве Великая княгиня не обнаруживала ни малейшего намека на скорые перемены. Хазарские дипломаты и купцы пребывали в уверенности, что их по-прежнему боятся, заискивают, готовы уступать. Самодовольно высчитывали русские долги, жульничали с процентами. Прикидывали, что еще они смогут потребовать от благосклонной, не желающей их раздражать государыни. А она лишь по ночам давала волю истинным чувствам. Святая Ольга горячо молилась. Не могла доверить секретов никому, открывалась только Богу. Да, ее сын оставался язычником. Но ведь и Тит Флавий, разрушивший Иерусалим, был язычником! А в Итиле верховодили потомки тех самых иудеев, которые распяли Христа. Неужели Господь не поможет?

А в глубине страны, подальше от иудейского квартала Киева и от византийских соглядатаев, собирались войска. Их скрытно перебрасывали на Черниговщину, в селения северян. Операция началась глубокой осенью 964 г. Постарались выбрать время буквально накануне ледостава! Святослав двинулся вверх по Десне. От истоков этой реки ладьи перетаскивали в притоки Оки. Тут начинались владения вятичей. Они уже ждали. Был собран урожай, позволивший кормить войско. Хазар, которые находились в их городах, вятичи с большим удовольствием перерезали. И тут как раз на реках начал становиться лед, повалили снега – наступала зима. Она на несколько месяцев надежно отрезала лесной край от Итиля. Таким образом, в Хазарию не просочилось никаких известий, ее правители даже не подозревали об опасности.

Святослав зимовал у вятичей, ремонтировал суда, строил новые. Провел переговоры с муромой, и племя охотно согласилось вернуться в состав Руси. А весной 965 г., едва сошел лед, вниз по реке поплыли лодки с гонцами. Они несли три грозных слова: «Иду на вы!» Эти слова грянули, как гром среди ясного неба. Ошеломили, внесли панику. Хазары и их сателлиты до последнего момента не ведали, что над ними нависает беда. А теперь предпринимать что-либо было уже поздно. Следом за гонцами на Волгу выходила могучая русская флотилия. Погромила Волжскую Болгарию, буртасов. Они тоже были подневольными данниками каганата, но разве не помогали ему? В 912 г. вместе с хазарами подло истребили армию русичей. Вот и пришла расплата.

В Итиле хазары успели сорганизоваться. Подняли наемную хорезмийскую гвардию, вооружили горожан, приняли бежавших болгар и буртасов. Но Святослав на это и рассчитывал, когда посылал дерзкий вызов. Пусть враги соберутся в кучу, чтобы покончить с ними разом. К князю подошли союзники. С правого берега Волги – печенеги, с левого – гузы. Хазарское воинство вывели в поле царь Иосиф и марионеточный каган из рода Ашина, история даже не сохранила его имени. «И соступишася на бой, и бысть брань, одоле Святослав козар». Каган пал в рубке. Иосиф исчез без вести. Преследуя и топча бегущее хазарское ополчение, русичи ворвались в Итиль. Мегаполис, раскинувшийся на несколько километров, был разрушен и сожжен дотла. Исчезли, развеялись черным дымом сказочные дворцы, роскошные дома, увеселительные заведения.

А сколько рабов и рабынь обрели свободу? Тех, кто трудился в поте лица на иудейских хозяев, кто ублажал их. Тех, кого держали в бараках работорговцы, выставляли нагими перед покупателями. Тех, кто уже был продан и ждал отправки в далекие страны… Сколько людей обливались счастливыми слезами и обнимали соплеменников – русичей, вятичей, муромчан, печенегов, гузов? О них нигде не упоминается. Но ведь они были. Зато хазарам попало крепко. Ибн-Хаукаль писал, что от них «не осталось ничего, кроме разбросанной неполной части». Они прятались на волжских островах с надеждой «остаться по соседству со своими областями» – вернуться домой, когда русичи уйдут. Но «народ рус… рыскал за ней», за этой «неполной частью». Гнездо нечисти выводили под корень, чтоб больше не возродилось.

Уничтожив Итиль, часть русской армии отправилась на Терек, стерла с лица земли прежнюю хазарскую столицу Семендер и Беленджер. А сам Святослав и костяк его дружин переволокли ладьи с Волги в Иловлю, выплеснулись на Дон и взяли Саркел. Это была не просто крепость, а центр хазарского пограничного командования. Отсюда осуществлялось управление всей системой крепостей. Раскопки показали, что Саркел был захвачен с жестоким боем и снесен до основания. На его месте Святослав велел строить русскую крепость Белая Вежа.

По Дону князь вышел в Азовское море, разгромил Самкерц и Таматарху. Одним походом были сокрушены все крупные города Хазарии! Святослав ставил целью не победить каганат, а полностью ликвидировать его. Срубить чудищу все головы одним махом. Он и срубил их. А брать сотни замков, перегородивших степи между Доном и Днепром, вообще не потребовалось. Как только пали Итиль и Саркел, хазарские гарнизоны, которым русичи вышли в тыл, бросили крепости и бежали к своим друзьям, в Болгарию. Святослав повоевал еще на Северном Кавказе, побил хазарских вассалов, ясов (аланов) и касогов. Они разделились. Одни вслед за хазарами рванули к болгарам, другие примкнули к русским. Некоторых ясов и касогов князь «приведе Киеву» и поселил в его окрестностях.

Но блестящая кампания 965 г. этими успехами не ограничилась. Перед Русью стояла еще одна жизненно важная задача – утвердиться на море. Святослав ее тоже решил, причем легко, как бы между делом. По дороге домой его войско прошлось по византийским владениям в Приазовье и Северном Крыму. Пограбили 10 городов и 500 деревень. Но население в этих краях было смешанным. Вместе с греками издавна селились славяне, вступали в браки друг с другом. Один из византийских топархов (начальников провинций, его имя осталось неизвестным) сокрушенно записал, что большинство его подчиненных «жило по обычаям варваров», и при нашествии русичей «города и народы добровольно к ним присоединялись». Даже местная знать отказалась слушаться топарха, единогласно постановила подчиниться Святославу.

Всего за один год карта Восточной Европы изменилась до неузнаваемости. Огромный Хазарский каганат исчез, а владения Руси распространились по Оке, выплеснулись к Азовскому и Черному морям.

Александр Невский – святой витязь России

Один из Небесных покровителей нашей страны – св. благоверный великий князь Александр Невский. Жить и править ему довелось в очень непростую эпоху. Как раз в XIII в. особенно откровенно стал проявляться агрессивный характер западного мира. Причем даже в те далекие времена западная экспансия отнюдь не ограничивалась военными кампаниями. Она широко дополнялась идеологическими, пропагандистскими операциями, соблазнами «европейского образа жизни», внедрением иностранных коммерческих и финансовых корпораций.

Жертвой этого натиска стала православная Византия. Она встала на путь западничества, широко распахнули двери зарубежным советникам, купцам, ростовщикам. В итоге великая империя за сотню лет развалилась и была оккупирована крестоносцами. Но и Русь была недалека от подобной участи. Среди знати стали популярными западнические настроения, моды, нравы. Прибалтика поначалу зависела от русских. Латыши платили дань Полоцку, эстонцы Новгороду. Но полоцкие князья сами запустили в Латвию немецких проповедников, дозволили строить укрепленные селения. Культурные люди, почему бы не пустить? А когда опомнились, было уже поздно. Немцы одного за другим давили полоцких князей, отбирали их владения.

Но другие властители или враждовали с пострадавшими или оставались равнодушными – не их бьют. Некоторые князья в это время считали полезным родниться с немцами, поляками, венграми, переходили к ним на службу, меняли веру. Новгородцы спохватились только тогда, когда немцы из Латвии полезли в их угодья, в Эстонию. Но крестоносцы пообещали платить такую же дань, как эстонцы. С данью, кстати, обманули, зато поманили купцов и бояр другими выгодами.

Еще в 1228 г., князь Ярослав Всеволодович, отец Александра, намеревался сокрушить немцев, готовил большой поход в Прибалтику. Уже пришли многочисленные владимиро-суздальские полки. Но неожиданно граждане Пскова закрыли перед князем ворота. А высший орган власти Новгорода, демократическое вече, вдруг постановило, что тоже не будет воевать с немцами, потребовало удалить владимирские полки. Следом за полками выгнали в шею самого князя.

Ларчик открывался просто. В данное время богатые германские города создавали торговый и политический союз, Ганзу. Участием в эдакой «всемирной торговой организации» очень заинтересовались и русские толстосумы. Еще с 1227 г. верхушка Новгорода, Пскова, Смоленска, Полоцка вела в Риге тайные переговоры. Смоленск и Полоцк заключили договоры с Рижским епископом и Ганзой, а Новгороду и Пскову князь перешел дорожку! Они подписали договоры только после изгнания Ярослава, в 1230 г. Хотя надо отметить, что переговоры шли не только на торговые темы. В них участвовал полномочный посол папы римского, епископ Моденский, и настроения партнеров были настолько обнадеживающими, что он восторженно писал в Ватикан – русские запросто обратятся в католицизм!

Папа Гонорий III обрадовался, разослал грамоту ко всем русским князьям. Обещал им благоденствие «в объятиях латинской церкви», просил выразить на это «добрую волю». Но выгода для Новгорода с Псковом оказалась сомнительной. Договоры о вступлении в Ганзу стали неравноправными, немцы хлынули на их рынки, а на свои не пускали. Когда-то новгородцы славились как мореходы – теперь их плавания осталось лишь в былинах про удалого Садко. Русское кораблестроение и путешествия по Балтике иноземцы стали пресекать. Зато Ватикан и крестоносцы постарались втянуть псковичей и новгородцев в политическую зависимость. Использовать против своих же собратьев!

Среди адресатов папского приглашения к сотрудничеству были «суздальский король» Юрий Всеволодович и его брат Ярослав (недавно изгнанный из Новгорода). «Выражать добрую волю» на измену православию они не спешили. Наоборот, велели католическим проповедникам выехать из своих владений. Тогда западные партнеры подтолкнули новгородцев и псковичей развязать войну против Юрия и Ярослава! Их объявили врагами республиканских «свобод», вечевой «демократии». Хотя в XIII в. подобные лозунги не обманули большинство русских людей. Простонародье любило Ярослава. Когда бояре объявили, что с ним надо сражаться, чернь восстала и свергла прогерманскую партию. Предатели бежали к немцам. В Новгород вернулся Ярослав Всеволодович, и рыцарей он все-таки вразумил, в 1232 г. разгромил на льду реки Эмайыги. Крестоносцы запросили мира, от попыток подмять Псков и Новгород им пришлось отказаться. А рядом с Ярославом учился воинскому мастерству его 11-летний сын Александр.

Но вскоре ситуация переменилась. В 1237 г. на Русь хлынули орды Батыя. Горели Рязань, Москва, Владимир, на Сити погиб великий князь Юрий Всеволодович. И в это же время римский папа Григорий IX объявил крестовый поход «против язычников и русских»! Успех выглядел стопроцентным. Русские были обескровлены. При посредничестве папы заключили союз Ливонский орден, Дания и Швеция, в 1238 г. подписали соглашение в Стэнби. А в России у немцев по-прежнему было немало сторонников. Теперь у них появился дополнительный аргумент – надо отдаться иноземцам, и они защитят от татар…

В литературе почему-то принято разделять нападения немцев и шведов. На самом деле это были части единого плана. В 1240 г. шведы должны были ударить на Новгород от Невы, а немцы от Пскова. Биргер только чуть-чуть опередил. Поэтому он не спешил, расположился лагерем. Начнут наступление крестоносцы – и русские замечутся меж двух огней. Но молодой князь Александр подозревал о двойной опасности. Знал и о том, что вече ненадежно. Он обошелся без веча, без мобилизации общего ополчения. Кинулся на врага с личной дружиной и горстью добровольцев, зато появился на Неве стремительно и одержал свою первую победу, заслужив прозвище Невского.

Успех был исключительно своевременным. Немцы запоздали всего на пару недель. Штурмом взяли Изборск, обложили Псков. Город с каменными стенами мог держаться долго, но боярин Твердило Иванкович с сообщниками вступили в переговоры и в сентябре 1240 г. сдали Псков. Признали подданство Ордену, за это Твердило был назначен немецким наместником. От Новгорода до Пскова было ближе, чем до Невы. Князь вполне успел бы на выручку. Но… в Новгороде тоже взяли верх «твердилы иванковичи»! Бояре на вече запретили Невскому собирать войско, мало того, возбудили бунт. Князя, только что спасшего Новгородскую землю, выгнали вон! Он уехал в свой родовой Переславль-Залесский.

Однако русские западники просчитались. Оккупанты рассудили, что с ними можно больше не заигрывать! Псков покорился. На другом участке, северном, рыцари пересекли границу, подкупили старшин племени вожан, построили крепость Копорье. Крестоносцы бесцеремонно делили деревни, свободных русских крестьян превращали в рабов. Всю торговлю подмяли рижские купцы. В Пскове разместился немецкий гарнизон и два правителя-фохта. Они сами вводили законы, поборы, непокорных казнили. Перекрещивали русских в католицизм, папа заранее отдал Новгородскую землю епископу Генриху Эзельскому. Предателям оставили лишь роль прислужников – выполнять указания хозяев. От Копорья и Пскова рыцари совершали набеги, жгли деревни, резали и угоняли людей возле самого Новгорода. Призадумались даже те, кто сперва склонялся поддаться Ордену. Не того ожидали…

Воззвали о помощи к великому князю Владимирскому Ярославу, к его сыну Александру. А кто же еще мог спасти Новгород? Ярослав во время татарского нашествия сумел сохранить ядро владимирских полков, Александр был непревзойденным полководцем. Но он был и настоящим христианином, обид не поминал. Потребовал только одно: полноту власти на время войны. Первым контрударом отбил Копорье. Осенью 1241 г. отец прислал ему владимирские полки, и Александр решительным штурмом освободил Псков. Но и неприятели собирали все силы – поднялись рыцари Ливонского ордена, датчане. Тогда-то и случилось Ледовое побоище.

Фальсификаторы силятся принизить его значение, ссылаются на якобы небольшие потери – 400–500 рыцарей. Забывая, что рыцари – это знатные бойцы, командиры подразделений. Для сравнения, в 1214 г. в битве с французами при Бувине пало 70 германских рыцарей, и вся Европа говорила о тяжелом поражении немцев. На Чудском озере рыцарей погибло 400–500, да еще 50 попало в плен! Эта цифра не касается простых воинов, их никто не считал, трупы валялись «на семи верстах». Летописи отнюдь не случайно назвали сражение «побоищем». Масштабы разгрома подтверждает и реакция врагов. Немцы пребывали в полном шоке, ждали вторжения, магистр Ордена Балк умолял о спасении датского короля, папу. Но Александр трезво оценивал, что бороться за Прибалтику Русь сейчас не в состоянии. Победу он использовал, чтобы заключить мир. А врагов он предупредил весьма красноречиво, слегка перефразировав слова Евангелия: «Кто с мечом к нам придет, от меча и погибнет. На том стояла, и стоять будет земля Русская».

Что ж, битва на Чудском озере была воспета во многих произведениях, фильмах. Но она невольно заслонила собой другие достижения св. Александра. Князь чуть ли не десяток раз громил литовцев, пресекал их набеги на Русь. Он возрождал после Батыева нашествия города, храмы, административные структуры. Но перед святым князем встал еще один подвиг. Подвиг величайшего смирения. Требовалось склонить голову перед Ордой! Впервые со времен образования Русской державы покориться чужеземцам! Впрочем, самой-то державы не было. Россыпь удельных княжеств, перессорившихся между собой, никак не могла противостоять ханским полчищам. Можно было героически погибнуть. Но… это значило окончательно погубить Русь.

Александр осознал это. Он взял на себя подвиг смирения. Очень трудный подвиг. У него отравили отца. Ему самому приходилось ездить на поклон то на Волгу, в Сарай, а то и за тридевять земель, в монгольский Каракорум. Правда, существовала альтернатива. Союз с Западом против Орды! Папа Иннокентий IV дважды направлял к Невскому солидные посольства во главе с кардиналами Гольдом и Гементом, писал личные послания. Соблазнял перейти в латинскую веру, обещал за это всяческую поддержку, союз с крестоносцами.

Александр отлично разобрался, куда нацелена папская дипломатия. Подставить Русь, стравить ее с Ордой. Отвлечь татар от походов на Европу, пускай добивают русских. А Запад приберет к рукам то, что останется от нашей страны. На примерах Византии и недавней оккупации Псковщины было видно – европейцы видят в русских княжествах никак не союзников, а добычу. Было видно и другое. Западные захватчики, в отличие от монгольских ханов, не довольствуются данью. Они не оставляют завоеванным землям никакой самостоятельности, ни духовной, ни политической. Порабощают полностью, уничтожают православие.

Князь ответил Иннокентию с изрядной иронией:

«От Адама до потопа, от потопа до разделения языков, от разделения языков до начала Авраама, от Авраама до прохождения Израиля сквозь Красное море, от исхода сынов Израилевых до смерти царя Давида, от начала царства Соломона до Августа царя, от начала Августа и до Христова Рождества, от Рождества Христова до Страдания и Воскресения Господня, от Воскресения Его и до Восшествия на небеса, от Восшествия на небеса до царства Константинова, от начала царства Константинова до первого собора, от первого собора до седьмого все хорошо ведаем, а от вас учения не принимаем». Вскоре после такого ответа Невский тяжело заболел. Судя по всему, был отравлен. Его считали безнадежным, но он все-таки выжил.

А последствия, к которым привел бы противоположный выбор, история представила нам весьма наглядно. На Руси было два столпа, два выдающихся военачальника и политических деятеля, св. Александр Невский и Даниил Галицкий. И вот он-то принял иное решение. Заключил с папой соглашение о подчинении ему русской церкви, принял из Рима королевскую корону. Он втянул в союз и недалекого брата Невского, Андрея. Но папа объявил крестовый поход одновременно против татар и… русских. В 1253 г. западная коалиция двинулась в наступление в весьма любопытном сочетании. На одном фланге ливонские крестоносцы осадили Псков. На другом Даниил Галицкий с литовцами выступил на Киев.

Нет, среди псковичей и новгородцев изменников больше не было. Немцам вломили так, что мало не показалось. А Галицкий побил было татар, но вдруг узнал, что союзные литовцы жгут и грабят его собственные города. Повернул на них. Между тем, ордынцы разгромили незадачливого Андрея Ярославича. А потом нахлынули на владения Даниила Галицкого. Велели князю и его подданным самим разрушить свои крепости, выделить рати против литовцев, поляков. Южная Русь превратилась в поле боя, была совершенно опустошена. Вскоре литовцы с поляками поделили ее и окончательно прибрали к рукам.

Благодаря мудрой политике Александра Невского Северная Русь устояла. Но давалось это совсем не дешево. В наше время расплодились байки, будто никакого ордынского ига не было а сформировался взаимовыгодный симбиоз Орды и Руси. Это не более чем дешевые псевдосенсации. Период, более менее напоминавший сотрудничество, оказался коротким – в правление Батыя и его сына Сартака. Но в Орде стал фактически возрождаться Хазарский каганат, уничтоженный триста лет назад. В Сарай нахлынули потомки хазар – хорезмийские купцы и иудеи из черноморских городов. Организовали переворот, возведя на престол своего ставленника Берке. Он нуждался в деньгах на строительство новой столицы Сарая-Берке, собирался воевать с родичами, иранскими Хулагидами – не поделил с ними Закавказье.

Купцы давали сколько угодно золота, а в оплату брали на откуп сбор дани. По городам появились «бесермены и жиды» с отрядами, бесчинствовали, грабили народ, в счет долга хватали невольников. Ну а князья получили приказ хана вести к нему войска, идти на Кавказ. Хотя эти планы ордынцев оказались скомканными. В Ярославле, Устюге, Владимире, Суздале, Костроме, Ростове русские люди не выдержали насилий и разгула откупщиков, поднялись истреблять их. Берке разъярился, готов был кинуть на Русь карателей.

Что оставалось делать великому князю? Он мог казнить первых попавшихся участников мятежа, откупиться от хана их головами. У Александра как раз изготовились полки к новому походу на Орден. Надо было привести к Берке, задобрить его – вот, мол, готовы биться за тебя. Русские воины отправятся в неведомые края, будут гибнуть не пойми за что в ханских раздорах… Нет, Александр не стал карать своих подданных, и приказ выставить войско он тоже не выполнил. Вместо Кавказа он отдал ратникам последнюю команду – вперед, на Эстонию. А к хану поехал один. На верную смерть. Какая же еще кара могла ожидать его за бунт и явное неповиновение?… Последний поход, организованный Невский был, как и все его походы, победным. Сын Дмитрий и брат Ярослав штурмом взяли мощную крепость Дерпт, Орден запаниковал, заключил мир «на всей воле» русских.

Но сам Александр в это время фактически жертвовал собой. Предстал перед Берке, пытаясь уберечь родную страну. Правда, аргументы он продумал толково и неотразимо. Дать войска? Помилуй, великий царь, но это значит оголить границы твоего собственного улуса. Отдать его немцам. Мятеж? В нем виноваты сами откупщики. Русь не отказывается платить, но если напрочь разорять людей, как они заплатят? Зачем резать курицу, которая несет золотые яйца? А не правильнее ли будет вообще убрать откупщиков? Чтобы дань собирали русские князья, а не приезжие лихоимцы?

Случилось чудо. Берке не казнил Александра, не послал карателей. Потому что Невский был абсолютно прав. Даже с ханской точки зрения все получалось логично. Хан согласился с князем. Но он раскусил и другое: Невский ведет собственную политику. Не для него, не для Орды, а для Руси. Берке больше не доверял Александру. Помиловал, а домой ехать не дозволил. Всю зиму 1262 г., весну и лето 1263 г. князь оставался в Сарае, кочевал с ханской ставкой по степи. Сказались и чрезвычайное нервное напряжение, и непривычный климат. Александр тяжело заболел. Лишь тогда Берке отпустил его. В дороге стало хуже. В Городце-Волжском у брата Андрея он совсем слег. Ему исполнилось всего 43 года, но он отдавал себя без остатка – и отдал. Сгорел ярко и быстро.

Напоследок Александр попросил постричь его в схиму. Так исполнилась его юношеская мечта о монашестве. Кротко просил у всех прощения, причастился Св. Таин… Во Владимире в это время митрополит Кирилл совершал службу в Успенском соборе. Вдруг он был поражен видением. Перед ним стоял сам Александр. Тихий, светлый. Посмотрел на святителя и стал удаляться в вышину, растаял. Митрополит догадался, что это означает. Вышел к людям со слезами и сказал: «Зашло солнце земли Русской!». Никто не понял его, и Кирилл выдавил сквозь рыдания: «Чада мои милые, знайте, что ныне благоверный князь великий Александр преставился!» Ответом ему был общий, единодушный вопль: «Погибаем!..»

Это было действительно так. Св. Александр оказался последним государем, чей колоссальный авторитет и таланты удерживали от распада хотя бы северную часть Руси. Невского не стало, и она обрушилась хаос вслед за южной. Рассыпалась на удельчики. Александра вполне мог заменить его сын Дмитрий, честный, глубоко верующий, блестящий полководец. Однако новгородцы взбунтовались и выгнали его ради демократических «свобод». Против него выступил даже родной брат Андрей. Решил захватить престол великого князя, оклеветал Дмитрия перед ханом, стал приводить против него татар, без разбору выжигавших и грабивших русские города. В драки вмешались тверские, ростовские, ярославские князья.

И все-таки Господь не оставил нашу страну. Самый младший сынишка Невского, Даниил, родился за два года до смерти отца. Наследство ему досталось совсем бедненькое. Окраинный городишко Москва на границе со смоленскими и рязанскими владениями. Даниил не полез в месиво усобиц. Он занялся хозяйством. Принялся благоустраивать и налаживать свое маленькое княжество. К нему из разоряемых земель стали перетекать люди. Между прочим, он тоже стал святым – св. Даниил Московский. В круговерти мрака и погибели возник росточек новой Русской державы.

А св. Александр заслужил в народе репутацию защитника родной страны. Люди молились ему при татарских нашествиях на Москву, в лихолетье Смуты, в борьбе со шведами за Балтику. Кстати, в 1941 г. в сражении под Москвой Калининский фронт нанес отвлекающий удар 5 декабря. Ну а главный удар Западного и Юго-Западного фронтов смял немцев именно 6 декабря. В день св. Александра Невского. Как вы думаете, случайное ли совпадение?

Гибель Византии – урок для России

«Москва – Третий Рим»… Мы воспринимаем эти слова в качестве привычной, хорошо всем знакомой поговорки и редко задумываемся о содержании. Что ж, данная концепция и впрямь родилась очень давно. Когда пал «Второй Рим» – Константинополь. Но в это же время сбросило остатки ордынской зависимости и стало усиливаться другое православное государство – Россия. Иван III, сочетавшись браком с родственницей византийских императоров Софьей Палеолог, перенял герб погибшей державы – двуглавого орла. А в XVI в. ученый инок Филофей сформулировал идею преемственности между Римом, Константинополем и Москвой, которая стала официальной государственной доктриной: дескать, «Первый Рим» и «Второй Рим» пали, прогневив Господа накопившимися тяжкими грехами, повреждением нравов и христианской веры, Москва – «Третий Рим», стоит незыблемо, «а четвертому Риму не бывать».

Да, в ту эпоху было легко и лестно проводить подобные параллели. Конечно же, русская идеология отнюдь не сопоставляла свою державу с Римом и Константинополем времен их упадка, а имела в виду периоды их расцвета и могущества, мирового авторитета. Ведь сама-то Московская Русь была относительно молодой, энергичной – росла, развивалась, строилась, украшалась. У нее вершина величия и славы лежала где-то впереди. А о дальнейшем еще можно было не задумываться… Но минула половина тысячелетия, и ситуация изменилась. И во времена нынешние стоило бы приглядеться к другим периодам жизненного пути «предшественников».

Обычно наши современники представляют гибель Византии поверхностно – дескать, пришли завоеватели-османы, разгромили несчастную империю и водрузили полумесяц вместо креста над храмом Св. Софии. На самом деле все было не так просто. Не так быстро. И далеко не так «героически». Крах великой державы – не единовременное событие, а длительный и мучительный процесс. И если разобрать реальную историю «Второго Рима», то вдруг оказывается, что она во многом напоминает… историю «Третьего». России. Нет, я вовсе не хочу сказать о некой «роковой повторяемости» судеб или буквальных хронологических совпадениях. Тождества, конечно же, нет и быть не может. История различных государств зависит и от особенностей той или иной эпохи, и от международного окружения, национальных характеров, традиций, природных факторов и т. п.

Но Византия и Россия на путях своего развития проходили ряд сходных этапов. Действовали некие близкие закономерности. Руководители обеих держав добивались близких по сути достижений, но допускали и одинаковые просчеты. Совершали и аналогичные преступления. Соответственно, получались и похожие результаты. Вот я и предлагаю читателям взглянуть, каким образом Византия скатывалась к своему закату. Впрочем, «Византия» – термин условный. Сами граждане этой страны никогда так ее не называли, а только «Римской империей». И себя именовали «ромеями» – римлянами. Но, кстати, и это у двух стран оказывается общим. Поскольку Россия и ее народ сохранили название государства и этноним со времен Киевской Руси, надорвавшей силы в междоусобицах и добитой нашествием Батыя. И вокруг Москвы складывалась уже другая держава, формировался практически новый этнос, тем не менее, русские считали нужным обозначить родство и преемственность с древними княжествами.

Византийцы тоже. Но картина гибели Древнего Рима была куда более неприглядной, чем крушение Киевской Руси. Он сгнил изнутри. Ведь народ перестает существовать (а если разобраться, то, наверное, утрачивает и право на существование) когда мужчины не желают служить, а женщины рожать. С римлянами произошло именно это. Однодетные и бездетные семьи стали у них правилом, а не исключением. Граждане выбирали «безопасный секс», в том числе гомосексуальный, делали аборты. Приходили к убеждению, что в богатом Риме и без детской «обузы» весело жить. Чернь паразитировала за счет дармовых раздач, требовала «хлеба и зрелищ» и получала их. Средние слои паразитировали, становясь клиентами вельмож. А вельможи паразитировали по своему положению.

Проедали накопленные богатства. Убыль населения компенсировалась притоком людей с окраин, которым тоже хотелось «красиво пожить». Ну а армейская служба стала считаться делом недостойным, даже позорным. На нее нанимали «варваров» из сопредельных стран. Постепенно они заняли и командные посты. Ни о каком патриотизме у таких военных речи быть не могло. Думали лишь о собственных выгодах. Полководцы рвались к власти. Легионеры надеялись погреть руки при переворотах. Пошла сплошная череда цареубийств, смут, резни.

В начале IV в. в очередной серии гражданских войн выиграл Константин Великий, который догадался сделать опору на христианство. При прежних императорах новая религия была под запретом, подвергалась жесточайшим гонениям, но, не смотря ни на что, укрепляла свое влияние, росло число ее последователей – потому что в омерзительном месиве римского народа христианские общины являлись единственным пристанищем для честных и чистых душой людей. Только здесь они могли найти себе подобных, обрести высокие идеалы. Христиане не предавали, не строили заговоров, не развратничали, не воровали, стремились к праведной трудовой жизни. И с их помощью Константин попытался оздоровить империю. Еще одним шагом к оздоровлению стало перенесение столицы. Константин решил отмежеваться от клоаки, в которую превратился Рим, и заложил столицу на Босфоре, на месте городка Византий. В 330 г. произошло торжественное освящение города, получившего имя Константинополь.

Однако процесс распада государства эти меры не остановили. Кризис углублялся, связи между различными провинциями слабели, и в конце IV в. империя окончательно раскололась на Восточную и Западную. В данный период добавилось и Великое переселение народов – нашествия германцев и гуннов. Западная Римская империя была разгромлена и в 476 г. прекратила существование, на ее месте возникли «варварские» королевства. Восточная империя была недалека от подобной участи, очень сильно пострадала, но все же выстояла – она в меньшей степени была затронута разложением, в ней сильнее были позиции христианства.

И когда вся Европа погрузилась в хаос раннего Средневековья, как раз Византия осталась единственным «культурным оазисом», сохранившим и донесшим до будущих поколений наследие античной цивилизации. Она стала мировым оплотом и новой культуры, христианской. В том числе поддерживала Церковь на разгромленном нищем Западе, оказывая ей финансовую помощь, политическое покровительство, посылала богослужебную литературу, квалифицированных священнослужителей. Под эгидой византийских императоров прошел ряд Вселенских Соборов, способствовавших выработке единых христианских догматов и преодолевших церковные ереси.

А когда Восточная Римская империя оправилась от потрясений, она стала набирать силу, и в VI в. при Юстине и Юстиниане достигла нового блестящего расцвета. Возобновилось монументальное градостроительство. В Константинополе по единому плану была возведена целая система великолепных церквей, дворцов, общественных зданий. В том числе чудо архитектуры – знаменитый храм Св. Софии. Развивались наука и культура. В Византии жили и творили выдающиеся историки, географы, богословы. Была проведена полная кодификация римского права и возник «Кодекс Юстиниана» – который стал базой для всей последующей европейской юриспруденции. Полководцы одерживали победы, и под власть Константинополя вернулась значительная часть прежних римских владений. Возникла огромная держава, включавшая в себя Балканы, Северное Причерноморье, Крым, Западную Грузию, Малую Азию, Ближний Восток, Египет, Италию, Северную Африку, Сицилию, Сардинию, Корсику, юг Испании. Политическое влияние Константинополя распространилось на Аравию, Закавказье, Северный Кавказ, славянские земли. Флот Византии был самым мощным в Европе, господствовал на морях.

Правда, сказывались и «наследственные болезни». У России они тоже были – перенятая от Киевской Руси удельная система, преодолеть которую удалось далеко не сразу. У Византии «недугами», доставшимися от Рима, являлись избалованность граждан, амбиции аристократов, набор войск из чужеземцев. Что оборачивалось периодическими бунтами, мятежами. А эпоха была очень беспокойной. Вражеские нашествия следовали одно за другим. Не успевали отразить одних неприятелей, как появлялись другие. Поэтому некоторые завоевания оказались непрочными, были утрачены. И даже на Балканский полуостров, прорвав пограничные укрепления, хлынули славяне, расселяясь на местах, опустошенных готскими, гуннскими, аварскими, да и славянскими набегами. Часть племен постепенно «эллинизировалась», но во многих местностях Греции вплоть до XIX в. люди разговаривали на славянских языках. (Лишь после освобождения страны из-под турецкого ига англичане и французы, взявшие ее под «покровительство», повели целенаправленную «эллинизацию», дабы оторвать народ от России. Орудием в этой кампании стала греческая интеллигенция, получавшая образование на Западе. В школах был установлен только греческий язык, ученикам внушалось происхождение от древних эллинов, а память о славянских корнях была стерта).

Но Византия проявляла очень высокую жизнеспособность. С честью выдерживала все удары. А переселение славян смогла обратить в свою пользу. Они были куда более энергичными и боеспособными, чем прежнее население Балкан, и в VII в. великий реформатор император Ираклий воспользовался этим для коренной реорганизации армии. Отказался от системы наемничества и стал создавать «фемы» – они одновременно были административными областями и воинскими соединениями. В каждую фему входила определенная территория с городами и деревнями, содержавшими и выставлявшими определенное число воинов. Добилась значительных успехов византийская военно-научная мысль, в это время был изобретен «греческий огонь». Состав его не известен до сих пор, из сосудов-«сифонов» специальной конструкции, установленных на стенах крепостей или кораблях, выбрасывались струи горящей жидкости, которую нельзя было погасить водой. Благодаря этим изобретениям и реформам Ираклий нанес сокрушительное поражение Аварскому каганату, наголову разгромил могущественную Персию.

Византия стала камнем преткновения и для еще более сильных завоевателей, арабов. Они вообще считались непобедимыми, шутя захватывали государство за государством, и лишь на территории Восточной Римской империи их удалось остановить. Но в ходе тяжелых войн стали накапливаться проблемы другого рода – чужеземные влияния.

В Европе шло формирование общности, которую мы называем «Западным миром» – государств франков, лангобардов, бургундов, баварцев, англосаксов. И византийские владения в Италии – Венеция, Равенна, Калабрия, Тарент, Сицилия, все в большей степени косились на Запад. Автократическая власть императора их раздражала. Хотелось таких же феодальных «свобод», как в германских странах. Начал своевольничать и Рим. Папы все еще оставались подданными Византии, но они были и духовными пастырями в западных королевствах, имели в них церковные владения. Поэтому чувствовать себя независимо, уже пытались предъявлять претензии на исключительность. Указы преемников Ираклия – Константина III, Константа, Константина IV в Риме начали игнорировать или откровенно отвергать.

А с Востока проникали веяния другого рода. Персия традиционно была державой весьма веротерпимой. Ее шахи давали пристанище всем. Приняли евреев после разгрома римлянами Иудеи. Принимали еретиков всех мастей, эмигрировавших из Византии. В Иране гнездились каббалисты и гностики – предшественники масонов, тайные манихейские секты. Кстати, это немало способствовало расшатыванию самой Персии. Однако завоеватели-арабы толерантностью не отличались. Христиан и иудеев терпели, но облагали дополнительным налогом, язычников и зороастрийцев заставляли принять ислам, а сектантов-гностиков беспощадно казнили. И носители всех религий и идей хлынули в Византию.

Пошло ее разъедание изнутри. Население и армия заражались всевозможными лжеучениями. Аристократия и купечество грезили о «свободах» по западному образцу. Император Юстиниан II вознамерился было восстановить порядок суровыми репрессиями, но в 695 г. был свергнут. Началась полоса гражданских войн. В них погиб и Юстиниан, и еще целый ряд претендентов, усаживаемых на трон разными политическими группировками. Арабы не заставили себя ждать, отбирали города, осадили Константинополь. Однако поражения способствовали консолидации и прекращению междоусобиц, к власти выдвинулся популярный военачальник Лев III Исавр, который сумел разбить и отбросить внешнего врага.

Но… новый император оказался еретиком. Одни источники считали его евреем, крещеным только для видимости, другие – тайным приверженцем секты павликиан. В 726 г. он учинил настоящий идеологический переворот, провозгласив государственной политикой иконоборчество. Официально оно объяснялось необходимостью противостоять мусульманской пропаганде, обвинявшей христиан в «идолопоклонстве». Но фактически развернулась атака на христианство. Пошло варварское уничтожение святынь, преследования «иконопочитателей». В ответ полыхнули восстания, круто подавлявшиеся армией.

Многие православные эмигрировали. А для Рима иконоборчество стало прекрасным поводом отпасть от Константинополя. Подчеркну – поводом, а не причиной. Трещина уже была глубокой. Теперь же сам император дал прекрасный предлог папе Григорию отложиться от Византии и при этом считать себя правым. Отпали и другие итальянские владения. Правда, обретя «свободы», они утратили защиту Константинополя, их принялись захватывать соседи-лангобарды. Но Рим нашел выход в альянсе с державой франков. Ее властители из династии Каролингов взяли пап под покровительство, отвоевали для них персональное папское государство. А Рим за это поддержал свержение прежней франкской династии Меровингов, помог Каролингам стать королями, а затем подарил им и императорскую корону.

Так произошел раскол единого христианского мира на Запад и Восток. Еретическая Византия была поставлена как бы вообще «вне цивилизации». По сути, произошло то же самое, что в ХХ в. с Россией – тайная борьба против нее велась и раньше, но приход к власти большевиков стал для Запада поводом к открытой конфронтации и провозглашению ее «вне мирового сообщества». Хотя, повторюсь, речь можно вести только о сходстве процессов, а не о буквальных совпадениях. Ведь в России иконоборческая кампания была относительно кратковременной. Сталин уже в 1930-х гг. взял курс на ее прекращение – в 1936 г. запретил разрушение храма Василия Блаженного, в 1939 г. отдал приказ о прекращении гонений на священнослужителей. А в 1943 г. восстановил Московскую Патриархию, и только за несколько лет войны открылось свыше 10 тыс. новых приходов. Реанимировал иконоборчество лишь бывший троцкист Н.С. Хрущев, когда на всю страну осталось 7523 церковных прихода (из-за чего, например, верующие на Украине хлынули в ряды баптистов).

В Византии же эпоха иконоборчества затянулась более чем на столетие. При этом Лев III проводил свою политику все же в ограниченных масштабах, опасаясь народных возмущений.

Были уничтожены иконы в столичных храмах, казнено три десятка священнослужителей, многие сосланы. Куда круче взялся за дело его сын Константин V Копроним. «Копро» – по-гречески «дерьмо». Предание гласит, что при крещении, когда его погружали в купель, царевич обделался, тем самым дав себе имя. И «оправдал» его. При нем репрессии достигли уровня языческого Рима. В 761–765 гг. были разгромлены все монастыри в окрестностях Константинополя. Монахов убивали, истязали. Один из источников упоминает 340 монахов в столичной темнице Фиалы – без глаз, носов, ушей, с отрубленными руками, ногами.

Кульминацией бесчинств стало представление на ипподроме – монахов соединили попарно с монахинями и вели в позорном шествии, а зрители оплевывали их, били, швыряли камнями. Происходили публичные казни. Император разослал карателей и по провинциям. И, например, во Фракисийской феме его эмиссар, согнав всех монахов и монахинь в Эфес, объявил им: «Кто не хочет быть ослушниками царской воли, пусть снимет темное одеяние и тотчас возьмет себе жену, в противном случае будет ослеплен и сослан на Кипр». Некоторые покорились, другие были изувечены и погибли. Казнили граждан, пытавшихся прятать иконы или святые мощи. Монастыри уничтожались. Церковное достояние конфисковывалось. Храмы превращали в казармы, склады, конюшни.

Между прочим, представляется знаменательным, что современные масонские авторы всячески стараются обелить императоров-иконоборцев, расписывая, какими они были «просветителями», мудрыми законодателями. Но при сыне Копронима Льве IV репрессии стали слабеть. А его вдова св. Ирина, оставшись регентшей при малолетнем сыне, восстановила православие и в 787 г. провела VII Вселенский Собор, осудивший иконоборчество и утвердивший догматы иконопочитания. Впрочем, победа оказалась временной. Ересь по-прежнему господствовала среди военных, многие придворные и церковные иерархи получили свои посты при иконоборцах. В 802 г. св. Ирину свергли, а в 815 г. император Лев V Армянин вновь занялся искоренением иконопочитания.

Но теперь церковь была вооружена против ереси решениями Вселенского Собора, стойко сопротивлялась. И последовали очередные гонения, затмившие ужасы Копронима. Тем не менее, православие выстояло, выдержало все удары. А с другой стороны, внутренний разлад и неурядицы ослабляли империю. Она стала терпеть поражения. С севера ее принялись теснить болгары. Арабы отобрали у нее Сицилию, Крит, Кипр. В результате цари-иконоборцы потеряли авторитет даже в тех слоях населения, которые прежде были их главной опорой – среди военных, городской черни. В 843 г., когда умер император Феофил, его вдова св. Феодора, оставшаяся, как и Ирина, регентшей, уже беспрепятственно и окончательно смогла восстановить православие.

После чего Византия предприняла попытки реставрировать церковное единство, нормализовать отношения с Западом. Ан не тут-то было! Римские папы успели войти в роль единственных лидеров «христианского мира», активно участвовали в европейской политике, короновали королей – и ставили свою власть выше светской. Все уступки и компромиссы, предлагавшиеся Константинополем, оказывались недостаточными. Доходило до того, что под формальными предлогами папы не признали VII Вселенского Собора – чтобы иметь повод по-прежнему считать византийцев еретиками и клеймить за иконоборчество (которого уже не было). А саму Византию Запад соглашался признать разве что «неполноценным» партнером, «заблудшей овцой», вернувшейся в мировое сообщество.

Константинопольский патриарх Фотий, не только ученый богослов, но и прекрасный политик, хорошо понял, что вопрос этот отнюдь не церковный. Что Запад – заведомый враг Византии, поэтому любые попытки сближения обречены на провал. Ну а коли так, Фотий начал бить оппонентов их собственным оружием. Западные специалисты были менее квалифицированными, чем греческие, и при переводе Символа Веры на латынь в него попало слово «filioque» – в результате получилось, что Святой Дух исходит не только от Бога-Отца, но и от Сына. Фотий обвинил латинян в ереси. Блестяще опроверг претензии пап считать себя выше монархов. Признал ересью и утверждение Римской церкви, что христианство можно проповедовать только на трех языках, латыни, греческом и еврейском.

А в противовес «западному миру» Фотий начал создавать мировую «византийскую систему» – через распространение греческого православия. Стал укреплять связи с церквями Армении, Грузии, Сирии. Состоялась миссия св. Кирилла в Хазарию с крещением части жителей. Был осуществлен перевод Священного Писания на славянский язык, свв. братья Кирилл и Мефодий были направлены в Моравию. В 864 г. произошло крещение Болгарии, а потом и первое крещение русских князей. Такие действия Константинополя вызвали состояние, близкое к «холодной войне». Папа Николай I отлучил от церкви Фотия и всех священнослужителей, поставленных от него. Греки возмутились, в 867 г. созвали собор, объявивший вмешательство папы в дела Восточной Церкви незаконным и предавший Николая I анафеме. Между Западом и Востоком развернулась борьба за влияние на те или иные народы и государства.

Правда, и «византийская система», и западная были отнюдь не монолитными, рыхлыми, раздирались внутренними противоречиями. И политика константинопольских императоров оставалась неоднозначной.

Периоды противостояния с Западом перемежались новыми поисками альянсов – впрочем, безрезультатными. И все же при царях Македонской династии (867-1057 гг.) империя достигла нового расцвета, опять стала великолепным центром мировой культуры. Демонстрировала и военную мощь. Была завоевана Болгария, присоединены Сербия, Грузия, Армения, Абхазия, возвращены Сицилия, Кипр, Крит, часть Сирии. Вассалами Константинополя согласились признать себя многие арабские эмиры, итальянские города и княжества.

Однако на этом этапе стали сказываться и «болезни», причем уже не «наследственные», а, так сказать, «приобретенные». Коррупция, хищничество, протекционизм, засилье богачей-олигархов. Слабые монархи все чаще превращались в марионеток, которыми вертели временщики. А те цари, кто пытался укрепить центральную власть, прижать хапуг и магнатов, разоряющих народ – Роман Лакапин, Никифор Фока – быстро слетали с престола. Интриги и заговоры становились обычным делом. При дворе усиливалась борьба партий. Точнее – разных группировок толстосумов, стремящихся захватить царей под свое влияние и получить соответствующие выгоды. Оптимальными для них оказывались такие кандидатуры, как старушки-сестры Зоя и Феодора, которым олигархи меняли мужей-соправителей из числа своих родственников. Или личности вроде Константина Мономаха, проводившего жизнь в кутежах, без счета транжирившего средства на любовниц – передоверив государственные дела приближенным и не мешая им грести в свои карманы.

Подобные «нужды» правящей верхушки требовали средств. И чтобы добыть их, при Мономахе началось разрушение армии. Прежде жители приграничных провинций несли военную службу или содержали войска – эту повинность им заменили налогом. Было объявлено, что лучше иметь «профессиональную армию» и на собранные деньги привлекать наемников. Но наемники стоили впятеро дороже своих воинов. К тому же львиная доля поступавших средств выбрасывалась на столичные праздники, на развлечения двора. Или обогащала казнокрадов.

Ослабление обороноспособности сказалось очень быстро. Сицилию захватили разбойники-норманны. С востока последовало очередное нашествие – туроксельджуков, которые принялись разорять Грузию, Армению. С севера начались набеги печенегов. Но столичную верхушку это мало волновало. Она погрязала в «более важных» делах – тех же политических интригах, дележках теплых мест, поиске новых способов обогащения. Провинции и гарнизоны городов бросались на произвол судьбы. А армию олигархи теперь считали угрозой для себя, опасались мобилизовывать крупные силы.

Лишь через два десятилетия подобных безобразий очередной император Роман Диоген попытался восстановить приоритет государственных интересов, стал собирать войско против сельджуков. Но было уже поздно. Современник описывал тогдашнюю армию:

«Странное зрелище представляли эти столь знаменитые ромейские воины, храбрость коих подчинила Восток и Запад. Налицо было скромное число мужей, да и то одетых в рубища и удрученных скудостью, лишенных вооружения и вместо мечей и военного снаряжения имевших при себе колчаны и секиры, конники без коней… Давно уже цари не выступали в поход, поэтому у военных людей, как не несших действительной службы, отнято было содержание и денежные выдачи. Они имели робкий вид, не имели мужества и казались не способными ни на какое предприятие…»

В 1071 г. под Манцикертом сельджуки наголову разнесли византийцев. Правда, Роман сумел заключить с победителями приемлемый мир на условиях крупных денежных выплат. Однако столичным тузам стало жалко денег. Возмущение народа по поводу катастрофы они постарались перенацелить персонально на царя, низложили его и убили. Что, в свою очередь, возмутило армию. И началась междоусобица. Чем и воспользовались сельджуки, захватив Сирию и большую часть Малой Азии.

Византийская смута завершилась в 1082 г. – победил ставленник военных Алексей Комнин. Положение империи, окруженной врагами, было трудным. Но, надо сказать, далеко не критическим. Раньше бывало и хуже. Печенеги далеко уступали по силе аварам или болгарам – это были всего лишь беженцы, разгромленные и изгнанные из Северного Причерноморья половцами. А опасность со стороны турок была куда меньше, чем от персов или арабов – держава сельджуков мгновенно рассыпалась на эмираты, передравшиеся между собой. Фактически северные и восточные соседи только клевали границы разбойничьими набегами. Казна империи за века накопила столько богатств, что ее не смогли разворовать несколько поколений временщиков. Имелись и талантливые люди.

Но Алексей Комнин, ставший императором из-за популярности своих предков-военачальников, сам их качествами не обладал. Зато был убежденным «западником». И именно это обстоятельство стало для Византии еще одним гибельным фактором. Вместо мобилизации национальных сил царь принялся кардинально перестраивать внешнюю политику, стелиться перед Европой. Когда в Эпир вторглась банда норманнских пиратов, изгнать их помог флот Венеции. Из собственных интересов, ее пиратская база на Адриатике никак не устраивала. Но Алексей так возрадовался, что в порыве благодарности даровал венецианцам право беспошлинной торговли по всей Византии. Запустил иноземцев кормиться и размножаться.

А зимой 1091 г. стало известно, что готовят очередные набеги печенеги и сельджукский вождь Чаха. Алексей совсем запаниковал и обратился к папе и королям Запада с позорным посланием. Писал: «Империя христиан греческих сильно утесняется печенегами и турками… я сам, облеченный саном императора, не вижу никакого исхода, не нахожу никакого спасения… Итак, именем Бога умоляем вас, воины Христовы, спешите на помощь мне и греческим христианам. Мы отдаемся в ваши руки, мы предпочитаем быть под властью ваших латинян, чем под игом язычников. Пусть Константинополь достанется лучше вам, чем туркам и печенегам…» Манил деньгами, национальными богатствами, церковными сокровищами.

Кстати, помощи не потребовалось. В апреле того же года византийцы при помощи половцев разгромили и уничтожили печенегов. А Чаха был убит в сваре с другими сельджукскими вождями, его поход вообще не состоялся. Но император самозабвенно продолжал переговоры с Западом об «общих угрозах». И в 1096 г. началась «совместная контртеррористическая операция», известная как Первый крестовый поход. Правда, он проходил под флагом еще не демократических, а христианских ценностей, ну да какая разница?

На ромейской земле «союзники» в полной мере показали себя. Грабили, своевольничали, угрожали. Император же унижался и заискивал перед ними. При переговорах с норманнским князем Боэмундом привел его в комнату, где лежали кучи драгоценностей. Боэмунд ахнул: «Если бы мне владеть такими богатствами, то я давно бы повелевал многими землями». А Алексей пояснил, что все это предназначено ему в подарок, только пусть дружит с Византией. Разумеется, крестоносцы от халявных даров не отказывались. Без проблем побили разобщенных сельджукских эмиров, захватили Сирию и Палестину. Но соблюдать интересы Византии отнюдь не собирались. Ее представителя при крестоносной армии Татикия быстро выгнали вон. И угнездились на занятой территории полными хозяевами примерно так же, как нынешние американцы в Ираке.

Алексея и его преемников, Иоанна и Мануила Комнинов, урок ничему не научил. Их политика оставалась прозападной. Правда, пытались лавировать, играть на противоречиях – в ту пору римские папы, опираясь на итальянских норманнов, враждовали с германскими императорами. Но из дипломатических игр Комнинов ничего путного не получалось. Сближались с императорами, просили их нажать на Рим, чтобы папы прекратили враждебные грекам акции. Однако никакой помощи от Германии Константинополь не получал, зато злил пап, те натравливали норманнов совершать пиратские рейды. Или наоборот, начиналось сближение с Римом. Что раздражало германских императоров, и тоже с негативными последствиями. А вот между собой папам и германцам, несмотря ни на какую вражду, оказывалось договориться куда легче, чем с Византией.

«Друзья»-венецианцы, получив колоссальные привилегии, откровенно сели на шею, душили ромейскую торговлю. Иоанн Комнин при вступлении на трон отказался было подтвердить прежние пожалования, но Венеция тут же выслала флот, начавший разорять византийские берега. Иоанну пришлось вернуть привилегии, да еще и просить извинения, выплатить «компенсацию убытков». Комнины попытались ограничить засилье венецианцев другим способом – пустили в страну их конкурентов, пизанцев и генуэзцев, даровав и им огромные привилегии. Вышло еще хуже. В столице возникло три иноземных квартала, и не одна, а три своры хищников подминали византийские рынки.

Но и из таких уроков выводов не делалось. Комнины окружали себя советниками и консультантами из иностранцев. Вводили западные моды в одежде, западные развлечения наподобие рыцарских турниров. Перестраивали и администрацию на западный манер. Если раньше наместники-архонты были назначаемыми чиновниками, то теперь они получали куда более широкие права. Все меньше считались с «федеральным центром», превращаясь в подобие наследственных герцогов.

Внешне казалось, что именно при Комнинах Константинополь достиг вершины расцвета и благосостояния. Гавань переполняли чужеземные суда. Ширилась торговля. Состоятельные люди покупали импортные костюмы, ткани, диковинки, предметы роскоши. Сам город рос, развернулось грандиозное строительство – вельможи-взяточники, иностранцы, отирающиеся при них посредники, нувориши спешили отгрохать себе новые дворцы, виллы, персональные церкви.

Отдуваться за все доводилось простонародью. Комнины раз за разом проводили финансовые, налоговые реформы – под благими предлогами «упорядочения», «справедливости». Но эти реформы неизменно ударяли по карману бедные слои населения. Мало того, для сбора налогов тоже была внедрена западная система: их стали сдавать на откуп частным лицам. За что они имели право взимать дополнительно 14 % в свою пользу. Теоретически. А практически это выливалось в жульничества и беззакония. Откупщики-налоговики за взятки занижали суммы, причитающиеся с богатых, и перераспределяли на бедных, обсчитывали, обирали людей.

Провинция стала разоряться. Деревни пустели и забрасывались. А города приходили в упадок и заселялись инородцами – арабами, армянами, персами, евреями. Они умели «подмазать», найти общий язык с откупщиками, архонтами, скупали за бесценок недвижимость и землю, образовывая свои колонии. Ну а византийское население правдами и неправдами начало перетекать в столицу. Тут уровень жизни был совсем другим, и только здесь можно было безбедно прокормиться при тех же «инофирмах», на стройках, в порту, в услужении богачей, в преступной среде. Константинополь превратился в гигантский мегаполис-паразит, высасывающий соки из собственной страны. Значительная доля этих средств утекала за рубеж, но часть оседала в столице, что и обеспечивало видимость процветания.

Конечно, зрело недовольство. Чем пользовались проходимцы, рвущиеся к власти. В 1182 г. Андроник Комнин, объявив себя поборником народных интересов, сверг и убил своего племянника Алексея II. В 1185 г. его под тем же лозунгом скинул с престола Исаак Ангел. Но лучше не становилось. Только хуже. При Ангеле, по словам современников, «должности продавались, как овощи», «не только торговцы, менялы и продавцы платья удостаивались за деньги почетных отличий, но скифы и сирийцы за взятки приобретали ранги». Доходило до того, что начальник тюрьмы Лагос выпускал воров и разбойников с тем, чтобы ему отстегивалась часть добычи. И жалобы на него царь оставлял без внимания. А когда население столицы, терроризируемое бандитами, взбунтовалось, император позволил Лагосу сбежать.

Во внешней политике Ангелы оставались такими же западниками, как Комнины. Хотя Запад другом Константинополя так и не стал. Не прекращал пропагандистскую войну – например, все неудачи крестоносцев объяснялись «византийскими происками». Начались и «бархатные революции». Крестоносцы инициировали отделение от империи армянской Киликии. А в 1189 г. состоялся Третий крестовый поход, один из его руководителей, Фридрих Барбаросса, тоже числился в «союзниках» Византии, но по пути, в Нише, провел переговоры с сербами и болгарами. Пообещал покровительство, если они захотят самоопределиться. Правда, сам Барбаросса вскоре утонул при переправе через р. Салеф. Но и моральной поддержки Запада оказалось достаточно. Сербия и Болгария вышли из-под власти Константинополя. Отделилась и Лазика, населенная грузинами – провозгласила «Трапезундскую империю». Да и архонты византийских провинций постепенно стали вести себя независимо, учреждали собственные налоги и законы, даже вели войны друг против друга.

После чего последовала и оккупация… На Западе четко отслеживали политические дрязги в Константинополе. Оставляя за собой право, кого из властителей признать «законным», а кого нет. Подходящий момент настал в 1095 г. Исаака Ангела сверг его брат Алексей III (опять под предлогом защиты прав народа). А Исаака он ослепил и вместе с сыном Алексеем, заточил в темницу. И римский папа Иннокентий III с венецианским дожем Дандоло уже с 1098 г. принялись готовить Четвертый крестовый поход – на Византию. Организовали его в 1203 г. Тут же объявился и царевич Алексей, весьма кстати бежавший из тюрьмы (наверняка не без внешней помощи). Безоговорочно подписал кабальные обязательства о «вознаграждениях», и крестоносцы выступили как бы в защиту его прав.

Их было очень мало, всего-то 20 тыс.! Но оказалось, что у Византии уже практически нет армии. И флота нет, адмирал Стрифн разворовал и распродал корабли, строевой лес, парусину, якоря. При неизвестных обстоятельствах было уже утрачено и византийское «оружие массового поражения», греческий огонь. Горстка крестоносцев смогла беспрепятственно высадиться, стала грабить пригороды Константинополя.

Его население составляло полмиллиона! Но избалованные столичные жители вместо обороны предпочли бунтовать и митинговать. Сперва решили ликвидировать повод иноземного вмешательства. Изгнали Алексея III, вернув на трон Исаака и приехавшего с рыцарями Алексея. Но крестоносцы не уходили – они же не зря запаслись обязательствами об огромных выплатах, заведомо нереальных. А когда послушные правители Константинополя принялись для этого трясти деньги из подданных, те обиделись и снова восстали. Исаак с сыном погибли, на престоле очутился некий Алексей Дука.

Что ж, предлог получился достаточным – крестоносцы пошли на штурм. Сорганизоваться для отпора горожане так и не смогли. Их лидер Дука удрал. В храме Св. Софии молодые аристократы избрали императором Феодора Ласкаря, но и ему осталось только бежать. Крестоносцы ворвались в столицу почти беспрепятственно. Убивали мало, разве что под горячую руку, больше грабили. Зато уж грабили капитально – дворцы, дома, церкви. Из жителей отбирали молодых и красивых для продажи в рабство, а остальных обдирали до исподнего и выгоняли на все четыре стороны. Причем один из беженцев, историк Никита Хониат описывал – когда толпы ограбленных полураздетых людей побрели по дорогам империи, жители провинции над ними смеялись и издевались. Дескать, так вам и надо, «зажравшимся» константинопольцам. И Хониат приходил к грустному выводу – да, мол, столица «слишком много пила молоко народов»… Знаете, прочитал об этом, и стало не по себе. Невольно представил разницу между нынешней Москвой, вошедшей во вкус жизни по «западным стандартам», и провинциальной нищетой, которая начинается даже не где-то в далекой «глубинке», а сразу за Московской Кольцевой дорогой. Подумалось – ведь если, не дай Бог, случился бы захват столицы вражеским десантом, то наверное, отношение к москвичам было бы таким же. Разве не так?…

Ну а на месте Византии возникла Латинская империя. Но судьба разных провинций была различной. Жители Фракии (те, что смеялись над константинопольцами), вскоре сами ощутили руку завоевателей. Их обирали, обращали в крепостных. И они метнулись под покровительство к болгарам. Все же «родные», столько времени в одном государстве были. Болгары и впрямь пришли, крепко потрепали латинян. Но и для фракийцев отнюдь не стали «братьями=освободителями», так разорили их и насильничали, что люди кинулись обратно к латинянам – чтоб защитили от болгар.

В Македонии местные архонты просто перешли на сторону захватчиков. В Средней Греции было много торговых и ремесленных городов, в которых господствующее положение занимали евреи и армяне – они охотно открывали ворота крестоносцам. А пробовавший наладить оборону архонт Лев Сгур еще при Ангелах зарекомендовал себя вымогателем и бандитом, содержал собственные отряды разбойников, поэтому народной поддержки он не получил. В Пелопоннесе несколько архонтов враждовали между собой, и их легко раздавили. Очагов сопротивления возникло всего два. Одним стал Эпир. Здешний правитель Михаил Ангел Комнин Дука, опираясь на албанцев и славян, удержался в горах. Его наследник Феодор провозгласил себя царем, значительно расширил владения, отбирая их у латинян, но поссорился с болгарами, претендовавшими на те же земли, и был разгромлен ими. Вторым центром стала Малая Азия. На эту окраину византийское правительство давно махнуло рукой, защиту подданных от сельджукских набегов не обеспечивало. Но (в отличие от современной России) хотя бы не мешало обороняться самим. И жители приграничья превратились в подобие казаков, умеющих владеть оружием, самоорганизовываться. К ним-то и попал бежавший из Константинополя Феодор Ласкарь. Сперва, впрочем, был принят враждебно. Города не впускали его, самостийные архонты не желали подчиняться. Однако следом двинулись крестоносцы, и Феодор стал центром консолидации национальных сил. В боях рыцарская конница одолевала его ополчение. Но партизанской борьбы не выдерживала и изгонялась вон.

Мало того, Ласкарю пришлось воевать еще и с турками, со своими же сепаратистами-архонтами, с Трапезундской империей – которая заключила союз с крестоносцами, дабы хапнуть малоазиатские земли. Однако случилось, казалось бы, невероятное. Побеждали всех! И возникла Никейская империя, где вдруг воскресло былое величие ромеев. Только лишь из-за того, что Феодор сумел создать поистине народное царство. И сам стал народным царем. В Никею потекло православное духовенство, поскольку оккупанты насаждали католицизм, была восстановлена патриархия. Сюда устремлялись патриоты, лучшие культурные силы.

А особенного расцвета Никейская империя достигла при преемнике Феодора Иоанне Ватаци (1222–1254). Оказалось, что прежде запущенная и разоренная окраина может быть богатой! Ватаци провел хозяйственные реформы, на конфискованных у изменников и пустых землях создал государственные хозяйства, дававшие огромный доход. Повел политику поддержки крестьян, уменьшил налоги, лично контролировал их сбор. Никея стала крупнейшим экспортером сельскохозяйственной продукции. Результат был впечатляющим – когда государству требовались расходы, золото вывозили из казны мешками, на караванах мулов.

Держава приобрела огромный вес на международной арене. Вступила в союзы с Болгарией, германским императором. Даже татаро-монголы, сокрушив сельджуков, на Никейскую империю не пошли, заключили с ней договор о мире и дружбе. Ватаци допустил в свои порты и итальянцев, но ввел закон – всем подданным под страхом «бесчестья» предписывалось пользоваться только изделиями отечественного производства. Был создан мощный флот, для защиты от соседей построена система крепостей со складами оружия. На службу в богатую Никею стали переходить и западные рыцари! Хотя основой оставалась национальная армия. Войска Ватаци совсем очистили от крестоносцев Малую Азию, переправились в Европу, заняли Фракию, Македонию. Штурмовать Константинополь Ватаци не спешил во избежание больших жертв. Считал, что он никуда не денется, рано или поздно падет.

Но политикой «народных царей» была очень недовольна знать, магнаты – ведь при Ласкарях выдвигались не родовитые и богатые, а способные. Неоднократно возникали заговоры. Третий император этой династии Феодор II в 1258 г. скончался от странного недуга. Очевидно, был отравлен. Знать тут же учинила переворот. Музалон, регент при 8-летнем царевиче Иоанне, был убит, его место занял глава заговора Михаил Палеолог.

А в 1261 г. случилось то, чего давно ждали. Никейский отряд всего из тысячи всадников ехал по другим делам, попутно узнал, что охрана Константинополя слаба, и внезапным налетом захватил город. Но… это стало началом не возрождения Византии, а ее агонии. Въехав в столицу, Михаил Палеолог на волне торжеств провозгласил себя единовластным императором, а мальчика Иоанна велел ослепить и заточить. Что вызвало волну возмущения, патриарх Арсений отлучил Михаила от церкви, а малоазиатские «казаки» восстали. Но царь уже успел сформировать наемное войско, привлек турок и подавил мятеж жесточайшей резней населения.

Перенос столицы ознаменовал и резкий поворот в политике. Вернулись на круги своя прежние византийские нравы, амбиции, злоупотребления. Царь транжирил огромную казну, накопленную Ласкарями, на восстановление былого имиджа Константинополя, своего двора. У руля государства снова оказались магнаты, олигархи, жулики. Восстановилась и западническая ориентация. Только вместо венецианцев Михаил зазвал генуэзцев – и рядом с Константинополем возник их экстерриториальный город Галата. А оппозиционного патриарха император сместил, обратился в Рим и в 1274 г. заключил с папой первую, Лионская унию. На тех православных, кто отказывался признать ее, обрушились репрессии.

Результаты были плачевными. Западные короли Византию все равно не признали, поддерживали латинские княжества, сохранившиеся в Греции. Зато Михаил смертельно поссорился с Болгарией и Сербией. В эти страны пошло повальное бегство православного византийского населения. После смерти Михаила в 1282 г. его сын Андроник II постарался выправить положение. Расторг унию. Но выяснилось, что его отец успел растратить всю казну. Андронику пришлось расформировать флот, сокращать армию, и вернуть прежние владения Византия так и не смогла.

Усугубило разброд и то обстоятельство, что Палеологи в угоду знати ослабили централизацию – переняли от Латинской империи систему феодальной раздробленности. И на Балканах пошла полная мешанина. Ромеи, сербы, латиняне, болгары увязли в драках друг с другом. Причем у латинских баронов шли свои разборки, у сербов, болгар, византийцев тоже, заключались самые причудливые союзы. То латинские князья признавали себя вассалами Палеологов, то ромейские архонты или претенденты на престол вступали в альянс с врагами Константинополя.

А в это время в Малой Азии возникла новая турецкая общность – османы. В отличие от сельджуков (и византийцев), они строго поддерживали политическое единство, дисциплину. Они охотно инкорпорировали в свою среду посторонних, если те принимали османские порядки. Никакого «турецкого завоевания» империи фактически не было. Османы просто начали заселять пустующие земли. Которые обезлюдили сами Палеологи, уничтожив восставших «казаков». Остатки местного населения добровольно переходили в ислам и умножали ряды турок – ведь Константинополь только драл с них три шкуры, не давая взамен ни безопасности, ни справедливости, ни порядка, а в рядах османов люди получали защиту, чувство общности, спайки.

Правительство этот процесс поначалу не тревожил. Оно было занято проблемами «европейской политики», борьбой с соперниками на Балканах. Османы же казались не опасными и весьма полезными – за неимением национальной армии Палеологи привлекали их для участия в своих войнах. Но в 1354 г. турки на лодках вдруг переправились через Дарданеллы, обосновались в Галлиполи и… стали заселять Фракию и Македонию, перед этим опустошенные гражданской войной между Иоанном V Палеологом и Кантакузином. Только тогда правительство схватилось за головы, но сделать уже ничего не могло. К османам стали переходить греческие архонты, превращаясь в турецких беев. Или даже сохраняя христианство – султаны в то время были веротерпимы. Без боя сдавались города и оказывались в выигрыше. Например, захолустный Адрианополь (Эдирне) с 15 тыс. жителей султан Мурад сделал своей столицей, и вскоре он разросся в роскошный центр с населением 200 тыс.

О том, до какой степени упал престиж византийских императоров, говорит поездка Иоанна V в Европу – молить о помощи. В 1369 г. он явился в Рим. Не лично, а через секретарей представил грамоту о согласии принять унию. Лишь после этого папа принял его, позволил поцеловать туфлю и принести присягу на верность. Потом Иоанн отправился к французскому двору, но ничего не добился, кроме новых унижений. А на обратном пути венецианцы арестовали императора за долги. Благо сын Мануил выручил, прислал денег.

Ну а когда Иоанн вернулся, султан цыкнул на него и указал: то, что за стенами Константинополя – твое, а вне стен – мое. И император смирился. Признал себя вассалом Мурада, стал платить дань. Даже участвовал в походах на свои же города, которые не желали сдаться султану. Турки поочередно подчиняли враждующие между собой балканские народы. Сперва болгар, затем разделенных на четыре княжества сербов – только один раз они смогли объединиться, но были разгромлены в 1389 г. на Косовом поле.

У Палеологов же остались лишь Константинополь, Морея и еще несколько клочков владений. О национальном сопротивлении в Византии теперь даже не помышляли. Шла борьба между пораженческой «туркофильской» партией и «западнической», уповавшей на спасение со стороны Европы. Государство, несомненно, погибло бы на полвека раньше, когда «западники» понадеялись на антитурецкий крестовый поход. Однако султан Баязид в 1396 г. разбил рыцарей под Никополем и осадил изменивший Константинополь. Спасла случайность – из Азии вторгся другой завоеватель, Тимур Тамерлан, и сокрушил Баязида. При этом император Мануил признал себя вассалом Тимура, согласился платить ему такую же дань, как султану. Но Тамерлан ушел, а турки остались.

История последних Палеологов представляет собой вообще жалкое зрелище. Они продавали оставшиеся у них города и острова, продавали формальные права на земли, которыми уже не владели. Императоры, их братья и сыновья грызлись между собой за уделы. Судились у султана, жаловались ему друг на друга и подкупали визирей, чтобы добиться решений в свою пользу. Западная ориентация очередной раз взяла верх при Иоанне VIII. Была отправлена огромная делегация в Италию, и в 1439 г. вторично заключена уния, Флорентийская.

Но и это ни к чему хорошему не привело. В Европе начиналась «Эпоха Возрождения», и в Риме уже царило полное разложение нравов. На папском престоле оказывались взяточники, гомосексуалисты, убийцы. Лоренцо Медичи называл Рим «отхожим местом, объединившим все пороки», а Петрарка писал: «Достаточно увидеть Рим, чтобы потерять веру». О том, до чего докатилось католичество, в Византии знали. Большинство населения и священников унию отвергло, от нее отреклись даже те иерархи, которые подписали ее. Вместо национального единения получился раскол. В главный храм Св. Софии народ перестал ходить. Дошло до того, что униатский патриарх Григорий Мелиссин предпочел сбежать в Рим, а замену ему не решались поставить, и в критический момент страна осталась без патриарха.

Этим пользовались турки, объявили себя покровителями православия. Пользовались и проходимцы – царевич Дмитрий провозгласил себя главой православной партии и под этим поводом просил у турок посадить его на престол (хотя одновременно заключил тайный договор с латинянами об оккупации остатков Византии). Ну а Запад никакой реальной помощи не оказал. Правда, папы подталкивали европейских королей выступить против турок, но собственные средства тратить не спешили, расходуя их на строительство в Риме, на свой двор и развлечения.

Последним императором Византии стал Константин XII – храбрый солдат, но политик никакой. Он тоже рассчитывал на поддержку Европы. А в 1451 г., когда умер султан Мурад II, переоценил внутренний разлад у османов, попытался шантажировать нового монарха Мухаммеда II, угрожая принять сторону его конкурентов. Но султан быстро навел порядок среди подданных и решил наконец-то ликвидировать гнездо интриг, торчащее посреди его владений. В 1453 г. турки обложили Константинополь с суши и моря.

Западные «друзья», венецианцы и генуэзская Галата, поспешили заверить султана в своей лояльности, чтобы их владений не трогали. Не подали помощи и братья императора Фома и Дмитрий, деспоты уделов в Морее – они в это же время, призвав в союзники турок, пытались отхватить земли у албанцев. Когда же Константин призвал к оружию население столицы, из 200 тыс. жителей откликнулось лишь 5 тыс. Византийцы совсем утратили воинский дух, даже и не представляли себя в роли солдат. Кроме добровольцев, на оборону вышли дружина наемников и отряд из иностранных моряков – вместе 2 тыс. Эта горстка сражалась доблестно, отбила несколько атак. Но силы были слишком неравны, ряды защитников таяли, а замены им не было. 29 мая турки ворвались в город. Император и его соратники погибли. А остальные жители на самозащиту оказались уже не способны. Забились по домам и ждали, когда их кто-нибудь выручит или вырежет. Их и вырезали, а 60 тыс. продали в рабство. После чего Мухаммед II без труда раздавил осколки империи в Морее и Трапезунде.

Но обвинять турок, что они «варварски» уничтожили великую Византию, совершенно беспочвенно. Ее погубили собственные правители, олигархи, воры, апатия и деградация населения. Даже Константинополь достался завоевателям в полном упадке. Большинство дворцов, храмов, общественных сооружений уже давно лежало в развалинах – для их ремонта не находилось ни средств, ни желания. Островки обитаемых кварталов перемежались обширными пустырями и зонами руин, заросших травой и кустарником, где пасли коз и овец. Красивые большие дома успели смениться неуклюжими грубыми лачугами. Для их постройки жители воровали камни и кирпичи из аварийных памятников архитектуры. Мрамор пережигали на известку. Древние медные и бронзовые статуи переплавили на монеты. Так что турки отнюдь не разрушали Константинополь, а наоборот, заново его отстраивали, превращая в свой Стамбул.

Что ж, Византия – это «дела давно минувших дней». Куда печальнее, что история повторяется. И наш «Третий Рим», увы, следует по пути «Второго». Причем находится сейчас где-то на уровне эпохи Комнинов, а то уже и Ангелов. После чего, напомню, последовали распад, интервенция, кратковременное национальное возрождение и окончательная катастрофа. Но пойдет ли Россия и дальше по этой дороге в пропасть, суждено ли Москве извлечь уроки из горького опыта Константинополя, конечно же, будет зависеть не от «роковых совпадений». А от самих россиян.

Ордынское иго: скрытые технологии

Киевская и Владимирская Русь сама подорвала свои силы, заразившись эгоизмом и корыстью. Удельные князья вели себя, как западные графы и герцоги, растаскивая державу. Бояре уподобились западным баронам, силясь манипулировать князьями. В ослеплении усобиц забыли, кто свои, а кто чужие. Приводили на Русь половцев, венгров, поляков, литовцев. Полоцкие князь легкомысленно пустили в Прибалтику немцев и уже не смогли их выпроводить. Господь сурово предупредил Русь о последствиях – позорным побоищем на Калке в 1223 г. Нет, урок не пошел впрок. Резались пуще прежнего, предавали.

В 1237 г. нахлынули орды Батыя. Но разобщенность дошла до такой степени, что князья даже не попытались объединяться. Мало того, продолжали разборки друг с другом. Татаро-монголы сожгли Рязань, шли на Владимир, а у великого князя Юрия Всеволодовича не было войск. Год назад полки ушли с его братом Ярославом на юг, сражаться за Киев и Прикарпатье. Узнав о разгроме родного края, Ярослав возвратился на руины и пепелища, но нашлись другие охотники, так и рубились, пока не пришел их черед.

Зато Запад попытался воспользоваться ситуацией. Даниил Галицкий и Михаил Черниговский помчались в Польшу и Венгрию, просили помощи. Не тут-то было. Короли рассуждали: пускай татары посильнее измочалят русских, чтобы прибрать к рукам их земли. А папа Григорий IX, едва получив известие о нашествии Батыя, тогда же, в декабре 1237 г., объявил крестовый поход «против язычников и русских».

Дело выглядело беспроигрышным. Русь разгромлена, объединились Ливонский орден, Дания, Швеция, а в Пскове и Новгороде у них имелась влиятельная «пятая колонна».

Но и европейцы просчитались. Батый отнюдь не стал их союзником. Вслед за русскими, обрушился на них. Причем татары оценивали западных противников куда ниже, чем Русь. В нашей стране действовали единой армией, разделялись лишь тогда, когда сопротивление было сломлено. При вторжении в Европу Батый сразу пустил войско несколькими корпусами. Один из них уничтожил польско-немецкую армию при Лигнице, в знак победы в Монголию отослали 9 мешков правых ушей перебитых рыцарей. Второй корпус истребил венгерскую армию при Шайо.

Но, опустошив Центральную и Южную Европу, татары вернулись в причерноморские и волжские степи, Батый выбрал их для своего улуса (удела) в составе Монгольской империи. Возникла Золотая Орда. К князьям поскакали ханские гонцы: требовалось покориться, платить дань. Что ж, и на этом Запад пытался сыграть. К князьям зачастили посланцы из Рима. Папа сулил любую помощь за подчинение православной церкви и войну с Ордой. На приманку поддался Даниил Галицкий. Чем это закончилось, сказано выше: никакой реальной поддержки князь не получил, Галицко-Волынское княжество было совершенно разорено, и вскоре его поделили литовцы с поляками. Владимирский великий князь Ярослав и его сын Александр Невский осознали, что противостоять победителям в данное время невозможно. Воевать – значило окончательно погубить Русь, а плоды пожнет Запад. На папские уговоры они не клюнули и выбрали другой путь, подчиниться хану. Сейчас распространилась модная теория, что никакого татарского ига и не было, сложился взаимовыгодный симбиоз Орды и Руси. Кстати, это было бы закономерно. Кочевники-монголы в разных странах перенимали более высокую культуру покоренных народов – китайскую, среднеазиатскую, персидскую, постепенно сближались с коренным населением. Но с Золотой Ордой этого не произошло, и период более-менее приемлемого сосуществования с Русью был довольно коротким, в правление св. Александра Невского, Батыя и его сына Сартака. Возобладали совсем другие процессы.

Чтобы разобраться в них, надо вспомнить, что в VII–X вв. на юге нынешней России существовала могущественная держава, Хазарский каганат. Ее столица Итиль в низовьях Волги стояла на перекрестке важнейших торговых путей, в Хазарии принялась верховодить мощная купеческая группировка, государственной религией стал иудаизм, каганат обложил данью многие народы, был главным поставщиком рабов на мировые рынки. В 965 г. Святослав Игоревич сокрушил Хазарию, стер Итиль с лица земли. Уцелевшие хазары передались в подданство шаху Хорезма, приняли ислам. Часть купцов угнездилась в черноморских городах под крылышком Византии. Они попрежнему промышляли работорговлей, скупали пленных у печенегов и половцев, нападавших на Русь.

Но Византия захирела, отдала города Крыма и Приазовья венецианцам и генуэзцам. Хорезм попал под власть Золотой Орды. А ее столица Сарай встала почти в тех же местах, где Итиль. На «перекрестке» Великого Шелкового пути, дорог по Волге, Дону. К ханской ставке потянулись хорезмийские и крымские купцы. Причем итальянцы только управляли черноморскими городами, купцы оставались местные. Венецианский уполномоченный, руководивший здешними колониями, носил недвусмысленный титул «консул Хазарии». А генуэзскими колониями руководил коллективный орган «оффициум оф Хазарие». И Орда стала превращаться в подобие Хазарского каганата.

Купеческая группировка набрала в Сарае огромный вес. Сартак, склонный дружить с русскими и принявший христианство, был отравлен. На ханский престол взошел ставленник толстосумов, мусульманин Берке. Он начал строить новую великолепную столицу, денег ему выделяли сколько угодно. А расплатиться было легко, Берке начал отдавать сбор дани на откуп.

Летописи сообщают, что в русских городах появились «бесермены и жиды», драли с людей три шкуры, уводили в рабство, «у кого денег нет, у того дитя возьмут, у кого дитяти нет, у того жену возьмут, у кого жены-то нет, того самого головой возьмут». Эти бесчинства вызвали восстания, многих откупщиков перебили. Св. Александр Невский сумел доказать хану, что виноваты сами хищники, уговорил отменить систему откупов, поручить сбор дани владимирским великим князьям. Вполне возможно, что купцы отомстили ему. Существует убедительная версия, что князь был отравлен.

Теневые олигархи сохраняли в Орде немалое влияние. Ханы, неугодные им, быстро расставались с троном и жизнью. Тохта, поссорившийся с генуэзцами и разрушивший их город Кафу (Феодосия), был убит, как и его наследник Ильбасмыш. На престол возвели Узбека. И он-то купцов удовлетворял в полной мере. Был ревностным мусульманином, что открывало дороги на рынки Востока. Но и с католиками дружил, переписывался с папой, в его правление в Сарае возникло больше десятка латинских костелов и монастырей. Узбек несколько раз повышал дань с Руси, взыскивать недоимки отправлял «лютых послов» – с отрядами, грабившими и набиравшими за долги невольников. По малейшему поводу хан бросал на подвластные княжества карателей, и живого товара приводили более чем достаточно.

Симбиоз татарских ханов и западных работорговцев действительно оказался плодотворным. Золотая Орда стала главным мировым поставщиком рабов, а генуэзские и венецианские корабли бойко развозили их за моря. Великий гуманист Петрарка в эти годы восторженно писал, что у него «сердце радуется» от изобилия дешевых русских рабов – дескать, куда ни пойдешь, «всюду слышна скифская речь». Но сбывали не только в Италию. Основные центры международной торговли в ту эпоху лежали на Ближнем Востоке. Сюда выводили караванные и морские пути из Китая, Индии, Персии. Итальянцы дружили с властителями здешних стран, мамлюкскими султанами Египта, держали тут фактории, курсировали их флотилии. В черноморских портах набирали полные трюмы рабов, в Сирии и Египте продавали, обращали выручку в драгоценные камни, пряности, шелк, и следовали в Западную Европу, где перец и гвоздика были на вес золота. Кстати, именно эти прибыли обеспечили расцвет итальянского Возрождения, капиталы первых крупных банковских домов Европы.

Сын Узбека Джанибек благоволил к Московской Руси, предоставлял льготы, а к генуэзцам предъявил серьезные претензии по поводу их хищничества и жульничества, объявил войну, осаждал Кафу. Что ж, он внезапно разболелся, а придворные подсказали его наследнику Бердибеку – надо бы прикончить отца. Но Орда уже больше столетия сосала соки из окрестных народов, культивировала жестокость, алчность, беспринципность. Теперь гнойник прорвался. Пример переворота стал заразительным, нашлись другие желающие. Грянула «великая замятня». Вмешались сородичи, татары Синей и Белой орд. Золотоордынцы избаловались, разложились. Синеордынцы и белоордынцы кочевали в степях Сибири и Приаралья, оставались суровыми и неприхотливыми пастухами и воинами. Золотоордынцев они презирали, но завидовали их богатствам. Татарская держава раскололась.

Это открыло возможности для освобождения Руси. В XIII–XIV вв. в нашей стране была популярной библейская история о Вавилонском пленении. Господь покарал за грехи Иудею, отдал под власть нечестивого царя. И пророки предупреждали, что противиться Божьему наказанию нельзя, его надо принимать со смирением. Но пленение не вечно, надо лишь преодолеть собственные грехи. Мера зла исполнится, и Вавилонское царство падет. Казалось, эти предсказания исполняются. Московское правительство во главе с великим князем Дмитрием Ивановичем и святителем Алексием постепенно, но неуклонно избавлялось от зависимости.

А золотоордынцев объединил вокруг себя темник Мамай – марионеточных ханов он ставил и менял сам. Его опорой стала сарайская купеческая группировка и давние партнеры Орды, генуэзцы. С венецианцами они отчаянно конкурировали, враждовали, и Мамай поучаствовал в их разборках, захватил для Генуи венецианскую Тану (Азов). И как раз купцы подталкивали Мамая на Русь. Приток живого товара уменьшился, Москва платила лишь символическую дань, а то и вообще не платила.

Всемогущего временщика настраивали прижать русских по-настоящему. Но карательных экспедиций было уже недостаточно, их громили. Русь требовалось покорять заново, как при Батые. Купцы давали на это деньги, позволяя нанимать несметное войско, Мамаю предоставили генуэзскую пехоту, она считалась в Европе лучшей. Расходы должны были окупить себя рабами, добычей, хан расплатится с кредиторами откупами, а генуэзцы раскатали губы получить монополии на торговлю русскими мехами, воском.

Но для русских Куликово поле стало тяжелым и страшным подвигом покаяния. Предки разделились, разрушили державу и отдали чужеземцам. Потомки объединились и искупили их грех своими муками и кровью, опрокинули врага. Мамай проиграл и сопернику, хану Синей и Белой орд Тохтамышу. Золотоордынцы уже привыкли предавать, перекидываться на сторону сильнейшего. Темник бежал к друзьям-генуэзцам, но кому был нужен проигравший, несостоятельный должник? Купцам требовалось наводить мосты с победителем, теперь поставки невольников ожидались от него. А Мамаем легко пожертвовали, убили.

Та же самая торговая группировка принялась рулить при дворе Тохтамыша, взяла его под контроль через мурз и вельмож. И нацелила сделать то, что не удалось Мамаю, в 1382 г. сжечь Москву, привести Русь к покорности. Но эта же группировка погубила Орду. Поссорила хана с его давним благодетелем и покровителем, властителем Средней Азии Тимуром Тамерланом…

Этот завоеватель создавал новую великую державу. Пустынные степи были ему не нужны, Тамерлан на них не претендовал. Ему было лишь важно, чтобы кочевники не совершали набегов на его города. Поэтому в татарских усобицах он поддержал Тохтамыша, предоставлял ему средства, войска. Если у степняков будет царствовать друг, северная граница станет спокойной, можно будет сосредоточить силы для покорения других государств. Тимур был последним, кто пытался возродить величие исламского мира, погрязшего в пороках и приходящего в упадок. Сурово преследовал ереси, половые извращения, наводил твердый порядок.

Но в период ордынских усобиц сместились торговые пути, прошли через державу Тамерлана, Бухару и Самарканд. Сарайская и итальянская группировки мечтали вернуть пути в прежнее русло. А для этого надо было разрушить среднеазиатские города. Кроме того, во время замятни Тимур прибрал под свою власть Хорезм. Местным купцам очень не нравились порядки в его державе, хотелось вернуться в состав Орды. В 1383 г. город восстал, перебил воинов Тамерлана и передался Тохтамышу. Хан под влиянием своего окружения не отказался, принял.

Мало того, он начал набеги на Закавказье, принадлежавшее Тимуру, а в 1387 г. рать Тохтамыша, «бесчисленная, как капли дождя», вторглась в Среднюю Азию. Хорезм встретил ее восторженно, татары хлынули к Самарканду и Бухаре. Но города с каменными стенами устояли, подоспел из Персии Тамерлан с армией и жестоко разгромил непрошенных гостей. Столицу Хорезма, Ургенч, он взял штурмом и приказал сравнять с землей, а место перепахали и засеяли ячменем, чтобы о городе даже памяти не осталось.

В 1391 г. Тимур в полной мере расквитался за нашествие. Сам выступил на север. Вот тут-то Тохтамышу пришлось расплатиться и за сожжение Москвы. Он призвал в строй всех подданных, вместе с русскими его войско должно было удвоиться. Великий князь Василий I дисциплинированно выступил по приказу хана. Но… стоило ли торопить лошадей? Чуть-чуть опоздали. В битве на притоке Волги р. Кондурче ордынскую армию смяли и рассеяли.

Казалось бы, теперь Тохтамыш, дважды битый, должен угомониться и сидеть тихо. Тамерлан в этом не сомневался. Без опаски перебросил войска на другие направления. Покорил Грузию, Армению, нацелился на Ближний Восток. Но ведь там располагались главные перекрестки и рынки международной торговли! Их надо было спасти, отвлечь Тимура. Купеческая и финансовая группировка при ханском дворе развила чрезвычайную активность. Убеждала Тохтамыша воевать. Так убеждала, что он понял, отказываться нельзя. Купцы выступили и дипломатами, был заключен союз с мамлюкскими султанами Египта.

Татарские тумены снова ворвались в Закавказье. Тамерлан был просто поражен, поведение Тохтамыша выглядело глупым и нелепым. Тимур отписал ему:

«С каким намерением ты, хан кипчакский, управляемый демоном гордости, вновь взялся за оружие?» Напомнил, что даже в собственном царстве он не смог укрыться от возмездия. Тем не менее, Тимур предоставил ему выбор: «Хочешь ли ты мира, хочешь ли войны?» Но предупредил, что выбирать он может в последний раз, «на этот раз тебе не будет пощады».

Тохтамыш засомневался, колебался. В самом деле, за что было воевать? Но подобные настроения пресекли его собственные эмиры, «оказали сопротивление, внесли смуту в это дело». Заказывал музыку тот, кто платил, а эмиры исполняли заказ. Мог ли хан противиться всей ордынской верхушке? Он не только отказал, а «написал грубые выражения». Что ж, заказ был выполнен. Тимура отвлекли от Сирии и Египта. Но он развернул армии на север. В 1395 г. Тохтамыша вдребезги разгромили на Тереке. Но теперь Тамерлан этим не удовольствовался. Он решил опустошить всю державу неприятеля.

Его полчища, сметая все на своем пути, прошлись от Кавказа до Днепра. Потом повернули на северо-восток. Уничтожили Курск, Липецк, Елец – ведь русские считались вассалами Орды. На Москву Тамерлан не пошел. По преданию, Русь спасло чудо, горячие молитвы перед Владимирской иконой Божьей Матери, принесенной в это время в столицу. Тимур повернул на юг, и здешние города Пресвятая Богородица не брала под защиту.

Разноплеменная купеческая колония Таны-Азова, генуэзцы, венецианцы, евреи, арабы, поклонилась Тамерлану, преподнесла богатейшие подарки. Но он знал, кто натравливал на него татар. Город захватили и разрушили до основания. Подчистую разорили Крым, прокатились по Северному Кавказу, а напоследок Тимур послал войска разграбить и разрушить Сарай и Астрахань. Удерживать здешние земли завоеватель не собирался. Он лишь наказывал своих врагов. Границу утвердил по Кавказскому хребту, а для татар стал назначать новых ханов, перебежавших на его сторону царевичей – у ордынцев-многоженцев их всегда хватало.

Тохтамыш еще пробовал возродить государство, собрать подданных. Но у него не было денег, Русь прекратила платить дань. А вчерашние друзья генуэзцы… отвернулись от него. Так же, как в свое время от Мамая. Теперь их деловые интересы требовали наводить мосты со ставленниками Тамерлана, ханом ТемирКутлугом и полководцем Едигеем. Тохтамыш обиделся. Он-то считал, что купцы обязаны ему! Он добросовестно исполнял их указания, из-за этого пострадал, и что получил вместо благодарности? В 1397 г. рассерженный хан осадил Кафу. Но генуэзцы быстро прислали флот с подкреплениями. Подали весть и в Сарай. Изменившие мурзы подсказали Темир-Кутлугу и Едигею – Кафу надо выручать, вся Орда живет торговлей через нее. Новые властители поспешили в Крым, разнесли Тохтамыша в пух и прах.

Он удрал в Литву, пробовал бороться за власть с ее помощью, но его песенка была спета. А Едигей пытался играть роль Мамая. Опирался на итальянцев, менял послушных ему ханов. Но Орда от погрома уже не оправилась, стала разваливаться на части. Она еще крепко досаждала русским, татары уже привыкли жить охотой за рабами и их перепродажей европейцам. Но в 1475 г. генуэзские колонии в Крыму захватили турки. А в 1480 г. в стоянии на Угре Русь окончательно пресекла потуги ханов восстановить владычество над нашим народом.

Впрочем, работорговцы возродили свой промысел и под эгидой Османской империи, в Крымском ханстве. От них зависели ханы, вельможи, воины. Еще почти три столетия выплескивались набеги на Россию, Украину, Молдавию, Кавказ. Бизнес есть бизнес. И только при Екатерине Великой невольничьи рынки приказали долго жить. Не стало ни ханства, ни работорговцев.

Как раскололся народ русичей

Сейчас украинцев всячески силятся поссорить с русскими, натравливают одних братьев на других. Внедряются всевозможные исторические мифы – вплоть до анекдотических племен «укров», якобы породивших украинцев. Хотя изначально народ-то был один, русичи. Конечно, в различных областях Киевской Руси были свои диалекты русского языка. В Поднепровье славяне смешивались с тюркскими племенами, во Владимиро-Суздальской Руси – с финно-угорскими. Тем не менее, осознавали себя одним народом. У них были общие княжеские династии, общая вера, исторические судьбы.

Но в XII–XIII в. Русь рассыпалась на уделы, передралась и была раздавлена копытами татарских орд. Но в это же время из разрозненных племен возникло новое государство, Литва. Принялась подминать западные русские княжества, которых не коснулось татарское нашествие. Особенно активно повел эту политику Гедимин в начале XIV в. Он окончательно подчинил Белоруссию, нацелился на Волынь и Поднепровье. Русские князья, правившие здесь, были данниками Орды, к ним пришло ханское войско. Но Гедимин в 1324 г. разбил этих князей и татар на р. Ирпень, овладел Киевом и принял титул «Великого князя Литовского и Русского» (кстати, не украинского – такого термина еще не существовало).

Сила, способная противостоять Орде, произвела впечатление. К Литве потянулись другие русские земли. Под ее покровительство добровольно перешла Смоленщина, покорилась Брянщина. Гедимин и его преемник Ольгерд относились достаточно лояльно к новым подданным. В присоединенных княжествах сохранялись прежние законы, самоуправление. Властители не обременяли людей чрезмерными поборами, не посягали на Православие. Наоборот, полудикие лесные племена перенимали русскую культуру, письменность. Русский язык стал официальным языком в Литве. Могло показаться, что заново возродится Русь со столицей в Вильно.

Но под эгидой Орды возвышалась и Москва. Татарские ханы рассматривали ее как противовес Литве. Не слишком прижимали, чтобы не толкнуть к неприятелям, позволяли содержать значительные воинские формирования. А дополнительные преимущества обеспечили внутренние особенности Московской Руси. При Иване Калите здесь поселился митрополит, св. Петр. Москва стала духовным центром русских людей. Но св. Петр определил и основные ориентиры будущего государства. Наставлял строить «Царство Правды». Конечно, это был идеал. На деле обеспечить «правду» удавалось далеко не всегда.

Но Калита стремился к такому идеалу, навел в княжестве твердый порядок, поддерживал справедливость, строго контролировал хозяйство и сбор податей, пресекал злоупотребления. Этим же идеалом руководствовались преемники Калиты – Симеон Гордый, Иван Красный, Дмитрий Донской. А правда и справедливость сами по себе ох как много значили! Московская Русь еще не прирастала территориями, но прирастала людьми, сюда переселялись из других княжеств, из литовских владений.

Тем не менее, исход соперничества с Литвой выглядел однозначным. Могла ли крошечная, скромная Москва противостоять огромной и победоносной державе. А в 1360-х гг. у татар разразилась «замятня» – смута. Ольгерд этим сразу воспользовался. В 1363 г. Ольгерд разгромил татар на Синих Водах, присоединил области по Бугу и Днестру, стал хозяином всего Правобережья Днепра. Следующими походами присоединил Левобережье. На сторону литовцев перешел тверской князь Михаил. Пытались «заодно» покорить и Москву – тогда вся Русь оказалась бы под властью Ольгерда и его родичей.

В 1368, 1369, 1373 гг. огромные литовские армии вторгались в московские владения. Оставляли после себя сплошные пепелища на месте деревень, груды трупов, угоняли бесконечные колонны пленных, массы скота. Дважды подступали к самой Москве. Но св. Дмитрий Донской успел построить каменный кремль, новая крепость успешно выдерживала осады. Росло и воинское искусство москвичей, третье нашествие они сумели остановить под Козельском.

К тому же, в противостоянии сыграли роль не только воинские ресурсы. Начало сказываться именно то обстоятельство, что «правды» в Московской державе было побольше, чем в Литовской. Недовольные и обиженные перебирались на московскую службу, как Дмитрий Боброк с Волыни, брянские бояре Пересвет и Ослябя. Сказывалось и различное отношение к Православию. В Москве оно оставалось стержнем всей политики, великий князь в первую очередь осознавал себя защитником веры. А литовские государи наоборот, приспосабливали религиозные взгляды к политическим нуждам.

Их западные соседи, Польша, Тевтонский и Ливонский ордена, были оплотом католицизма, наводняли страну агентами и проповедниками. В 1377 г. им удалось склонить умирающего Ольгерда принять латинскую веру. У него было 11 сыновей: 5 православных и 6 язычников. Наследником отец оставил любимчика, Ягайлу, и возле него очутились те же католические советники. Настроили его вместе с братьямиязычниками начать войну против православных братьев. Но они обратились к Москве. Дмитрий Донской выступил на защиту единоверцев, и граница с Литвой впервые сдвинулась на запад. Из повиновения Ягайле вышли Поднепровье, Чернигов, Новгород-Северский, Брянск, ряд мелких владений – выражали готовность передаться под власть Дмитрия.

Разъяренный Ягайло с католической и языческой партиями нашел себе могущественного союзника, Мамая. В 1380 г. повел армию на соединение с ним, чтобы раздавить Москву совместными силами. Но и на Куликовом поле храбро дрались его литовские братья – Андрей Полоцкий, Дмитрий Брянский. Ягайло опоздал к битве всего на один дневной переход. Узнал о сокрушительном разгроме Мамая и ринулся удирать восвояси. Бесславный поход подорвал его авторитет даже среди язычников. Его сверг дядя Кейстут. Правда, подлости Ягайле было не занимать. Дядю он пригласил на пир и зарезал вместе со всеми приближенными. Двоюродного брата Витовта заточил в темницу. Но возмутились литовские, русские князья, и чтобы усидеть на троне, Ягайло поклонился… Москве.

После победы над Мамаем престиж Дмитрия Донского поднялся чрезвычайно высоко. Литовский властитель посватал его дочь, а при этом признавал над собой старшинство тестя, обещал слушаться его, обратить своих подданных в Православие. В 1382 г. подписали договор, скрепили печатями, Ягайло принял православное крещение. Осталось обвенчать молодых. Огромная Литва подчинялась Донскому! Вся Русь вот-вот должна была объединиться под его верховной властью, и история Восточной Европы могла пойти иначе. Но… в это время Москву сжег налетевший Тохтамыш.

Международный авторитет державы Дмитрия, взлетевший было до небес, сразу рухнул. А католические советники внушили Ягайле, что выполнять договор не обязательно. Лучше жениться на королеве Польши Ядвиге – он получит титул короля, целое государство, получит и поддержку Запада. В 1385 г. Польша и Литва соединились, король перекрестился в католицизм, и подданных поголовно принялся крестить по католическому обряду. Православных же уравнял с язычниками. Им запрещали занимать государственные должности, вступать в браки с католиками. Нескольких вельмож казнили, в Литву нахлынули поляки, и их расставляли на все ключевые посты.

Тут уж встали на дыбы родные, двоюродные братья, заполыхала гражданская война. А Витовт удрал из темницы к немцам, сумел выдать дочку за русского великого князя Василия I и объявил себя защитником Православия. Хотя честностью и он не отличался. Одновременно сговорился с Тевтонским орденом, принял католицизм. Начал с рыцарями набеги на Польшу, Ягайло взвыл и… предложил ему союз. Если он согласится подчиниться королю, то пусть возьмет Литву себе. Предложение было сделано не без задней мысли – взять Литву значило подавлять многочисленных мятежных родственников.

Но Витовт не смутился, заключил альянс с убийцей своего отца. В союзники он выбрал самого сильного из удельных князей, Скиргайлу, наобещал три короба и вместе с ним давил остальных родственников. С ними Витовт не церемонился. Двоюродного брата Вигнута отравил, Коригайле отрубил голову, своего дядю Нариманта велел подвесить на дереве и расстрелять из луков. А уделы захватывал для себя. С «лучшим другом» Скиргайлой расплатился Киевом, но и к нему подослал отравителей, а Киев присвоил. Победили в гражданской войне два самых жестоких и коварных брата, Ягайло и Витовт.

Причем новый властитель Литвы провел реформы. Витовту очень понравились порядки в землях Тевтонского ордена, и он внедрил суровое крепостное право. Австрийский дипломат Герберштейн описывал Литовскую Русь: «Народ жалок и угнетен… Ибо если кто в сопровождении слуг входит в жилище какого-нибудь поселянина, то ему можно безнаказанно творить что угодно, грабить и забирать необходимые для житейского употребления вещи и даже жестоко побить поселянина». «Со времен Витовта вплоть до наших дней они пребывают в настолько суровом рабстве, что если кто будет случайно осужден на смерть, то он обязан по приказу господина казнить сам себя и собственноручно себя повесить. Если же он откажется исполнить это, то его жестоко высекут, бесчеловечно истерзают и, тем не менее, повесят».

Но эти порядки нравились феодалам, Витовт приобрел поддержку знати. Успехи ему обеспечивала и коварная дипломатия. Молодого зятя Василия I он соблазнял перспективами союза, женил на своей дочери. Но при этом снова покорил княжества, отпавшие от Литвы при Дмитрии Донском. Задумал проглотить и саму Москвы. Заключил договор со свергнутым ханом Тохтамышем – Витовт поможет ему вернуть престол в Орде, а хан отдает свой московский «улус». Католическая церковь и Ягайло горячо поддержали проект, с Витовтом и Тохтамышем выступили немецкое, польское войска. Но не удалось, хан Темир-Кутлуг и полководец Едигей сокрушили объединенную армию на Ворскле.

Тем не менее, Витовт был уверен, что Русь не уйдет от него. Очередной шанс ему выпал после смерти Василия I. На троне очутился малолетний Василий II с матерью – дочкой Витовта. Против мальчика бунтовали его дяди, плело интриги боярство. Василий II с регентшей-матерью вынуждены были обратиться за покровительством к литовскому дедушке. О, теперьто Витовт своего не упустил. Заставил беспомощного московского государя отказаться от Пскова, Новгорода – начал войну и обложил данью эти города. Рязани и Твери навязал «союзы», и им пришлось признать подчинение Литве.

Итог соперничества был очевиден, Русь поглощалась! Витовт возгордился, вздумал отделиться от Польши, выпросил у германского императора королевскую корону. На пышные торжества по случаю коронации почтительно приехали московский, рязанский, тверской великие князья. Приехали уже как вассалы, поздравить всемогущего повелителя, постоять у трона на его торжествах. Но поляки не желали упускать Литву, украли корону, которую везли в Вильно. Церемония сорвалась, и Витовт от расстройства умер. Литва снова раскололась смутой, католики рубились с православными, антипольская партия с полонофильской.

Большинство литовской знати отнюдь не желало объединяться с Польшей, понимало, что их подомнут. Но западные партнеры исподволь приращивали к себе Литву. К полякам стали проникать прелести европейской «эпохи Возрождения». Входила в моду роскошь, привозные диковинки, богатые наряды, фривольные нравы. Паны прожигали время на балах, пирах, пышных охотах. Кичились и «свободами» – своевольничали, регулировали королей, утопали в словоблудии на заседаниях сенатов и сеймов.

Литовских аристократов это соблазняло. Они обзаводились польскими поварами, музыкантами, гувернерами, любовницами. Польские дворяне выдавали дочек замуж за литовских и западнорусских князей, вельмож. Они были богаче поляков, владели большими имениями. А литовские и западнорусские князья с панами тоже охотно женились на полячках. Они впитали в себя «возрождение», умели быть веселыми, возбуждающими, блеснуть признаками «культуры». На высшие посты в Литве католическое духовенство и поляки протаскивали своих сторонников, и в XV в. прежняя, русская культура была вытеснена. В верхушке общества ее сменила польская вперемежку с итальянской. В 1449 г. в Литве была введена инквизиция, корчились в пыточных подвалах и орали на кострах несчастные, признанные ведьмами и еретиками – это тоже была часть западной культуры.

Московская Русь шла по другому пути, централизации, строила самодержавие. Но европейские модели, как представлялось, давали Литве неоспоримые преимущества. Ее поддерживал католический Запад, а Москву – никто. «Свободы» манили русских бояр, толстосумов. Оппозиционеры всех мастей перебегали за границу и получали самый теплый прием. Новгородские «золотые пояса» раз за разом сговаривались с Казимиром, как бы перескочить под власть его государства.

Однако для простых людей твердая власть московских государей оказывалась куда предпочтительнее, чем засилье аристократов! Именно самодержавие обеспечивало им справедливость и «правду», защиту от внешних врагов, и от внутренних хищников. Благодаря этому Василий II и его сын Иван III ломали удельное сопротивление. Московская Русь постепенно разрасталась в обширную державу. Ее армия была более дисциплинированной, более обученной, чем ополчения панов, и король Казимир на прямые столкновения уже не отваживался. Пытался подводить мины исподтишка.

Как известно, погибающая Византия заключила с католиками церковную унию. Но Русь ее отвергла, назначенному в Москву униатскому митрополиту Исидору пришлось бежать за границу. А потом и сама Византия пала под ударами турок. Уния повисла в воздухе, униатский «патриарх Константинопольский» (им стал тот же Исидор) сидел в Риме без паствы. Плацдармом для распространения унии решили сделать Литву. В 1458 г. папа Пий II назначил митрополитом Киевским униата Григория Болгарина. Казимир распорядился встретить его с помпой, православным епископам перейти под его начало.

В 1461 г. умер Московский митрополит, святитель Иона, и литовский король сразу прислал посольство. Уговаривал московского государя, что митрополит уже имеется, Григорий Болгарин, он займет место Ионы, церковь воссоединится, а общая митрополия будет способствовать братскому союзу Москвы и Литвы. Уловка не прошла, римско-литовским проискам дали от ворот поворот.

Что ж, Казимир, невзирая на дружеские заверения, не отказывался и от войны. Если бы удалось сломить Москву! Точно так же, как Ягайло заключал союз с Мамаем, а Витовт с Тохтамышем, Казимир навел мосты с ордынским ханом Ахматом. Условились в 1480 г. ударить вместе. Однако и московская дипломатия не дремала, действовала квалифицированно. Был заключен союз с врагом Ахмата, крымским ханом Менгли-Гиреем. Он совершил набег на Волынь, польские и литовские паны испугались за собственные имения, и поход сорвался.

Ахмат привел орду на Угру, ждал Казимира, а его не было. Мало того, население сочувствовало не своему государю, а московскому! Местные княжества – Воротынское, Белевское, Одоевское и др. были подданными короля, но не давали Ахмату ни воинов, ни снабжения. Взбешенный хан сжег 12 городов, принадлежавших Литве, но русскую оборону прорвать так и не сумел. Стояние на Угре ознаменовало не только конец ордынского ига для Москвы. Оно возмутило русских жителей Литвы. Сравнивали, как Иван III защищает свое государство, и как Казимир в угоду католической политике навел татар на собственные земли.

Это вылилось в мятежи, и целый ряд князей объявили, что переходят на службу Москве. Переходят вместе с княжествами. Литовцы попробовали воевать, но их били, а города сдавались московским воеводам без боя. Новому литовскому государю Александру пришлось в 1494 г. заключить мир, отдать Вязьму и другие приграничные области. А Иван III в мирном договоре принял весьма красноречивый титул – «государь всея Руси».

Католический мир в это время скатился в полную пучину разложения. На папском престоле очутился самый скандальный «первосвященник», Александр VI Борджиа: отравитель, извращенец, любовник собственной дочери. Неизвестно, в какого «бога» верил такой папа, но Православие он люто ненавидел. Успехи русских чрезвычайно его встревожили, и он принялся подталкивать литовского Александра к реваншу. Обещал поддержку, помог заключить союзы с Ливонией, Венгрией. А в самой Литве развернулась кампания по окатоличиванию. Униатский митрополит Иосиф разъезжал по стране с отрядами латинских монахов и солдат. Отбирали у православных храмы, смещали священников. Нагрянув в город или село, заставляли людей перекрещиваться в католицизм. У тех, кто противился, отнимали детей, женщин и перекрещивали насильно. Папа Борджиа бурно приветствовал подобные действия. Издал особую буллу, поздравлял литовцев: «Еретики, наконец, озаряются истинным светом».

Но Иван III не смолчал, откровенно отписал, что в Литве «строят латинские божницы в русских городах, отнимают жен у мужей, а детей у родителей и силою крестят в закон латинский… Могу ли видеть равнодушно утесняемое Православие?» Объявил войну, и вместо реванша она обернулась для западной коалиции позором. На сторону Москвы сразу перешли Новгород-Северский, Чернигов, Стародуб, Гомель, Любеч. Литовскую армию наголову разгромили в битве при Ведроши.

Встревоженный папа Борджиа мгновенно превратился в «миротворца». В 1502 г. предложил свое посредничество в урегулировании, упрашивал Ивана III быть уступчивым, не искать приобретений на западе. Но посредничество папы-извращенца государь проигнорировал и уступчивости не проявил, отобрал чуть ли не треть литовских владений!

С этого времени противостояние покатилось «в одни ворота». Запад подстрекал Литву к новым войнам, и каждый раз она теряла города, области. Впрочем, организаторы агрессии умели извлекать выгоду даже из поражений. В 1569 г., когда Литва совсем надорвалась, Рим и польские паны добились заключения «Люблинской унии» – Великое княжество Литовское фактически утратило самостоятельность и было поглощено Польшей, слилось с ней в одну державу, Речь Посполитую.

Но в результате этого противостояние русский народ надолго остался разделенным. Тех, кто жил под властью Москвы и Санкт-Петербурга, стали со временем именовать «великороссами». Тех, кто жил под властью Речи Посполитой, белорусами и малороссами. Где-то с XVI в. появилось и обозначение «украина», но оно применялось только в прямом смысле, как «окраина». В документах того времени упоминается «Польская Украина» (нынешняя Украина), «Московская Украина» (Северщина, Белгород, Курск, Рязань), «Слободская Украина» (Харьков, Изюм, Острогожск). Обозначали и «Крымскую Украину» – окраины Крымского ханства, и «Сибирскую украину». Сами же жители Украины называли себя «русскими», Православие – «русской верой». Кстати, и в административном делении Польши Львовщина числилась «Русским воеводством».

Эпоха Возрождения

При словах «эпоха Возрождения» (а еще заманчивее – «Ренессанс») невольно представляется яркий мир гениальных художников и поэтов, мудрых мыслителей, утонченных ценителей прекрасного. Хотя к действительности эта идиллия не имеет ни малейшего отношения.

Западный мир стал выползать из месива внутренних драк в XI в. и повел себя крайне агрессивно, ринулся в Крестовые походы. Из стран Ближнего Востока и Византии в Европу хлынули награбленные богатства. Темные и безграмотные захватчики соприкасались с гораздо более высокой греческой и арабской культурой, видели красивые здания, удобства, произведения искусства. Правда, первых завоеваний они не удержали, дикая жестокость и алчность европейцев поднимала против них местных жителей, их вышибли и из Палестины, и с Балкан.

Но из этих событий огромную выгоду извлекли итальянцы. Сперва обслуживали морские перевозки для крестоносцев, прибрав к рукам львиную долю трофеев. Потом нашли общий язык с мусульманскими властителями, опутали долгами разорившихся византийских императоров, устраивали фактории, приобретали колонии, монополизировав плавание по Средиземному и Черному морям. Везли в Европу русских рабов, восточные драгоценности, шелк, пряности. Эти товары стоили баснословно дорого. Для европейцев, почти никогда не мывшихся, шелковая одежда была единственным средством уберечься от вшей, а без пряностей было трудно заготовить впрок мясо.

Итальянцы гребли колоссальные прибыли, преумножали капиталы – если Генуя, Пиза, Венеция были торговыми республиками, то Флоренция стала банкирской, ссужала деньги королям, епископам, папам. А толчок к качественным переменам в жизни дала «черная смерть», эпидемия чумы в 1347–1351 гг. Она страшно опустошила Европу, в могилы легла треть населения, вымирали целые города, ужас вызывал массовые истерии – где-то топили страх в пьянстве и разврате, где-то толпам постригались в монахи, полагая, что настал конец света.

Но чума исчезла, и уцелевшие шалели от радости. Покатилось иное поветрие: если уж выжили, надо сполна насладиться жизнью, взять от нее все мыслимые и немыслимые удовольствия. Такие настроения лучше всех выразил Боккаччо в фривольном «Декамероне». Ломались устои былой религиозной нравственности, люди пускались во все тяжкие. А эпицентром новых взглядов стала Италия. Многие здешние толстосумы и князья одним махом умножили богатства, унаследовав их от перемерших родственников. Раньше деньги копили за семью замками, тряслись над ними. Теперь это казалось глупым. Покойники-то копили, и что толку? Богачи спешили воспользоваться своими состояниями. Изобретали балы побогаче и позатейливее, строили дворцы.

Сам термин «эпоха Возрождения» пустили в ход подхалимы. В Средние века часто говорили об упадке по сравнению с Древним Римом. Сейчас подразумевалось, что его величие возрождается. Итальянских князьков их приближенные сравнивали с цезарями и августами. Эти князьки, магнаты, банкиры ради пущего украшения своей жизни привлекали художников, архитекторов, скульпторов, поэтов, хорошо платили. А спрос рождал предложение, итальянское искусство стало быстро развиваться и совершенствоваться.

Но стоит учитывать, что гениев в эту эпоху было всего несколько десятков. И со всеобщим процветанием «Возрождение» не имело ничего общего. Итальянские государства яростно соперничали. Между собой воевали свирепо, вырезая всех жителей захваченных городов. А властители выкачивали средства на красивую жизнь (и на войны) не только из международной торговли, но и из подданных. Чернь прозябала в нищете, вспыхивали озверелые бунты, и большая часть шедевров, созданных в эпоху Возрождения, тогда же и погибла.

Ну а в духовном плане казалось, что эпоха действительно «возродила» времена разложения Древнего Рима. «Декамерон» заменил людям Библию. Супружеская верность стала восприниматься смешным пережитком, а разница между знатными дамами и проститутками определялась только их ценой. Вельможи хвастались количеством побочных детей (рекордсменом был Никколо д’Эсте – более 300). От «возрождения» не осталась в стороне и католическая церковь. Она и раньше имела слишком сильную «мирскую» составляющую. Епископы и папы владели городами и землями, монастыри и церковные должности рассматривались в первую очередь с точки зрения доходов.

Почтенным иерархам ничуть не хотелось отставать от светских тузов. Они заводили целые гаремы наложниц, устраивали в своих резиденциях бурные карнавалы.

Сохранились декреты пап и епископов, открытым текстом запрещавшие священнослужителям держать мясные лавки, кабаки и публичные дома, призывавшие их прекратить блуд и пьянство. Однако проку было мало, поскольку главным рассадником гниения стал сам Рим. Лоренцо Медичи называл его «отхожим местом, объединившим все пороки», а Петрарка писал: «Достаточно увидеть Рим, чтобы потерять веру».

Пресытившись обычными излишествами, верхушка общества входила во вкус извращений. Связи с лицами своего пола стали обыденным явлением. Миланский герцог Галеацци Сфорца после обеда любовался на разыгрываемые перед ним сцены содомии. А любимым его развлечением стали охоты. Из пленных или приговоренных отбирали по внешности мужчин и женщин, выпускали обнаженными на улицу, и герцог гнался за ними на коне, пускал стрелы. Раненную и пойманную «добычу» жарил, бросая в печь. Но подобные привычки Европу отнюдь не шокировали. Сфорца был чрезвычайно богат, и французский король Иоанн Добрый, разгромленный англичанами и крайне нуждавшийся в деньгах, выдал за герцога свою 11-летнюю дочь. Как писали, «продал свою плоть и кровь» за 600 тыс. экю.

Когда на папский престол избрали Иоанна XXIII, в его биографии стали вскрываться такие факты, что схватились за головы даже видавшие виды католические столпы. Как выяснилось, в миру он был пиратом Бальтазаром Косса. Но и на «святом престоле» повел себя соответствующе. Его все же решили судить, созвали собор, и современники округло отмечали, что содомия, убийства и взяточничество были «самыми мягкими обвинениями» в его адрес. Но про Сикста IV вся Европа знала, что он взяточник, гомосексуалист и убийца. Зато пиратом не был, и никто его судить не собирался, почтительно принимали его послания, выполняли указания.

Никто не пытался низложить и Александра VI Борджиа. В молодости он отправил на тот свет свою сожительницу Елену Ваноцци, предпочел ее дочку Розу. Прижил с ней троих детей, подвизался по церковной линии, выбился в кардиналы, а затем и в папы. На взятки не поскупился. Престарелому венецианскому кардиналу за голос при избрании дал 5 тыс. золотых и на ночь свою 12-летнюю дочь Лукрецию. Взойдя на «святой престол», сыновьям Чезаре и Франческо даровал герцогства и кардинальские титулы, а Лукреция стала любовницей и отца, и братьев, причем Чезаре из ревности убил Франческо. Мамаша Роза со временем отошла в сторонку, а отец, сын и дочь зажили втроем благополучной семейкой.

Устраивали оргии прямо в папском дворце. На пирах с участием кардиналов «благородные блудницы» и конюхи плясали в чем мать родила, голые дамы ползали на четвереньках, подбирая ртом брошенные им каштаны. Борджиа славились и кровавыми садистскими забавами. А для пополнения средств убивали намеченные жертвы, конфискуя имущество. Отравили трех кардиналов, нескольких вельмож, Лукрецию четырежды выдавали замуж – двух мужей прикончили, присвоив их владения, третий догадался сам сбежать.

Однако и эти безобразия никакого официального протеста не вызывали. С Александром VI вели важные дела испанские, германские, португальские, польские короли. Папскому сынку Чезаре надоело быть кардиналом, он решил стать светским властителем и жениться. Папа обратился к французскому королю Людовику XII с просьбой найти какую-нибудь принцессу, и тот за ответные услуги сосватал Борджиа дочку герцога Гиенского. Правда, родители невесты несколько озадачились репутацией жениха, но их успокоили, папа дал их младшему сыну сан кардинала, и возражения отпали.

И как раз подобные личности выступали покровителями высокого искусства. Так, папа Сикст IV заложил знаменитую Сикстинскую капеллу. А при росписях базилики св. Петра в Риме Мадонну изобразили с лицом сожительницы Александра Борджиа, Розы Ваноцци. С нее и с Лукреции написали ряд святых. Ариосто посвятил Лукреции октаву в поэме «Неистовый Роланд», воспевал ее «добродетели» и «благородство». Рафаэль при росписях Ватикана изобразил самую дорогую куртизанку Империю, подружку нескольких кардиналов. А лучшее свое произведение, «Сикстинскую мадонну», как и еще десятка два мадонн и святых, писал с Маргариты Лути, более известной по кличке Форнарина, она славилась крайним беспутством, и самого Рафаэля свела в могилу гипертрофированной похотью.

Вкусы заказчиков определяли и тематику, художники старались по возможности выставлять обнаженное тело, множились композиции «кающихся магдалин», полуголых мучениц и мучеников. Но христианская тематика все же не позволяла показывать все что хочется. Ну что ж, выручало язычество, античная мифология. Дворцы заполнялись статуями и картинами аполлонов, венер, нимф. Кстати, восхищаясь сейчас в музеях шедеврами Возрождения, мы забываем, что в свое время большинство этих произведений выполняло функции… вульгарной порнушки. Вельможу, покупающего картины, интересовали в первую очередь телесные прелести «венер» и «аполлонов», а мастерство художника ценилось лишь тем, чтобы прелести получше получились. Да и балет, родившийся в это время в Италии, ценился именно в качестве возбуждающего зрелища. Для танцовщиц специально придумывались разные па, прыжки, вращения, чтобы, например, взлетала юбка, а нижнего белья в то время женщины не носили.

Отсюда пошла еще одна «утонченная» мода. Самые знатные дамы, вплоть до королев, нашли «приличный» способ выставлять на общее обозрение собственные тела, стали позировать в роли «венер», выступать в балетах. Хотя и здесь нужно учитывать – тогдашние европейские стандарты красоты весьма отличались от нынешних. Так, от недостатка витаминов, солнечного света (в больших городах с узкими улочками и многоэтажными домами, во дворцах с узкими окошками всегда было сумрачно) выпадали волосы, и это считали аристократичным, дамы специально подбривали залысины на лбу. А от жирной и чрезмерной пищи, малоподвижного образа жизни их разносило, и это также объявлялось признаком «породы». «Венеры» на полотнах щеголяли ярко выраженными целлюлитами, трясли ими, прыгая по балетным сценам. Но о вкусах не спорят, европейцам нравилось.

А религия разрушалась. Какая уж тут религия, если образ жизни все дальше отходил от христианских устоев? Веру оставляли в удел «темному» простонародью. У знати ее место занимали различные оккультные учения, астрология. Тут как тут оказались и философы. Те самые, кого принято считать столпами мысли «Возрождения». Рождали теории, которые подкрепляли бы и «научно» оправдывали эгоизм, бездуховность, цинизм. Ну а французские, английские, германские властители завидовали итальянским, перенимали их стереотипы, нанимали мастеров. Как раз в это время развернулся захват колоний в Америке, Африке, Азии, оттуда потекли средства для европейского «ренессанса». И тот же папа Борджиа за хорошую мзду поделил земной шар между колонизаторами – половину отвалил Испании, половину Португалии.

Если же вернуться к «исходной точке», к эпидемии чумы, то на Руси она прокатилась не менее губительно, чем по западным странам. Но последствия были иными. Уцелевшие русские становились более сплоченными, близкими друг другу. Исследователи предполагают, что именно тогда в русский язык вошло обращение ребятишек к чужим старшим людям – дядя и тетя, как к родственникам. Первые встречные кормили сирот, а то и брали на воспитание. Люди глубже обращались к Богу, были более самоотверженными.

Ведь перед глазами стоял наглядный пример: много ли значат земные корысти и даже сама жизнь? Сколько родичей и соплеменников цеплялись за какие-то личные успехи, ссорились, враждовали – и зачем? Где они сами и где их успехи? Значит, ценность представляет только что-то большее, общее. Как раз то поколение русских, которое поднялось после смертоносного мора, осознало себя единым народом и вышло на Куликово поле.

И тогда же, после чумы, на Руси обозначился невиданный духовный взлет. Расходилась слава о служении св. Сергия Радонежского, св. Алексия Московского, у них появлялись ученики, последователи. В ту же самую эпоху, которую принято называть «Возрождением» в Русской земле проявились сотни святых! Пафнутий Боровский, Кирилл Белозерский, Григорий Пельшемский, Максим Московский, Михаил Клопский, Ферапонт, Дмитрий Прилуцкий, Савва Стромынский, Савва Сторожевскй, Варлаам Шенкурский, Исидор Московский, святые воны Пересвет и Ослябя, преподобные Макарий Калязнский, Евфимия Московская, Герман, Савватий и Зосима Соловецкие, Иосиф Волоцкий, Нил Сорский и многие, многие другие… Это было совершенно необычным. Подобное явление отмечалось лишь в первые века христианства.

«Лишних» богатств на Руси никогда не было. Выбрасывать их на роскошь и празднества выглядело бы просто дико. В общем-то, казна собрала немалые доходы, но их тратили на самое необходимое. Возводили крепости, обороняясь от многочисленных врагов. Возводили храмы и монастыри – они были и лучшим украшением городов, и памятниками о победах, и культурными центрами. Только ученики св. Сергия Радонежского основали и возглавили более 40 монастырей! Русь покрывалась ими так же, как крепостями, как Небесной защитой от бед и напастей. Развернулось совершенно уникальное освоение лесных дебрей и северных краев – не купеческими колониями, не армиями, а монастырями. Подвижники отправлялись в безлюдную глухомань, рубили кельи, молились на берегах северных рек и озер. А со временем их монастыри обрастали деревнями, слободами.

Но ярких талантов на Руси в эту эпоху проявилось ничуть не меньше, чем в итальянском «возрождении»! Св. Епифаний Премудрый, Софроний Рязанец, преподобный Андрей Рублев, Феофан Грек, Симеон Черный, старец Прохор Городецкий, Даниил Черный, Дионисий, Феодосий Изограф, Прокопий Тверской, преподобные Стефан Пермский, Кирилл Белозерский, Иосиф Волоцкий, Ефросин, Родион Кожух, Геннадий Новгородский, инок Филофей… И если мы с вами плохо знаем о них, то это не их, а наша вина. Хотя выражались их таланты по-своему, по-русски.

Европейские художники пошли, в общем-то, по прямолинейному пути – нацеливались на примитивное подражание естеству. Вдохновлялись телами девиц или юношей, с которыми обычно сожительствовали, старались поближе к натуре передать изображение их лиц или прелестей. Исследователи уже отметили закономерность, что на «мадонн» итальянских мастеров можно любоваться, но молиться на них невозможно. Они для молитв не предназначались.

Русские мастера писали не картины, а иконы. Это куда более сложное искусство. Создавали символы, помогающие человеку настроиться для молитвы и раскрыть душу перед Господом. Иконописец отрешался от всего земного. Подолгу постился, молился, искал вдохновения не в земных соблазнах, а свыше. Св. Андрей Рублев не мог жить без икон. В праздники и по воскресеньям трудиться не полагалось, но он все равно приходил в мастерскую и смотрел на них. Даже незавершенные работы воспринимал не как произведение собственных рук, а именно как иконы, обращался к ним с мысленной молитвой. А в результате рождались боговдохновенные «Спас», «Апостол Павел», «Архангел Михаил», знаменитая Троица. Рождались непревзойденные росписи храмов и соборов.

Русские писатели не сочиняли вычурных стихов в честь любимых женщин, напыщенных восхвалений правителям, не блистали легкомысленными «декамеронами». Пожалуй, для них было бы и непонятным растрачивать способности на столь мелкие цели. Они тоже стремились к фундаментальному, вечному. Изпод их перьев появлялись летописные своды, жития святых, «Задонщина» и целый цикл сказаний о Мамаевом побоище, исторические повести о нашествиях Арапши, Едигея, о стоянии на Угре.

А св. Стефан Пермский, весьма ученый монах, выбрал для себя особое служение. Изучил язык пермяков, составил для них грамоту, перевел Священное Писание и отправился к ним один, без воинских дружин, без оружия. Проповедовал среди пермяков, обучал их грамоте, отвратил их от язычества. Устроил училища, начал готовить священников из самих пермяков, стал их первым епископом. Обширная Пермская земля приросла к Руси без войн, без насилий, только трудами подвижника и силой Божьего Слова!

Были и выдающиеся мыслители – митрополит Фотий, преподобные Кирилл Белозерский, Иосиф Волоцкий, архиепископ Новгородский Геннадий, псковский инок Филофей. Отставали чистоту христианской веры, боролись с ересями, закладывали духовные основы самодержавной власти. Как видим, сама направленность отечественной культуры в корне отличалась от западной. Но она была близка и понятна тогдашним людям, полностью соответствовала их образу жизни. Суровые условия и постоянные опасности приучали бережно относиться к вере. Слишком часто приходилось осознавать: без Бога человек – ничто. Земное не мыслилось без Небесного, а Небесное виделось светлым и совершенным продолжением земного. Два мира не отрывались друг от друга, они постоянно и тесно соприкасались. Русские ощущали это и стремились к вечному идеалу. Вера оберегала и поддерживала, но она же становилась смыслом всей жизни. А общий для каждого смысл сплачивал народ, государство.

Впрочем, русские не пренебрегали и достижениями Запада. Зачем пренебрегать, если может быть полезным? Иван III и его сын Василий III стали приглашать итальянских специалистов. Но они и сами потянулись на Русь, переезжали насовсем, с семьями, учениками – жизнь здесь была куда надежнее и безопаснее, чем на родине. При московском дворе собралась целая плеяда талантов «Возрождения»: Аристотель Фиораванти, Антонио Джиларди, Марко Фрязин, Пьетро Антонио Солари и др. Их способности нашли приложение в строительстве великолепного ансамбля московского Кремля.

Но при этом государи не отступали от родных традиций. Успенский собор и другие шедевры зодчества возводились с помощью итальянских технологий, и, тем не менее, остались православными, русскими. Да и отечественные мастера проявили себя достаточно квалифицированными. Наряду с итальянцами в возведении Кремля участвовали псковские артели. Они с ходу поняли и переняли достижения иноземцев и, например, при строительстве Благовещенского собора умело соединили привычные им приемы с элементами итальянского зодчества.

Кстати, еще один любопытный факт. На Западе именно в эту эпоху, признанную «Возрождением», жили многие «черные» персонажи сказок и легенд. Во Франции наделал шума суд над прототипом «Синей Бороды», алхимиком бароном Жилем де Рец, приносившим в жертву детей и женщин. В крестовом походе на турок вместе с немецкими, венгерскими, польскими рыцарями участвовал румынский вероотступник воевода Влад Тепеш, более известный по прозвищу Дракула и отличавшийся дикими зверствами над пленными и собственными подданными.

Хотя удивить европейцев зверствами было трудно. В 1484 г. вышла булла папы Иннокентия VIII «Summis desiderantes», давшая старт «охоте на ведьм». В 1487 г. богословы и инквизиторы Шпренгер и Инститорис опубликовали «Молот ведьм» – фундаментальное юридическое и практическое руководство по отлову и уничтожению «колдуний». Оно очень понравилось папе Борджиа и стало бестселлером, выдержало за 9 лет 9 изданий. По Европе разлилась истерия истребления женщин.

А в Германии Гутенберг изобрел книгопечатание. Точнее, оно давным-давно практиковалось в Китае, но европейцы об этом еще не знали. Гутенберг предлагал свое открытие королям, католической церкви, но никто не заинтересовался. В церкви на размножении книг кормились монастыри, печатание было ей без надобности. У королей и без того имелось много способов израсходовать деньги. После долгих мытарств средства ссудил очень богатый воротила Иоганн Фауст. Гутенберг построил станки, издал первую печатную Библию. Но предприятие не принесло ожидаемых доходов, а Фауст требовал вернуть долги. С мастера было нечего взять, и заимодавцу отдали типографское оборудование. Фауст пытался хотя бы потешить самолюбие, показывал станки как свое изобретение. Отсюда и родилась легенда про «доктора» Фауста, вступившего в сделку с нечистым и сказочно разбогатевшего.

«Великие открытия» или европейское иго?

Когда мы слышим об «Эпохе великих открытий», перед глазами невольно предстают отважные ученые и самоотверженные капитаны, героически исследующие «белые пятна» на карте Земли, сражающиеся с жестокими и коварными дикарями. Или несущие зачатки культуры наивным и примитивным туземцам. Но никто почему-то не задумывается, насколько некорректна терминология. Высокоразвитые цивилизации Индии, Китая, Индокитая, Персии, Африки существовали тысячелетиями, по многим показателям превосходили европейцев – а их, оказывается, до XVI–XVII в. «не открыли»!

Да и картина «открытий» была далека от романтических идеалов. Причиной европейской экспансии, охватившей земной шар, была элементарная алчность. В ту эпоху колоссальнейшие прибыли приносила перепродажа восточных товаров, особенно шелка и пряностей. При тогдашних технологиях пряности требовались, чтобы заготовить впрок мясо. А шелк для европейцев, мывшихся крайне редко, был единственным средством уберечься от вшей и блох. Но перевозки по Средиземному морю монополизировали итальянцы, чужих к богатой кормушке не пускали.

Португальцы принялись искать другие дороги, вокруг Африки. От посторонних ограждались заранее. Купили у папы римского грамоту, предоставляющую Португалии исключительное право на все «открытые» земли и плавания у Западной Африки. Любого чужого, забравшегося в эти воды, казнили как нарушителя папской воли, стало быть – еретика. Именно из-за этого испанцы заинтересовались идеей генуэзца Колумба, поискать путь в Индию в ином направлении. Но открытие Америки, принятой за Индию, привело к международной ссоре. Португалия доказывала, что Испания нарушила ее привилегию. За разрешением спора обратились к папе Александру VI Борджиа, знаменитому извращенцу и убийце. Но почтенный «святой отец» содрал солидный куш с обеих сторон, а земной шар, не мудрствуя лукаво, разделил надвое по «папскому меридиану» в 370 лигах к западу от островов Зеленого мыса. Все, что лежит западнее, пускай берет Испания, а восточнее – Португалия. Да, вот так запросто высокочтимый отравитель и любовник собственной дочери распределил целые континенты!

Первооткрыватели действовали столь же бесцеремонно. Колумб, назначенный генерал-губернатором Америки, чтобы привлечь испанских переселенцев, ввел систему «репартименто» – раздавал в полную собственность земли вместе с индейцами. Индейцам это, конечно, не нравилось, они восставали, а их за это истребляли. Так, на о. Эспаньола (Гаити) специально для охоты за индейцами завезли множество собак. Загнали в скалы и болота и выморили голодом. Добавились эпидемии, завезенные европейцами. Население Антильских островов, составлявшее около 1 млн. человек, за полвека исчезло. С 1501 г. сюда стали завозить рабов.

Отряды конкистадоров высадились на материке. Местные жители еще не знали стали, огнестрельного оружия, не видели раньше лошадей, принимали белых за богов. А здешние империи, ацтеков и инков, удерживали в жестоком рабстве множество народов. Теперь они выходили из повиновения. Когда 800 солдат забияки и сифилитика Кортеса осаждали Мехико, на их стороне сражались 200 тыс. союзных индейцев.

Одолевали шаг за шагом, покоряли страну за страной. Мятежи подавлялись, древняя культура уничтожалась. Последний город-государство майя, Тайясаль, спрятавшийся в джунглях Гватемалы, был захвачен только в 1698 г. Между прочим, в России в это же время Петр I разыскивал диковинки, приказал искать и покупать памятники старины. А в Тайясале были разрушены дворцы и храмы, сожжена огромная библиотека – история целого народа мгновенно обратилась в пепел.

Ну а португальцы, обогнув мыс Доброй Надежды, попали в Индийский океан. Он оказался весьма оживленным перекрестком морских трасс. Китайцы и малайцы были частыми гостями в Африке, арабы и армяне – в Китае, были корабли, перевозившие по 2 тыс. человек. Португальцы с изумлением таращились на белокаменные города Мозамбика, на гавани, переполненные судами. А когда корабли Васко да Гамы пришли в индийский порт Каликут, выгрузили товары и подарки для местного правителя – куски ткани, бочонки с вином и маслом, пришла пора изумляться индусам. Они пояснили, что никто не преподносит правителю столь ничтожных подарков. Выяснилось, что по здешним меркам европейцы просто нищие. Торговать на изобильных индийских рынках им нечем. С приплывающими моряками дошли слухи и о том, что португальцы разбойничали у берегов Африки. Их попросили уйти прочь.

Тогда Васка да Гама занялся пиратством. Зверствовал, жег суда. Привез домой массу добычи, и по его следам ринулись эскадры. Население Португалии не превышало 1 млн. человек, а азиатские страны были куда могущественнее американских. Завоевать их было нереально. Но западные пушки были лучше индийских, а каравеллы более быстрыми и маневренными, чем океанские суда индусов и арабов. Португальцы задумали захватить море. Главным их преимуществом стала наглость. В процветающих странах с веками сложившимися традициями никто не ждал, что к ним может ворваться горстка чужеземцев и крушить все и вся.

Жестокость преднамеренно усугубляли, парализуя людей ужасом. Индийским послам, прибывшим на переговоры, Васка да Гама велел отрезать носы и уши, пришить собачьи. Пленных расчленяли заживо, подвешивали и расстреливали из арбалетов, распинали. Пользовались и тем, что властители Азии враждовали между собой, вовлекали их в союзы. Были заняты ключевые пункты в Индии, Персидском заливе, Малакке. Отсюда высылались морские патрули, топившие любые суда. Экипажи и пассажиров истребляли поголовно, не щадили ни женщин, ни детей.

Народы восточных стран оказались не готовы к отпору. А их экономика тесно переплеталась с внешней торговлей. Те же пряности производились на экспорт. В результате местные правители сочли за лучшее договариваться с пришельцами. Покупали у них специальные пропуска на мореходство, выделяли места для баз и факторий, поставляли товары по навязанным ценам. Что же касается «европейской культуры», то миссионер Франциск Ксавье, побывавший на Молуккских островах, писал, что знакомство туземцев с португальским языком ограничивается спряжением глагола «грабить», причем «местные жители проявляют огромную изобретательность, производя все новые слова от этого глагола».

В доселе бедненькую Европу хлынули колоссальные богатства. Именно они, а не передовая наука или общественно-политическое устройство обеспечили взлет всей западной цивилизации. К борьбе за колонии подключились Англия, Голландия, Франция. Они разрешения у папы уже не спрашивали. Хватали, что «плохо лежит». Кабот, венецианец на британской службе, обнаружил о. Ньюфаундленд, приняв его за Китай. Но, несмотря на ошибку, объявил «Китай» владением Англии! А флорентиец на французской службе Веррацано провозгласил земли от Флориды до Ньюфаундленда «Новой Францией».

Новые колонизаторы сперва были слабоваты спорить со старыми. Да и для завоеваний силенок у них не хватало. Влезали хитростью. Англичане заигрывали с индийскими и индонезийскими правителями, прикидывались друзьями, предлагали себя в союзники против португальцев. А за это выпрашивали привилегии в торговле, право строить крепости. В Америке прибирали земли, не нужные испанцам. У британских королей вечно не было денег, поэтому американскими территориями они расплачивались за долги, награждали ими за важные услуги. В религиозном раздрае XVII столетия туда принялись ссылать радикальных сектантов. А многие сектанты сами побежали за океан от преследований. Разные секты враждовали между собой, и по берегу возникла цепь отдельных колоний, которые впоследствии превратятся в штаты США.

В Африке племенная верхушка слишком увлеклась европейским образом жизни и товарами. Так, в Конго правитель принял титул короля, прочая знать – герцогов, маркизов, графов. Подданные в набедренных повязках плясали под барабаны у костров, а их вожди нарядились в европейские платья и парики, строили дворцы, танцевали чопорные менуэты, покупали лучшие вина и деликатесы, отправляли детей учиться в Лиссабон. Это стоило дорого, но португальцы брали оплату рабами. Чтобы добыть их, конголезские короли и графы продавали своих подданных, вели войны, перессорившись со всеми соседями. А португальцы помогали и соседям, продавали оружие – за рабов. Королевство пало. Прочих вождей это не образумило.

Работорговля стала считаться нормальной и важной статьей дохода. Ради этого велись постоянные войны, силы Африки подрывались, готовилась почва для ее порабощения.

Крошечная по площади Европа раскидывала щупальца на весь мир. Формировалась цивилизациявампир, сосущая соки из других стран и народов. Чтобы обосновать подобное хищничество, создавались теории о «высокой миссии белого человека» – руководить остальным человечеством, приобщать «дикарей» к культуре. Под культурой в данном раскладе подразумевалась единственная, западная. И под маркой мировой истории стали подразумевать европейскую – события в прочих частях света почти не замечают, отбрасывают как второстепенные.

Со временем англичане, голландцы, французы взяли верх над старыми колониальными империями. Но даже это отразилось в истории весьма своеобразно. Бесчинства испанцев и зверства инквизиции стали как бы хрестоматийными, выставляются напоказ. А англичане или голландцы выглядят добродушными, благородными парнями. Даже их пиратство против испанцев выглядит вполне оправданным. Потому что писали историю победители. На самом же деле картина выглядела обратной. Когда испанские солдаты завоевывали Америку или Филиппины, они и в самом деле вели себя очень круто. Но после того как народ покорился, его обращали в католицизм, люди признавались подданными испанского короля, попадали под защиту законов. Колумбовская система «репартименто» через несколько десятилетий была отменена. Испанские дворяне считали честью жениться на индейских «принцессах» – дочерях вождей. Бывшие владения Испании до сих пор населяют потомки древнего населения, хоть оно и перешло на испанский язык и отчасти смешалось с завоевателями.

Протестанты оказывались куда более свирепыми поработителями, чем католики. В буржуазных Нидерландах государством заправляли крупные олигархи, и их не интересовал ни территориальный размах своей империи, ни количество подданных. Их занимала только прибыль. Распространением христианства захватчики тоже себя не утруждали. Они исповедовали кальвинизм, и в соответствии с этой верой считали себя единственным «богоизбранным» народом. А «дикари» обязаны трудиться на «богоизбранных», их скопом объявляли рабами. В случае неповиновения объявлялось, что они выступают против самого Бога! За столь страшную вину истребляли целые народы – население островов Банда, Лонтор, Серам, Амгон, Рун. Они специализировались на выращивании пряностей, продукты были привозными. Голландцы окружали острова кораблями, пушками отгоняли жителей от берега и ждали, когда они вымрут от голода. Потом для работы на плантациях привозили рабов с других островов.

Не менее жестоко вели себя англичане. Среди британских переселенцев, а потом граждан США бытовала пословица: «Хороший индеец – мертвый индеец». Результат известен. В Индии хищническое хозяйничанье британских колонизаторов несколько раз приводило к катастрофическому голоду, когда вымирали десятки миллионов людей. Кстати, и в столь выгодном промысле, как торговля рабами, англичане быстро обогнали португальцев. Из Африку в Америку было вывезено 13 миллионов человек. Примерно столько же погибло при транспортировке (потери в 50 % считались нормальными, вроде усушки-утруски). И вдвое больше погибли в войнах за захват невольников.

Китай был слишком уж большим и многолюдным для завоевания. Но Англия и Франция дважды, в 1848-м и 1858 г. развязывали опиумные войны. Бомбардировали флотами китайские порты, пока правительство не разрешило ввоз опиума. Народ порабощали, превращая в наркоманов, и это не требовало затрат, а приносило колоссальные прибыли! Для слабых и миролюбивых аборигенов Тасмании подобных ухищрений не понадобилось. Их истребили полностью – и не в средневековую эпоху, а в «цивилизованном» ХIХ веке. А в Кении в отместку за восстание и убийство 32 «белых» умертвили более 300 тыс. Это еще более близкая эпоха, 1950-е годы. Вот такими были последствия «великих открытий», распространение «западной культуры».

Расширение России на восток зарубежными исследователями нередко приравнивается к колониальной политике западных стран. Да и отечественные историки XIX в, ослепленные собственным преклонением перед Западом, называли землепроходцев «нашими Кортесами», а Сибирь «вторым Новым Светом». Хотя реальные процессы разительно отличались. Русские в Сибири не имели такого военно-технического превосходства, как западные державы по отношению к странам Америки или Африки. У восточных народов была сильная конница, развитая металлургия, нередко имелось огнестрельное оружие. Русских было очень мало. В начале XVII в. – 2–3 тыс. служилых людей на всю Сибирь. Базировались они не по морским берегам, не могли получить быструю помощь флотов и армий. Из сибирских городов в Москву ездили по несколько лет.

Тем не менее, экспедиции по 10–20 человек продвигались в таежном море, приводили местных жителей в подданство царю, облагали ясаком (данью). А потом на сбор ясака ходили к отдаленным племенам по 1–2 человека. Казалось бы, стрела в спину – и ищисвищи. Не вернулся человек из тайги, мало ли что случилось? Но возвращались, новые сведения привозили.

В чем же дело? А в том, что механизм взаимоотношений не был «завоевательным». Ясак не был обременительным. С главы семьи брали в год от 1 шкурки лисицы до 30–40 соболей (с крупного хозяина, имеющего много родни и работников). Для племен, промышляющих охотой, это было не тяжело. Но ясак был не безвозмездным! Он считался царской службой. Сдавший его получал «государево жалованье» – ремесленные изделия, ткани. После сдачи ясака сибиряки получали и право свободно продавать излишки мехов. Возникали ярмарки, купцы привозили разнообразные товары. Это оказывалось выгодным.

А главное – ясачному обеспечивались покровительство и защита со стороны русских. В Сибири это было очень важно. Ермак смог победить из-за того, что Кучум был захватчиком, силой удерживал в узде и грабил местное население. Точно так же и в другие времена селения по Оби, Иртышу, Енисею подвергались набегам степняков, а на Дальнем Востоке их пыталась подмять китайская (маньчжурская) империя Цин. Во всех случаях местные жители предпочитали власть русских. Постоянно вспыхивали и внутренние драки между сибирскими родами и племенами. Отбирали друг у друга скот, имущество, обращали в рабство, облагали данью. Русские заступались, гасили конфликты.

При этом никакого порабощения они с собой не несли. Царские указы категорически запрещали обращать ясачных в холопство. Они полностью сохраняли свои угодья, самоуправление, верования, традиции. Наказы и инструкции государей воеводам раз за разом повторяли одно и то же: «Приводить инородцев под высокую государеву руку» и собирать ясак «ласкою, а не жесточью». «Держать к ним ласку и привет и бережение, а напрасные жесточи и никакие налоги им ни в чем не чинить некоторыми делы, чтоб их в чем напрасно не ожесточить и от государевой милости не отгонить». К ясачным запрещалось применять смертную казнь – даже в случае восстаний! А русским казакам, охотникам, крестьянам, потянувшимся в Сибирь на промыслы, строго возбранялось «угодья у ясачных имати». Дозволялось селиться только на «порозжих местах». За притеснения и попытки отнять чужую землю били кнутом. Так что история с покупкой Манхэттена за 24 талера в России никак не прошла бы.

Сражения случались. Первое знакомство русских с тем или иным племенем нередко начиналось с вооруженных столкновений. Но, как правило, очень быстро устанавливалось взаимопонимание. Якуты, юкагиры, тунгусы, обращались к русским с просьбами защитить от соседей, выручить из плена сородичей. Многие местные жители в спорных ситуациях предпочитали идти на суд не к своим князькам и тойонам, а к русским воеводам и атаманам, считая их суд более справедливым. А с бурятами отношения сложились настолько дружеские, что в документах тех времен их называют не буряты, а «браты», «братские люди».

Иностранцы еще в XVII в. удивлялись, как «горсть людей овладела таким громадным пространством». Ответ они давали верный: причиной успеха стало вовсе не «покорение военною силою, но по убеждению туземцев и исключительно в надежде на выгоду в будущем от торговых отношений с московитянами». Но играла роль не только материальная выгода. Американский сенатор Бэверидж, посетивший в 1901 г. Дальний Восток, отмечал: «Русский отличается от других наций тем, что он не проявляет никакого оскорбительного способа обращения с расами, с которыми превосходно уживается».

Местных жителей уважали, признавали равными. Кстати, никогда не «учили их жить». Зато сами не гнушались учиться, перенимали местную одежду, виды жилья, транспорта, хозяйствования, удобные в здешних условиях. К национальным особенностям относились очень внимательно. У русских не возникло какого-либо обобщенного названия для жителей Сибири. Как, скажем, многочисленные этносы Америки оказались свалены в кучу под прозвищем «индейцы», народы Африки – «негры», Океании – «папуасы». Нет, каждый этнос в документах выделяли особо, никогда не смешивая эвенков с эвенами, бурят с калмыками, якутов с юкагирами. А уж слово «дикарь» наша интеллигенция начала употреблять лишь в XIX в., нахлебавшись западной «культуры». В донесениях землепроходцев и воевод, осваивавших Сибирь, оно не встречается ни разу! Местных жителей привлекали на службу, с неприятелями сражались плечом к плечу. Например, в Забайкальском казачьем войске три полка составились из русских, два полка были бурятскими и один тунгусский.

Большая разница между западными и русскими открытиями состояла и в том, что европейские экспедиции обычно организовывались в частном порядке, купцами и авантюристами, а посему ограничивали круг своих поисков источниками быстрой наживы: золото, пряности, слоновая кость, рабы и пр. Настоящие научные исследования Америки, Африки, азиатских стран развернулись гораздо позже, в XIX–XX вв. Русские же осваивали Сибирь централизованно, под контролем правительства. Поэтому поиск «необъясаченных землиц» велся практически одновременно с научными изысканиями. Академик В.Н. Скалон показал, что землепроходцы XVII в. умели составлять карты даже точнее, чем дипломированные географы XIX в. В то время как карта северных морей, составленная Баренцем, оказалась совершенно неверной.

Уже в самых ранних наказах землепроходцам Москва требовала собирать сведения о месторождениях полезных ископаемых, о флоре и фауне. Приказ Рудного сыска рассылал сибирским воеводам запросы о геологических богатствах края. При этом давались детальные указания, как брать образцы, которые потом пересылались в Москву для оценки специалистов. Аналогичным образом Аптекарский приказ требовал «по государеву указу» сведений о местных лекарственных растениях. Получив подобные указания, воеводы поручали «бирючам кликать по многие дни» на площадях и базарах, собирая информацию на очередные запросы Москвы. Тем, кто сообщит ценные сведения, полагалось вознаграждение от правительства. Были обнаружены месторождения железа, цветных металлов, селитры, свинца, серебра. Их разработки только начинались, но исследователи Сибири С.В. Бахрушин и С.А. Токарев однозначно установили: «Изыскания академиков XVIII века базировались на предшествующие поиски и опыт служилых людей XVII столетия».

И конечно, ни у кого не повернется язык назвать производство железа в Тобольске ограблением татар, а добычу серебра в Нерчинске ограблением тунгусов и бурят – в отличие от разработок, которые вели в своих колониях англичане, французы, голландцы. Освоение Сибири получалось взаимовыгодным для всех, и для русских, и для местных племен. Известен и итог: во времена Ермака коренные народы Сибири насчитывали около 200 тыс. человек. За 200 лет их численность возросла в 4 раза – это не считая смешанного населения, поскольку русские сплошь и рядом создавали семьи с татарами, якутами, бурятами. Сопоставить с индейцами Северной Америки не столь уж трудно.

«Домострой» и русские красавицы

В зарубежных исторических трудах сложился устойчивый штамп о жалкой участи женщин в допетровской Руси. Впрочем, над созданием этого штампа немало потрудились и отечественные либеральные авторы. Костомаров сокрушался, что «русская женщина была постоянною невольницею с рождения и до гроба». Ее держали взаперти, мужья избивали жен плетью, розгами, дубинами. На чем же основываются подобные утверждения? Оказывается, источников не так уж много. Один из них – австрийский дипломат XVI в. Герберштейн. Его миссия в Москву провалилась, и он оставил о нашей стране злые и язвительные воспоминания (даже иезуит Поссевино после посещения России отметил, что Герберштейн многое наврал). Среди прочего негатива он описывал, что русские женщины постоянно сидят под замком, «прядут и сучат нитки», а больше им ничем заниматься не дозволяют.

Но самым известным документом, на котором строятся доказательства, является «Домострой». Название этой популярной книги XVI века даже стало ругательным, поместилось где-то рядышком с «черносотенством» и «мракобесием». Хотя в действительности «Домострой» – полная и неплохая энциклопедия хозяйственной жизни. Это было характерно для всей средневековой литературы, книги стоили дорого, и покупатель хотел, чтобы в одной книге было собрано «все» в той или иной области знаний. «Домострой» как раз и представляет собой попытку объединить «все». Как правильно молиться, как содержать дом, как строить отношения между членами семьи, хозяевами и работниками, как принимать гостей, ухаживать за скотом, как заготавливать рыбу, грибы, капусту, как делать квас, мед, пиво, приводятся рецепты сотен блюд. И все это объединяется понятием «дома» как единого организма. Здоровый организм – будет хорошо жить, неладно в доме – дела пойдут наперекосяк.

Но по различным работам – научным, публицистическим, художественным, кочует одна и та же цитата из «Домостроя»: «А увидит муж, что непорядок у жены… и за ослушание… сняв рубашку и плетию вежливенько бити, за руки держа, по вине смотря». Казалось бы, здесь все ясно! Какое варварство! Жестокость не только допускается, но и предписывается, возводится в обязательную практику! Стоп… Не спешите делать выводы. На самом деле, перед нами один из самых наглых примеров исторической фальсификации. Текст и впрямь выдернут из «Домостроя», но… обратите внимание на многоточия. В них пропущены не отдельные слова. Пропущено несколько абзацев!

Возьмем подлинный текст «Домостроя» и посмотрим, что оборвано первым многоточием: «А увидит муж, что у жены непорядок и у слуг, сумел бы свою жену наставлять да учить полезным советом». Как вы считаете, в подлиннике и цитате сохранен одинаковый смысл? Или его исковеркали до неузнаваемости? Что касается поучений о порке, то они относятся вообще не к жене: «Но если слову жены или сына или дочери слуга не внемлет, и не делает того, чему муж, отец или мать его учат, то плетью постегать, по вине смотря». И поясняется, как надо наказывать слуг: «Плетью же наказывая, осторожно бить, и разумно, и больно, и страшно, и здорово, если вина велика. За ослушание же или нерадение, рубашку сняв, плеткой постегать, за руки держа и по вине смотря…»

Я здесь не спорю, правильно это или нет, выпороть слугу, если он, предположим, ворует (может быть, правильнее отправить сразу на виселицу, как делали в Англии?) Хочу лишь отметить, что в отношении жен была внедрена явная подтасовка. Писатели и журналисты, переписывающие друг у друга цитату с многоточиями, могут этого не знать. Но неужели не читали полный текст «Домостроя» историки XIX в., которые и запустили в оборот искалеченную цитату? Не могли не читать. Следовательно, совершили подлог преднамеренно. Кстати, некоторые переводчики допускают еще и дополнительные фальсификации. Например, вместо «снявши рубашку», как в подлиннике, пишут «задрав рубашку» – чтобы прилепить цитату к женщине, а не мужчине. А читатель не заметит, проглотит! Неужели кто-нибудь станет изучать подлинный текст на церковнославянском языке и сверять с переводом? Между прочим, истинные отношения между мужьями и женами, или между возлюбленными, принятые на Руси, нетрудно увидеть из других источников. Их сохранилось предостаточно. Послушайте народные песни, почитайте былины. Или «Повесть о св. Петре и Февронии» – она была написана в те же годы, что «Домострой». Где вы там найдете жестокость, грубость, варварство? Конечно, любовь святых покровителей семьи и брака или любовь сказочных, эпических героев, являлась идеалом. Но это был тот самый идеал, к которому стремились и тянулись наши предки.

А русские женщины никогда не были забитыми и робкими. Можно вспомнить хотя бы талантливую правительницу обширного государства св. равноапостольную великую княгиню Ольгу. Можно вспомнить и дочку Ярослава Мудрого Анну, выданную замуж за французского короля Генриха I. Она оказалась во Франции самым образованным человеком, свободно владела несколькими языками. Сохранились документы, где красуется ее аккуратная подпись на латыни, а рядом крест – «подпись» неграмотного мужа.

Именно Анна впервые во Франции ввела в обычай светские приемы, начала выезжать с дамами на охоты. До нее француженки просиживали по домам, за пяльцами или пустой болтовней с прислугой.

Русские княжны проявляли себя в роли королев скандинавских стран, Венгрии, Польши. Внучка Владимира Мономаха Добродея-Евпраксия поразила своей ученостью даже Византию – культурнейшую страну той эпохи. Она была великолепным врачом, умела лечить травами, писала медицинские труды.

Унижая русских и поливая их клеветой, зарубежные авторы почему-то не обращают внимания на собственное прошлое. Ведь представления о западном галантном отношении к дамам сложились только в XIX в. из художественных романов Дюма, Вальтера Скотта и пр. В реальности «рыцарского» было маловато. Лютер поучал, что «жена обязана неустанно работать на мужа, во всем ему повиноваться». В популярной книге «О злых женщинах» утверждалось, что «осел, женщина и орех нуждаются в ударах». Известный германский поэт Реймер фон Цветтен рекомендовал мужчинам «взять дубинку и вытянуть жену по спине, да посильнее, изо всей силы, чтобы она чувствовала своего господина». А британский писатель Свифт рассуждал, что женский пол – нечто среднее между человеком и обезьяной.

Во Франции, Италии, Германии даже дворяне откровенно, за деньги, продавали красивых дочерей королям, принцам, аристократам. Подобные сделки считались не позорными, а крайне выгодными. Ведь любовница высокопоставленного лица открывала пути к карьере и обогащению своим родным, ее осыпали подарками. Но могли запросто подарить другому хозяину, перепродать, проиграть в карты, отлупить. Английский король Генрих VIII в приступах плохого настроения так избивал фавориток, что они на несколько недель «выходили из строя». Двоих надоевших жен отправил на плаху. А на простолюдинок нормы галантности вообще не распространялись. С ними обращались, как с предметом для пользования. Кстати, Костомаров, осуждая отечественные обычаи, ссылался на некоего итальянца – который сам забил до смерти русскую женщину, чем и хвастался за границей. Но разве это свидетельство о нравах русских? Скорее, о нравах итальянцев.

На Руси женщина пользовалась гораздо большими свободами, чем принято считать. Закон защищал ее права. Оскорбление женщин наказывалось вдвое большим штрафом, чем оскорбление мужчин Они полноправно владели движимым и недвижимым имуществом, сами распоряжались собственным приданым. Вдовы управляли хозяйством при несовершеннолетних детях. Если в семье не было сыновей, наследницами выступали дочери. Женщины заключали сделки, судились. Среди них было много грамотных, берестяными записками обменивались даже простолюдинки. В Киевской Руси существовали специальные школы для девочек. А в XVII в. небезызвестный протопоп Аввакум гневно обрушивался на некую девку Евдокию, начавшую изучать грамматику и риторику.

Но русские представительницы прекрасного пола умели и владеть оружием. Имеются неоднократные упоминания, как они обороняли стены городов вместе с мужчинами. Участвовали даже в судных поединках. Вообще в таких случаях разрешалось нанимать вместо себя бойца, но Псковская Судная грамота оговаривала: «А жонки с жонкою присужати поле, а наймиту от жонки не быти ни с одну сторону». Если присудили поединок женщине с мужчиной – пожалуйста, выставляй наемника, а если с женщиной – нельзя. Сами облачайтесь в доспехи, выходите конными или пешими, берите мечи, копья, секиры и рубитесь сколько влезет. Очевидно, закон имел и хитрую подоплеку. Повздорят две бабы, заплатят бойцам, и один из них погибнет или покалечится из-за пустяковой ссоры. А сами-то не будут по мелочам рисковать, помирятся. Ну а теперь давайте попробуем разобраться с «общепризнанными» свидетельствами о домашнем заточении русских женщин. В эпоху Московской Руси 90 % населения составляли крестьяне. Вот и подумайте – могли ли они держать своих жен под замком? А кто будет работать в поле, на огороде, ухаживать за скотиной? С крестьянками данная концепция явно не стыкуется. Может быть, взаперти держали только горожанок? Нет, опять не сходится. Кроме упомянутого Герберштейна воспоминания о нашей стране оставили десятки иностранцев, посещавших ее в разные времена. Они описывают толпы женщин вперемежку с мужчинами на различных праздниках, торжествах, богослужениях. Рассказывают о продавщицах и покупательницах, переполнявших базары. Чех Таннер отмечал: «Любо, в особенности, посмотреть на товары или торговлю стекающихся туда московитянок. Несут ли они полотно, нитки, рубахи или кольца на продажу, столпятся ли там позевать от нечего делать, они поднимают такой крик, что новичок, пожалуй, подумает, не горит ли город».

Москвички трудились в мастерских, в лавочках, сотни их стирали белье у мостов через Москву-реку. Описывались купания на Водосвятие – множество женщин погружались в проруби вместе с мужчинами, это зрелище всегда привлекало иноземцев. Почти все зарубежные гости, приезжавшие в нашу страну, считали своим долгом описать и русские бани. В Европе их не было, бани считались экзотикой, вот и лезли туда поглазеть на раздетых баб. Взахлеб пересказывали своим читателям, как они, распаренные, выскакивали в снег или в речку. Но… как же быть с затворничеством?

Остается предположить, что в домашнем заточении сидели одни лишь дворянки… Нет. Им просто некогда было прохлаждаться! В те времена дворяне каждый год уезжали на службу. Иногда от весны до поздней осени, иногда отсутствовали несколько лет. А кто же руководил поместьями в их отсутствие? Жены, матери. Подтверждением может послужить, например, «Повесть о Юлиании Осорьиной», написанная в XVII в. сыном героини. Он рассказывал, как отец служил в Астрахани, а мать вела хозяйство. Придворный врач Коллинз описывал семью стольника Милославского, служившего в Пушкарском приказе. Сообщал, что они жили очень бедно, и дочь Милославского Мария – будущая царица, вынуждена была собирать в лесу грибы и продавала их на базаре.

Что же касается представительниц высшей знати, княгинь и боярынь, они тоже занимались хозяйством своих мужей, вотчинами и промыслами. Не оставались в стороне от политической, духовной жизни. Марфа Борецкая фактически возглавляла правительство Новгорода. Морозова заправляла раскольничьей оппозицией. Но большинство боярынь сами числились на придворной службе. Они заведовали гардеробом царя, занимали важные посты мамок и нянек у государевых детей. А у царицы имелся собственный большой двор. Ей служили боярыни, дворянки, в штате состояли дьяки-делопроизводители, русские и иностранные доктора, учителя детей.

Жены государей ведали дворцовыми селами и волостями, получали доклады управляющих, считали доходы. У них имелись и собственные владения, угодья, промышленные предприятия. Коллинз писал, что при Алексее Михайловиче для его супруги Марии в семи верстах от Москвы были построены мануфактуры по обработке пеньки и льна. Они «находятся в большом порядке, очень обширны и будут доставлять работу всем бедным в государстве». Царицы широко занимались благотворительностью, обладали правом помилования преступников. Нередко они с сами, без мужей, ездили в монастыри и храмы, в паломничества. Их сопровождала свита из 5–6 тыс. знатных дам.

Маржерет и Гюльденстерн отмечали, что при поездке в Троице-Сергиев монастырь за царицей ехало «множество женщин», и «сидели они на лошадях по-мужски». О том, что боярыни часто ездили верхом, пишет и Флетчер. Ну-ка попробуйте после комнатного сидячего затворничества прокатиться в седле от Москвы до Сергиева Посада! Что с вами будет? Получается, что знатные дамы где-то тренировались, катались на лошадях. Очевидно, в своих деревнях. А если в период проживания в столице боярские дочери или жены значительную часть времени проводили в собственном дворе, то необходимо учитывать, что представляли собой боярские дворы! Это были целые городки, их население состояло из 3–4 тыс. человек челяди и прислуги. В них раскинулись свои сады, пруды, бани, десятки строений. Согласитесь, времяпровождение в таком дворе отнюдь не равнозначно тоскливому заключению в «тереме».

Однако упоминание Герберштейна, что русские женщины «прядут и сучат нитки», в какой-то мере близко к истине. Каждая девушка училась рукоделию. Крестьянка или жена ремесленника обшивала семью. Но жены и дочери знати, конечно же, корпели не над посконными портами и рубахами. До нас дошли некоторые образцы их работы – великолепные вышивки. В основном, их делали для церкви. Пелены, плащаницы, покровцы, воздуха, знамена, даже целые вышитые иконостасы. Так что же мы видим? Женщины занимаются сложными хозяйственными вопросами, в свободное время создают произведения высочайшего искусства – и это называется закрепощением?

Некоторые ограничения действительно существовали. На Руси не были приняты балы и пиры с участием женщин. Хозяин в виде особой чести мог представить гостям супругу. Она выйдет, по рюмочке им поднесет и удалится. На праздниках, на свадьбах, женщины собирались в отдельной комнате – мужчины в другой.

«Домострой» вообще не рекомендовал для «прекрасной половины» хмельные напитки. Но иностранцы, которым довелось близко общаться с русскими дамами, восхищались их воспитанием и манерами.

Немец Айрман описывал, что они появляются перед гостями «с очень серьезными лицами, но не недовольными или кислыми, а соединенными с приветливостью; и никогда не увидишь такую даму хохочущей, а еще менее с теми жеманными и смехотворными ужимками, какими женщины наших стран стараются проявить свою светскую приятность. Они не изменяют своего выражения лица то ли дерганьем головы, то ли закусывая губы или закатывая глаза, как это делают немецкие женщины. Они не носятся точно блуждающие огоньки, но постоянно сохраняют степенность, и если хотят кого приветствовать или поблагодарить, то при этом выпрямляются изящным образом и медленно прикладывают правую руку на левую грудь к сердцу и сейчас же серьезно и медленно опускают ее, так что обе руки свисают по обе стороны тела и так же церемонно возвращаются к прежнему положению. В итоге они производят впечатление благородных личностей».

Наши далекие прапрабабушки любили и умели принарядиться. Шились удобные и красивые сарафаны, летники, шубки, шапочки с меховой опушкой. Все это украшалось затейливыми узорами, праздничные костюмы – жемчугом, бисером. Модницы щеголяли башмачками на очень высоких каблуках, перенимали у татарок обычай красить ногти – кстати, то и другое на Западе было в новинку, описывалось как диковинки. Русские ювелиры изготовляли изумительные серьги, браслеты, ожерелья. Айрман отмечал: «Они по своему обычаю сверх меры украшают себя жемчугом и драгоценностями, которые у них постоянно свисают с ушей на золотых кольцах, также и на пальцах носят драгоценные перстни». Девушки делали сложные изысканные прически – даже в косы вплетали жемчуг и золотые нити, украшали их шелковыми кисточками.

Да и нравы, в общем-то, были достаточно свободными. Как и во все времена, женщины тянулись к радости и веселью. Любили поплясать, покачаться на качелях. Девушки собирались с парнями за околицей покружиться в хороводах, попеть задорные частушки, порезвиться в молодых играх, зимой – покататься на коньках, на санках с горы. На каждый праздник существовали свои обычаи. На Успение – «дожинки», на Рождество – колядки, на Масленицу – блины, штурмы снежных крепостей, а женихи с невестами и молодые супруги лихо мчались на тройках. Как и во все времена, людям хотелось семейного счастья. В Устюге в 1630 г. объявили набор 150 девушек, желающих поехать в Сибирь «на замужество» – там не хватало жен казакам и стрельцам. Нужное количество набралось мгновенно, покатили через всю Россию!

Впрочем, русские бабы были не чужды и обычных женских слабостей, как же без этого? Допустим, при очередном пожаре в Москве начали выяснять причину – оказалось, что вдовушка Ульяна Иванова оставила непогашенной печку, вышла на минутку к соседу, дьячку Тимофею Голосову, да и засиделась, заболталась в гостях. Чесала языком, пока не закричали, что ее дом полыхает. Наверное, такая вдовушка могла жить в любой стране и в любую эпоху.

Олеарий описывает случай в Астрахани. Немцы здесь тоже надумали посмотреть на русских купальщиц, пошли гулять к баням. Четыре девицы выскочили из парной и плескались в Волге. Немецкий солдат вздумал окунуться с ними. Они принялись в шутку брызгаться, но одна зашла слишком глубоко, стала тонуть. Подруги воззвали к солдату, он вытащил молодку. Все четверо облепили немца, осыпая поцелуями благодарности. Что-то не слишком похоже на «закрепощенность». Очевидно, сами же девушки разыграли «несчастный случай», чтобы поближе познакомиться. Посол Фоскарино похвалялся, как несколько московских бабенок очутились в объятиях итальянцев – из любопытства, захотели сравнить их с соотечественниками. Олеарий и Таннер упоминали, что в Москве были и девицы легкого поведения. Они околачивались возле Лобного места под видом продавщиц холста, но обозначали себя, держа в губах колечко с бирюзой. Очень удобно – если появится наряд стрельцов, спрятать колечко во рту. Хотя до повального распутства, как во Франции или Италии, дело не доходило. Причем ситуация получалась во многом парадоксальной. В большинстве стран Европы сохранялись средневековые драконовские законы, за блуд полагалась смертная казнь. Но об этих законах никто не вспоминал, разврат процветал открыто. В России таких законов не было. Вопросами нравственности занималась только Церковь. Но моральные устои оставались куда более прочными, чем на Западе.

Конечно, не в каждой семье воцарялись «совет да любовь». Иногда случались супружеские измены – это был грех, и духовники назначали покаяние, епитимью. Но если муж обижал супругу, она тоже могла найти защиту в церкви – священник разберется, вразумит главу семьи. В подобных случаях вмешивался и «мир» – деревенская, слободская, ремесленная община. А общины на Руси были крепкими, могли обратиться к властям, воеводам, к самому царю. До нас дошла, например, общественная жалоба на посадского Короба, который «пьет и бражничает безобразно, в зернь и в карты играет, жену свою бьет и мучит не по закону…» Община просила унять хулигана или вообще выселить вон.

Да и сами русские женщины были отнюдь не беззащитными тепличными созданиями, умели постоять за себя. В народной «Притче о старом муже и молодой девице» (XVII в.) богатый вельможа сватает красавицу вопреки ее желанию – принуждает к браку родителей. Но девица заранее перечисляет арсенал средств, которыми будет его изводить – от угощения сухими корками и недоваренными мослами до побоев «по берещеной роже, неколотой потылице, жаравной шее, лещевым скорыням, щучьим зубам». Действительно, бывало и так, что не жена страдала от мужа, а мужу доставалось от жены. Так, дворянин Никифор Скорятин дважды обращался к самому царю Алексею Михайловичу! Жаловался, что жена Пелагея била его, драла за бороду и угрожала топором. Просил защитить или дозволить развестись.

Конечно, я привожу этот пример не в качестве положительного и не в качестве оправдания склочных баб. Но он тоже подтверждает, насколько же несостоятелен «общепризнанный» стереотип о забитых и несчастных русских женщинах, всю жизнь сидевших за запертыми дверями и стонавших от побоев.

Моряки средневековой руси

310 лет назад, в октябре 1703 г., Петр I вышел на лодках в Финский залив, осматривал подступы к основанному им Санкт-Петербургу. На острове Котлин наметил места для гаваней и крепости, будущего Кронштадта. Из Архангельска по рекам и волокам сюда переправлялись корабли. Судоверфи появились и в самом Петербурге. С этими событиями связано рождение Балтийского флота. Семью годами раньше подняли паруса и загремели пушками русские эскадры на юге, в Азове и Таганроге.

Но из достижений наших предков нередко делаются довольно уродливые выводы – что кораблестроение и мореплавание долгое время оставались чуждыми для русских. Они разве что тупо смотрели на приплывающих к ним высокоразвитых иноземцев, а потом царь-реформатор подстегнул их перенимать зарубежную науку и опыт. Не лишним будет отметить, что подобные построения не имеют никакого отношения к истине. Регулярный военный флот в нашей стране действительно строил Петр. Однако начало русского мореплавания теряется в глубине веков.

О славянских эскадрах византийцы довольно часто упоминали с VII в. В 773 г. в составе армии императора Константина Копронима, воевавшего против болгар, была отмечена целая флотилия «русских кораблей». Еще одна флотилия примерно в эти же годы напала на Крым, с нее высадилась «великая рать новгородская» князя Бравлина, проутюжила берег от Херсонеса до Керчи, после десятидневной осады взяла штурмом Сурож (Судак).

В дальнейшем подобные упоминания стали постоянными. Русские приплывали к греческим берегам то торговать, то сражаться. Одной из главных причин периодических войн с Византией были как раз попытки греческих императоров лишить нашу страну выхода к морю, оттереть ее от выгод торговли (а заодно обезопаситься от набегов с моря). Угроза была и в самом деле нешуточная. Эскадры с севера неоднократно появлялись на подступах к Константинополю, громили греческие владения в Крыму и в Малой Азии. Иногда заключали и союзы, выходили по Волге в Каспийское море, наносили удары по византийской противнице, Персии.

В 937–944 гг., при великом князе Игоре, русичи построили постоянные портовые базы. Высадились на Кинбурнской, Тендровской косах, в Крыму. Арабский историк Аль-Масуди в эти годы называл Черное море «морем русов, по которому не плавают другие племена, и они обосновались на одном из его берегов». Утвердиться еще не удалось. После ряда столкновений греки навязали мирный договор, запретивший русичам останавливаться на побережье даже на зимовку. Славянские суда этой эпохи представляли собой «моноксилы», лодки-однодревки. Ствол большого дерева выдалбливался или выжигался, досками наращивались борта, ставилась мачта с прямым парусом. Но не позднее середины X в. русичи научились строить большие корабли, с каютами.

В 957 г. великая княгиня св. Ольга нанесла визит в Константинополь, с ней ехало внушительное посольство, 35 дам ее свиты, 88 бояр, купцов, представителей городов. Греки всячески силились обозначить дистанцию с «варварами», три месяца тянули с аудиенцией у императора и не позволяли приезжим сходить с кораблей. Ясное дело, что правительница великой державы и придворные дамы жили не на лодках, а с относительными удобствами. А внук св. Ольги – св. Владимир Креститель, около 985–986 гг. присоединил хазарские города Таматарха и Самкерц (Тамань и Керчь), здесь было основано Тмутараканское княжество, наша страна наконец-то приобрела портовые ворота на юге.

Такие ворота издревле существовали и на западе – Ладога, Новгород. Здешние мореходы бороздили просторы Балтики, поддерживали регулярные связи со скандинавами, с княжествами прибалтийских славян – ободритами, ругиями, ваграми. В Германии около 750 г. ладожским купцам были выделены подворья в городе Дорестад в низовьях Рейна, а император Карл Великий назначил для торговли с ними особых чиновников. «Варяги-русь» появлялись у берегов Испании, взяли штурмом и разграбили Севилью. Купцы через Константинополь доплывали до Сирии, Египта. Былина о Садко сочинялась еще в языческие времена. А новгородские епископы записали легенды, похожие на древнегреческие или ирландские – о том, как местные моряки добирались до края света, до неких «райских» островов, или наоборот, населенных чудовищами.

Однако в 1093 г. византийский император Алексей Комнин провернул блестящую интригу – поддержал в междоусобице князя Олега Святославича, а тот расплатился за помощь, отдал грекам Тмутараканское княжество. Русь лишилась выхода к Черному морю. А Прибалтику в XIII в. захватили немецкие крестоносцы, активизировались и шведы, препятствуя русским выходить на Балтику. В 1230 г. Новгород соблазнился вступить в Ганзу, торгово-политический союз германских городов. Но альянс получился неравноправным. Ганзейцы монополизировали торговлю на Балтике, основали подворья в Новгороде, там разместилась одна из главных контор Ганзы. Русских же на свои рынки не пускали, навязывали свои цены. Новгородское мореплавание было постепенно задушено.

Но искусство кораблестроения на Руси не исчезло. На севере поморы строили довольно большие суда, кочи. По размерам они не уступали испанским или португальским каравеллам. Коч имел одну мачту с парусами, крепившуюся с помощью «ног» (ванты), рулевое управление на корме. Если корабль был военным, могла ставиться пушка. Команда составляла 6-12 человек во главе с кормщиком-вожем, а на борт брали до 50. Имелись одна-две каюты для хозяина и кормщика, трюм под палубой. Там размещались припасы, товары и остальная часть команды – жилая часть отделялась от грузовой перегородкой. На борту были специальные приспособления для стаскивания с мели (кочна – род ворота) и водоотливные устройства – гидравлические насосы, приводимые в действие ветряками. При попутном ветре коч мог пройти до 250 км в сутки.

Имелись компасы («матки»), они обнаружены при раскопках Мангазеи и при находках следов погибших экспедиций на берегах залива Симса, на о. Фаддея у Таймыра. Также употреблялись глубинный лот и солнечные часы – все эти навигационные приборы изготовлялись поморскими мастерами. А главной особенностью кочей была малая осадка, позволявшая им плавать в прибрежной полосе, очистившейся ото льда. Борта имели выпуклую, «бочкообразную» форму. Если судно все же попадало во льды, его не раздавливало, а выжимало на поверхность. Оно могло дрейфовать вместе с ледяным полем.

Поморы на таких судах регулярно ходили на Шпицберген, в Норвегию, на Новую Землю – это считалось обычным делом. При Иване III, в 1480 г., добрались до Англии, и после этого бывали там неоднократно. Иван III попытался возродить мореплавание и на Балтике, в 1492 г. повелел строить порт Ивангород – напротив ливонской Нарвы, но на своей территории. Однако Ганза и Швеция не желали терпеть новых конкурентов, захватывали и топили появившиеся в море русские суда. Иван III заключил союз с Данией и начал войну. В 1496 г. отмечена первая военно-морская операция Московской Руси. Эскадра поморских судов под командованием Ивана и Петра Ушатых вышла в Белое море, обогнула Кольский полуостров, атаковала и захватила три шведских корабля и высадила десант в Лапландии, приведя ее жителей к присяге царю.

Цель войны была достигнута, в 1497 г. русские получили право свободной торговли в Швеции и Дании. Но шведы и ливонцы постоянно нарушали договор, старались запереть русским дороги на Балтику. А западные державы в это же время боролись за морские пути в богатые восточные страны. В 1553 г. Англия направила экспедицию Уиллоби на поиски Северовосточного прохода, который позволил бы попасть в Китай в обход испанских и португальских владений. Два корабля погибли, а третий, капитана Ченслера, был занесен в Белое море и спасен поморами. Англичане заговорили, что они «открыли» Россию! (Забывая, что русские моряки «открыли» их на 70 лет раньше).

В дальнейшем для поисков Северо-восточного прохода предпринимались экспедиции: Бэрроу, Пэта и Дэкмена, Баренца, Гудзона. Переносили лишения, погибали. Но… историки проходят мимо очевидных фактов. Эти капитаны путешествовали в краях, где и без них существовали оживленные морские сообщения. Точно так же, как Ченслера, поморы спасали остатки команды Баренца, погибшего при «открытии» Новой Земли, давно освоенной русскими. Что ж, англичане и голландцы были прекрасными моряками, их корабли в XVI–XVII вв. считались лучшими. Но лучшими только на просторах Атлантики. А для Северного Ледовитого океана они были не приспособленными, в отличие от наших судов. И не случайно уже в ХХ в. Ф. Нансен, создавая для полярных путешествий свой «Фрам», выбрал для него конструкцию, сходную с кочем.

Ни одна из зарубежных экспедиций так и не смогла пробиться через льды восточнее Новой Земли! А русские ходили туда регулярно и каким-то подвигом не считали. Поморские корабли плавали в Карском море еще в XV в., достигли Обской губы, и не позднее 1570-х гг. закрепились на р. Таз, основав там город Мангазея. К началу XVII в. это был довольно крупный центр с населением 2 тыс. человек, и только в 1610 г. в мангазейский порт пришло 16 кочей из Холмогор и Архангельска. Отсюда прокладывались пути и дальше на восток – на Таймыр, в Хатангский залив. Кстати, наши предки были весьма квалифицированными исследователями. В.Н. Скалон, составляя в 1929 г. карту р. Таз, обнаружил, что «чертежи XVII в. стояли ближе к действительности, чем те, что были выпущены два века спустя».

Еще один центр полярного мореходства образовался в 1630-х годах, после выхода русских на р. Лену. Возникли верфи в Усть-Куте, Якутске, Жиганске. В море Лаптевых сомкнулись трассы кораблей, ходивших от Мангазеи и с Лены на «восточные реки» – Яну, Индигирку, Колыму. Об интенсивности плаваний можно судить по тому факту, что в 1647 г. якутская таможенная изба зарегистрировала 15 кочей, проследовавших к океану. Ну а в следующем, 1648 г., из Среднеколымска отправилась экспедиция Федота Попова и Семена Дежнева – очень трудная экспедиция, когда в Чукотском море в урагане погибло 5 кочей, но оставшиеся 2 обогнули «Большой каменный нос» (ныне мыс Дежнева), обнаружили «край и конец земли Сибирской».

Любопытно отметить, что в Северном Ледовитом океане были и свои пираты! Одним из них стал первооткрыватель Лены казачий десятник Василий Бугор. Он совершил несколько экспедиций на службе правительства, а потом захотел «погулять». С ватагой из 22 человек угнал в Якутске коч, грабил купеческие суда, прибрежные селения. Добыча пропивалась в кабаках заполярного Жиганска, где никаких властей отродясь не было. Тем же самым занимался в море Лаптевых сбежавший со службы Герасим Анкудинов с командой из 30 человек. Военных сил в здешних краях не хватало, и на подобные «шалости» правительство смотрело сквозь пальцы. Воеводам указывалось: ежели «воры» объявятся и покаются, возместив убытки потерпевшим, то и ладно, пускай дальше служат, искупают вину. Они искупили. Анкудинов пристал к эскадре Попова и Дежнева, погиб на Камчатке. Бугор отправился с экспедицией на Анадырь, также присоединился к Дежневу. После многолетних героических трудов он был отправлен в Москву с донесениями, с картами открытых земель, и пиратство ему простили. Судостроение на Руси существовало не только на Севере. По рекам вовсю ходили ладьи, струги, дощаники, будары. Среди них встречались суда отнюдь не маленькие: струги имели водоизмещение 30–35 т., есть упоминания о стругах «чердачных дощатых косящетых с чердаки и с чуланы» (с каютами и трюмами). Судоверфь в Воронеже существовала задолго до Петра I – ее основал в 1620-х гг. патриарх Филарет Романов, тут строились будары (баржи) для ежегодной перевозки донским казакам «хлебного жалования».

А в Черное море чуть ли не каждый год выплескивались челны донцов и «чайки» запорожцев. Это были большие лодки без палубы. С каждой стороны имелось по 10–15 весел, в хорошую погоду поднималась мачта с прямым парусом. Экипаж составлял 30–70 человек, вооружение – 4–6 фальконетов (легких пушек). Кстати, такими же судами пользовались знаменитые флибустьеры в Карибском море. Великолепные многопушечные фрегаты у них появились только в художественных романах и фильмах. За всю историю карибского пиратства у джентльменов удачи был лишь один фрегат, британский губернатор предоставил им 36 пушечный «Оксфорд». Флибустьеры на радостях перепились, кто-то полез с трубкой в крюйт-камеру, и корабль взлетел на воздух.

Но фрегаты были им без надобности. В морские сражения они никогда не вступали. Лодки были удобнее, чтобы в проливах Антильских островов выследить испанский корабль, отставший от конвоя, подкрасться ночью и взять на абордаж. Или внезапно обрушиться на прибрежный город. Казаки действовали аналогично. Низкие челны, почти сливаясь с водой, следовали на отдалении за турецкими судами, нападая на них в темноте. Либо, собираясь в эскадры, грабили берега Турции, Крыма. Налетали, когда никто не ждет. А пока противник очухается, приведет войска и флот, казаков уже след простыл. Они успевали отчалить, рассыпались по морю, исчезли в устьях рек.

Но и первая русская морская победа на Балтике была одержана казаками. В 1656 г. началась очередная война со Швецией, и патриарх Никон предложил отправить туда несколько сотен донцов. Их включили в отряд воеводы Потемкина, совершивший рейд по тем же местам, где через полвека будет воевать Петр I. Отряд блокировал крепость Нотебург (Орешек), затем спустился по Неве и внезапным налетом взял г. Ниеншанц в устье реки. Казаки вышли в Финский залив и возле острова Котлин обнаружили эскадру шведских военных кораблей, перевозивших солдат. Их атаковали, разгромили и пожгли – отличились прямо возле будущего Кронштадта!

А на Волге и Каспийском море дважды предпринимались попытки построить флот по подобию европейского. Здесь пролегал важнейший торговый путь в Персию, в Москву поставлялись пряности, драгоценности, а главное – шелк. В Европе он стоил баснословно дорого. Англичане, французы, голландцы, неоднократно уговаривали русских царей, чтобы им разрешили транзит через Россию, торговать с персами напрямую. Но всякий раз им отказывали. Уступать кому-то сказочные прибыли было глупо.

Однако в 1633 г. со сходной просьбой обратился голштинский герцог Фридрих III, и для него сделали исключение. У его нищего княжества не было ни денег, ни товаров. Русское правительство сочло, что такие конкуренты нам не страшны, а Россия получала через Шлезвиг-Гольштейн прекрасный выход на западные рынки. Царь Михаил Федорович даровал голштинцам право торговли с Ираном на 10 лет, в Нижнем Новгороде предполагалось построить 10 больших кораблей, которые будут курсировать до Персии, возить шелк. В договоре учитывалась и возможность ознакомления с зарубежными технологиями: немцам разрешалось нанимать русских плотников и матросов, но с условием – чтобы от них «корабельного мастерства не скрывать».

Руководили работами родившийся в России немец Ганс Берк (он же Иван Бережитский) и специалисты, прибывшие из Германии. В 1635 г. на воду был спущен корабль «Фридрих». Плоскодонный, но в остальном построенный по типу морских судов – трехмачтовый, 12-пушечный, с каютами для команды и большим трюмом для товаров. Правда, русские и персидские купцы, путешествовавшие в Иран на легких судах (Олеарий писал, «наподобие небольших барж»), выражали сомнение, будет ли пригоден «Фридрих» для здешней навигации. Они оказались правы. На Волге тяжелый корабль то и дело садился на мели, от Нижнего до Астрахани шел полтора месяца. А в мелководном, но бурном Каспийском море попал в шторм. Громоздкая плоскодонная конструкция была неустойчивой, судно валяло и било волнами. Корпус, пострадавший на волжских мелях, начал разрушаться. Чтобы спасти людей, корабль посадили на мель у берегов Дагестана. Остальные суда строить не стали.

Вторая подобная попытка произошла при Алексее Михайловиче. Расширению шелковой торговли мешали «воровские казаки», грабившие суда на Каспии и Волге. У российского канцлера Ордина-Нащокина возникла идея создать для охраны грузов регулярный флот. 19 июля 1667 г. был подписан указ об основании верфи и строительстве кораблей на Оке, в селе Дединове. Для этого привлекались голландские специалисты. Плотников, «бичевных и парусных дел мастеров» набирали русских. По распоряжению Алексея Михайловича были присланы царские живописцы, резчики по дереву – он хотел, чтобы его корабли были красивыми.

Вскоре на воде заколыхались трехмачтовый 22-пушечный «Орел», одномачтовая 6-пушечная яхта, две шнеки и бот. В экипаж вошли 15 голландцев во главе с капитаном Бутлером, рядовые матросы были русскими. Бутлер и Ордин-Нащокин разработали первый в России корабельный устав, утвержденный царем. Но печальный опыт «Фридриха» не учли. Повторилось то же самое. Эскадра тронулась по Оке и Волге в мае 1669 г., и тяжелый «Орел» полз от мели к мели. До Астрахани добирался три месяца и встал на ремонт. А в 1670 г. к городу подступил Стенька Разин с «воровскими казаками» – для борьбы с которыми как раз и предназначался «Орел». Но выяснилось, что в военном отношении он бесполезен. На реке он не мог маневрировать, был беспомощным перед юркими челнами. Голландская команда бросила его без боя, бежала на шлюпках в Персию. «Орел» разинцы сожгли.

Некоторые члены экипажа попали в плен, в том числе Ян Стрейс – кстати, профессиональный пират, разбойничавший в Индийском океане, потом в качестве посольского конюха попал в Россию и нанялся на «Орел». Видать, у голландских пиратов перед русскими оказалась кишка тонка. Между прочим, записки Стрейса – единственный источник, упоминающий вошедший в песни эпизод с персидской княжной. На самом же деле Разин в своем рейде на Иран захватил княжича Шабын-Дебея, впоследствии освобожденного. В дипломатической переписке по данному поводу никакая княжна не фигурирует. Другие современники описывали вовсе не княжну, а некую безвестную татарку, утопленную Стенькой по пьяному делу.

Но если вернуться к нашей теме и подвести некоторый итог, то совсем не трудно увидеть – отнюдь не невежество мешало русским создавать собственные морские силы. Наоборот, они строили суда, которые гораздо лучше европейских подходили к конкретным условиям эксплуатации в тогдашних российских водах. А когда Азовские походы Петра I и Северная война открыли возможность для создания большого регулярного флота, он сразу же появился.

Чья армия лучше?

Один из мифов, внедрившихся в историческую науку, рассказывает, как Россия хронически отставала от Запада в военно-технической области. Только Петр I начал подтягивать к современному уровню вооружение, подготовку войск. А взбучки, полученные от шведов, учили русских воевать. Все это не более чем сказки. Такого отставания наша страна не знала никогда. Еще древние скифы громили всех врагов, создали передовое для своего времени конное войско, имели великолепные доспехи и оружие. У славян в данном отношении тоже было все в порядке. Герои англосаксонского эпоса «Беовульф» рубятся лучшими в ту эпоху антскими (восточнославянскими) мечами. Эти мечи VI–VII вв. хорошо известны археологам. В IX в. продукцию киевских оружейников расхваливали и хазары, и арабы. Высококачественные русские кольчуги упоминаются во французском эпосе. А в XIV в. в «Задонщине» среди лучших типов вооружения наряду с «сулицами немецкими» и «копьями фряжскими» названы «щиты московские».

Свойства этого оружия испытали на себе византийцы, венгры, поляки, германские крестоносцы, шведы. Пока Русь не разделилась и не передралась в усобицах, ни один враг даже не мечтал сокрушить ее. Но и татаро-монголы, воспользовавшиеся раздраем, оценивали русских куда выше, чем западных рыцарей. В нашей стране Батый держал войско в едином кулаке вплоть до взятия Владимира, а перед вторжением в Европу разделил на несколько корпусов – один раздавил поляков и немцев у Лингице, второй венгров и хорват при Шайо.

Поляки и литовцы вдохновенно описывали, как они одолевали русских. Как устилали поля тысячами убитых, набирали сказочную добычу, как разбегались в панике трусливые и глупые «московиты», совершенно не умеющие воевать. Эти оценки попадали в западные исторические труды, появились и в работах отечественных западников XIX в. Что ж, Литва и в самом деле хорошо поживилась после разгрома Руси татарами. Поглощала раздробленные ошметки целыми княжествами, граница дошла до Калуги и Можайска. Но ценители польско-литовской доблести почему-то упорно не замечают некоторые факты. С начала XV в. граница стала сдвигаться только в одном направлении – на запад. Постепенно, но однозначно, на запад. Что ж получается, побеждали и пятились? Нет, просто шумели о победах, а поражения замалчивали. А враждебное отношение к русским подталкивало изображать их в карикатурном виде.

Хотя и в эту эпоху говорить о каком-либо отставании нашей страны в военной области говорить не приходилось. На Куликовом поле св. Дмитрий Донской распотрошил не только лучшую в мире татарскую конницу, но и лучшую в Европе генуэзскую пехоту. Тогда же на Руси появилось огнестрельное вооружение. Сперва оно пришло не с Запада, а с Востока, о чем свидетельствует название «тюфяк» (от персидского «тупанг» – труба). Тюфяки использовали в 1382 г. при осаде Москвы Тохтамышем. При падении города артиллерия была утрачена, и в 1389 г. «вывезли от немцев арматы на Русь и огненную стрельбу». Но их производство быстро наладили в Москве, Новгороде, Твери. Похвальное слово Борису Александровичу Тверскому упоминает, как он послал в помощь Василию Темному «пушечника с пушками по имени Никула Кречетников, и таков был этот мастер, что подобного ему нельзя было найти и среди немцев».

При Иване III в Москве было построено весьма крупное предприятие, Пушечный двор. Развернулось производство орудий и ручного огнестрельного оружия, в армии появились отряды пищальников – их выставляли города. А в 1550-х годах, при Иване Грозном, была создана первая регулярная пехота, стрельцы. У них уже появилась единая форма: красочные кафтаны, шапки, единообразное вооружение пищалями, бердышами, саблями. Основу конницы составляли полки детей боярских (мелкопоместных дворян, получавших деревеньку-другую в виде жалованья за службу). А русскую артиллерию той эпохи исследователи считают лучшей в мире. Василий III брал мощную крепость Смоленск, а Иван Грозный Полоцк без штурмов, одной лишь бомбардировкой.

Западные страны могли только позавидовать подобной армии. Их рыцарская конница отживала свой век, знать была недисциплинированной, постоянно изменяла. Войска составлялись из наемников. Этим подрабатывали немецкие и итальянские князья, «кондотьерри». Формировали полки из всякого сброда, продавали тому, кто заплатит. Послушание таких солдат поддерживали палками и виселицами, но и им позволялось вытворять что угодно. Наемники жгли, насиловали и резали всех подряд, за войсками оставались руины городов с грудами трупов. Родины у солдат не было, они грабили и бесчинствовали повсюду. Собранное войско побыстрее выпихивали на территорию противника, пускай пасется там.

Никакой формы в помине не существовало, армия выглядела скопищем оборванцев, за ней тащился огромный обоз перекупщиков награбленного, маркитантов, проституток. Части, подобные стрельцам, появились в западных странах лишь полвека спустя. Во Франции это были мушкетеры, но их насчитывалось всего лишь 2 роты, они составляли личную охрану королей. А в России Иван Грозный учредил 6 полков московских стрельцов, потом полки стали создаваться по другим крупным городам, их количество достигло 10–15 тыс.

По-прежнему славилась продукция русских оружейников. Их брони были намного легче и удобнее европейских лат – кольчуга из 50 тыс. колец весила всего 6-10 кг. Превосходного качества были и сабли – хорошей считалась такая, чтобы можно было на лету рассечь газовый платок. Для их изготовления применялась особая сталь-«уклад», видимо, сродни восточному булату. Поляк Маскевич писал, что русские сабли «не уступят настоящим турецким». Венецианец Тьяполо сообщал, что «в Москве делают ружья в большом количестве». Поляк Немоевский также отмечал «хорошие пищали и мушкеты». В эпоху Грозного русские стали экспортировать огнестрельное оружие. Значительные партии пушек и ружей закупала Персия.

Фульвио Руджиери восхищался искусством фортификации. Описывал, как во время войны с Польшей русские «инженеры» (!) осматривают место будущих укреплений, потом где-то далеко в лесу рубят бревна, там же подгоняют и размечают их, сплавляют по реке, а затем по сделанным на бревнах знакам «в один миг соединяют», засыпают ряжи землей и ставят гарнизон. Противник не успевает отреагировать, как у него под носом уже стоит крепость.

Правда, овладеть Ливонией и выйти к Балтийскому морю Грозному все-таки не позволили. Но причина состояла вовсе не в отсталости русских, а в том, что против них сплотилась вся Европа: Польша, Литва, Швеция, Ливонский орден, Пруссия, Венгрия, всемерную поддержку им оказали римский папа и германский император, Стефану Баторию хлынуло щедрое финансирование, позволяющее набирать массы наемников. Западная дипломатия подключила к союзу Турцию, Крымское ханство, и целью сформировавшейся коалиции провозглашалась отнюдь не оборона, а наступление, уничтожение России. Но ведь не получилось! После нескольких побед полчища неприятеля завязли под Псковом и понесли такие потери, что от глобальных планов пришлось отказаться. Потеснить Русь, отобрать у нее хоть клочок ее исконной, довоенной земли Баторий не сумел.

А в дальнейшем русское военное искусство и техника продолжали развиваться. Оборонительные сооружения, созданные Федором Конем – Смоленская крепость, Белый Город в Москве, считались чудом фортификации. Павел Алеппский сообщает о стене Белого Города, что она была «изумительной постройки, ибо от земли до середины высоты она сделана откосом, а с повышением до верху имеется выступ, и потому на нее не действуют пушки». Бойницы были наклонные, позволяя простреливать «мертвое пространство» у стен. «Таких бойниц мы не видели ни в Антиохии, ни в Константинополе, ни в Алеппо». Ворота прикрывали башни, и проходы через них были не прямыми, а «с изгибами и поворотами и железными решетками». Вышибить их пушками или тараном было невозможно, а желающий прорваться через ворота попадал в «изгибах и поворотах» под огонь защитников. Смоленская крепость имела подземные камеры-«послухи» с особой акустикой. Дежуривший в них человек мог обнаружить, откуда осаждающие роют минный подкоп.

«Царь-пушка», отлитая Андреем Чоховым в 1605 г., существовала не в единственном числе. Подобных гигантов было четыре – на каждой стороне Красной площади стояло по два орудия. Правда, ими никогда не пользовались – заряжать долго и трудно, ядра надо поднимать с помощью специальных приспособлений.

Скорее, они играли роль психологического оружия. Приедут, допустим, послы крымского хана, полюбуются – и призадумаются, стоит ли на Москву лезть? Но изготавливались и действующие огромные орудия. Осадная пищаль «Единорог» весила 450 пудов (более 7 т), а ее ядро – 1 пуд 30 гривенок. Пудовыми ядрами стреляли и пушки «Пасынок», «Волк» (каждая по 350 пудов), чуть поменьше были «Кречет», «Ахиллес», «Грановитая», «Павлин», «Василиск», «Вепрь» и др.

Иностранцы, побывавшие в России, удивлялись «огромному количеству артиллерии». Описывали орудия, «в которых может сесть человек» или «стреляющие сотней пуль с гусиное яйцо». Единственный раз поляки и шведы смогли одержать верх над Россией, оторвать от нее обширные области – но не в честной схватке, а с помощью политической диверсии, заброски Лжедмитриев и разжигания Смуты. Но даже в полной разрухе добить и поработить нашу страну у оккупантов оказалась кишка тонка. Кстати, когда поляки обманом захватили Кремль, то именно русская многочисленная артиллерия, попавшая к ним в руки, позволила так долго выдерживать осаду и отражать штурмы.

Последствия лихолетья преодолевались под руководством царя Михаила Федоровича и патриарха Филарета. При этом Пушечный двор был не только восстановлен, но и модернизирован. Олеарий характеризует его, как «литейный завод за Поганкиным бродом, где льют много пушек и колоколов». Тут было возведено 2 каменных цеха вместо прежних деревянных, построена «кузнечная мельница», чтобы «железо ковать водою». При заводе имелся свой полигон для испытания орудий. Были построены две «пороховых мельницы» (фабрики).

В то время в европейских армиях начались важные реформы. Голландский полководец Мориц Оранский, сражаясь с испанцами, облегчил доспехи конницы, вооружил ее пистолетами. А пехоту разделил на мушкетеров и пикинеров. Одни ведут огонь, другие прикрывают их длинными пиками от атак кавалерии. Развил и углубил эти реформы шведский король Густав II Адольф. Учредил постоянные полки, внедрил облегченные мушкеты, придал пехоте легкие пушки. Шведская армия стала лучшей в Европе, в Тридцатилетней войне разгуливала по разным государствам, крушила всех противников.

Что ж, русские никогда не считали зазорным перенимать полезное. И от Европы они вовсе не были оторваны. Полки «нового» или «иноземного» строя начал формировать вовсе не Петр I, а его дед Михаил и прадед Филарет. Указ об учреждении первых двух полков был издан в апреле 1627 г. За образец бралась шведская армия, нанимались иностранные командиры. Каждый полк состоял из 8 рот по 200 солдат, из них 120 мушкетеров и 80 пикинеров. С 1632 г. создаются и рейтарские полки – из 2 тыс. всадников, защищенных кирасами, вооруженных карабином, 2 пистолетами и шпагой. Потом появились драгуны, легкая конница с карабинами.

Правда, Россия еще недостаточно окрепла после Смуты. Войну с Польшей в 1632–1634 г. она выиграла, но с очень небольшим результатом. Удалось отобрать лишь один город, Серпейск с уездом. Но военные силы продолжали совершенствоваться. А новинки военной науки в Москве отслеживали очень четко. Так, еще в 1606 г. подьячие М. Юрьев и И. Фомин перевели с немецкого «Военную книгу» Л. Фронспергера. В 1621 г. подьячим О. Михайловым был составлен «Устав ратных, пушечных и других дел, касающихся до воинской науки», обобщивший передовой опыт европейских государств, ценные сведения по фортификации, баллистике, артиллерии.

В 1647 г. в Москве была издана огромным для того времени тиражом в 1200 экз. книга «Учение и хитрость ратного строя пехотных людей» – полный перевод учебника И. Вольгаузена «Военное искусство пехоты». В 1650 г. перевели с голландского уставы по обучению рейтарскому строю. Царь Алексей Михайлович учредил первую офицерскую школу для подготовки командных кадров. Шведский резидент в Москве де Родес докладывал в Стокгольм о двух учебных полках по тысяче человек, «большей частью все из благородных дворян», которых полковник Бухгофен готовил к командной службе – «он их теперь так сильно обучил, что среди них мало найдется таких, которые не были бы в состоянии заменить полковника».

Эти шаги совпали с периодом бурного экономического подъема, по всей России множились крупные мануфактурные предприятия, в том числе металлургические заводы. К 1646 г. наша страна даже поставляла артиллерийские орудия на экспорт, в Европу! «За море повольною ценою» продавалось до 800 пушек в год! Было освоено и производство облегченных мушкетов, заряжавшихся бумажным патроном, по образцу шведских. Кстати, можно упомянуть для сравнения, что во Франции в эти же годы не было не то что заводов, а даже оружейных мастерских. Все, от дворянских шпаг до пушек, закупали в Бельгии, Голландии, Германии. Или в России – через голландцев.

Когда против польского гнета и католических притеснений восстала Украина, и Богдан Хмельницкий обратился о помощи, о переходе в подданство царя, Россия была уже готова к решающей схватке. Пушкарский приказ доносил государю: «Литых пушек сделать мочно сколько надобно», пушки на лафетах придавались теперь всем полкам. А Ствольный приказ в феврале 1654 г. докладывал, что в войска отпущено 31464 мушкета, 5317 карабинов, 4279 пар пистолетов, и в приказе еще осталось 10 тыс. мушкетов и 13 тыс. стволов к ним. Все это – отечественного производства!

Только в учебниках истории глава о воссоединении Украины с Россией почему-то завершается Переяславской радой в 1654 г. На самом деле война только-только начиналась и продлилась еще 27 лет, и опять с целой коалицией вражеских держав. Передовая русская техника сыграла в сражениях немалую роль. И любопытно отметить, что столичный Пушечный двор являлся не только производственным предприятием, а играл роль первого КБ нашей «оборонки». В 1659 г. Москву посетили послы союзной Дании. Через своего соотечественника, полковника русской службы Баумана, они попали на Пушечный двор, описали некоторые разработки, которые там велись. В частности, модель гигантской мортиры, вес которой должен был достигать 8750 пудов (140 т), вес гранаты – 14050 фунтов (5,6 т), для заряда требовалось 2000 фунтов пороха (800 кг), а для воспламенения гранаты и заряда – 200 фунтов (80 кг). Причем порох в камеру засыпался с казенной части, которая закрывалась на винтах. В общем, для осады городов главное – как-то доставить такое чудовище на место. А там одну бомбу кинул – и хватит.

Вряд ли супер-мортира была изготовлена в реальности, описывается лишь модель, которая «доходила до подбородка». Упоминают датчане и чертежи других новейших конструкций. Но указали и на образцы, запущенные в серийное производство – это легкие полевые пушки на лафетах, их везла 1 лошадь, а расчет состоял из 2 человек. И заряжались они «сзади», с казенной части! На западе таких еще не было. На вооружении русской армии в это время появились «винтовальные» (нарезные) и «органные» (многоствольные) орудия. Для степной войны на московских мануфактурах штатно изготовлялись «гуляй-города» – разборные укрепления на телегах. С 1667 г. начался серийный выпуск ручных гранат, в Москве был построен Гранатный двор. Только за 5 лет их изготовили 25 тыс. Были гранаты в металлических рубашках, были «скляночные» – в стеклянных, их носили на поясе в специальных сумках. Иностранцы отмечали их отличное качество.

А количество полков «нового строя» росло. К 16611663 гг. в составе русской армии было 22 стрелецких полка, 48 солдатских, 8 драгунских, 22 рейтарских, 1 гусарский. Появились и два «выборных», гвардейских полка, Кравкова и Шепелева (позже они станут Бутырским и Лефортовским). У всех частей было единообразное вооружение, форма. Полкам «нового строя» полагались кафтаны покороче стрелецких, до колена. А шапки были похожи на стрелецкие, но без меховой оторочки. Форма разных полков и родов войск отличалась цветом воротников, шапок и сапог, а военные чины определялись по цвету нагрудной шнуровки на кафтане.

Иерархия офицерских званий была уже достаточно развитой. В нашей армии были полковники, полуполковники, капитаны, ротмистры, маеоры, поручики, прапорщики. Были уже и русские генерал-майоры, генерал-поручики. А в 1669 г. Боярская Дума утвердила три цвета флага: белый, синий и красный (как основные цвета на иконе Св. Георгия-Победоносца). Хотя порядок их чередования оставался произвольным, и на знаменах разных полков цвета применялись в различных сочетаниях, под различными углами.

Эта армия обеспечила России впечатляющие успехи. Польшу настолько разгромили, что она навсегда выбыла из числа великих держав. Отныне ей осталось гордо петь «Еще Польска не сгинела», но ее судьбами распоряжались другие. Россия стала неоспоримым лидером в Восточной Европе. Когда в войну сунулась Швеция, ей тоже всыпали так, что мало не показалось. Вмешалась Османская империя, но под Чигирином русские похоронили две турецких армии. Заодно, между делом, отразили попытки Персии прихватить Кавказ, а под Албазином и Нерчинском рассеяли китайские полчища…

Спрашивается, почему же победоносной армии не стало при Петре? Почему пришлось что-то изобретать, почему мы были разгромлены под Нарвой? Почему шведы «учили» русских воевать? Отчасти вооруженные силы оказались разваленными в период крутых «перестроек», правления старшей сестры Петра Софьи Алексеевны и ее фаворита Голицына. Тем не менее, старая армия существовала. С ней одерживал победы сам Петр, брал Азов. Но он не готовился к царствованию, надлежащего образования не получил, собственной страны не знал. Попал под влияние иностранцев на Кукуе, заслушивался их рассказами о западных государствах.

Ну а когда сам съездил в Европу, вернулся с квадратными глазами от нахлынувших впечатлений. Взбунтовались четыре полка стрельцов – Петр под горячую руку разогнал остальные. А за границей он увидел вымуштрованные парады в Пруссии, Голландии, Саксонии.

Молодому царю чрезвычайно понравилось, и он захотел иметь такое же войско. Повелел боярам распустить многочисленную дворню, и из конюхов, псарей, лакеев, образовал 29 полков, нарядив их в «немецкое платье». Русскую знать государь полагал необразованной и непригодной к трудным задачам. На командные посты в «новой армии» назначил своих собутыльников и иностранцев, навербованных за рубежом. Но кого он мог там навербовать? В Европе назревала большая война за Испанское наследство, хорошие офицеры без работы не слонялись.

Под Нарву двинулись 29 полков вчерашней прислуги, домашних холопов, привыкших к сытной и нетрудной жизни, плохо обученных, не понимающих иностранных команд своих горе-начальников. Печальный результат известен. А первые победы над шведами одержал потом Шереметев с «худшими» войсками – дворянской конницей, казаками, калмыками, саратовскими и псковскими стрельцами. Да и почему бы им не побеждать? Они робости перед шведами не испытывали, их предки лупили того же противника, отлупили и теперь.

Но и прежняя армия никуда не делась. После Нарвы государь спохватился. Начал снимать с южных границ и перебрасывать на запад «старые» солдатские, драгунские, рейтарские части. Распорядился заново собирать на службу стрельцов из расформированных полков – понял, что настоящие воины на дороге не валяются. В общем, Карл XII и его генералы «учили воевать» не русских. Учиться пришлось самому царю. А уж в последующую эпоху придворные лизоблюды и понаехавшие в Россию иностранные ученые подправили картину. Возвышали Петра, затирая и отбрасывая дела его предшественников. Хотя вряд ли подобную методику можно считать справедливой и корректной.

Куда «утекали мозги» в XVII веке?

С какой-то стати в истории внедрилась версия о неком многовековом отставании российской науки и техники от западной – и лишь после «прорубания окон в Европу» стали «догонять». Факты говорят другое. Ведь и сами естественные науки в современном понимании родились незадолго до «прорубания окон». Да, университеты в Европе существовали давно. Но забывается, что в них обучались лишь схоластическому богословию, юриспруденции и (не везде) медицине. Преподавалась, правда, «физика», но она была частью философии, и ее учили по Аристотелю. С конца XVI в. в иезуитских школах ввели и математику – хотя изучали ее по Евклиду, другой математики еще не знали.

А об уровне медицинской науки можно судить по тому, что общепризнанными средствами от всех болезней считались кровопускания и очищение кишечника. Королю Генриху II, раненому копьем в глаз и мозг, дали слабительное и стали делать кровопускания. Франциску II при нагноении абсцесса за ухом в дополнение к этим средствам закрыли выход гноя и вызвали гангрену. Слабительными довели до смерти королеву Марго при воспалении легких. Людовик XIII с детства страдал катаром желудка – кровопусканиями ему обеспечили малокровие. А Ришелье при геморрое мучили ежедневными клизмами. А ведь их-то лечили лучшие врачи!

Из естественных наук неслучайно первой начала развиваться астрономия – она стала «побочным продуктом» модной тогда астрологии. И серьезные исследования долго оставались уделом энтузиастов-одиночек. О каком уж тут научном уровне можно говорить, если в конце XVI в. сожгли основоположника теории кровообращения Сервета, Везалия за труд «О строении человеческого тела» уморили в тюрьме голодом, в 1600 г. сожгли Джордано Бруно, в 1616 г. Ватикан наложил запрет на работы Коперника, а Галилея принудили к отречению в 1633 г…

И на самом-то деле наука стала прогрессировать только в середине XVII в. Причем это никак не было связано с нуждами производства и с государствами, где уже появилась крупная промышленность. Наоборот, рывок произошел в странах абсолютизма, где богатые аристократы спонсировали ученых для собственных развлечений. Толчок к прогрессу машинной техники дал… театр. В помпезных придворных постановках считалось шиком, чтобы сцена оборудовалась хитрыми механизмами, ездили облака и колесницы «богов» и т. п., для чего и привлекались изобретатели. При строительстве фонтанов вдруг выяснилось, что вода не может подняться выше определенной высоты. Откуда последовали опыты Торричелли, Паскаля – и родилась гидродинамика. А побочное открытие «торричеллиевой пустоты», вакуума, впервые опровергло авторитет Аристотеля, утверждавшего, что «природа не терпит пустоты». Придворная мода на азартные игры породила заказ – вычислить вероятность выигрыша. И возникла теория вероятностей… Ну а в борьбе за должности профессоров математики при иезуитских колледжах кандидаты старались доказать свой профессионализм – и перешагнули рамки Евклида.

Но и тогда наука оставалась уделом горстки энтузиастов. Британский философ Бертран Рассел писал, что если бы в XVII в. было убито в детстве 100 ученых, то современный мир не существовал. Их действительно были единицы. Галилей, Кардано, Тарталья, Бесон, Ферма, Торричелли, Декарт, Паскаль, Кавальери, Гюйгенс, Роберваль, Дезарг, Виет… И о результатах своих исследований они сообщали не в публикациях, а в переписке между собой – связующим центром переписки всех тогдашних ученых стал по своей инициативе монах Мерсенн. Только в конце XVII в. появляются настоящие научные общества и академии, строится Гринвичская обсерватория, медики широко занимаются анатомированием, Левенгук изобретает микроскоп, Лейбниц разрабатывает дифференциальное и интегральное исчисление, расцветает гений Ньютона, который в 1687 г. опубликовал свой главный труд «Математические начала натуральной философии». Как видим, совсем незадолго до того, как Петр поехал в Европу «учиться».

А существовала ли в России наука до Петра? Да, существовала. Хотя, конечно, тоже далекая от современной. Была своя система образования, еще в 1550 г. Стоглавый собор указал на необходимость «грамоте учиться». Но обычно детей учили лишь чтению, письму, счету, Священному Писанию, а остальные знания человек должен был добирать сам, в общении со «знающими людьми» и «многообильном чтении». То есть, каждый продолжал образование индивидуально, в зависимости от выбранной профессии. Имелась и соответствующая литература, например, «Азбуковники» – наставления для учителей со значительной суммой практических знаний в разных областях. Гюльденстерн в 1602 г. упоминает русский букварь. А в 1634 г. московский Печатный двор издал учебник Василия Бурцева: «Букварь языка славенского сиречь начала учения детям». Иностранцы описывают на московском рынке Книжный ряд «длиной в милю». Значит, спрос на книги был.

Впрочем, в XVII в. возникают уже и постоянные учебные заведения. При Михаиле Федоровиче – для подготовки священнослужителей, а при Алексее Михайловиче и для светских лиц – школы при Чудовом, Заиконоспасском монастырях (ученикам полагалась стипендия – 10 руб. в год!), «Гимнасион» при церкви Иоанна Богослова в Китай-городе, училище при церкви Иоанна Богослова в Бронной слободе, школа при Печатном дворе. Наконец, при Федоре Алексеевиче создается Славяно-греко-латинская академия.

Существовала своя медицина. Фоскарино в XVI в. писал: «Врачи лечат по опыту и испытанными лечебными травами». Была медицинская литература – «Травники», «Зелейники», «Лечебники». Существовал Аптекарский приказ, что-то вроде «минздрава». В Москве имелся Зелейный ряд, торговавший лекарственными травами и прочими медицинскими снадобьями. И там же можно было нанять «лечьца», «зубодера», «глазника», «костоправа», «кровопуска» и даже «бабичьих дел мастера». Аптекарский приказ выделял лекарства и медицинский персонал для армии, существуют подробные росписи на этот счет – сколько «лечьцов», хирургов, костоправов. При царице упоминается русская «дохтурица» (а «дохтур» был выше «лечьцов», обычно «дохтурами» являлись иностранцы). Специалисты-врачи имелись среди монахов почти каждого монастыря.

Издревле существовала и математика. Причем своя, вытесненная впоследствии европейской. Использовалась не только десятеричная система – считали еще девятками и сороками. Не буду спорить, насколько это удобно, но отнюдь не примитивно. Попробуйтека считать в нескольких системах и легко переходить из одной в другую! (А считать умели все – какая торговля без счета?) В дошедших до нас учебниках начала XVI в. слагаемые именуются – «перечни», сумма – «исподний перечень», разность – «остатки», уменьшаемое – «заемный перечень», вычитаемое «платежный перечень», делимое – «большой перечень», частное – «жеребеный перечень», остаток – «остаточные доли». Были пособия по геометрии «с приложением землемерных начертаний», где даются сведения о вычислении площадей разных фигур. Расчеты площадей содержатся и в сочинении Ермолая Еразма «Благохотящим царем правительница и земледелия». А теоретическая математика оперировала числами до… 10 в 48 степени! И тоже имела собственную терминологию. «Тьма» в математике означала тысячу тысяч – т. е. миллион, миллион миллионов – «легион», легион легионов – «леодр», а леодр леодров – «ворон». Единица 49-го разряда. Кстати, древнерусская математика вообще часто оперировала не линейными, а степенными зависимостями – тысяча тысяч, сорок сороков.

Были высокообразованные специалисты – «арифмометры», картографы. Разумеется, без фундаментальных знаний в самых различных областях не могли работать такие литейщики, как Андрей Чохов, создавший Царь-пушку, огромный колокол «Реут» и др. Тут уж природных талантов и «русской смекалки» было явно недостаточно. Как и для зодчих, решавших сложнейшие инженерные задачи. И Фульвио Руджиери, восхищавшийся в 1568 г. строительством наших крепостей, уважительно именовал русских градодельцев «инженерами». Умели делать хитрые механизмы. Лжедмитрий прислал Марине Мнишек часы, которые выделывали разные «штуки московского обычая» – били в бубны, играли на флейтах и трубах. А при Михаиле Федоровиче на Спасской башне установили часы, как пишет чех Таннер, «наподобие пражских» – они вызванивали на колоколах «музыкальную гамму».

Были ученые-энтузиасты. Архив игумена Соловецкого монастыря Федора Колычева содержит описания множества изобретений, внедрявшихся под его руководством. Это и гигантские гидротехнические сооружения монастыря с хитрыми трубопроводами, когда вода из 52 озер подавалась к мельницам, приводила в движение меха и молоты кузниц. И механическая сушилка, веялка, и устройство для разминки глины при изготовлении кирпичей, и даже оригинальные устройства, ускоряющие и облегчающие изготовление кваса. Боярин Матвеев занимался алгеброй и ставил химические опыты. Стольник Годунов составил «Чертеж Сибирских земель», а архиепископ Холмогорский и Важский Афанасий Любимов занимался архитектурой, медициной, астрономией, наблюдал за небесными телами через «стекло зрительное круглое в дереве», составил карты Поморья и Украины, «Описание трех путей из Поморских стран в Шведскую землю», разрабатывал проект освоения Новой Земли.

Но отметим и то, что Россия отнюдь не была промышленно-отсталой страной. Еще с XVI в. крупными мануфактурными предприятиями были солеварни – например, предприятия Строгановых давали 110 тыс. т. соли в год (там, кстати, имелась своя школа для подготовки специалистов, писались технические инструкции). Были канатные дворы в Вологде и Холмогорах (Холмогорский обеспечивал канатами 1/4 британского флота). А московский Пушечный двор иностранцы называли «литейным заводом». Он имел несколько цехов, свой полигон для испытаний орудий, молоты приводились в действие гидравлическими механизмами. Однако бурный промышленный рост начался в XVII в. – попозже, чем в Голландии и Англии, но намного раньше, чем во Франции, Италии, Испании.

При Михаиле Федоровиче строится еще один канатный двор в Архангельске, в Москве – 2 «пороховых мельницы», швейные мануфактуры – Царская и Царицына мастерские палаты, ткацкая – Хамовная изба, шелковая – Бархатный двор, Верхняя типография. Их работники являлись «бюджетниками», жили на оклад от казны, и Олеарий не без удивления сообщает: «В Москве принято, чтобы ежемесячно все царские чиновники и ремесленники получали в срок свое жалование; некоторым оно даже приносится на дом». Крупными предприятиями являлись кирпичные заводы. Так, потребности Москвы обеспечивал завод в с. Калитниково. Добавим мощное кожевенное производство в Казани и Муроме. А в 1632 г. голландцы Марселис и Виниус получили лицензию на строительство в Туле «железоделательного», т. е. металлургического завода. (Кстати, Шведскую металлургию развивали тоже голландцы). Но достойно внимания, что в царской грамоте оговаривалось – хозяевам нанимать на работу людей «по доброте, а не в неволю», «тесноты и обид никому не чинити и промыслов ни у кого не отнимати».

Во времена Алексея Михайловича процесс пошел еще интенсивнее. Нередко от предприятий, создаваемых при участии иностранцев, перенимая их технологии, отпочковывались другие, с русскими мастерами. Духанинский стекольный завод строился итальянцами, а потом возникает казенный Измайловский, изготовлявший, по оценкам иностранцев, «довольно чистое стекло». Бумажную фабрику на Пахре построили немцы, а от нее отделяется казенная, на Яузе. В Москве стали действовать часовой завод, Гранатный двор, еще 2 типографии. А тульский завод Марселиса и Виниуса приносил огромные прибыли владельцам и казне, и их же компания получила разрешение на строительство новых – они появляются в Каширском, Малоярославецком уездах, на Ваге, Шексне, в Костроме и Воронеже.

Предпринимательством занимались не только иностранцы и купцы, но и высшая знать. Боярин Морозов в подмосковном Павловском построил собственный плавильный завод, использовавший передовую технику. В его вотчинах действовали и винокуренные, поташные заводы. Свои предприятия, в том числе металлургические, основали Милославские, Одоевские. И показателен факт, что уже к 1648 г. Россия поставляла в Европу не только воск и мед, но и… пушки! «За море по вольной цене» шло до 800 орудий в год. Их сбывали голландцам, а уж они перепродавали в третьи страны – в ту же Францию, где собственное производство возникло лет через 30, при Кольбере.

На Руси росли, как грибы, кожевенные, суконные, полотняные мануфактуры. И участие в этом принимали даже сам царь с царицей! Коллинз описывал, как в 7 верстах от Москвы были построены «красивые дома» для обработки пеньки и льна, «которые находятся в большом порядке, очень обширны и будут доставлять работу всем бедным в государстве… Царица будет заведовать женщинами в этом заведении для своих польз и выгод» (всего же за время царствования Михаила Федоровича и Алексея Михайловича было создано 60 «дворцовых» мануфактур). В это же время началось промышленное освоение Урала. Близ Соли Камской нашли медь (прежде Россия ее закупала), тут стал действовать Пыскорский медеплавильный завод. Были уже построены и Невьянские заводы (те, которые Петр отдаст Демидову).

Велась геологическая разведка в Сибири. Приказ Рудного сыска рассылал воеводам указания «кликать по площадям» насчет поиска полезных ископаемых, за что полагалась награда. Прилагались и инструкции как брать пробы, пересылавшиеся в Москву, где давалось заключение о целесообразности разработок. В результате обнаружили железо в Томском, Кузнецком, Енисейском, Якутском уездах, выявили цветные металлы, серебро под Нерчинском, свинец на Аргуни, селитру на Олекме, слюду, «камень наздак» и т. п.

Были построены металлургические заводы – Ницынский, Долматова монастыря. Правда, в большинстве месторождений дошло только до пробных шурфов и выплавок, но столь авторитетные исследователи Сибири, как С.В. Бахрушин и С.А. Токарев однозначно установили: «Изыскания академиков XVIII в. базировались на предшествующие поиски и опыт служилых людей XVII столетия».

Так в чем же было отставание России? В том, что она приглашала иностранных специалистов? Но перенять лучший и новейший опыт – дело вполне нормальное в техническом прогрессе. Допустим, если были и свои прекрасные литейщики, то почему было Михаилу Федоровичу не переманить в Москву знаменитого нюрнбергского мастера Ганса Фалькена (того самого, от чьего имени получила название легкая пушка – фальконет)? По сути, Петр I продолжил практику своего деда и отца. И ведь с какой охотой ехали! Сам Лейбниц навязывался (только напугал царя слишком крутыми социальными проектами). А швейцарский естествоиспытатель Бернулли, отправляясь в Россию, писал:

«Лучше несколько потерпеть от сурового климата в стране льдов, в которой приветствуют муз, чем умереть от голода в стране с умеренным климатом, в которой муз обижают и презирают». Вот и судите сами, что же это было на самом деле – «отставание» или мудрая политика царей, в результате которой «утечка мозгов» шла в направлении, противоположном нынешнему?

О чем поведали святые Петр и Февронии?

Житие муромских чудотворцев свв. благоверных Петра и Февронии (иногда его именуют «Повестью о Петре и Февронии») наверняка знакомо многим читателям. Это великолепный памятник литературы XVI в., написанный живым, красочным языком народных сказаний и былин. Это и замечательный духовный памятник, представляющий нам идеал великой и чистой любви. Но редко обращают внимание, что Житие, кроме того, может дать весьма интересную историческую информацию – о том времени, когда оно создавалось.

Автор его хорошо известен, Ермолай Еразм: псковский монах, один из ученейших людей своей эпохи, не только писатель, но и богослов, мыслитель, математик. В феврале 1549 г. Иван Грозный созвал первый Земский собор, так называемый «Собор примирения». Обратился ко «всей земле», вскрыв злоупотребления и недостатки, происходившие в период его юности, призвал простить друг другу прошлые вины и обиды, и были приняты решения о подготовке реформ, чтобы избежать подобных явлений в будущем. Народ откликнулся, к царю стали пересылать пожелания, проекты.

До нас дошли работы преподобного Максима Грека, дворянина Ивана Пересветова. Среди авторов был и Ермолай Еразм. В 1549 г. он пишет «Благохотящим царем правительница и землемерие», ряд других сочинений. И если Пересветов делает упор на положении служилых людей, «воинников», то у Ермолая Еразма в центре внимания оказывается крестьянство. Он указывал: «В начале же всего потребни суть ратаеве, от их бо трудов есть хлеб, от сего же всех благих главизна»; «вся земля от царя и до простых людей тех трудов питаема», предлагал ряд реформ в налогообложении, земельном устройстве и т. д. Отсюда можно предположить, что и сам он был выходцем из крестьян или сельского духовенства.

В целом его проекты были слишком смелыми для того времени и осуществлены не были, но, вероятно, Иван IV что-то использовал в своих преобразованиях. В начале 1550-х Ермолай Еразм переселяется в Москву, становится священником собора Спаса-наБору. А это была отнюдь не рядовая церквушка, это был дворцовый, привилегированный храм. Получить в нем место священника просто так, для неведомого приезжего «со стороны», было невозможно. Но путь к такому возвышению выглядит очевидным. Царь, ознакомившись с трудами Ермолая Еразма, счел их интересными и приблизил автора. Вызвал из Пскова и назначил на дворцовую службу, чтобы и дальше использовать его знания и способности.

А в 1552 г. состоялся поход на Казань. Эта война почиталась священной, после многих неудач требовалось раз и навсегда покончить с гнездом хищников, замучивших Русь вторжениями. Дорога на фронт самого царя напоминала паломничество. Во Владимире он поклонился мощам Александра Невского и других святых князей, в Муроме – свв. Петру и Февронии, крестителям здешней земли свв. блгв. Константину с чадами его Михаилом и Феодором. И молитвы были услышаны, Господь даровал нашим ратникам победу. В благодарность Иван Грозный повелел строить целый ряд храмов. Только в Муроме их было заложено три: Спасо-Преображенский, Свято-Благовещенский (где упокоились мощи свв. Константина, Михаила и Феодора), Рождества Пресвятой Богородицы – куда перенесли мощи свв. Петра и Февронии.

Приближенный царя Аркадий в это время составляет Житие св. Александра Невского (во время молебна у гробницы святого у Аркадия исцелилась больная рука – это сочли добрым предзнаменованием в Казанском походе). Очевидно, тогда же Ермолаю Еразму было поручено написать Житие свв. Петра и Февронии. Они являлись не только одними из заступников Руси, но и покровителями семьи и брака, и к ним Иван Грозный испытывал особую благодарность – жена Анастасия провожала его на войну беременной, и почти одновременно с победой он получил известие о рождении сына, наследника Дмитрия. Примерную дату написания Жития подтверждают и обстоятельства работы над ним. Его основой стали муромские предания, которые собирал Ермолай Еразм. Вряд ли он мог заниматься этим, когда жил в Пскове. Другое дело, став служителем столичного дворцового собора. Не исключено, что он вместе с многими другими священниками участвовал в походе на Казань.

Но как только мы уточняем время написания, невольно обращает на себя внимание сюжет Жития. Св. Петр убивает лютого змея, потом следует тяжелая болезнь. Петра выхаживает мудрая красавица Феврония, дальше – бунт бояр, не желающих служить княгине низкого рода, и супруги садятся на струги, плывут в изгнание… А теперь сопоставьте с реальными событиями, происходившими как раз в 1552–1553 гг. Иван Грозный берет Казань (а в русских сказаниях змей издревле символизировал ордынскую угрозу). Вслед за этим – опасная болезнь, Анастасия днюет и ночует у постели царя. И боярский бунт. Заговорщики не желают присягать младенцу Дмитрию, подчиняться царице (князь Ростовский возмущался, что царь «нас истеснил… поял рабу свою» – и как же нам «служити ей»?) До бегства дело не дошло, но после выздоровления, в мае 1553 г., государь и Анастасия отправляются на стругах на богомолье…

Сколько совпадений! Учтем, что автор был близок ко двору. В ходе работы над столь важным Житием его обязательно должны были читать и царь, и царица. А отсюда напрашивается, в общем-то, логичный вывод. В литературных образах свв. Петра и Февронии Ермолай Еразм так или иначе, вольно или невольно, должен был отразить какие-то черты… Ивана и Анастасии! И это подтверждается текстом Жития. Например, в нем настойчиво подчеркивается, что муромские князья были «самодержцами» в своих владениях. Историческим реалиям XII – начала XIII вв., когда жили и правили свв. Петр и Феврония, это не соответствует. Но было очень актуально в XVI в., Иван Грозный всюду выделял, что власть царя должна быть только самодержавной.

Причем стоит обратить внимание, св. Петр изображен в Житии довольно схематично. Главное действующее лицо – св. Феврония. Конечно, это вовсе не означает, что в царствующей семье лидировала жена. Это может означать другое – что Ермолай Еразм был ближе к ней, чем к царю. Известно, что в данное время за влияние на Ивана Грозного боролись группировки «избранной рады» Сильвестра – Адашева, и родственников царицы, Захарьиных. В мятеже во время царской болезни отец Адашева поддержал князя Владимира Старицкого, собиравшего воинов для переворота. Карамзин и другие историки признают, что сторону Старицкого тайно держал Сильвестр. Но Ермолай Еразм в Житии явно не симпатизирует крамольным боярам – что подтверждает его близость к партии Захарьиных.

Кстати, если еще раз вспомнить об авторах реформаторских проектов, то и Иван Пересветов был человеком из окружения Захарьиных. Еще раньше он внес в правительство предложение об изготовлении щитов нового образца, и мастерскую, где начали их делать, возглавил боярин Михаил Захарьин-Юрьев. Вероятно, через родственников царицы Пересветов получил выход на государя, передал ему свои работы. Вполне может быть, что и труды Ермолая Еразма попали к Ивану Грозному тем же путем.

Ну а в итоге получается, что в образе св. Февронии, который изображен в Житии, мы с вами имеем литературный портрет Анастасии. Нет, разумеется, не доскональный «рисунок с натуры». Автор был глубоко верующим человеком и писал именно о святой. Тем не менее, в произведении должны были отразиться реальные черты царицы. И ее портрет оказывается очень далеким от того, какой мы привыкли представлять Анастасию – эдакой бессловесной «тенью», сидевшей где-то в тереме, молившейся потихонечку и не игравшей никакой самостоятельной роли. Нет, мы видим весьма яркую личность. Умную, деятельную, энергичную, женщину-правительницу, женщину-политика, советницу царя, «чадолюбивую мать» для народа.

Неожиданно? Но, как ни парадоксально, все это подтверждается другими источниками! Если русские летописи приводят для Анастасии «стандартный» набор эпитетов: добродетель, смирение, набожность, то отмечают и ум – а его выделяли отнюдь не у всех цариц. Иван Грозный, отправляясь под Казань, дал жене чрезвычайно большие полномочия, «царскую волю». Вряд ли такие права могла получить женщина, не имевшая понятия о политических проблемах, чуждая вопросам государственного управления. Англичанин Горсей отмечает, что Анастасия была «мудрой», «влиятельной». А к тому, что ее почитали и любили подданные, добавляет – «боялись». Кто боялся? Уж наверное не простонародье, которое души в ней не чаяло.

Зато изменник Курбский в своих обвинениях откровенно нападает на «жен-чародеек», якобы дурно влиявших на московских властителей, настраивая их против «лучших» советников. Здесь имеются в виду жены Ивана III, Василия III, Софья Палеолог и Елена Глинская – и Анастасия тоже. После мартовского мятежа 1553 г. она становится главной противницей «избранной рады», к которой принадлежал и Курбский (и он подтверждает, что все «зло» шло «от Захарьиных»). Иван IV в данное время еще вовсе не был Грозным по отношению к оппозиции. Оправившись от болезни, он простил всех изменников. Сильвестр и Адашев остались могущественными временщиками. Многие участники бунта получили повышения, чины бояр, окольничих. Царь старался действовать истинно похристиански: «И остави нам долги наша, яко же и мы оставляем должником нашим…» Но царица в страшные дни кризиса видела или слышала нечто такое, чего не знал муж, находившийся в беспамятстве. Она сохранила твердое убеждение, что лидеры «избранной рады» – тайные враги царя и его семьи. Анастасия была уверена в этом, хотя и не имела доказательств.

И она повела собственную борьбу.

Кстати, датировать написание Жития свв. Петра и Февронии косвенно помогает и предисловие к нему. Оно большое и довольно необычное для агиографической литературы, представляет собой как бы развернутый «символ веры». Кратко излагаются основные догматы Православия, учения о Св. Троице, сотворении мира, пришествии Христа, прославлении Господа через Его святых. Наличие такого предисловия становится понятным, если учесть: в конце 1553 – начале 1554 г. важное место в жизни страны заняли процессы над ересью «жидовствующих». Она выявилась из болтовни еретика Башкина, была раскрыта крупная организация. За ней следствие обнаружило еще несколько групп – Артемия Пустынника, Феодосия Косого. Прошел ряд заседаний Освященного Собора. И предисловие к Житию служит явным откликом тогдашних споров, оно буквально по пунктам противопоставляет православные взгляды утверждениям еретиков.

Именно эти процессы Анастасия и ее партия попытались использовать для атаки на противников – потому что открылись их связи с сектантами. Башкин вместе с Адашевым и Шуйским прежде выступали поручителями за князя Турунтая-Пронского, пытавшегося сбежать в Литву. Члены еретической организации Борисовы-Бороздины приходились дядями по матери Владимиру Старицкому, поддерживали его во время бунта. А с Артемием Пустынником был напрямую связан Сильвестр. Передавал Ивану IV его поучения, ввел к царю его самого. По протекции Сильвестра никому не ведомый «старец» получил вдруг высокое назначение – игуменом Троице-Сергиева монастыря. Но пробыл им недолго, монахи заподозрили в настоятеле неладное, и он сбежал.

С обвинением выступил дьяк Висковатый. Однако из материалов суда видно, что он действовал не от себя лично. Нужные книги, чтобы подкрепить доводы, дьяку дали родственники царицы, Василий Захарьев-Юрьев и Михаил Морозов. Висковатый подал митрополиту «писанье», что «Башкин с Артемьем советовал, а Артемий с Сильвестром». Но удар был нанесен неумело. Желая поразить противника посильнее, к обвинениям добавили «до кучи» все что можно. В частности, что Сильвестр поместил в Благовещенском соборе неканонические иконы. А это легко опровергалось. Сильвестр имел сторонников среди церковников, бояр. Нажали на митрополита. И наряду с иконами все обвинение в целом было признано клеветой, за что собор наложил на Висковатого трехлетнюю епитимью.

Ну а царь даже к еретикам подошел очень милостиво для XVI в. Никого не казнил, ограничившись монастырским заключением. Причем главные фигуранты, Артемий Пустынник и Феодосий Косой, вообще не понесли наказания! Феодосий удрал из Москвы, Артемий – по пути на Соловки, куда был сослан. Оба каким-то образом скрылись из-под стражи, благополучно пересекли границу и очутились в Литве. А это, в свою очередь, служит еще одним доказательством – еретики и впрямь имели очень могущественных покровителей.

Царица и ее партия потерпели неудачу, но не успокоились, готовили следующую атаку. И летом 1554 г. внезапно задумал бежать в Литву князь Семен Ростовский. Он являлся одним из участников мятежа, но был прощен, получил боярство – а полтора года спустя он и его родня Ростовские, Лобановы, Приимковы, Катыревы почему-то настолько перепугались, что решили бросить огромные владения, богатства и спасаться за рубежом. Почему? Как позже выяснилось, многие важные подробности заговора 1553 г. царю еще не были известны. А Ростовский обнаружил – к нему подбирается следствие, вот и забеспокоился, что «не удастся это дело укрыть». Спрашивается, кто же вел расследование? Не царь. Его действия по-прежнему контролировались «избранной радой» (куда входил и Ростовский). Остается единственный вариант – разбирательство вели Анастасия и ее родственники.

Попытка бегства провалилась. К королю Сигизмунду II был послан Никита Лобанов-Ростовский, договориться, чтобы приняли высокопоставленных эмигрантов. Его задержали, он раскололся. Изменники предстали перед судом Боярской Думы. Семен Ростовский действительно выложил много нового о прошлом заговоре, назвал организаторов, планы, признался, что царевича Дмитрия (а значит и царицу) намеревались умертвить. Но, как отмечает академик Р.Г. Скрынников, исследовавший материалы процесса, судьи «намеренно не придали значения показаниям князя Семена насчет заговора… Главными сообщниками Семена Ростовского были объявлены княжие холопы». То есть, дело замяли, не стали раскручивать клубок в боярской верхушке.

Хотя обвинений и без того хватило. Открылось, что крамольники были связаны не только с еретиками, а уже давно поддерживали контакты с Литвой, передавали ей военные и государственные секреты. Боярский суд приговорил Ростовского «со товарищи» к смерти. Но… и в этот раз кары не последовало. С ходатайством выступили митрополит, бояре. Сильвестр очередной раз напомнил царю о греховности гнева и ненависти, о долге государя быть милосердным и «кротким». Да и сам Иван Васильевич все еще не хотел проливать кровь своих подданных. Казнь заменил на довольно мягкую ссылку в Белоозеро. А временщики помогли, чтобы ее условия были еще мягче. Впоследствии Грозный писал Курбскому, что после осуждения Ростовского «поп Селивестр и с вами, своими злыми советниками, того собаку учал в великом бережении держати и помогати ему всем благими, и не токмо ему, но и всему его роду».

Нет, не Анастасия умиротворяла «ярость» царя! Он сам считал нужным воздерживаться от жестоких мер. А фавориты умело играли на этом в своих целях, поддерживали его убеждения. Царица, же, напротив, была сторонницей более решительных и радикальных действий. И мы имеем доказательство, что именно она и ее сторонники инициировали дело Ростовского, подтолкнувшее его к бегству. Сразу после суда над ним «избранная рада» нанесла ответный удар – по партии Анастасии! Власть временщиков оставалась огромной. В частности, Адашев возглавлял Челобитный приказ, имел прекрасную возможность инспирировать доносы на неугодных. Летописцы отмечали: если кто-либо посмел вызвать неудовольствие Адашева, такому человеку «бысть в тюрьме или сослану».

И покатилось! Летом 1554 г. Данила Захарьин-Юрьев был отстранен от должности дворецкого Большого Дворца, вслед за ним Владимир Захарьин-Юрьев снят с поста тверского дворецкого, отправлен в Казань. Опалам и ссылкам подверглись родственник Захарьиных казначей Головин, близкий к ним хранитель государственной печати Никита Фуников Курцов… Партия царицы подверглась самому натуральному разгрому! Зато в 1555 г. получили боярские чины Курбский – друг Адашева и Старицких, Катырев-Ростовский – один из вчерашних подсудимых, не сумевший сбежать в Литву. Да и Семен Ростовский через год был возвращен из ссылки ко двору.

Что ж, временщики подмяли под свое влияние Боярскую Думу, формировали из своих людей окружение царя, удаляли из него противников. Кроме одного. Одного противника они удалить не могли. Анастасию. Она оставалась и каналом для передачи информации мужу. Не той, которую преподносили ему фавориты, а объективной – что реально делается в стране. И постепенно она добилась своего. Иван Васильевич начал по-иному оценивать ближайших советников, усомнился в их верности и честности. Об этом свидетельствует проведенная им вторая полоса реформ – во многом противоречившая первой, начала 1550-х.

В 1556 г. царь упразднил всю существовавшую систему администрации, наместников и волостелей.

«Кормления», которые платило им население, обращались в государственный налог. Это позволило увеличить и реорганизовать армию, платить ей жалованье. Основой вооруженных сил становились не боярские дружины, а мелкое служилое дворянство (как предусматривал в свое время проект Пересветова). Административные и судебные функции наместников государь отдал земским выборным органам, наделив их огромными полномочиями. Отныне Русь превращалась в совершенно новый тип государства, земскую монархию! И сам Иван IV становился народным царем, опиравшимся на широкие слои населения. А для управления страной создавались новые учреждения, приказы: Поместный, Разрядный, Разбойный, Ямской, Конюшенный и др., «четверти» – для сбора налогов. Царь выводил все важнейшие вопросы из компетенции бояр и передавал профессиональным чиновникам, дьякам.

Кто помогал царю осуществлять эти реформы?

«Избранная рада»? Вот уж нет! Как раз для нее был выгоднее старый порядок. Она же все посты наместников и волостелей захватила для своих родственников и клевретов, получавших на этом крупные доходы и безнаказанно творивших хищничества. Позже Курбский очень ругал царя за то, что он сделал своей опорой дьяков и выходцев из «низов» – в противовес знати. Реформы проводил сам государь. Но при этом он, без сомнения, должен был с кем-то посоветоваться, обсудить, взвесить свои шаги. А таким человеком рядом с ним была Анастасия. Возможно, она и подсказывала какие-то идеи, почему же нет? Ведь и св. Феврония «в женской голове имела… мудрость святых мужей», и они с мужем правили вместе, «как чадолюбивые отец и мать. Имели ко всем равную любовь, не любили ни гордости, ни грабительства». Мы видим тот же идеал «народной» монархии.

Царь утратил доверие к временщикам и во внешней политике. Решающим шагом стал его отказ выполнять план, выработанный «избранной радой» – в союзе с Литвой выступить в поход на Крым. К чему это привело бы, мы сейчас знаем на примерах катастрофических походов Голицына в 1687 и 1689 гг. А ведь при Голицыне граница России лежала на 400–500 км южнее, чем при Иване IV. Крепости и базы снабжения продвинулись гораздо ближе к Крыму, идти требовалось меньше… Но вдобавок Литва, о «союзе» с которой договорился Адашев, на самом-то деле заключила тайный союз с Крымским ханом. Авантюра неизбежно завершилась бы гибелью армии, возможно и царя. Или поражение, потери и вызванное ими возмущение облегчили бы переворот. В горячих спорах, разыгравшихся по данному поводу, Анастасия поддерживала мужа, помогала ему твердо противостоять уговорам и давлению Сильвестра и прочих советников. Это стоило ей жизни. 7 августа 1560 г. царицы не стало.

В рамках одной главы затруднительно раскрыть ту роль, которую сыграла Анастасия в жизни не только Ивана IV, но и всей страны. Более полно и подробно я постарался осветить это в своей книге «Царь Грозной Руси». Но красноречивой иллюстрацией, какой любовью и популярностью пользовалась царица, служат описания похорон. Летописи сообщают, что царь не мог сам идти, его «от великого стенания и жалости сердца едва под руки ведяху». Рыдал и весь народ. Люди запрудили улицы, мешая траурной процессии, старались прикоснуться к гробу, называя покойную «матерью». Власти пытались по обычаю раздавать милостыню – нищие ее не брали. Говорили, что в такой день не хотят никакой радости…

Точный «диагноз» Анастасии был поставлен уже в ХХ в. при химическом исследовании останков. Яд. Содержание мышьяка – в 10 раз, содержание ртути в костях в 4 раза, а в волосах в 100 раз выше максимально допустимого уровня. Судя по всему, травили не один раз, несколькими способами. Она и болела несколько раз. Слегла осенью 1559 г., но сумели выходить, выкарабкалась. Летом ее добили. Однако и заговорщики, устранив Анастасию, ничего не выиграли. В XVI в. химических анализов еще не делали, но симптомы отравления знали. И как раз тогда-то, после убийства любимой жены, Иван IV стал Грозным…

В Житии свв. Петра и Февронии изменники-бояре сами истребили друг друга. Изгнав княжескую чету, передрались за власть и «погибли от меча, кто хотел править – сам себя погубил». А святые супруги, вновь призванные народом, правили долго и мирно. На старости лет приняли монашеский постриг и ради своей любви испросили у Господа великую милость – преставиться в один день и один час. Благоверным Иоанну и Анастасии такого счастья было не дано… Им выпал иной подвиг – борьбы.

Исторический детектив с «сокрытием трупа»

Исследователей, старающихся очистить фигуру Ивана Грозного от наслоений клеветы, почему-то стало модно обвинять в подтасовке фактов. Однако берусь утверждать, что столпы либеральной исторической науки, закладывавшие ее основы в XIX в., совершили весьма откровенную и немаловажную подтасовку. Причем она явная, лежащая на поверхности – но ее не замечают уже 200 лет. Примерно так же, как не замечают предмет, находящийся у всех на виду и примелькавшийся. Речь идет о трагических событиях 1569–1570 гг.

Из многих работ мы можем узнать, что в конце лета 1569 г. новгородский дворянин Петр Волынский доложил царю – верхушка бояр и толстосумов Новгорода во главе с архиепископом Пименом заключила договор с польским королем Сигизмундом II. Заговорщики собирались осуществить переворот, возвести на престол двоюродного брата царя, Владимира Старицкого, а полякам за содействие обещали Новгород и Псков. Волынский сообщил, что экземпляр договора хранится в тайнике в храме Св. Софии, и Иван Грозный послал с ним доверенное лицо – проверить и снять копию с улики.

А в сентябре царь вдруг вызвал к себе Владимира Старицкого. Историки сообщают нам: Иван Васильевич обвинил его, «якобы был подкуплен царский повар», которому Владимир «будто бы дал деньги и яд», чтобы отравить государя и его семью. И разные авторы соревнуются, приводя ужасающие подробности.

Как Старицкий доверчиво ехал к брату со всей семьей, как налетел Грозный с целым полком опричников, как князя, его жену и детей заставили выпить яд, а многочисленную женскую прислугу княгини расстреляли из луков, зачем-то при этом раздев донага (интересно, зачем? чтобы удобнее было целиться? или чтобы у читателей слюнки потекли?) Мать князя Ефросинью Старицкую, шесть лет жившую в монастыре, тоже повезли к царю, а по пути то ли утопили, то ли удушили дымом. А с ней – «12 стариц». И историки рассуждают, что это, конечно же, были замечательные мастерицырукодельницы, оставившие великолепные вышивки Старицкой.

Ну а в декабре Иван Грозный наконец-то вспоминает про сообщение об измене Новгорода (трехмесячной давности), организует поход. По пути зачемто громит все города от Клина до Вышнего Волочка, истребляет пленных, содержавшихся в них. А потом устраивает бойню в Новгороде, людей тысячами топят в Волхове, а опричники ездят на лодках и добивают желающих выплыть (на лодках ездят в январе, вероятно – по льду).

Что ж, для начала имеет смысл наложить все эти известия на конкретный исторический фон – каково было положение России и вокруг нее. С 1558 г. шла Ливонская война. В нее вмешались Литва, Швеция, Дания, Крымское ханство. Добавились измены знати. Перебежал Курбский, выдав русские планы и обеспечив врагу победы под Невелем и Улой. Один за другим следовали заговоры. Тем не менее, наша страна успешно справлялась с трудностями. Сумела расколоть и перессорить западные державы. Разгромила Литву, отражала татар, а для искоренения внутренней оппозиции был введен чрезвычайный режим – опричнина.

Но как раз в то время, которого мы коснулись, положение стало меняться. Против шведского короля Эрика XIV, заключившего союз с Россией и, подобно Грозному, установившему самодержавную власть, в 1568 г. возник заговор аристократов. Помогли иезуиты и польская агентура. Эрик был отравлен, долго лежал больным, а оппозиция выпустила из тюрьмы своего лидера, королевского брата Юхана, женатого на католичке – сестре польского Сигизмунда. Эрика его советники убеждали не воевать с братом, искать пути примирения и вести переговоры. Но как только войско мятежника подошло к Стокгольму, те же советники открыли ворота. Короля объявили сумасшедшим и заточили в темницу, где он вскоре умер, а Юхан, взойдя на престол, расторг союз с русскими и принял сторону Литвы.

В Польше и Литве иезуиты и эмиссары Рима тоже хорошо поработали. Эти государства имели одного монарха, но оставались самостоятельными, у них были отдельные органы управления, разные законы. Ватикан давно желал их слияния, чтобы поставить население Литвы, в основном православное, под контроль католиков-поляков, но этому противились литовские магнаты. Удары русских облегчили задачу. С одной стороны, была раздута кампания, что без объединения Литва погибнет. С другой, демократия всегда зависела от денег, а литовские финансы были истощены войной, разорением страны. И в 1569 г. на сейме в Люблине удалось провести решение, выгодное Риму и Польше. Два государства стали одним – Речью Посполитой. Прежде Россия вела борьбу только с Литвой, поляки помогали союзнице весьма скромно. Теперь противницей стала единая могучая держава.

Наконец, на русских сумели натравить Османскую империю. Правда, план турецкого наступления был нереальным – подняться по Дону, прорыть канал, провести флот в Волгу и захватить Астрахань и Казань. Султан Сулейман Великолепный, далеко не друг Москвы, но умный человек, данный проект отверг, да и вообще воздерживался от столкновения с Русью. Но в 1566 г. он умер, на трон взошел его сын Селим II – который не добавил к своему имени эпитетов Великолепного, Победителя и т. п. Он заслужил прозвище Селим-Пьяница. Ясное дело, что споили его не поборники ислама и не патриоты Турции. И вот он-то двинул в 1569 г. армию Касима-паши на Дон. Кто подтолкнул его, известно. Султанский гонец приехал к Касиму вместе с польским послом, убеждавшим пашу не снимать осаду и обещавшим наступление королевских войск. Уж кого-кого, а ляхов ничуть не волновало, что для турок план гиблый. Главное, что для России он был очень опасным, одно лишь появление османов на Волге должно было вызвать восстания в Астрахани и Казани. Ну а теперь сложите все это вместе и посмотрите на карту. Русь охватывалась кольцом…

Царь угрозу осознавал. Когда дошли вести о турецком вторжении, велел собирать армию в Нижнем Новгороде, а командовать ею назначил Владимира Старицкого. Хотя отношения Грозного с двоюродным братом были сложными. В заговорах он был уличен уже трижды – в 1553, 1563, 1567 гг. Точнее, инициировал крамолу не он. В послании к Курбскому Иван Васильевич не зря назвал Владимира «дураком». Он был удобным кандидатом на престол, которого двигали оппозиционные бояре, им вовсю руководила мать, ярая интриганка Ефросинья Старицкая. Она даже на вышитых покровах, подаренных в Троице-Сергиев монастырь, подчеркнула претензии сына на трон, назвав его «благоверным государем».

Иван Грозный не был склонен мстить родственникам. После мятежа 1553 г. простил, и мало того, в завещании на случай своей смерти назначил Владимира опекуном малолетнего царевича и вторым наследником. Но в 1563 г. открылось, что Старицкие, нарушив присягу, вновь замышляют переворот. Государь опять воздержался от жестокости, только отправил в монастырь главную смутьянку, Ефросинью. Причем обошлись без скандала, она постриглась как бы «по собственному желанию», ей выделили щедрое содержание, княгиню сопровождали слуги и 12 ближних боярынь, получивших поместья около монастыря. Нет, не помогло. В 1567 г. пришлось даже прервать военный поход – от агентуры и пленных узнали, что Сигизмунд II ожидает переворота в России. Государь допросил брата, и тот сам выдал соучастников во главе с боярином Челядниным, купив прощение их головами.

Тем не менее, в 1569 г. Грозный доверил Старицкому пост главнокомандующего. Военными талантами князь не обладал, но было важно имя царского брата. Это позволяло избежать местничества среди воевод, должно было подействовать на племена Казанского края – чтобы удержались от восстания. Но была еще одна причина. Как выяснилось позже, в заговоре участвовали ближайшие советники царя, Басмановы и Вяземский. Видимо, они немало поспособствовали, чтобы Владимир получил в свое распоряжение войско. И этим же летом, как упоминалось выше, последовало донесение Волынского о договоре с поляками новгородской верхушки (а Старицкие были издавна связаны с Новгородом).

Из общей обстановки нетрудно видеть, в случае реализации их планов России пришлось бы очень туго. Она теряла западные области, весь Север (принадлежавший Новгороду), отпали бы Астрахань и Казань, страна оставалась зажатой в границах «Московии» XIV в. Но все персональные участники оказывались в выигрыше. Владимир получал корону, бояре – «демократические свободы», как в Польше, Пимен – пост митрополита, к которому он рвался с 1563 г. (однако царь уже имел в его отношении какие-то подозрения и четырежды отводил его кандидатуру на выборах). Ливония тоже доставалась Польше, но новгородские олигархи, перейдя под власть Сигизмунда, получали свободный выход на балтийскую торговлю.

Отметим и такой факт. Турецкое наступление шло с огромными трудностями. Тяжелые корабли долго тащили по донским мелям. Лишь в августе войско и флот сосредоточились на Переволоке. Пробовали рыть канал, перетягивать суда на Волгу волоком. 2 сентября, убедившись, что это невозможно, Касим-паша отослал флот обратно и направил войско к Астрахани налегке. А Старицкий был назначен главнокомандующим еще весной. Но, имея в запасе целое лето, бездействовал и Астрахани ничем не помог. Город спас не он, а воевода Карпов, организовавший оборону, и казаки – они начали войну на коммуникациях, разгромили и разогнали изменивших астраханцев, осуществлявших снабжение турецкой армии, и ей пришлось отступить. Владимир Андреевич все это время устраивал торжества, пиры, завоевывая популярность в войсках. Держал полки при себе, под рукой. Ждал. Чего?

И вот здесь-то мы подошли к подтасовке, о которой говорилось в начале статьи. 9 сентября умерла царица, Мария Темрюковна. Ничем не болела и внезапно скончалась – как отмечалось на Освященном Соборе, «в муках, в терзаниях». После убийства первой жены Ивана Грозного, Анастасии, потребовалось разбирательство. Но в данном случае признаки отравления были настолько явными, что причину смерти установили сразу и однозначно. Вот вам и «будто бы», «якобы» подкупленный повар. Вот вам и «вымышленное» покушение. Мы не знаем, по какой причине не пострадал сам царь. Может, решил в тот день попоститься, а может, дела задержали, не сел за стол вместе с женой. Но ведь яд на самом деле был применен!

А подтасовка заключается в том, что смерть Марии Темрюковны намеренно отрывают от дела Владимира Андреевича, упоминают ее в других разделах, других главах книг, на других страницах. Хотя достаточно сопоставить даты: 9 сентября убийство, а в конце сентября царь вызывает Старицкого. Как все просто, правда? Видимо, как раз из-за этой простоты подтасовку так долго не замечают историки, и она перетекает от автора к автору, из работы в работу. Юридическим языком, почтенные либеральные ученые совершили «сокрытие трупа». Как говорят криминалисты, «нет тела – нет и дела». Но ведь труп был! Труп молодой, красивой и здоровой женщины, не только любящей и любимой супруги, но и деятельной помощницы царя. Бойкая и умная кабардинка была незаурядной личностью. Она была одним из авторов идеи опричнины, организовывала охрану мужа, активно участвовала в дипломатии, вела переписку с кавказскими князьями, с любимой женой Крымского хана – своей двоюродной сестрой.

И оказывается достаточным восстановить выпавшее (то есть, выброшенное) звено, убийство, как все дальнейшее становится очевидным. Следствие выявляет повара, на допросах он называет заказчика. Еще раз обратим внимание на даты. Удар был нанесен 9 сентября, в самый напряженный момент военной кампании. Турки в этот день только шли от Переволоки к Астрахани. А сняли осаду 26 сентября. То есть, Владимир Старицкий был вызван к царю не из своих владений, а из армии. Значит, ехал без жены и детей. Соответственно, и без служанок своей супруги. Факт, что он прибыл к государю один, подтверждает в своих записках Горсей.

А мать князя Ефросинья не была ни утоплена, ни удушена. Ее останки сохранились, и химический анализ показал причину смерти – содержание мышьяка в 150 раз выше максимально допустимого уровня. Это дает ответ на многие вопросы. Властолюбивая княгиня и в монастыре не унялась, плела интриги. Повидимому, Владимир Старицкий точно так же, как он сделал в 1567 г., заложил и мать, и других сообщников в надежде заслужить прощение. Но прощали уже много раз, и мягкость приводила ко все более тяжким последствиям. Да и заговор был направлен не только против царя, а против России. Поэтому Владимиру и Ефросинье предложили скушать то же самое, что они предназначали для царской семьи и передали повару.

В «синодике опальных» рядом с Ефросиньей упоминаются «12 стариц». Правда, это документ сомнительный. Иван Грозный и впрямь считал своим долгом молиться о душах казненных, в XVI в. это было отнюдь не мелочью и не формальностью. Но «синодик» был «реконструирован» Р.Г. Скрынниковым из обрывков, собиравшихся по разным монастырям. А царь заказывал поминовение как казненных, так и умерших в заключении, ссылке. И конечно, он поминал не одних лишь опальных, а тех людей, которых любил и почитал. В «реконструкции» все они смешались. Но все же в данном случае «синодику» можно верить, только «12 стариц» – вовсе не мастерицы-рукодельницы, а те самые 12 ближних боярынь, ушедшие с княгиней в монастырь. Ее доверенные помощницы, через них обеспечивалась связь с сыном, боярами, согласовывались планы. Они были полноправными участницами преступления и понесли соответствующее наказание. Но дети Владимира Андреевича, вопреки клевете, остались живы. Его сыну Василию царь вскоре вернул владения отца, старшую дочь Евфимию просватал за датского принца Магнуса, а когда она умерла, выдал за принца младшую дочь Марию. Судьба жены Старицкого Евдокии неизвестна. Русские источники сообщают о смерти одного лишь Владимира, и похоронен он один. А казнь Евдокии ставит под сомнение красноречивый факт: через три года ее родного брата Никиту Одоевского Иван Грозный назначил командовать армией. Как вы считаете, можно ли доверять целую армию брату казненной? Скорее всего, Евдокия Старицкая была пострижена в монахини или сама ушла в монастырь после смерти мужа.

От Владимира Андреевича, повара, «стариц» потянулись другие нити, в октябре-ноябре продолжилось следствие. Оно подтвердило информацию об измене в Новгороде. Кроме того, в средневековой Европе политическая оппозиция почти всегда была связана с религиозной. Это давало «идейную» связку, моральное оправдание, позволяло нарушать присягу (ведь присяга являлась священным актом). Так было и на Руси. Еще в 1553 г. обнаружилось, что многие крамольники входили в секту «жидовствующих». К ней принадлежали братья Ефросиньи Старицкой БорисовыБороздины, близкий Старицким поп Сильвестр дружил с проповедником ереси Артемием Пустынником. Артемия глубоко почитал и Курбский. В тот раз подобные связи удалось замять, теперь они вскрылись. Иван Грозный позже писал Курбскому: «Я хотел подчинить вас своей воле, и вы за то святыню Господню осквернили и поругали! Осердясь на человека, на Бога восстали».

И зимой царь провел «спецоперацию» в Новгороде. Разумеется, он не громил попутных городов. В ближайшие годы по той же дороге много раз ездили иностранные посольства, в том числе недружественные России. Но ни одно из них никаких следов «погромов» не заметило и ни о чем подобном не сообщило. Наконец, основой операции была секретность. Требовалось нагрянуть внезапно, захватить преступников с поличным. Но посудите сами, какая могла быть тайна, если собирать армию, да еще и разорять Клин, Городню, Тверь, Медное, Торжок, Вышний Волочок? Известия разносились быстро, все заговорщики (и не только заговорщики) успели бы разбежаться. Единственное, чему можно поверить – уничтожению пленных, содержавшихся в некоторых городах. Потому что в Торжке, как сообщается, они оказали вооруженное сопротивление, ранили Малюту Скуратова, в опасности был сам царь. Вам не кажется, мягко говоря, странным – вооруженные пленные? Если это сообщение верно, оно может означать, что заговорщики сформировали из пленных отряды для участия в перевороте.

Рейд был сугубо полицейским, в нем участвовали небольшие силы. Опричников было всего-то 6 тыс., а многие из них остались в Москве, Александровской Слободе, выполняли другие задачи. 2 января 1570 г. отряд Малюты из 1000 человек прибыл в Новгород, перекрыл заставами все ворота и произвел аресты по заранее намеченным спискам. 8 января приехал царь со свитой в 500 человек. Кстати, собирать значительное войско и не требовалось. Новгород являлся важной прифронтовой базой, в нем располагался крупный гарнизон. Ни один источник не упоминает о столкновениях опричников с военными или их репрессиях: судя по всему, гарнизон был привлечен к проведению операции.

Есть еще один факт, подтверждающий, что поход царя был быстрым и четко рассчитанным по времени. Выезжая из Александровской Слободы, Иван Грозный одновременно распорядился созвать в Москве Освященный Собор. Прибыв в Новгород, он не принял благословения у архиепископа Пимена, но дозволил ему отправлять службы. Однако в тот же день привезли решение Собора о низложении Пимена и лишении священства, и только тогда царь арестовал его (сам государь был не вправе низложить иерарха и не превысил своих полномочий). Главных виновных отправили в Москву, рядовых изменников покарали на месте. Всего было казнено от 1490 до 1505 человек. На этой цифре сходятся все современные исследователи, как уважительно относящиеся к Грозному, так и его противники.

Из храмов, оскверненных еретиками, были изъяты иконы и святыни. У монастырей, где они устроили свои гнезда, конфисковали казну. Ряд других монастырей и священников, знавших о ереси, но не боровшихся с ней, предпочитавших помалкивать, были наказаны крупными штрафами. Но, вдобавок к измене, в Новгороде накопилось много обычных злоупотреблений. Структуры земской выборной власти захватили богатые купцы, притесняли бедноту, нарушали правила торговли и т. д. Царский суд, рассмотрев жалобы, приказывал «грабить» виновных, т. е. конфисковывать имущество, налагал штрафы.

Жестоко? Но такие наказания следовали строго по закону – за измену, злоупотребления служебным положением, коррупцию, торговые обманы, контрабанду, подпольную продажу спиртного и др. И сами же рядовые новгородцы вовсе не сочли их чрезмерными. В 1581 г. Баторий пытался поднять их на восстание, разослал грамоты, расписав все обиды, которые царь нанес Новгороду. Однако на призывы короля не откликнулся никто. То есть, население признавало, что лица, наказанные государем, поплатились справедливо. И жители соседнего Пскова тоже были в курсе, что казни в Новгороде идут не без причины. Иначе разве стали бы они дожидаться царя? У них литовская граница была рядом, их никто не стерег. Но они прекрасно знали, за что карают новгородскую верхушку, а за собой такой вины не чувствовали.

К изложенному остается добавить, что по показаниям арестованных в Новгороде следствие длилось еще полгода. К смерти было приговорено около 300 человек. Казнь была назначена на 25 июля 1570 г. на Поганкином болоте (ныне Чистые пруды). Царь лично обратился к собравшимся массам москвичей и приезжих, рассказал о вине осужденных и испросил подтверждения у народа: «Ответствуй, прав ли мой суд?» Тысячи людей единодушно поддержали его решение. Тем не менее, 184 приговоренных, почти две трети, Иван Грозный помиловал. Часть освободил, другим заменил смерть заключением или ссылкой. Главные обвиняемые были казнены, что и поставило в деле последнюю точку.

А начало расследованию положило убийство Марии Темрюковны. Поэтому, казалось бы, «маленькая» подтасовочка оказалась ох какой важной! Изъятие одного факта разорвало всю дальнейшую логическую цепочку. Получилось, что она повисает «в воздухе», на пустом месте. Кстати, ведь существовало и подлинное следственное дело о новгородской измене. Оно пережило Смуту, все пожары и, как свидетельствует опись московского архива, хранилось до XIX в. А потом… исчезло. Исчезло примерно в то же время, когда либеральные историки, исковеркавшие наше прошлое, «прятали труп» царицы. Как это прикажете оценивать? Как досадную случайность? Или как еще один факт сокрытия истины?

Грозный царь и «английский бантик»

Иногда решение сложных исторических проблем (как, впрочем, и технических, математических, философских и т. д.) зависит всего лишь от правильного подхода. Если пытаться разбирать их «не с той стороны», как ни бейся, а ничего путного не выйдет. Одной из таких проблем оказывается «английский узел», завязавшийся вокруг Ивана Грозного в последние годы его жизни. Узел, на первый взгляд, настолько странный и нелогичный, что представляет собой настоящую головоломку. Посудите сами: в начале 1582 г. Россия с немалым трудом смогла выйти из войны с Польшей. Выиграла несколько сражений против шведов, но и с ними царь начал переговоры о мире. Для страны требовалась передышка, а вдобавок вспыхнуло крупное восстание в Поволжье, спровоцированное крымской и турецкой агентурой. И вдруг одновременно с этим начинается обсуждение союза с англичанами – против поляков и шведов.

Мало того, Иван Грозный был вполне счастлив с молодой супругой Марией Нагой, ждал рождения ребенка – но неожиданно разворачиваются переговоры о его возможном браке с англичанкой Мэри Гастингс, которую он ни разу не видел, не знал и даже не представлял, что такая существует. Ну и наконец, в это же самое время, когда возникают предложения о союзе и браке, царь… отбирает у англичан привилегию на беспошлинную торговлю! Устанавливает, что отныне они должны платить подати в русскую казну. Интересно, зачем, как вы думаете? Чтобы расположить британцев к любви и дружбе? В целом-то полная чепуха получается.

Однако эту чепуху следует дополнить еще рядом фактов. Союз с Елизаветой Английской царь уже пробовал заключить в 1569 г. Но в полной мере успел убедиться, как он сам писал королеве, что Елизавета государством не «сама владеет», что все ключевые вопросы решают «мужики торговые» из парламента, которые только «ищут своих торговых прибытков». И к войне они абсолютно не расположены, а тем более к войне за русские интересы. Да и союзницей Англия была сомнительной. В 1573 г. под давлением парламента, урезавшего субсидии, Елизавета была вынуждена вообще распустить армию, а королевский флот свести до минимума в 40–50 кораблей. Но, несмотря на это, Грозный почему-то повторяет попытку создать коалицию. И повторяет не в тот момент, когда России приходилось труднее всего, когда и впрямь приходилось хвататься за любой шанс, а уже после войны. Причем попытка была заведомо бесперспективной! В период войны английские «торговые мужики» помогали не только русским, но и полякам, шведам, в частности, субсидировали Батория, получив за это право торговли польским хлебом. А, как показывают записи переговоров, в Москве о таких связях хорошо знали…

Историки упрямо продолжают лобовые атаки «английского узла», но ни малейшей ясности до сих пор не внесли. Наоборот, еще больше запутывают его, накручивая собственные домыслы, версии, гипотезы. А может, надо просто поискать другой подход? Для начала давайте оторвемся от данного «узла» и взглянем пошире вокруг него – что творилось в Европе, в Англии? Елизавета действительно правила страной не одна. И власть ей приходилось делить не только с парламентом, но и с группировкой могущественных вельмож, которые в свое время возвели ее на престол.

Это были так называемые «новые люди», аристократы, политики, но одновременно крупные дельцы, извлекавшие из своего положения огромные выгоды. Деятели это были энергичные, талантливые. Состав команды «новых людей» и их дела я анализировал в своей книге «Царь Грозной Руси, отец казачества». Здесь же нам стоит обратить внимание на одного из них – министра иностранных дел Френсиса Уолсингема.

Сферы его компетенции отнюдь не ограничивалась дипломатией. Он создал лучшую в тогдашнем мире систему разведки, которая успешно противостояла даже иезуитам. Ведь Рим и Испания очень активно вели против Англии тайные операции, надеясь осуществить переворот и вернуть страну в лоно католической церкви. Филипп II Испанский имел права на английский престол – как муж прежней королевы Марии Кровавой. Оказывалась поддержка другой претендентке на трон, католичке Марии Стюарт. Один за другим в Лондоне организовывались заговоры Ридольфи, Трокмортона, Бабингтона. Но Уолсингем имел своих агентов при различных европейских дворах, в церковных, деловых кругах, и обо всех заговорах узнавал, когда они только начинали формироваться. Брал их «под колпак», позволял вобрать в себя оппозицию, а потом арестовывал. Уолсингем заблаговременно узнавал и о военных, политических планах других держав.

В описываемое время Иван Грозный обратился к Елизавете с просьбой прислать ему хорошего врача. Она откликнулась немедленно, летом 1581 г. в Россию прибыл лейб-медик Роберт Якоби с превосходными характеристиками – королева писала, что только ради «кровного брата» Ивана Васильевича уступила замечательного доктора, буквально от сердца оторвала. Подумайте-ка над вопросом: а мог ли Якоби не быть агентом Елизаветы и Уолсингема? Ни в коем случае!

Он обязательно был их агентом. Представился уникальный шанс устроить своего человека прямо к царю! Только полные дураки упустили бы такую возможность. А кем-кем, но дураками англичане не были. И именно агент Якоби, целенаправленно посланный к государю, сразу же, в первый год пребывания в Москве, рассказывает Ивану Грозному про очаровательную племянницу королевы Мэри Гастингс (кстати, если рассказывал, значит, заранее готовился, русский язык изучил)…

Вот теперь все встает на свои места. Это не царь хотел жениться на англичанке, это англичане задумали его женить! И как раз для них-то не стояло проблемы, женат ли Иван Васильевич, какая по счету у него супруга. Ведь сама Елизавета была дочкой Генриха VIII, запросто менявшего надоевших жен или отправлявшего их на плаху. Подумаешь, какая мелочь, что женат? Очевидно, распутать «английский узел» до нынешнего времени мешали два фактора: слепая инерция «устоявшихся» взглядов и традиционно узкая специализация исследователей. Те, кто занимается историей России, почти не уделяют внимания другим странам, и наоборот, специалисты по зарубежью не занимаются Россией. Но как только мы взглянем на «узел» с другой, британской стороны, он превращается в изящный «бантик». Видны кончики, и стоит потянуть за них, он сам развязывается. Все оказывается очень даже простым, понятным и логичным…

Во-первых, план окрутить царя был актуальным именно из-за того, что он взялся урезать привилегии англичан (война кончилась, потребность в импорте свинца, олова, меди снизилась, почему бы не урезать?) Во-вторых, русские потеряли Нарву, и голландские, немецкие, французские купцы, возившие туда свои товары, потянулись в Белое море. Англичан это возмутило, прежде через Холмогоры торговали они одни, считали себя первооткрывателями северного пути и желали сохранить монополию. Ну а в-третьих, коснемся военного союза. Возьмем реальную обстановку 1582–1584 гг. и оценим, кому он был нужнее?

Россия-то заключила мир со своими врагами, для нее кризисная ситуация миновала… Зато над Англией сгущались ох какие тучи! Она достала европейские державы пиратством на морях, допекла «экспортом революций», поддерживая нидерландских повстанцев, французских гугенотов. Союзниками Испании были Рим, германский император, Венеция, Генуя, французские католики. Еще в 1577 г. сводный брат Филиппа II полководец Хуан Австрийский разработал операцию по вторжению в Англию. А в 1580–1581 гг. Испания легко проглотила Португалию – один бросок армии Альбы на Лиссабон, и все было кончено. При этом испанский флот увеличился вдвое за счет португальского. Войны с британцами еще не было, но она начнется очень скоро – в 1585 г. Союз в данное время требовался вовсе не России, а Англии! Предложение поступило от нее! И браком скрепить, чтоб попрочнее, чтобы жена влияла на царя.

Ивану Грозному подобный альянс был совершенно не нужен. Но и ссориться с англичанами он не хотел, торговля с ними была важна для России, в будущем могло понадобиться и военное сотрудничество. Поэтому царь «подыграл». А блефовать в дипломатии он был большим мастером. Незадолго до этого он блестяще обвел вокруг пальца папу римского Григория XIII – изобразил, будто заинтересовался Флорентийской унией, и «святой отец» клюнул. Прекратил поддержку Батория, послал миссию Поссевино мирить Польшу с Россией, а потом привести к унии царя. Но как только мир был заключен, Иван Грозный сделал удивленное лицо: он вовсе не обещал папе менять веру. И ни слова не писал ему о соединении церквей. Он всего лишь упомянул о Флорентийском соборе: что когда-то таковой был.

Похожую игру царь начал с англичанами. Летом 1582 г. в Лондон было направлено посольство Федора Писемского. Не для того, чтобы сватать и заключать союз, а только «посмотреть» предложенную невесту и поговорить союзе. Кстати, сам этот факт свидетельствует, что Якоби приехал в Россию, имея официальные полномочия от королевы. И предложения от нее лейбмедик передал официально. Потому что снаряжать посольство на основании каких-то случайных высказываний было нелепо, это противоречило требованиям дипломатического этикета. Ну представьте, приедут послы и скажут: «Мы от вашего врача узнали…» Какими глазами на них посмотрят? Мало ли что сболтнул доктор. В промежутке между прибытием Якоби к царю и отправкой посольства переслаться с королевой письмами было невозможно, корабли из Холмогор в Англию ходили раз в год, в короткую северную навигацию. Значит, только лейб-медик мог провести предварительные переговоры, был уполномочен на них.

Но когда Писемский и его товарищи добрались до Лондона, случилась накладка. В Англии разразилась эпидемия оспы. На Западе это было обычным делом, европейцы жили в антисанитарных условиях, в тесноте городов эпидемии случались часто. Оспа наведывалась через каждые 5-10 лет. Но среди заболевших оказалась Мэри Гастингс. Между прочим, она была не такой уж сногсшибательной красавицей и не столь уж завидной невестой. Об этом говорит ее возраст – 30 лет. А в XVI в. женщины считались совершеннолетними и выдавались замуж с 12 лет. Очевидно, Мэри имела некие важные изъяны, из-за которых засиделась в девках. А тут еще и оспа. Гастингс выжила, но лицо ее было основательно подпорчено.

Ну а еще одним сюрпризом стала позиция русских. Она выглядит однозначной. Царь искал предлог отказать англичанам, но отказать хитро, чтобы вина лежала на них самих. И для этого поставил вопрос ребром. Союз? Прекрасно. Вот и назовите конкретно, какую вы помощь готовы предоставить против Польши, Швеции? Если не войсками, то деньгами? Тут-то англичане опешили. Как – против Польши и Швеции? Вы же, мол, с ними помирились. Разумеется, они не случайно сделали свои предложения уже после того, как помирились. Им требовался такой союз, чтобы их самих ни к чему не обязывал, а только Россию. Но наши дипломаты твердо держались данных им инструкций. Мало ли, что помирились? Вчера помирились, а завтра, глядишь, снова придется воевать.

Кстати, когда мы определяем, что инициатива союза и сватовства исходила не от русских, и перечитываем под этим углом документы, оказывается, что все записи переговоров, поведение сторон, четко ложится в данную струю. Ни одного противоречия! Елизавета долго увиливала от показа «невесты», тянула время, пока у племянницы заживут оспины и можно будет их припудрить. Показали ее лишь в мае 1583 г. Специально выбрали наилучшие условия, освещение – Писемский должен был разглядывать Мэри урывками, гуляя в саду навстречу друг другу. Даже Карамзин, изложивший историю «сватовства» крайне искаженно, должен был признать, что Елизавета «желала этого брака, желала и невеста». О том же красноречиво говорят вопросы англичан – смогут ли дети Мэри наследовать престол? А что дети будут, лондонские воротилы както не сомневались (понадобится – сделаем). Чтобы повысить рейтинг Мэри, ее отцу, графу Гонтингдону, даже приписали титул «владетельного князя», хотя в Англии такого титула отродясь не существовало.

Но королева закидывала и другие удочки. Иван Грозный, предлагая союз в тяжелом 1569 г., когда на Россию наступали поляки, шведы, турки, а царю еще и грозил широкий заговор знати, предусматривал в договоре пункт о взаимном предоставлении убежища монархам двух стран. Теперь Елизавета выражала удовольствие, что царь собирался «посетить Англию», и говорила, что она тоже когда-нибудь желала бы увидеть Ивана Васильевича «собственными глазами». Выспрашивала, спокойно ли нынче в России… Уже не царь, а королева считала нужным готовить себе убежище! Это была одна из главных целей всей затеи!

Ведь Елизавете и ее советникам даже бежать было некуда. И оборона была проблематичной. По закону 1573 г. упраздненную армию должны были заменить отряды местного ополчения, но на поддержку собственного народа королеве рассчитывать не приходилось. Если бы испанцы высадились, население с большой долей вероятности могло признать законным монархом Филиппа II. При нем и его жене, Марии Кровавой, простые люди жили не в пример лучше, чем при Елизавете. Мария заслужила свое прозвище, казнив 2 тыс. оппозиционеров, но она держала в ежовых рукавицах знать и богачей, не позволяла им хищничать, пресекла огораживания, в ее правление не разорялось крестьянство, не вешали нищих и бродяг, не загоняли насильно бедноту в жуткие работные дома при мануфактурах. Все эти прелести принесли «новые люди», окружавшие Елизавету. В случае поражения их ждал народный бунт и эшафот.

Переговоры с Писемским по всем пунктам зашли в полный тупик, но заинтересованность англичан была настолько велика, что они предприняли новую попытку добиться своего. В Россию отправилось посольство Джеронима Боуса. Оно приехало в Москву в октябре 1583 г. Здесь переговоры возглавили Никита Романович Захарьин, Богдан Бельский, Андрей Щелкалов. И первым делом они охладили англичан вопросом, а хочет ли их «невеста» перекреститься в Православие? В ответ на требования монопольной торговли на Севере вывалили кучу претензий: как англичане взвинчивали цены, сбывали гнилые сукна, жульничали, как некоторые из них писали за рубежом гадости о России, как британские купцы помогали шведам и Баторию. Указали, что они в нашей стране гости, а не хозяева, вот и нечего диктовать свои условия – дескать, мы вам на себя «кабалы не давали». Словом, еще раз четко обозначилось, что русских альянс абсолютно не интересовал.

Боус злился, кипятился, несколько раз прерывал диалог с боярами и требовал личных встреч с царем. Что ж, Иван Грозный его принимал. От души разыгрывал перед ним «жениха», только и мечтающего об англичанке. Очевидно, хорошо потешался при этом. Но и он не выдерживал, то и дело выходил из выбранной роли. Боус пробовал юлить насчет союза – мол, королева вовсе не имела в виду войну против Польши и Швеции, она со всеми в дружбе, и готова только мирить царя с его противниками. Иван Васильевич тут же поймал его: «Если главные мои враги – друзья королеве, то как я могу быть ее союзником?» Коли хочет мирить, ну ладно, пусть помирит. Но таким образом, чтобы Баторий отдал Ливонию и Полоцк, а шведы – Нарву. Или пусть англичане вместе с русскими наступают на поляков. Вывод царя был: Елизавета «хочет с нами быти в докончании (союзе) словом, а не делом», и Боус приехал «с пустословием».

А тут еще и Писемский доложил о «невесте» вовсе не в тех вежливых тонах, которые он употреблял в Англии. Боусу пришлось признать, что Мэри «слабого здоровья и не хороша лицом». Но союз Лондону так требовался, так хотелось охмурить царя! И Боус принялся оправдываться плохим знанием русских обычаев, умолял не завершать на этом переговоры, продолжить их позже. Сообщил, что у Елизаветы имеются еще родственницы, причем не одна и не две, а аж «до десяти девок». Заверял, что следующее посольство привезет их портреты – выбирайте на любой вкус. Обещал, что Англия вступит даже и в союз против поляков, если ей дадут торговую монополию и освободят от пошлин…

Царь не отказывался. Хотите – давайте продолжим. Присылайте портреты своих девок. Полюбуемся. Готовьте проект союзного договора. Обсудим. Разумеется, дело кончилось ничем. Заключить договор против Речи Посполитой и Швеции королеве ни за что не бы позволили «торговые мужики» из парламента, которые в это время вовсю торговали польским хлебом. И Иван Грозный знал, что не позволят. А поползновения соблазнить царя прелестями англичанок оборвала его смерть.

Подтверждением особой миссии, которую выполнял во всей этой истории врач Якоби, служит его дальнейшее поведение. Он даже не пытался остаться в Москве, хотя иностранным докторам в России очень высоко платили. Как только царя не стало, он вместе с посольством Боуса выехал на родину. Его работа закончилась. Но прошло три года, Борис Годунов снова пошел на сближение с англичанами, вернул им право беспошлинной торговли, отнятое Грозным. И тут же в Москве появился Якоби! Но теперь он имел уже совсем иные рекомендации, величайшего специалиста по женским болезням – и был приставлен к царице Ирине Годуновой, через которую Борис осуществлял влияние на Федора Иоанновича. То есть, врач опять оказался в ключевой точке информации и принятия решений.

Елизавете и ее приближенным не пришлось бежать и искать убежища в других странах. Испанская «Непобедимая армада» еще не начинала подготовку к вторжению, а разведка Уолсингема уже сообщила o планах, портах сосредоточения, маршрутах. Недостаток армии и флота компенсировали пираты. Принялись долбить испанские корабли прямо в портах, продолжили в пути следования, не допустили к гаваням Фландрии, где армада должна была взять на борт десантные войска, а буря довершила разгром.

Ну а о «союзе», который желали навязать Ивану Грозному, мы с вами можем судить по «союзному» договору, заключенному в 1580 г. между Англией и Турцией. Он был именно таким, какой хотелось бы заключить и с Россией. Британцы не взяли на себя никаких конкретных обязательств, но за чисто декларативную «дружбу» получили огромные привилегии. Они урвали монополию на левантийскую торговлю, устроились в Стамбуле, как дома, окрутили султанский двор, а в итоге откровенно сели туркам «на шею», и выжить их не удалось вплоть до ХХ в.

Кто и как убил Ивана Грозного?

Заговоры против первого русского царя возникали не один и не два раза – в 1553, 1563, 1564, 1567, 1569, 1574 гг. Ничего удивительного в этом нет. XVI в. в Европе вообще был веком заговоров, политических убийств, ядов, интриг. А при Иване Грозном Русь вдвое увеличила свою территорию, стала одной из могущественных мировых держав, пыталась пробить путь на запад для равноправного участия в европейской торговле. Соответственно, для врагов России, желающих ее ослабления, требовалось в первую очередь устранить ее монарха. Государь был и главным защитником Православной Церкви, ее опорой. А XVI в. был веком Реформации и Контрреформации. Иван Грозный мешал как еретикам-сектантам, так и Риму, который как раз в данное время развернул широкую экспансию католицизма, создал для этого весьма эффективную и разветвленную спецслужбу – орден иезуитов. Наконец, успехи нашей страны достигались утверждением самодержавия, царь укреплял централизованную власть, пресекал своеволие знати, ее хищничества и злоупотребления. А это порождало оппозицию аристократов, желавших иметь такие же «права» и «свободы», как в соседней Польше. Внутренние враги находили общий язык с внешними, зарубежные силы искали связи с российскими изменниками.

Последний заговор против Ивана Васильевича был очень узким. Его организаторы учли ошибки прошлого. Среди слуг, вовлекаемых соучастников, их знакомых, найдется хоть один человек, верный государю – и все, пожалуйте на плаху. На этот раз в окружении Грозного действовали всего двое, но это были люди, самые близкие к нему – Богдан Бельский и Борис Годунов. Они не пытались стать «серыми кардиналами», подобно Адашеву и Сильвестру. Не подыгрывали оппозиции, как Басмановы и Вяземский. Нет, они демонстрировали безусловную преданность царю, тем самым укрепляя его доверие к себе.

Судя по всему, инициаторами заговора были не бояре, а зарубежная агентура. Ее в России хватало, 1 октября 1583 г. данному вопросу было даже посвящено специальное заседание Боярской Думы. На нем отмечалось, что «многие литовские люди» приезжают в Москву и живут «будто для торговли», а на самом деле являются шпионами. Было принято решение не допускать в столицу приезжих из Польши, назначить им торговать в Смоленске. Но к этому времени связи заговорщиков с Западом были уже установлены.

Бельскому и Годунову играть в пользу аристократов было, в общем-то, незачем. Оба являлись выдвиженцами «снизу», обязанными своим положением только царю. Бельский – из мелких детей боярских, возвысился он как племянник Малюты Скуратова, а потом и личными деловыми качествами, стал думным дворянином, оружничим. Годунов был более знатным, из старого московского боярства, но его карьеру обеспечили протекция дяди, приближенного Ивана Грозного, и женитьба на дочери Малюты. Он получил чины кравчего, боярина.

Ключевой фигурой в «дуэте» являлся, без сомнения, Бельский. Он фактически возглавлял внешнеполитической ведомство, вел переговоры с иностранцами, в том числе конфиденциальные, был главным советником царя. Но при всем могуществе он не мог по «худородству» претендовать на боярство, на первые места в Думе, важнейшие военные и административные посты. По сути он, еще молодой человек, после стремительного взлета достиг своего «потолка». Больше ему ничего не светило, только быть «при» государе и удерживать обретенные позиции. А голова, видать, кружилась. Хотелось большего. И при польских порядках это было возможно – титулы, города, замки. Веселая и широкая жизнь вместо того, чтобы отстаивать с царем на долгих церковных службах, отдавать себя делам и изображать, будто ты мечтал только об этом.

Изменники начали действовать в 1579–1580 гг. Вопервых, им удалось добиться, чтобы младший царевич Федор женился на сестре Годунова Ирине. Это еще больше упрочило позиции заговорщиков, Годунов стал членом царской семьи. А во-вторых, с помощью клеветы и подброшенных улик был уничтожен личный врач царя немец Елисей Бомелий. Его обвинили в связях с поляками и казнили. Впоследствии либеральные историки так густо полили Бомелия грязью, что он, скорее всего, был честным человеком. А устранили его, чтобы заменить другим лицом. И при дворе появляется новый врач, некто Иоганн Эйлоф.

Личность, мягко говоря, загадочная. Новейшие исследования о нем выявили весьма любопытные факты. В то время дипломированных медиков готовили лишь несколько европейских университетов – Лейден, Йена, Кембридж и Оксфорд. Но, по данным М.В. Унковской, среди выпускников этих учебных заведений Эйлоф не значился. По вероисповеданию он представлялся «анабаптистом», но являлся «скрытым католиком». И в разных местах, где появлялся доктор, зафиксировано его «сотрудничество с иезуитами» (см. монографию Т.А. Опариной «Иноземцы в России XVI–XVII вв.», Российская Академия наук, Институт всеобщей истории. М.: Прогресс-традиция, 2007).

По национальности Иоганн Эйлоф был, вроде бы, фламандцем. А в русском документе 1650 г., касающемся правнука доктора, указывается, что «прадед его Иван Илфов выехал ис Шпанские земли», то есть, из Испании. Правда, Фландрия тоже принадлежала Испании, но в Нидерландах шла жестокая война. Незадолго до описываемых событий, в 1576 г., испанцы взяли штурмом центр Фландрии, Антверпен, вырезали и разграбили. А в 1579 г. Южные Нидерланды вернулись под власть Испании. Однако эти провинции стали полностью католическими, анабаптиста там ждал бы костер. А Эйлоф прибыл в Россию отнюдь не нищим беженцем. Он сразу же развернул масштабный бизнес, имел собственный корабль, его сын и зять бойко торговали, возили на Запад ценные грузы.

В 1582 г. корабль Эйлофа был захвачен датскими пиратами, и пропало товаров на 25 тыс. рублей. Это была фантастическая сумма (для сравнения, английская Московская компания, торговавшая по всей России, платила в казну налог 500 руб.) Но доктор после такой потери вовсе не был разорен! Он остался очень богатым человеком, а его сын – крупным купцом. Если применить к нынешним масштабам, то Эйлоф оказался бы мультимиллионером! И «мультимиллионер» зачем-то устраивается царским врачом… Какие капиталы стояли за ним, не выяснено до сих пор. Неизвестно и то, чьи рекомендации он имел. Но протекцию при дворе ему мог обеспечить лишь Бельский. Именно он отвечал за охрану царского здоровья. Сохранившиеся документы показывают, что лекарства для Грозного приготовлялись «по приказу оружничего Богдана Яковлевича Бельского». И принимал их царь только из рук Бельского.

В 1581 г., как раз после приезда в Москву Эйлофа, заговорщики предприняли следующие шаги. Шла война, и к противникам перебежали два брата Бельского. Давид к полякам, Афанасий – к шведам. Установили связи, получили возможность договориться о взаимодействии, обсудить условия. Но хотя историки израсходовали моря чернил, утверждая «болезненную подозрительность» Ивана Грозного, почему-то ничего подобного не наблюдалось. На положении Богдана Бельского измены не сказались. Царь по-прежнему видел в нем племянника верного Малюты и переносил на него полное доверие, которое питал к Малюте. А что братья предали, так он за них не ответчик. Впрочем, может быть и так, что государя убедили, будто Бельские засланы специально, для дезинформации врага. В пользу подобной версии говорит тот факт, что советы Давида Бельского Баторию в разных источниках диаметрально расходятся. В одних он призывает короля идти на Псков, сообщает, что там «людей нет и наряд вывезен и сдадут тебе Псков тотчас», в других – рекомендует вместо Пскова, где поляков ожидают, ударить на Смоленск.

Царь, как известно, и сам вел тайные игры. Россия устала от долгой войны, требовалась передышка. А за Баторием стояли силы всей католической Европы, он получал финансовую помощь от папы, императора, западных банкиров, что позволяло вербовать наемников в разных странах. И Иван Васильевич сделал хитрый ход. Направил своего посланца Шевригина в Рим. Написал папе Григорию XIII, что мечтает быть с ним в дружбе, поманил надеждой заключить союз против турок – дескать, только война с поляками этому мешает. Вот и пусть папа вмешается, поможет примириться. Попутно царь поинтересовался деяниями Флорентийского собора, принявшего церковную унию. В одном из писем отметил – дескать, на этом соборе папа Евгений IV и византийский император Иоанн VIII «уложили», что «одна вера греческая и латинская», и там присутствовал «из Руси Исидор митрополит».

Ватикан клюнул. Счел, что Иван Грозный готов признать унию. В Россию срочно отправилась миссия высокопоставленного иезуита Антонио Поссевино.

О, это было не случайное лицо. Это был как раз один из тех деятелей, кто организовывал массированный «крестовый поход» на нашу страну. В 1578 г. он побывал в Швеции, склонил короля Юхана III к переходу в католичество, а заодно помог ему заключить союз с Польшей. Две державы стали согласовывать операции и наносить совместные удары. В нынешней миссии Поссевино тоже действовал далеко не искренне по отношению к русским. Проезжая через Вильно, «миротворец» провел переговоры с Баторием, благословил его на войну, а уж потом продолжил путь.

В Польше Поссевино никак не мог не повидаться с Давидом Бельским. Он не был бы иезуитом, да и просто дипломатом, если бы упустил возможность поговорить со вчерашним царским придворным. Стало быть, получил и выходы на его брата. А когда миссия прибыла в Старицу, где находился Иван Грозный, один из четверых иезуитов, входивших в состав посольства, объявил себя заболевшим. Царь послал к нему своего врача Эйлофа. И, как сообщал Поссевино, с ним были установлены очень хорошие контакты (см. Иван Грозный и иезуиты. Миссия Антонио Поссевино в Москве. М., 2005).

Ну а Иван Васильевич сделал вид, будто он в восторге от папских посланий, однако от разговора об объединении церквей уклонился. Заявил, что сперва надо прекратить кровопролитие, а уж потом, мол, решим все дела. Отправил делегатов обратно к Баторию. Конечно, Поссевино отнюдь не помог русским. Наоборот, он вовсю подыгрывал полякам, подталкивал царских дипломатов к уступкам. Неприятеля склонила к миру героическая оборона Пскова. Поражения и огромные потери отрезвили панов. Но и дипломатический ход Ивана Грозного сыграл свою роль. Батория перестала поддерживать католическая церковь. Победы кончились, значит, надо было быстрее заключать мир и приводить царя к унии – пока он под влиянием своих успехов не передумал. Сейм отказал королю в субсидиях, финансирование из Рима тоже пресеклось. В результате было подписано Ям-Запольское перемирие.

Однако пока шли бои под Псковом и переговоры, разыгралась другая драма. Для достижения целей заговора решающее значение имело не только убийство царя. Важен был и вопрос, кто заменит его на престоле? Все ранние заговоры ориентировались на двоюродного брата государя, Владимира Старицкого. Иван Грозный много раз прощал крамольного родственника, но в 1569 г., после покушения на царскую семью, когда была отравлена царица Мария Темрюковна, все же казнил его. Теперь столь удобной кандидатуры не было. И изменники сделали ставку на царевича Федора. Который об этом, конечно, не подозревал. Но он был слабым, болезненным, а по своему душевному складу не годился на роль самостоятельного правителя. То есть, его можно было захватить под влияние.

Однако в этом варианте обязан был погибнуть старший царевич, Иван. Причем его требовалось убить раньше, чем отца. Во-первых, Грозный еще нужен был живым – ведь Рим надеялся через него привести Россию к унии. А во-вторых, если бы первым умер царь, престол доставался Ивану Ивановичу. Но он мог сменить свое окружение, выдвинуть каких-то друзей, родственников. Нет, последовательность должна была стать только такой – сперва старший сын, и после его смерти Федор уже станет законным наследником.

Так оно и случилось. Версию, будто Иван Грозный убил сына, внедрили либеральные историки XIX в., некритично (и преднамеренно) использовавшие зарубежные клеветнические источники. Ее детальное опровержение приводится в трудах митрополита Иоанна (Снычева) (Самодержавие духа. СПб.: Царское дело, 1995), В.Г. Манягина (Правда Грозного царя. М.: Алгоритм, 2006). Данные аргументы я подробно разобрал в своей книге «Царь Грозной Руси», и здесь приведу лишь некоторые из них. О сыноубийстве не сообщает ни одна из русских летописей (в том числе неофициальных, далеко не дружественных к Ивану Грозному). Французский капитан Маржерет, долгое время служивший при русском дворе, писал, что смерть царевича от побоев – ложный слух, «умер он не от этого… в путешествии на богомолье».

А в XX в. были вскрыты гробницы и исследовались останки. Волосы царевича очень хорошо сохранились, но ни химический, ни спектральный анализ следов крови на них не обнаружил. Хотя, когда обмывали покойного, полностью удалить их было нельзя, какие-то частицы должны были остаться. Зато выявлено, что содержание мышьяка в останках втрое выше максимально допустимого уровня, а ртути – в 30 раз. Царевич был отравлен. Кстати, накануне этого он и его отец вообще находились в разных городах. Царь всю осень провел в Старице, где расположил свою военную ставку, а его сын был в Москве, где оставались правительственные учреждения, приказы. Вероятно, занимался формированием пополнений и другими вопросами. Очевидно, там он и заболел. Потом, согласно сообщению Маржерета, почувствовал себя лучше, поехал на богомолье, но по дороге, в Александровской Слободе, слег окончательно. И лишь тогда, в ноябре, царь примчался из Старицы в Слободу. А «лечили» царевича доктор Эйлоф и Богдан Бельский. Документы, подтверждающие это, уцелели и дошли до нас (см. упомянутую работу Т.А. Опариной).

Но мы знаем и другое: кто был первым автором версии о сыноубийстве. Не кто иной как Поссевино. Тут уж поневоле напрашивается сравнение – кто первым начинает кричать «держи вора»? Заодно иезуит таким способом отомстил Ивану Грозному, который ловко обставил Ватикан. Потому что миссия Поссевино провалилась. Когда он после подписания перемирия приехал в Москву, выразив готовность начать разговор о главном, о соединении церквей, царь удивленно развел руками – дескать, ни о чем подобном он папе не писал. И впрямь не писал, он лишь констатировал факт Флорентийского собора и обратился о «дружбе» и посредничестве. Рим сам купился, увлекшись собственными иллюзиями.

Поссевино все-таки настоял, чтобы был организован диспут о вере. Ему же требовалось отчитаться, что он хотя бы предпринял попытку. Диспут состоялся 21 февраля 1582 г. В нем участвовал и Эйлоф, единственный иностранец с российской стороны. Возможно, его привлекли как переводчика и консультанта по западному богословию. Но накануне, как сообщает Поссевино, врач увиделся с иезуитами и «тайно сообщил нам, чтобы мы не подумали о нем дурно, если изза страха во время диспута скажет что-нибудь против католической религии» (Поссевино А. Исторические сочинения о России XVI в. М., 1983). Как видим, секретные контакты продолжались, и Эйлоф счел нужным извиниться, что вынужден будет изображать себя их противником.

Ясное дело, диспут окончился ничем. А Поссевино, покинув Россию, в августе 1582 г. выступил перед правительством Венецианской республики и заявил, что «московскому государю жить не долго». Откуда такая уверенность? Иезуит не был частным лицом. Он являлся дипломатом, в том числе представлял интересы Венеции (договаривался в Москве о венецианской торговле). Его выступление было официальным отчетом. Откуда он мог знать, что случится через полтора года? Царю исполнилось всего 52, он был здоров, и сил у него еще хватало, чему имеется однозначное доказательство – 19 октября 1582 г. царица Мария Нагая родила совершенно здорового сына Дмитрия. Предвидеть гибель Грозного Поссевино мог лишь в одном случае – зная о планах заговорщиков. Вполне вероятно, что он же и утвердил эти планы, находясь в Москве.

Кстати, очень может быть, что смерть царя отсрочил… упомянутый захват датскими пиратами корабля Эйлофа. В плен попали его сын и зять, в июле 1582 г. Иван Грозный направил по этому поводу гневную ноту датскому королю Фредерику II. Указывал в ней на высокий ранг пострадавшего купца: «А отец его, Иван Илф, дохтор при дверех нашего царского величества, предстоит перед нашим лицем…» Лишь после переговоров пленные были возвращены в Россию (или выкуплены). В данный период, конечно, царь был нужен, чтобы спасти родственников.

Иван Васильевич прекрасно себя чувствовал вплоть до первых месяцев 1584 г. Никаких болезней не зафиксировано. В феврале он вел переговоры с английским посольством Боуса, в начале марта беседовал на духовные темы с диаконом Исайей, ученым книжником из Каменец-Подольска. Исайя, записал, что встреча происходила «перед царским синклитом», и государь с ним «из уст в уста говорил крепце и сильне», то есть, был здоров. Лишь 10 марта навстречу польскому послу Сапеге был послан гонец с предписанием задержать его в Можайске, поскольку «государь учинился болен».

Существует два развернутых описания смерти Ивана Грозного – и оба недостоверные. Одно составил ярый русофоб пастор Одерборн, никогда не бывавший в России, но выливший на нее столько злости и лжи, что даже тенденциозные авторы к его опусам предпочитают не обращаться. Другое описание – англичанина Горсея. Он писал мемуары в расчете на сенсацию, вовсю фантазировал, изображал себя чуть ли не другом и советником царя, блестяще выполнявшим его тайные поручения. На самом деле Горсей приблизился к московским высшим кругам позже, при Годунове. А в данное время он был всего лишь приказчикомпрактикантом, писал по слухам, и реальные факты перемешал с домыслами и нелепостями.

Например, историю о том, будто Бельский по приказу Грозного собрал волхвов из Лапландии, чтобы предсказали день смерти, Горсей слово в слово передрал из «Жизни двенадцати цезарей» Светония. Благо Светоний давно умер, не мог предъявить обвинение в плагиате. В нашем распоряжении есть документы, с лапландскими шаманами совсем не стыкующиеся. Последнее личное письмо царь послал вовсе не к шаманам, а в свой любимый Кирилло-Белозерский монастырь, просил «молиться соборне и по кельям», чтобы Господь «ваших ради святых молитв моему окаянству отпущение грехов даровал и от настоящия смертныя болезни освободил».

Что это была за болезнь – сейчас установлено. Содержание мышьяка в останках в 2 раза выше максимально допустимого уровня, ртути в 32 раза. Травили по той же методике, что и сына. Ртуть накапливается в организме, действует медленно, мышьяк – быстро. Подобная схема позволяла вызвать картину тяжелой болезни, а потом добить другим ядом. И подозрений нет: умер от болезни. Согласуются с диагнозом и известия, что у государя распухло тело и дурно пахло «из-за разложения крови» – это признаки отравления ртутью, которая вызывает дисфункцию почек, и прекращаются выделения из организма. А «лечили» царя те же люди, что «лечили» его сына, Бельский и Эйлоф.

Несмотря на маскировку, правда просочилась наружу. Дьяк Тимофеев и некоторые другие летописцы сообщают, что «Борис Годунов и Богдан Бельский… преждевременно прекратили жизнь царя», что «царю дали отраву ближние люди», что его «смерти предаша». В 1621 г., при патриархе Филарете Романове, Иван Грозный был внесен в святцы с чином великомученика (с таким чином он упоминается в сохранившихся святцах Коряжемского монастыря). Следовательно, факт его убийства признала Церковь. О том, что его убили Годунов и Бельский, рассказал и Горсей, хотя он, по собственным догадкам, писал, будто Ивана IV «удушили» (удушить царя было трудно, он никогда не бывал один, при нем постоянно находились слуги – спальники, постельничие). Голландец Исаак Масса, живший в Москве несколько позже, но имевший какие-то очень хорошие источники информации при дворе, записал, что «один из вельмож, Богдан Бельский, бывший у него в милости, подал ему прописанное доктором Иоганном Эйлофом питье, бросив в него яд». А француз де Лавиль, находившийся в России в начале XVII в., допустил ошибку только в фамилии, он прямо сообщал об участии в заговоре против царя «придворного медика Жана Нилоса».

17 марта Иван Грозный принял горячую ванну, и ему полегчало (ванны способствуют частичному освобождению организма от вредных веществ через поры кожи). В Можайск послали разрешение Сапеге продолжить путь в Москву. В последний день жизни, 18 марта, царь снова принял ванну. Но он, конечно же, не устраивал для приказчика Горсея персональную экскурсию в свою сокровищницу. И в шахматы не играл. Чем занимался царь в этот день, хорошо известно. Он собрал бояр, дьяков и в их присутствии составлял завещание. Объявил наследником Федора. Помогать ему должен был совет из пяти человек: Ивана Шуйского, Ивана Мстиславского, Никиты Романовича Юрьева, Годунова и Бельского. Царице и царевичу Дмитрию выделялся в удел Углич, опекуном ребенка назначался Бельский.

Завещание было очень важно для заговорщиков. Оно утверждало их собственное положение. Вероятно, ради этого государю и помогли немножко поправить здоровье. А как только завещание было подписано, дали еще «лекарства». Наступило резкое ухудшение. Духовник царя Феодосий Вятка только успел исповедовать и причастить государя и, исполняя его последнюю волю, вместе с митрополитом Дионисием совершил пострижение в схиму. Как писал св. патриарх Иов, «благоверный царь и великий князь Иван Васильевич… восприят Великий ангельский образ и наречен бысть во иноцех Иона, и по сем вскоре остави земное царство, ко Господу отъиде».

Роль доктора Эйлофа в этом преступлении подтверждают его дальнейшие действия. Через четыре месяца после смерти царя, в июле, он встречался в Москве с польским послом Сапегой, передал ему ценные сведения. А в августе он сам оказывается в Польше, и не где-нибудь, а в окружении виленского кардинала Е. Радзивилла, представляет ему исчерпывающий доклад о положении в России. Т. Опарина отмечает: «Таким образом, Иоганн Эйлоф продолжил сотрудничество с иезуитами и информировал орден о политических разногласиях в российских верхах». Врач вовсе не бежал из нашей страны, он выехал легально. В России остался его сын Даниэль, он даже «натурализовался», перекрестившись в Православие, стал солидным ярославским купцом и солепромышленником.

А появление в Польше его отца вызвало переписку в очень высоких католических кругах. Папский нунций кардинал Болоньетти, находившийся в Люблине, 24 августа счел нужным послать об этом донесение в Ватикан, причем называл Эйлофа «очень богатым человеком» и сообщал, что он отправился в Ливонию. Но дальнейшие его следы теряются. «Очень богатого» доктора не обнаруживается ни среди известных вра чей, ни среди крупных предпринимателей и купцов. Возможно, он и впрямь превратился в «Нилоса» или кого-то еще…

Какой сценарий действий предполагался после убийства Грозного? Мы можем судить об этом по событиям 1585 г. Баторий начал приготовления к новой войне с Россией, деньги на нее выделил папа – 25 тыс. золотых скуди в месяц. Но одновременно Польша вдруг предложила русским избежать сражений и заключить вечный мир на условиях… объединения двух держав. Если первым умрет Баторий, пусть общим королем будет Федор, а если первым уйдет из жизни Федор – пусть царствует Баторий. Неплохо, правда? Если даже допустить, что Федору после подписания такого договора позволили бы пережить короля, Россия в любом случае погибала. В нее хлынули бы католики, еретики, торгаши, банкиры, «свободы»… А соавтором плана являлся все тот же Поссевино, именно он осуществлял в это время связи между Римом и Польшей. Но зарубежные режиссеры допустили серьезный просчет. Несмотря на то, что заговорщики составляли узкую группу, они не были единомышленниками. Бельскому Годунов требовался позарез – чтобы через его сестру контролировать царя. Однако Годунову Бельский был абсолютно не нужен. Борис не был «идейным» изменником, он был просто беспринципным карьеристом с безграничными амбициями. Его влекла только власть. Союзником Бельского он выступал лишь до определенного момента. Уже в апреле 1584 г. он спровоцировал бунт москвичей и избавился от компаньона, отправил его в ссылку. И иезуиты, поляки, папа, уния Годунову были не нужны. Наоборот, он принялся задабривать и поддерживать Православную Церковь – чтобы, в свою очередь, обрести ее поддержку. Что ж, тогда понадобился Лжедмитрий…

Чудеса Грозного царя

Когда мы читаем в старинных хрониках, сказаниях, житиях святых о совершавшихся чудесах, то обычно склонны относиться к информации скептически. Такая традиция внедрилась еще в «просвещенных» XVIII–XIX вв. Мало ли, что написано в средневековых источниках? Опять же, большинство чудес могут иметь и вполне рациональное объяснение…

Впрочем, они происходят и сейчас, сплошь и рядом. По-прежнему каждый год на Светлую Пасху Христову в храме Гроба Господня возгорается Живой огонь (отметим, на православную Пасху). Отнюдь не редки случаи, когда люди, приложившись к чудотворной иконе или святым мощам, получают исцеление от недугов. Бывает и так, что человека мучит сложная проблема, а после молитвы, после обращения к комуто из святых, его просьба, казалось бы, невероятная, на которую он и сам не особо надеялся, неожиданным образом исполняется. Многим доводилось наблюдать разные необычные явления: допустим, великолепную радугу, вставшую над православным храмом на праздник среди зимы. Иногда человек в храме, возле святыни, после Причастия, испытывает совершенно особое состояние – передать его словами и рассказать о нем невозможно, но иначе как чудом назвать трудно. В общем-то, само существование России в ХХХХI в. – великое чудо. Ее давят, калечат, уродуют, разрушают все кому не лень, от инородных оккупантов и поработителей до собственных правителей, а она все еще живет, дышит, мыслит, ослабевшим полузадушенным голосом славит Господа…

Но в старину люди замечали чудеса, они оказывались в центре общего внимания, а мы проходим мимо и не придаем им значения. Что-то сваливаем на «самовнушение», что-то на случайность, совпадение. В конце концов – почти невероятное, это же не совсем невероятное. Какая-то доля вероятности существует, и мы считаем, что она реализовалась. Говорим – «повезло». Или «не повезло». Вот так «сложилось», и все. Не задумываемся, Кто «повез» наши дела, которые мы сами были не в силах вывезти? Кто сложил, чтобы «сложилось»? Апостол Фома уверовал в Воскресение Господа, когда увидел на руках Его раны от гвоздей, пронзенные ребра, и получил возможность вложить персты в Его раны. Для нас, наверное, этого было бы недостаточно. Мы потребовали бы медицинское освидетельствование с авторитетными подписями и печатями. После чего принялись бы рассуждать: да, конечно, с рациональной точки зрения невозможно. Но ведь произошло. То есть, все-таки возможно. Значит, требуется доработать наши же собственные рациональные теории, чтобы доказать самим себе: почему это возможно и почему это не надо считать чудом…

Во времена первого русского царя Ивана Васильевича Грозного люди относились к подобным вопросам абсолютно иначе. Потому что и сами они жили в иной сфере, в духовной. А материальное должно было лишь сопутствовать ей, помогать обеспечить духовные интересы и запросы. И всю жизнь Ивана Васильевича сопровождала череда чудес. О многих из них нам известно. Наверняка осталось не меньше и таких, о которых мы не знаем – царю было незачем рекламировать и выставлять напоказ все, что с ним происходило, в каких-то случаях он мог открываться только перед Господом и своим духовником.

С чудом было связано уже рождение государя. Великий князь Василий III и его жена Елена Глинская три года не могли зачать первенца. Супруги совершали паломничества по святым местам, молились о наследнике в Переславле, Ростове, Ярославле, Вологде, на Белом озере. Наконец, их молитвы были услышаны, и юродивый Домитиан предсказал Елене, что она родит «Тита широкого ума». Его пророчество было очень точным, и даже в нескольких значениях. Во-первых, насчет «широкого ума». Во-вторых, римский император Тит Веспасиан Флавий был великим полководцем, как и Иван Грозный. В-третьих, оба они снискали огромную любовь своего народа. В-четвертых, именно Тит явился орудием Божьей кары над иудеями за распятие Христа. А в-пятых, Домитиан четко предсказал дату рождения: 25 августа (по нов. стилю 7 сентября) – день апостола от 70-ти Тита, епископа Критского.

С этим связано еще одно чудо – дата рождения царя лежит рядом с Собором Московских святых, раз в несколько лет они совпадают. А в ночь самого рождения разразилась сильнейшая гроза. В принципе, грозы для конца лета – явление не столь уж редкое. Но гроза 25 августа была отнюдь не рядовой, а настолько мощной, что ее сочли нужным занести в летописи. Чудом было и то, что после смерти отца и убийства матери ребенку Ивану Васильевичу удалось уцелеть среди захвативших власть бояр-заговорщиков.

В 1541 г. на Русь хлынули бесчисленные полчища татар и турок хана Сахиб-Гирея. Москва защищалась не только пушками и саблями. Провели крестный ход вокруг города, а мальчик-царь с младшим братом на глазах множества москвичей со слезами молился перед Владимирской иконой Пресвятой Богородицы, перед гробницами святых митрополитов Петра и Алексия.

«Боже! Ты защитил моего прадеда в нашествие лютого Темир-Аксака (Тамерлана). Защити и нас, сирых! Не имеем ни отца, ни матери, ни силы в разуме, ни крепости в деснице, а государство требует от нас спасения!» Молитва помогла. Сахиб-Гирей устрашился вида русского войска и покатился прочь без боя, его громили в преследовании.

Чудесами был известен св. Василий Блаженный, друживший с юным царем. Лишь один раз он укорил Ивана Васильевича – когда тот во время Литургии мыслями отвлекся на мирские вещи. Целый ряд чудес случился во время казанской войны. При возвращении из неудачного похода в 1550 г. царю во сне явился св. прп. Сергий Радонежский, повелел на Круглой горе у устья Свияги строить крепость Свияжск, что кардинально изменило ход войны. В 1552 г., выступив на Казань, Грозный молился во Владимире у гробниц св. Александра Невского, св. Юрия Всеволодовича, в Муроме у мощей святых чудотворцев Петра и Февронии, св. князя Константина с чадами его. Во время молебна у мощей св. Александра Невского у одного из приближенных царя, Аркадия, исцелилась больная рука, и это сочли добрым предзнаменованием.

При осаде Казани русскому войску вредили местные колдуны, вызывали дожди. На перекладных из Москвы привезли Честной Крест, входящий в царские регалии – с частицей Креста, на котором был распят Господь. Им иереи соборно освятили воду, провели крестный ход, и чародейские методы перестали действовать. А в день штурма города, 2 октября, Иван Васильевич отдал необходимые распоряжения войскам и стоял в походной церкви на Литургии. Первый взрыв заложенной под стены мины прогремел после слов Евангелия «да будет едино стадо и един пастырь». На словах: «Еще молимся Господу Богу нашему помиловати государя нашего, царя Иоанна Васильевича, и покорити под нозе его всякаго врага и супостата» – громыхнул второй, разнесший стены, и победоносная государева рать ворвалась в город.

Царю довелось вести не только обычные войны, но и духовную брань, с ересью жидовствующих.

Чтобы укрепиться перед схваткой с сектантами, в октябре 1553 г. он посетил Ростовский Богоявленский Авраамиев монастырь, взял там великую реликвию. Посох. Как раз тот посох, с которым мы видим Ивана Грозного на картинах. Но он был не обычным ремесленным изделием. По преданию, он принадлежал св. Авраамию. А святому достался от св. Евангелиста Иоанна Богослова, явившегося по его молению. Этим посохом св. Авраамий сокрушил бесовских идолов в Ростовской земле. На Освященном Соборе царь мудро и умело разгромил еретиков. «Они ж, видевше благочестиваго царя, крепко поборающе о благочестии и убояшесь».

Иван Васильевич и его учитель, святитель Макарий, добились официальной канонизации 39 русских святых – в том числе св. равноапостольного великого князя Владимира Крестителя. В свое время очень уж насолил русский властитель лукавым и коварным грекам, поставил страну на равную ногу с Византией, взятием Херсонеса принудил выдать за себя замуж императорскую сестру Анну, пресек попытки ромеев подчинить себе Русь через церковные структуры. Об этом помнили, и Константинопольская патриархия упорно отказывала в его прославлении. Через два с лишним века после кончины св. Владимира его потомок св. Александр Невский сумел добиться лишь местного почитания Крестителя в Новгороде. И только Грозный переборол упрямство греков и перешагнул через него, фактический основатель Русской державы был удостоен общерусского почитания в чине святого и равноапостольного.

Среди святых, прославленных Церковью при активном участии Ивана Васильевича, были и св. Александр Невский, крестители Муромской земли князь Константин с чадами его Михаилом и Федором, митрополит Московский Иона, известные подвижники Пафнутий Боровский, Макарий Калязинский, Александр Свирский, Савватий и Зосима Соловецкие, Михаил Клопский, ученик Сергия Радонежского Никон, князь Всеволод-Гавриил Псковский, мученики князь Михаил Черниговский и боярин его Феодор, святители Нифонт, Евфимий, Стефан Пермский, преподобные Савва Вишерский, Ефросин Псковский, Григорий Пельшемский и др. А на иконе «Благословенно воинство Царя Небесного» (позднее название «Церковь Воинствующая»), созданной при Иване Грозном, среди святых изображен и Дмитрий Донской, хотя его канонизация состоялась на 400 с лишним лет позже, в конце ХХ в.! И изображены они вместе с самим Грозным царем, ведут воинство следом за св. Архистратигом Михаилом.

Иван Васильевич был и великим созидателем, за время его правления было основано 155 монастырей, только по личным распоряжениям царя построено более 40 храмов. Причем многие из них стали поистине святыми местами, прославились многочисленными чудесами, как, например, муромский храм Рождества Пресвятой Богородицы, куда перенесли мощи свв. Петра и Февронии. А были и другие чудеса – так, государь намеревался построить каменный храм в честь св. прп. Нила Сорского, но святой явился Грозному во сне и не разрешил этого делать.

Известно, что царю дано было предвидеть свою кончину. В январе 1584 г. над Москвой появилась крестообразная комета, и Иван Васильевич, глядя на нее, предсказал, что его жизнь скоро оборвется. Но чудеса продолжались и после его смерти. Вплоть до революции к гробнице государя в Архангельском соборе приходило множество людей – поклониться, приложиться. Люди верили, что особенно он помогает добиться справедливости в суде, и просили его о заступничестве «как небесного предстателя перед Праведным Судьей – Христом».

Существует еще одно чудо, оно как бы «прошло» сквозь всю земную жизнь Ивана Васильевича и проявилось более трех веков спустя. И уж его-то объяснить с рациональных позиций никоим образом не получается. Причем это чудо зримое, осязаемое, описанное! В нем воочию может убедиться любой желающий, достаточно просто-напросто приехать на станцию метро «Коломенское», пройти в музей-заповедник и прочитать таблички для экскурсантов, выставленные возле храма Вознесения Христова.

Коломенское было любимым местом отца Грозного царя, Василия III. Когда у него наконец-то родился сын и наследник, счастливый великий князь как раз и повелел строить этот знаменитый храм – величественный и одновременно изящный, вздымающий с высокого берега Москвы-реки белокаменный шатер прямо к облакам. Как бы соединяющий земное и Небесное и возносящий к престолу Господа благодарственную молитву.

Иван Васильевич тоже любил Коломенское, часто бывал тут. В Коломенском он получил известие о взятии казаками Астрахани, радовался и праздновал падение еще одного хищного ханства. Здесь же в 1560 г. прощалась с мужем и умирала на его руках отравленная изменниками царица Анастасия. В 1564 г., когда вскрылся очередной заговор и царь уехал из Москвы со всем двором, он снова надолго остановился в Коломенском. Именно здесь были его бессонные ночи, тяжелые и мучительные переживания – отречься от царства или вступить в решительную борьбу с внутренними врагами России, спасать династию и государство. Здесь было принято решение об учреждении опричнины…

А в храме Вознесения Христова, возведенном в честь его рождения, Иван Васильевич распорядился пристроить прекрасный белокаменный трон. Очень необычный, загадочный трон. Загадочный, потому что сам государь на нем никогда не сидел и даже в принципе сидеть не мог! Православная паства всегда и везде располагается западнее алтаря. А трон пристроен к нему с восточной стороны, примыкая к алтарю спинкой. Ни один человек, и царь в том числе, не осмелился бы сесть таким образом. Вот и пожимают плечами исследователи – для кого же предназначался этот трон? Или – для Кого?…

2 (15) марта 1917 г. в царском поезде в Пскове перед Николаем II встал абсолютно такой же выбор, как когда-то перед Иваном Васильевичем. Отречься от престола или «явить грозу» и сурово карать изменников? Выбор был тот же, но времена другие. Государь император уже знал, как ославили Грозного, как дорого обошлось его памяти решение, которое он принял. Впрочем, и самому Николаю Александровичу досталось немало ушатов грязи за подавление кровавой вакханалии 1905–1907 гг. Царь не захотел быть Грозным. Он сделал другой выбор, противоположный. Хотя и ему самому, и государству, и всему народу такой выбор обошелся неизмеримо дороже…

Однако в этот же день, 2 марта 1917 г., когда император в Пскове подписал отречение, в Коломенском была явлена Державная икона Божьей Матери. Ранее неизвестная – на ней Пресвятая Богородица изображена на троне, в российской короне, с атрибутами царской власти. Сама Царица Небесная приняла выпавшие из рук государя скипетр и державу. То есть, Она стала и Государыней России. Единственной законной Властительницей России, и остается Ею до сих пор, только мы, к сожалению, не задумываемся об этом… Но где именно явилась Державная икона? В храме Вознесения Христова! Иван Грозный построил загадочный трон, на котором не мог сидеть ни он сам, и вообще никто из земных властителей. А икона с Пресвятой Богородицей на троне была обретена в подклете храма, как раз под тем местом, где сохранился необычный трон!

Этот храм хорошо известен. Вы наверняка много раз видели его на открытках, фотоснимках, по телевизору. Тем не менее, если вдруг вам не доводилось бывать в Коломенском, хочется посоветовать – не поленитесь, съездите. Полюбуйтесь на него не на изображениях, а воочию. Не пожалеете. Смотреть на храм Вознесения Христова лучше с нескольких точек, и издалека, и вблизи. На расстоянии он выглядит изящным и легким, как стройная белая свеча, возносящая наши молитвы к Небу. Но когда вы подойдете к его основанию, то увидите и почувствуете, какая огромная масса, какая колоссальная сила и мощь наполняют эту красоту! Храм сам похож на великого и могущественного царя. Царя, твердо опирающегося на высокий берег Москвы-реки и вздымающего к самым облакам увенчанную крестом корону. Раскрывающего своим Крестом бескрайнюю высь и соединяющего земное и Небесное. Может быть, он похож на величественный памятник Ивану Грозному? А может, на того Царя, который когда-нибудь явится, чтобы спасти Россию?

Традиции русской демократии

Нынче с какой-то стати вошло в моду противопоставлять традиции западной демократии и русского абсолютизма, а то и «рабства». Хотя это свидетельствует или о предвзятости оценок, а чаще – просто о плохом знании отечественной и зарубежной истории. Если же взглянуть на реальные факты, то дело обстояло… с точностью до наоборот. Абсолютизм был характерен именно для западной цивилизации. Демократия развилась там только в конце XVIII – начале XIX в. А в более ранние времена даже в самых демократических государствах, Англии и Голландии, в гражданской жизни принимало участие лишь 1–2% населения (и британский парламентарий, не согласный с королем, мог запросто лишиться свободы, а то и головы). В других странах единовластие было еще круче. Но в России абсолютизм внедрил только Петр I – он взял за образец самое могущественное из тогдашних государств, Швецию.

Что же касается времен допетровских, то Россия была земской державой. Главным принципом ее государственности являлась «соборность». От слова «собор» – сбор, коллегиальное начало. Как сформулировал О.А. Платонова, соборность – это «полное самоуправление в условиях сильной централизованной власти». То есть жесткая «вертикаль власти» сочеталась с очень развитой демократией на всех «горизонталях». Власть царя была огромной, но ограниченной нравственными и религиозными нормами. Он, как Помазанник Божий, отвечал за каждый свой шаг перед самим Господом! И важнейшие решения принимал не единолично, а лишь после совета со «всей землей», созывая Земские Соборы. Которые некоторые историки именуют «зачатками парламентаризма». Помилуйте, да уж какие «зачатки», если только в России они обладали учредительными правами – выбирать и утверждать монархов! Ни британскому парламенту, ни французским Генеральным Штатам такие права и не снились!

Судите сами: в 1582 г. Собор избирает на царство Федора Иоанновича. Из двух кандидатур – были и сторонники Дмитрия. В 1598 г. Собор избирает Годунова (вопреки Боярской Думе), в 1599 утверждает его династию. В 1604 г. в условиях Смуты созывать представителей «всей земли» не решаются, но патриарх Иов рассылает сфальсифицированное решение Собора об избрании сына Годунова. Василий Шуйский созывом Собора пренебрег, за что и поплатился восстанием. А низложили его Собором, хоть и импровизированным. Потом Собором выбирали польского Владислава – и в приглашении на царство оговаривалось, что изменять русские законы он может только по решению «всей земли». В 1613 г. Земский Собор избирает Михаила. И последующих царей, занимавших престол по праву наследства, утверждала «вся земля» – в 1645 г. Алексея Михайловича, в 1676 г. Федора Алексеевича, в 1682 г. Собор решает, кому править, Петру, Ивану или Софье?

Делегаты на Собор избирались от разных городов и сословий: от Боярской Думы, от духовенства, дворян, стрельцов, казаков, купцов, посадских (горожан). От крестьян выборных приглашали не всегда. Но уезды с селами входили в земские структуры городов, а значит, делегаты от них представляли и крестьянство. Открывалось первое «пленарное заседание» речью государя, сообщавшего, какие вопросы надо решить. Далее совещались «по фракциям» – по сословиям или местностям. И подавали «скаски» с обобщенными предложениями. Хотя каждый мог подать и собственное особое мнение. Общее решение должно было быть единогласным. Независимо от причины созыва Собора, делегаты везли в Москву наказы выборщиков, сообщая о местных проблемах и нуждах. И эти вопросы тоже поднимались на заседаниях. Права Соборов были огромными. Они вырабатывали и принимали законы – например, Соборное Уложение в 1649 г. Они решали вопросы о вступлении в войну. Так, в 1637 г. казаки захватили Азов. Принять его – значило воевать с Турцией. Но на Соборе делегаты от купечества и посадских выступили против, и Азов вернули туркам.

А для любителей сопоставлять традиции западной и российской демократии приведу даты. Сословные Генеральные Штаты во Франции созывались в 1484, 1560, 1614 и 1789 г. И все… А русские Земские Соборы – в 1550, 1566, 1584, 1598, 1599, 1610, 1613, 1616, 1618, 1619, 1621, 1623, 1632, 1643, 1645, 1649, 1650, 1651, 1653, 1654, 1676, 1680, 1682…

Когда надобности в созыве Собора не возникало, государь правил тоже не единолично. Текущие вопросы он обсуждал с Боярской Думой, которая являлась законосовещательным органом. Формула любого указа звучала: «Царь повелел, и бояре приговорили». И, в отличие от британской палаты лордов, куда человек попадал только по происхождению, независимо от личных качеств, на Руси боярство приобреталось вовсе не автоматически. Это был чин, а не титул. Отпрыск знатного рода начинал службу в звании новика или стряпчего. Достойных производили в стольники. Потом, если человек заслужил, его жаловали в окольничие. И лишь следующей ступенью было пожалование боярства. Представители 16 самых знатных родов имели право стать боярами, минуя чин окольничего. Но только право! Производство было персональным. Флетчер писал: «Что касается общественных и правительственных должностей в государстве, то здесь нет ни одного наследственного звания».

Разумеется, кого-то жаловали не по деловым качествам, а из уважения к роду. Но за особые заслуги в бояре выдвигали и людей, не принадлежащих к аристократической верхушке. А кроме того, в состав Думы входили думные дворяне (выходцы из мелких помещиков) и думные дьяки – из простонародья. Такие чины достигались только персональными талантами. И в целом состав Думы поддерживался вполне работоспособным. В середине XVII в. в нее входили 29 бояр (5 не из знати), 24 окольничих, 6 думных дворян и 4 думных дьяка.

В административном отношении Россия делилась на уезды, и представителями «вертикали власти» в уездах были назначаемые воеводы. Но представление о том, будто отправка воеводы «на кормление» отдавала город в полное его распоряжение, далеко от истины.

«Кормление» означало дополнительный заработок за службу, но существовали особые «доходные списки», четко определявшие, какие именно «кормы», подарки на праздники и пошлины с судебных дел он мог получать. Если же прихватывал лишку, население имело право вчинить ему иск и потребовать возмещения «за неправды». А царь в таких случаях назначал расследование и чаще всего принимал сторону жителей. Все воеводы, волостные тиуны и прочие администраторы занимали должность 2–3 года, после чего обязаны были дать отчет.

А кроме воеводы, в уездах существовали выборные власти. Из числа местных служилых (дворян, детей боярских, стрельцов, казаков) всеми гражданами избирался губной староста – он соответствовал английскому шерифу и занимался расследованием уголовных дел. «Всем миром», как посадскими, так и крестьянами уезда, избирался и земский староста. В помощь ему «мир» избирал земских приставов, окладчиков, целовальников (отвечавших за какое-то дело и принесших присягу с целованием креста). После выборов составлялся «ряд» – протокол с подписями избирателей и пунктами, оговаривающими взаимные обязательства должностных лиц и «мира». Земский староста имел свою канцелярию – земскую избу. И она ведала всем местным хозяйством, разверсткой земли, раскладкой податей, здесь собирались выборные и принимались решения по тем или иным насущным проблемам. А если для этого полномочий не хватало, созывался «мир» для всеобщего обсуждения и «приговора».

И вмешиваться в дела земского старосты воевода не имел права! Выборных должностных лиц сместить он не мог. Мало того, согласно Судебнику 1550 г., он не имел права и арестовать человека, не предъявив доказательств его вины земскому старосте и целовальнику. Если же нарушал этот закон, земский староста мог по требованию родных освободить арестованного (даже без ведома воеводы), да еще и по суду взыскать с администрации штраф «за бесчестье». И подобные случаи имелись. (Кстати, в Англии закон о неприкосновенности личности, «Нabeas corpus act», был принят только в 1679 г.)

Однако и воевода со своей стороны был обязан следить за законностью действий земских властей. Ведь на выборах нередко брали верх тогдашние «бизнесмены». Бывало, что пользовались полномочиями в корыстных целях, например, допускали «неправды» при раскладке налогов. В таких случаях население могло обратиться к воеводе. Он пересылал жалобу в Москву, и царь назначал расследование или давал указание о перевыборах.

Самоуправляемые земские общины существовали и на других уровнях. В городах это были концы, слободы, сотни. В которых избирались кончанские, слободские старосты, сотские, пятидесятские, десятские (старшие над десятью дворами). Так, в Москве Тверская-Константиновская хамовная (ткацкая) слобода избирала на год 2 старост, 4 целовальников и 16 десятских. А у крестьян были сельские общины, избиравшие старост, целовальников, приставов «для государева дела и денежных сборов». Церковные приходы избирали священников и дьячков. О чем тоже составлялся договор с указанием обязанностей, прав и статей доходов. Если же служители церкви оказывались нерадивыми или выходили за рамки договора, их могли выпроводить вон. Допустим, небезызвестного протопопа Аввакума прихожане выгоняли отовсюду за чересчур суровые воспитательные меры по отношению к пастве, за избиение скоморохов с медведями. Скоморошество в тот период было запрещено законом, а протопопу покровительствовали сам царь и патриарх. Но даже они со своей властью не могли восстановить его в прежних приходах! Раз «мир» решил – все!

Суды, в зависимости от важности дел, осуществлялись воеводами, старостами, приказчиками бояр и монастырей. Но во всех судах тоже заседали выборные от посадских и крестьян – по 5–6 «добрых и смысленых людей». Так что и присяжные уже были. Правда, специальных юридических институтов на Руси не существовало. Но любопытно, что тогдашние иностранцы отмечали это, как… великое благо. «В одном отношении русское судопроизводство достойно одобрения. У них нет специалистов-законников, которые бы вели дело в судах. Каждый сам ведет свое дело и свои жалобы и ответы подает в письменной форме в противоположность английским порядкам» (Ченслер). «Однако и самый последний крестьянин так сведущ во всякого рода шельмовских науках, что превзойдет и наших докторов юристов во всяческих казусах и вывертах. Если кто-нибудь из наших всеученейших докторов попадет в Москву – придется ему учиться заново» (Штаден). Флетчер пишет, что судебные дела «решаются у них большей частью удовлетворительно и скоро». А Олеарий делал вывод, что русские суды «не хуже, если не лучше немецких».

Коснемся и крепостного права. В те времена была закрепощена не более половины крестьян. Но и само крепостничество очень отличалось от форм, которые оно приняло через 100–200 лет. Торговля крестьянами пришла в Россию только при Анне Иоанновне и Бироне. (Из Курляндии – где в XVI в. провели кодификацию права, взяв за основу римское. И пошли по прямолинейному пути, приравняв крепостных к римским рабам). В XVII в. помещик владел вовсе не «душами» – такое определение вообще сочли бы кощунством. Он получал столько-то четвертей земли. А крестьяне, прикрепленные к этой земле, должны были его содержать и обеспечивать. И только. Вместо налогов государству платить их помещику.

Большинству дворян поместья давались даже не в полное владение, а на время службы, раз в 2–3 года их переверстывали. «Вечной» собственностью являлись лишь вотчины – они принадлежали боярам, монастырям, гостям (крупным купцам). Но отметим, что любой крестьянин, хоть свободный, хоть крепостной, мог свободно распоряжаться своим наделом. То есть своей долей в земле общины. Мог завещать, разделить между детьми. Или продать. И идти после этого, куда душеньке угодно! Соответствующим юридическим статусом обладал не он, а его земля. Нельзя было сбежать с нее, бросить просто так – в этом случае крестьянин нарушал свои обязанности по отношению к помещику или государству. Но если кто-то купил землю или принял в дар, то он принимал на себя и обязанности прежнего хозяина. Если земля относилась к вотчине или поместью, ее новый владелец становился крепостным вместо прежнего. А если земля была «черносошной», вместе с ней приобреталась обязанность платить налоги царю.

Они, кстати, были не высокими. В этом сходятся все иноземцы, посещавшие Россию. Тьяполо писал, что царь мог бы получать в несколько раз больше, «но не обременяет налогами» людей. Ему вторит и Олеарий: «Подданные обыкновенно не платят больших податей». Хотя в чрезвычайных ситуациях, вроде войны, мог вводиться единовременный чрезвычайный сбор – «пятая деньга», «десятая деньга». Не от доходов – а все имущество хозяина оценивалось, и от общей суммы платилось, соответственно, 20 или 10 %. Но, для сравнения, в Польше 10 % имущества было постоянной, ежегодной податью с крестьян. А в России для введения чрезвычайного налога требовалось созвать Земский Собор! «Всей землей» решали, что дело, на которое предлагают раскошелиться – нужное. И, вернувшись к избирателям, делегаты объясняли, по каким причинам надо скинуться «всем миром».

Между прочим, такая система оказывалась выгодной всем. У крестьян и посадских оставались лишние деньги, у них появлялась возможность развивать хозяйство, поставить на ноги детей, помочь им обзавестись своими хозяйствами и промыслами. А когда у государства возникала крайняя нужда в средствах, оно получало 10 или 20 % уже и с тех дополнительных богатств, которые наживут подданные.

Что же касается каких-то злоупотреблений, притеснений со стороны власть имущих, то в российской системе существовала четкая «обратная связь». От самых «низов» и вплоть до царя. Обратиться с челобитной непосредственно к монарху мог каждый! Ведь государь постоянно бывал на людях, ежедневно шел из дворца на службу в Успенский собор, выезжал в другие храмы. И Олеарий, описывая выход в храм Михаила Федоровича, рассказывает, что многие люди при этом держали над головой челобитные. А специально выделенные чиновники собирали их и унесли за царем для разбора и принятия решений. Ну а при Алексее Михайловиче во дворце было устроено особое «челобитное окно» – утром из него спускали ящик, и любой человек мог прийти и положить туда свою жалобу, которая попадет к ближайшим доверенным лицам царя и в его собственные руки.

Монарх на такие обращения реагировал как правило быстро. И старался восстановить справедливость. Например, у казака Дежнева в Якутске (!) воевода незаконно изъял добытую им лично для себя пушнину. Он составил челобитную на имя царя, отправил в Москву (с воеводской почтой!) – и ему вернули все до единой шкурки. Или обратились к Алексею Михайловичу крепостные крестьяне с жалобой на князя Оболенского – дескать, заставлял их работать по воскресеньям и говорил «скверные словеса». Царь за это отправил Оболенского в тюрьму, а поместье у него отобрал.

Кстати, говоря о челобитных и прочих обращениях к государю, многие исследователи выпячивали «самоуничижение» русских – вот, мол, раболепие какое, все себя «холопями» именовали! Но отметим, что слово «холоп» отличалось по смыслу от нынешнего и не было оскорбительным. Оно родственно слову «хлопец», т. е. парень, отрок. И означало «чей-то» человек. Человек, подчиненный кому-то. Так называли не только домашнюю прислугу, но и воина, служившего в свите боярина или князя. А в обращениях к царю «холопями» себя именовали отнюдь не все, а только служилые. Любые, от стрельца до боярина. Но они находились на службе, а значит и впрямь по отношению к государю выступали не свободными людьми. Он их мог послать сегодня туда, завтра сюда, дать какой-то приказ.

А для других слоев населения существовали еще две «стандартных» формы обращения. Священнослужители писали царю «мы, богомольцы твои». А простонародье, крестьяне и посадские – «мы, сироты твои». Обращение «богомольцы твои» по своему смыслу предполагает, что и царь им обязан помогать – они же поддерживают его своими молитвами. А обращение «сироты» указывает, что к простонародью монарх стоит «в место отца». Правомочного строго наказать за ослушание, но и обязанного заботиться о своих чадах. То есть получается, что никакого «самоуничижения» и не было. А форма обращения отражала реальные отношения между монархом и данной общественной группой.

Надо сказать, что традиции самоуправления и самоорганизации людей во многом определили успехи России в развитии промышленности, торговли, в освоении огромных пространств Поволжья, Урала, Сибири, южного Дикого Поля. И именно земские структуры обеспечили живучесть страны в страшный период Смуты. Когда рухнула «вертикаль власти», все «горизонтали» сохранились и продолжали функционировать. Шеин руководил обороной Смоленска вместе с земским советом. Прокопий Ляпунов был не просто дворянином, а общественным лидером рязанской земщины. И для развертывания освободительного движения никаких чрезвычайных органов создавать не пришлось, они уже существовали и были вполне легитимными. Воззвания патриарха Гермогена, Ляпунова, Троице-Сергиева монастыря читались в земских избах, потом колоколом скликался «мир», принимались решения. Воззвания размножали штатные земские писари, а штатные «посыльщики» развозили их в другие города с приложением грамот о собственных решениях – точно так же, как и в другие времена земства обменивались между собой важной информацией. И Козьме Минину для спасения Отечества вовсе не требовалось, подобно Жанне д’Арк, убеждать людей в своем исключительном предназначении. Он был обычным земским старостой, какие выбирались до него и после него. И действовал он в рамках своих полномочий – вынес предложение о созыве ополчения на общий сход, получил от «мира» одобрение и начал выполнять земский «приговор».

Истоки русской смуты

Историки уже давно ломают головы над причинами Русской Смуты XVII столетия. Чудовищная катастрофа растерзала и опустошила государство, поставила его на грань (и даже за грань!) гибели. Но как же это могло случиться? Почему? Одни ученые пытаются опереться на теории классовой борьбы, другие строят рассуждения о неких загадочных особенностях русской души и русской психологии, третьи выстраивают социальные, экономические факторы или вообще притягивают за уши «последствия опричнины». Что ж, истоки Смуты и в самом деле надо искать не в XVII, а в XVI веке, хотя к последствиям опричнины они имеют лишь косвенное отношение…

В правление Ивана Грозного, первого государя, коронованного и помазанного на царство, наша держава громко заявила о себе всему миру. Были присоединены Казанское и Астраханское ханства, русские утвердились на Северном Кавказе, открыли пути в Сибирь. На службу царю перешли донские, терские, волжские, яицкие, днепровские казаки. Их струги выплеснулись в Черное море. Заполыхали центры работорговли, крымские города, затряслось в ужасе Крымское ханство.

Внутри страны царь развернул кардинальные реформы, строил уникальные и весьма совершенные структуры управления, земскую монархию. Жесткая «вертикаль власти» органично сочеталась с самым широким демократическим самоуправлением на всех «горизонталях» – в деревнях, слободах, городах, уездах. Реорганизовывалась и армия, оснащалась самым современным вооружением. Под ударами государевых ратников посыпался, как карточный домик, хищный Ливонский орден, стали русскими Нарва, Юрьев (Дерпт) и десятки других городов. Русские корабли вышли на просторы Балтики, повезли за границу отечественные товары.

Но эти успехи крайне встревожили Европу. Вмешались Литва, Польша, Швеция, Дания. Западные державы подтолкнули к войне Османскую империю. А в России один за другим стали возникать боярские заговоры, причем корни их отчетливо тянулись в Вильно и Краков. Однако и новые враги оказались не в состоянии сломить нашу страну. Государевы полки наголову громили литовцев и шведов, а русская дипломатия перессорила их между собой, перетянула на свою сторону датчан. Огромная татарско-турецкая армия полегла в битве при Молодях. А изменников раздавила и круто прошерстила опричнина.

Но на Западе существовали силы, готовые и способные централизовать борьбу против России и вывести ее на другой, более высокий уровень. Такой силой являлась католическая церковь. С 1436 г., когда умирающая Византия заключила с Римом Флорентийскую унию, наша страна стала главным оплотом мирового Православия, а значит, основной противницей Ватикана. Римские папы внимательно отслеживали процессы, происходящие на востоке, строились теории – при сильной власти московского государя достаточно обратить к унии его самого, а народ безоговорочно подчинится. Подобные попытки неоднократно предпринимались в отношении деда Грозного, Ивана III, в отношении его отца Василия III, но оказывались, конечно же, безрезультатными.

А во второй половине XVI века католицизм находился в пике своего могущества и активности. За Ватиканом стояли крупнейшие банковские дома Европы: Фуггеры, Медичи, Сакетти, Барберини и др. На Тридентском соборе латинское духовенство разработало и приняло программу Контрреформации – наступления на протестантов. Была реорганизована и усилена инквизиция. По Европе смрадно закоптили костры, истребляя инакомыслие. Кроме того, с 1540 г. развернул свою деятельность орден иезуитов – первая в мире профессиональная международная спецслужба, раскинувшая сети на разные континенты.

В католических странах члены ордена становились советниками и духовниками королей, подправляли их политику в нужное русло. В протестантских государствах иезуиты выступали шпионами, организовывали интриги и смуты. Неугодные фигуры устранялись руками наемных убийц. В Африку и Азию поехали отряды миссионеров, вовлекать в подданство папе новые племена и народы… На православных обращалось особое внимание. Для римского клира они представлялись не в пример ниже протестантов, их вообще приравнивали к язычникам. В 1577 г. в Риме открылась коллегия св. Афанасия, которая должна была готовить проповедников для православных народов. Большим тиражом была издана книга деяний Флорентийского собора. Через польско-литовского короля предполагалось внедрить унию среди его подданных. А России следовало навязать подчинение папе, когда поляки и шведы поставят ее на колени.

Операции, нацеленные на русских, развернулись по нескольким направлениям. Для начала, требовалось объединить Литву и Польшу. В этих странах был общий монарх, но государства оставались разными, со своими законами, правительствами. В Польше пост короля был выборным, великого князя Литвы – наследственным, и до сих пор единство обеспечивалось тем, что польские паны выбирали на свой престол литовских властителей из династии Ягеллонов.

Но в войнах против русских поляки слабо поддерживали союзников, под разными предлогами предпочитали уклоняться от фронтовых кампаний. Теперь следовало полностью слить два государства. Причем слить таким образом, чтобы католическая Польша поглотила Литву, где значительная часть населения исповедовала Православие. А для этого требовалось подчинить литовцев польским законам, прервать династию Ягеллонов.

Супруга короля Сигизмунда II Барбара была отравлена. А рядом с ним невесть откуда вынырнул проходимец Юрий Мнишек. Этот тип сосредоточил усилия на том, чтобы овдовевший король не задумывался о новой женитьбе, непрерывно поставлял ему на забаву самых симпатичных девиц, не стеснялся даже похищать монахинь. Когда Сигизмунд стал изнашиваться и слабеть, Мнишек всячески подогревал его страсть к прекрасному полу, приводил для этого всевозможных знахарей и колдуний. А католические прелаты и инквизиция (полным ходом сжигавшая в данную эпоху ведьм), почему-то упорно не замечали вопиющих безобразий, творящихся во дворце. Себя Мнишек тоже не забывал, обворовывал короля, получал щедрые награды и стал одним из богатейших панов. Но цель была достигнута. Сигизмунд, истощенный чрезмерными блудными удовольствиями, остался бездетным, совсем расхворался, и в 1569 г. на Люблинском сейме польские магнаты заодно с католическим духовенством добились объединения двух государств в одну республику, Речь Посполитую.

Вторая операция осуществилась в Швеции. Здесь инспирировали заговор. Короля Эрика XIV, склонного мириться с русскими и подписавшего с ними союз, свергла его собственная знать, он умер в темнице. А на трон возвела его агрессивного брата Юхана III, ярого врага Москвы. Координировать действия против России был определен высокопоставленный иерарх ордена иезуитов Антонио Поссевино. Он лично посетил протестантскую Швецию, добился обращения Юхана в католицизм и заключения союза с Речью Посполитой. Отныне две державы стали выступать сообща и согласовывать планы.

Ну а в Речи Посполитой на престол протолкнули Стефана Батория, мелкого трансильванского князька, но талантливого полководца. Ему хлынула любая возможная поддержка чуть ли не со всей Европы. Кроме открытых союзников, Швеции, и Крымского ханства, полякам взялись тайно помогать Германская империя, Дания, Венгрия. Турецкие и крымские эмиссары подбивали к набегам ногайцев, возбуждали восстания среди народов Поволжья. Из Рима широким потоком полилось финансирование, позволившее Баторию во множестве нанимать немецких и венгерских солдат. Итальянские инженеры предоставили ему новейшее секретное оружие, мортиры, способные стрелять зажигательными бомбами и поджигать деревянные русские крепости.

Массированный «крестовый поход» на Россию начался в июле 1579 г. Под ударами западных полчищ пали Полоцк, Сокол, Великие Луки, Заволочье, Невель, Холм, Себеж, Остров, Красный, Изборск, Старая Русса, Гдов, Нарва, Ям, Копорье. В тяжелейших сражениях погибли несколько русских корпусов. Своей цели интервенты не скрывали – не просто победить, а вообще уничтожить Россию. Баторий объявлял на сейме: «Судьба предает вам, кажется, все государство Московское!.. Дотоле нет для нас мира!» И сейм воспринял его призывы с чрезвычайным воодушевлением, объявлял мобилизации и сборы дополнительных налогов.

В разгар боевых действий уже упоминавшийся Поссевино с делегацией иезуитов появился в России.

Он изображал из себя миротворца, но на переговорах откровенно подыгрывал полякам, а главное, Рим ослепил себя надеждами, что поражения на фронтах вынудят Ивана Грозного к уступкам, он согласится подчинить папе Православную церковь. Однако русские все-таки выдержали чудовищный удар западных держав. Неприятели захлебнулись кровью под стенами Пскова, Печерского монастыря, Ржева, Орешка. А на «заманчивые» предложения церковной унии Ватикан получил твердый и однозначный отказ.

Ну что ж, не получилось склонить русских к капитуляции – враги пошли иным путем. Вокруг Грозного вызрел очередной заговор. Организовал его ближайший доверенный царя, Богдан Бельский, подключил государева родственника Бориса Годунова. Два брата Бельского стали перебежчиками, Давыд переметнулся к полякам, Афанасий к шведам, установили связи. Тем не менее, Грозный (которого почему-то принято изображать очень подозрительным) не удалил «верного слугу», он по-прежнему отвечал даже за лечение царя. Был оклеветан и казнен придворный врач царя Елисей Бомелий, и вместо него Бельский ввел ко двору Иоганна Эйлофа. Он представлялся врачом, голландцем-протестантом. Хотя современные исследования однозначно установили: среди выпускников медицинских факультетов европейских университетов Эйлоф не значился. И по крайней мере, трижды, историками зафиксированы его близкие контакты с иезуитами. В частности, с ним общался и Поссевино во время визита в Россию.

Сперва скоропостижно скончался старший сын и наследник престола Иван Иванович. В историю внедрилась версия, будто его убил отец. Но на самом деле в те дни, когда царевичу стало худо, они… находились в разных городах, Грозный в Старице, а сын – в Александровской Слободе. Единственный автор, запустивший версию о сыноубийстве, известен. Это Поссевино. Все летописи и прочие письменные источники XVI – начала XVII века (в том числе иностранные) никакой вины на царя не возлагают. Они утверждают, что наследник умер от болезни. Но известны и придворные, лечившие его. Эйлоф и Бельский. Документы, подтверждающие это, уцелели и дошли до нас. А уже в ХХ веке был проведен химический анализ останков Ивана Ивановича, показавший, что он был отравлен. Содержание мышьяка в останках втрое выше предельно допустимого уровня, а ртути – в 30 раз После него пришел черед отца. Схема была аналогичной. Болезнь, лечение – и в марте 1584 г. Грозного не стало. А химический анализ свидетельствует, что его отравили точно по такой же методике, как сына. Содержание мышьяка в останках в 2 раза выше максимально допустимого уровня, ртути – в 32 раза. Ртуть накапливается в организме, действует медленно, мышьяк – быстро. Подобная схема позволяла вызвать картину тяжелой болезни, а потом добить другим ядом. И подозрений нет: человек умер от естественного недуга. Кстати, сразу после смерти царя загадочный врач Эйлоф покинул Россию, он свое дело сделал.

План заговорщиков и их зарубежных покровителей выглядит очевидным. Возвести на престол второго сына Грозного, Федора Иоанновича – слабого, болезненного, не способного к самостоятельному правлению и целиком отдававшего себя молитвам и делам церкви. Он был женат на сестре Годунова. Через супругу и шурина царя можно было легко регулировать. Какой сценарий действий предполагался после убийства Грозного? Мы можем судить о нем по событиям 1585 года. Баторий начал приготовления к новой войне, деньги на нее выделил папа – 25 тыс. золотых скуди в месяц. Но одновременно Польша вдруг предложила русским избежать войны и заключить «вечный мир» на условиях… объединения двух держав. Если первым умрет Баторий, пускай общим королем будет Федор, а если первым уйдет из жизни Федор – пусть царствует Баторий. Неплохо, правда? Если даже допустить, что Федору после подписания договора позволили бы пережить короля, Россия в любом случае погибала. В нее хлынули бы католики, еретики, евреи, «свободы»… А соавтором плана являлся не кто иной как Поссевино, именно он в 1585 году осуществлял связи между Римом и Польшей.

Но зарубежные режиссеры допустили серьезный просчет. Несмотря на то, что заговорщики составляли узкую группу, они не были единомышленниками. Бельскому Годунов требовался позарез – чтобы через его сестру контролировать царя. А вот Годунову Бельский был абсолютно не нужен. Борис не был «идейным» изменником, он был просто беспринципным карьеристом. Его влекла только власть. Союзником Бельского он выступал лишь до определенного момента и почти сразу же после смерти Грозного избавился от него. В Москве был спровоцирован мятеж, и Годунов, как бы по требования населения, отправил Богдана Бельского в ссылку.

Царь Федор Иоаннович оказался таким же ревностным поборником Православия, как его отец, и Россия ничуть не ослабела, готова была дать отпор любым захватчикам. Всерьез воевать с ней поляки уже не рискнули. Да и Годунову не нужны были ни паны, ни иезуиты, ни уния. Он же получил в свое распоряжение огромную державу, зачем же было отдавать ее кому бы то ни было?

Тем не менее, Рим очень уж разохотился распространить свое влияние на Восточную Европу. Чтобы сокрушить русских, возник проект объединить Речь Посполитую еще и со Швецией. Короля Стефана Батория вслед за Грозным извели ядом, и протащили на польский престол шведского принца Сигизмунда III. Он целиком пел с голоса папских советников, на Украине, в Белоруссии и Литве развернулась бешеная атака на Православие. Удалось перекупить нескольких православных епископов, и в 1596 году была принята Брестская уния. Правда, польско-литовскошведская сверхдержава так и не сложилась. Шведские протестанты не захотели терпеть над собой ярого католика и лишили Сигизмунда III своего престола.

Зато в России сам же Годунов способствовал накоплению горючего материала. Был зарезан царевич Дмитрий, обрушились репрессии на аристократов, способных стать соперниками Бориса в борьбе за власть. Он взялся и за реформы по европейским образцам – закрепостил крестьян, ввел пятилетний срок сыска беглых. Мало того, был принят закон, что любой человек, прослуживший по найму полгода, становился вместе с семьей пожизненным и потомственным холопом хозяина. Это ударило по городской бедноте, подмастерьям, мелким ремесленникам и породило массу злоупотреблений – богатые и власть имущие обманом и силой стали захватывать людей в холопство.

В 1598 году скончался Федор Иоаннович, и Годунов получил вожделенную корону. На всех теплых местах очутились родственники и клевреты нового царя, пустились во все тяжкие, безоглядно хищничали, кабалили людей. Опасаясь потенциальных очагов вольности и пытаясь перекрыть лазейки для беглых, Борис вознамерился ликвидировать казачество, направлял на Дон карательные экспедиции. Подати по сравнению с временами Ивана Грозного возросли в 20 раз. А для стонущего от непосильного гнета простонародья Годунов открыл отдушину – кабаки. До него свободная продажа спиртного на Руси воспрещалась, за это строго карали (варить пиво, пить вино и водку дозволялось лишь на праздники и по особым разрешениям воевод – на свадьбу, поминки и т. п.). А кабаки оказались очень выгодными. Они позволяли дополнительно выкачивать прибыли для казны, а заодно и выявлять недовольных, проболтавшихся в пьяном виде, их тащили в тюрьмы и на пытки.

Добавилась Божья кара – засуха, несколько голодных лет. Множество людей вымирало, разбредалось по стране в поисках хлеба. Бояре и дворяне распускали и выгоняли холопов, не в силах их прокормить. А когда голод миновал, принялись разыскивать их. Возвращаться в крепостное состояние, конечно, не хотелось. Появились разбойничьи банды, разгулялись возле самой Москвы. Их громили, вылавливали, казнили.

А на юге России еще Иван Грозный начал прикрывать степную границу засечными чертами и системами крепостей. Эту деятельность продолжали Федор Иоаннович, Годунов. Жизнь там была опасной, людей всегда не хватало, и воеводы принимали всех подряд, смотрели сквозь пальцы, откуда и кто появился. Сюда стекались и голодающие, и опальные казаки, и беглые, и разбойники. Южные города превратились в настоящую пороховую бочку.

Тогда-то и появилась «спичка» – фигура Лжедмитрия. Откуда? Достоверной информации об этом нет до сих пор. Например, Костомаров приводит весьма убедительные данные, что он все-таки не был беглым монахом Гришкой Отрепьевым. Москвичи впоследствии отмечали, что крестное знамение он клал не совсем так, как было принято на Руси. Вроде, правильно, но в каких-то неуловимых мелочах движения отличались. А это впитывалось с молоком матери, отвыкнуть за три года бывший монах никак не мог. Не совсем так он прикладывался и к иконам. Не соблюдал некоторых обычаев. Не ходил регулярно в баню (а русские, в отличие от западноевропейцев и поляков, были очень чистоплотными, мылись не реже двух раз в неделю). Не отдыхал после обеда (русские вставали рано, с восходом солнца, поэтому ложились днем на часок вздремнуть). Отсюда Костомаров предположил, что авантюрист родился и вырос в семье русского эмигранта в Речи Посполитой.

Впрочем, был ли Лжедмитрий Отрепьевым или не был, не суть важно. Гораздо более показательными представляются факты, что вокруг Самозванца обнаружились те же самые личности, которые и раньше были задействованы в тайных операциях Рима. «Первооткрывателем» и главным покровителем Лжедмитрия выступил ни кто иной, как Юрий Мнишек. Принял у себя в имении, обеспечил представление к королевскому двору, выступил ярым поборником похода на Россию. Наконец, подсуетился сосватать «царевичу» собственную дочь – настолько был уверен в успехе.

Завязались оживленные контакты с Римом, с иезуитами. Самозванец дал все необходимые обещания и подписал требуемые документы о подчинении Русской церкви папе, о передаче полякам Смоленска и прочих пограничных областей. Через границу Лжедмитрий вторгся с весьма немногочисленными отрядами, у него было лишь пять тысяч поляков и всякого сброда. Зато психологический расчет оказался точным. Народ был сбит с толку, видел в Лжедмитрии сына Ивана Грозного, продолжателя его политики. Весь юг России взорвался и заполыхал…

Но стоит отметить и такой немаловажный факт: рядом с «царевичем» постоянно находилась группа иезуитов. Они явно прошли заблаговременную солидную подготовку, свободно говорили по-русски, досконально знали православное богослужение, успели отрастить длинные бороды (а борода вырастает не за один день и не за месяц!) и маскировались под русских священников. И в это же самое время, когда отряды Самозванца вступили на русскую землю, в Венеции вышла книга «Повествование о замечательном, почти чудесном завоевании отцовской империи юношей Дмитрием». Она в точности, буквально слово в слово, пересказывала легенду о «спасении царевича», которую озвучивал во всех беседах, речах и воззваниях сам Лжедмитрий.

Мгновенно, в самые рекордные сроки, это сочинение было переведено с итальянского языка на немецкий, французский, испанский, польский, латынь, стало распространяться по Европе баснословными для того времени тиражами. А автором книги оказался… Антонио Поссевино. Да уж, мир тесен! Впрочем, пропагандистская кампания на Западе была развернута вообще беспрецедентная. Даже великий испанский драматург Лопе де Вега получил заказ на пьесу «Великий князь Московский» – на ту же самую тему, о «чудесном спасении царевича Дмитрия» и его успехах в возвращении «законного» престола.

Косвенным свидетельством, где же лежали истинные корни Смуты, могут послужить и высказывания некоторых тогдашних политиков. В 1606 году, уже после крушения авантюры, папа Павел V сетовал, что «надежда приведения великого княжества Московского к святому престолу исчезла». А на польском сейме в 1611 году прозвучали такие заключения: «Источник этого дела, из которого потекли последующие ручьи, по правде, заключается в тайных умышлениях, старательно скрываемых, и не следует делать известным того, что может на будущее время предостеречь неприятеля». Выходит, ясновельможные паны что-то знали.

Пока Борис Годунов был жив, он еще как-то удерживал ситуацию в стране под контролем. Его воеводы действовали не лучшим образом, но в каждом столкновении неизменно громили Лжедмитрия, карали мятежные волости. Однако 15 апреля 1605 года царь скоропостижно скончался. Повиноваться его родственникам и приближенным не желали ни знать, ни народ. Войска стали переходить на сторону Самозванца, он победоносно двинулся к Москве. Сын и наследник Бориса, Федор, силился организовать оборону, но взбунтовалась и сама столица. А возглавил мятеж в пользу Лжедмитрия еще один наш «знакомый» – старый заговорщик Богдан Бельский. Как вы считаете, не слишком ли много «случайных» совпадений? Бельский, Мнишек, Поссевино…

Правда, торжество Самозванца оказалось недолгим. Он слишком откровенно проявил себя в Москве. Стал перестраивать государство на польский манер, Думу переименовал в сенат, ввел польские придворные чины и моды, ударился в разгул, пиры, охоты. Окружил себя поляками и проходимцами, за полгода растранжирил из казны 7,5 миллионов рублей (при доходной части годового бюджета 1,5 миллиона). Приказал сделать опись богатства и владений монастырей, не скрывая, что хочет конфисковать их. Устраивал оргии в царской бане, позже в Москве насчитали свыше тридцати баб, ставших после этих развлечений «непраздными». Самозванец наломал дров и во внешней политике, в угоду папе и Польше затеял воевать с турками и шведами.

Да и бояре не для того свергали Годуновых, чтобы посадить себе на шею безродного авантюриста. 17 мая 1606 года Василий Шуйский организовал переворот. Пришел конец и Лжедмитрию, и многим его клевретам, понаехавшим наглым иноземцам. Но Россия была уже взбудоражена, раскачана, расколота, и подпитывать начавшуюся Смуту не составило особого труда. Сперва в Польше окрутили ложью и посулами храброго, но недалекого Болотникова, на Руси полыхнул второй мощный взрыв восстания. Потом запустили фигурку, первую попавшуюся под руку – Лжедмитрием II назначили нищего еврея Богданку из Шклова.

А рядом с ним очутились не только алчные паны. К нему перекочевала та же группа агентов-иезуитов, которая обреталась вокруг его предшественника. Уж они-то ухитрились уцелеть в резне переворота, попрежнему исподволь гнули нужную им линию, внушили Марине Мнишек необходимость признать «мужа», якобы во второй раз чудесным образом спасшегося.

Искусители добились своего. Россия соблазнилась. Соблазнились почти все. Высшая знать грызлась за власть, предавала друг друга. Дворяне и бояре изменяли, ради наград и пожалований перелетали то на одну, то на другую сторону. Города и волости ради собственных выгод присягали самозванцам. Казаки, крестьяне, холопы ошалели от возможности просто погулять и пограбить. Но цена соблазнов оказалась чрезвычайно высокой. Внутренний развал и усобицы открыли дорогу для открытой интервенции. На Россию двинулись уже не банды сброда, а профессиональные армии.

Рухнули структуры государственной власти. Города и села превращались в пепелища, по разным оценкам, было истреблено от четверти до трети населения. В Москве, Смоленске, Чернигове хозяйничали поляки, в Новгороде шведы, по разоренным уездам свободно разгуливали банды разбойников. Ну а в Риме пышно, с карнавалами и фейерверками праздновались польские победы над «еретиками». При дворе Сигизмунда III открыто провозглашалось, что Россия должна стать «польским Новым Светом». То есть, покорение нашей земли приравнивалось к испанскому завоеванию Америки. Соответственно, русским людям отводилась судьба индейцев. Их требовалось перекрещивать и обращать в рабов.

И все-таки Господь, несмотря на все грехи и преступления, не оставил растерзанную и испоганенную Русь. В данном отношении стоит обратить внимание на еще одну череду «совпадений». Как уже отмечалось, «крестовый поход» Запада начался отнюдь не в 1604 году. Старт был дан в 1579-м. Смута XVII столетия явилась лишь продолжением католического наступления на восток во исполнение давних планов уничтожения России. Но в том же самом году, мало того, в те же самые дни, когда Стефан Баторий начал этот поход, в июле 1579 года, в Казани случился большой пожар. И на пепелище, по сновидению девочки Матроны, была явлена Казанская икона Божьей Матери. Та самая икона, которая освятит поворотный пункт борьбы! Освятит русскую победу, освобождение Москвы.

А обрел Казанскую икону и правил перед ней первую церковную службу священник Гермоген. Тот самый Гермоген, который станет патриархом, ни разу никого не предаст, не изменит Вере и Отечеству. Не склонится перед оккупантами, примет мученический венец, умерщвленный голодом, но успеет из заточения призвать народ на подвиг, к защите своей земли и Православия.

Тогда же в семье князя Пожарского родился сын Дмитрий. И в том же самом 1579 году в Ростовском Борисоглебском монастыре принял постриг 30летний благочестивый человек, будущий преподобный Иринарх Затворник. Тот самый святой, который прославится в годину Смуты, будет предупреждать царя Василия Шуйского о грядущих бедствиях, благословит воеводу Михаила Скопина-Шуйского на разгром Лжедмитрия II. А в 1612 году благословит Дмитрия Пожарского и Козьму Минина идти на врагов, спасать оккупированную столицу. Впрочем, преподобный Иринарх благословлял и интервентов – благословлял их убираться подобру-поздорову с русской земли, предрекая в противном случае позор и смерть. И опять же, правомочно задаться вопросом, возможно ли такое количество «совпадений»? Те, кто владеет теорией вероятностей, могут на досуге посчитать… Нет, не случайным был международный заговор против России. Но и явление иконы, святых угодников и героев случайно ли совпали с ним по времени? Страшная буря поднималась на нашу страну. Господь ведал, как и когда она не выдержит, сломается. Ведал, что она соблазнится. Но ведал и о том, что Русь еще способна покаяться. Поэтому одновременно с началом вражеского натиска Он расставил ключевые фигуры, которым предназначено будет спасти страну и Православную Церковь.

Уже не было правительства – кроме чужеземцев и изменников, не было армии – кроме неприятельской, но народ сохранил Веру! Она и стала объединяющим началом, стала знаменем, сплачивающим русских людей и поднимающим на борьбу. А Вера – само по себе немало!

Но проявила огромную жизнеспособность и система земской монархии, созданная Иваном Грозным. В России была разрушена вся «вертикаль власти», но земские структуры на «горизонталях» сохранились и продолжали функционировать.

Воевода Шеин руководил обороной Смоленска вместе с земским советом. Лидер Первого ополчения Прокопий Ляпунов был не просто дворянином, а общественным лидером рязанской земщины. И для развертывания освободительного движения никаких чрезвычайных органов создавать не пришлось, они уже существовали и были вполне легитимными. Воззвания патриарха Гермогена, Ляпунова, Троице-Сергиева монастыря, читались в земских избах, потом колоколом скликался «мир», принимались решения.

Воззвания размножали штатные земские писари, а штатные «посыльщики» развозили их в другие города с приложением грамот о собственных решениях – точно так же, как и в другие времена земства обменивались между собой важной информацией. И Козьме Минину для формирования Второго ополчения вовсе не требовалось, подобно Жанне д`Арк, убеждать людей в своем исключительном предназначении. Он был обычным земским старостой, какие выбирались до него и после него. Он действовал в рамках своих полномочий – вынес предложение о созыве ополчения на общий сход, получил от «мира» одобрение и начал выполнять земский «приговор».

Причем стоит отметить, в освобождении и спасении России даже воинский подвиг сыграл все-таки не главную роль. Главным был подвиг покаяния и единения. В данном отношении наши предки проявили себя куда более мудрыми, чем мы с вами. Почему? А вы сопоставьте. Со времени гражданской войны сейчас миновал почти век, но политические партии и отдельные граждане до сих пор продолжают враждовать, ссориться, выяснять, кто был прав, а кто виноват – царь, белые, красные, зеленые? До сих пор мы готовы вцепиться друг дружке в глотки…

Для героев 1612 года гражданская война была не далеким и абстрактным прошлым, она корежила страну уже 8 лет! Целых 8 лет люди были разделены на враждующие лагеря и дрались между собой. Были сторонники Лжедмитриев I, II, III, IV, других самозваных «царевичей», Болотникова, Шуйского, в хаосе общего разброда были и такие, кто в страшном заблуждении принимал сторону поляков, шведов. Но когда русские увидели, что Отечество погибает, они сумели преодолеть все взаимные счеты!

Хотя среди них были свои «красные», свои «белые». С «красными», например, вполне можно сопоставить Первое земское ополчение князя Дмитрия Трубецкого, стоявшее под Москвой с весны 1611 года. Оно в значительной мере составилось из казаков и примкнувшей к ним голытьбы, успевших повоевать под знаменами Болотникова, послужить Тушинскому вору. А потом подошло Второе ополчение Пожарского и Минина – условно говоря, тогдашние «белые». Не их деды и прадеды сражались друг с другом, а они сами! Сами резались, брали и жгли друг у друга города, вешали своих противников, у них самих в междоусобице погибли родные, близкие, друзья.

Но что стало бы, если бы они принялись выяснять отношения? Был бы конец. Россия исчезла бы с карты мира, превратившись в расчлененные клочки чужеземных колоний. Однако они, невзирая ни на что, сумели объединиться – и победили интервентов. Два понятия перевесили все остальное: Вера Православная и Отечество. Все прочее по сравнению с этим ничего не стоили, оказывались просто мелочью!

А если бы после освобождения Москвы русские люди начали разбираться, кто прав, а кто виноват в разыгравшейся трагедии? Закрутился бы новый виток Смуты, и Россия окончательно рушилась в бездну хаоса и погибели… Нет, и этого не сделали наши мудрые предки. Разногласия не разбирали, не обсуждали, не старались как-то согласовать. Их просто отбросили! Сразу, одним махом. Признали – все были виноваты. Без исключения. А кто больше, кто меньше, не суть важно, это только Господу дано знать. Все признали себя виноватыми, все покаялись друг перед другом и перед Богом. Ну а если друг другу простили, то и Бог, наверное, простит.

Простили, покаялись, и снова стали одним целым, одним народом. Сумели созвать Земский Собор и в 1613 году вместе, всей землей, выбрали нового царя, Михаила Федоровича Романова. Но одновременно приняли и другое решение. Если кто-то не подчинится решениям Собора, намеревается дальше мутить воду, он тем самым отсекает себя от «всей земли». Становится отщепенцем, и подавлять таких, нераскаявшихся, постановили тоже вместе, вчерашние «красные» со вчерашними «белыми». Именно эти решения ознаменовали собой выход из Смуты, выход из ада, разверзшегося перед нашей страной.

Тяжелая война продолжалась еще пять лет. Ослабевшая держава не смогла полностью изгнать захватчиков, поляки и шведы удержали за собой ряд приграничных городов и областей. Но Россия была спасена. Она снова стала единой, и о том, чтобы ликвидировать ее как государство, больше речи не было. Это было уже не под силу никаким внешним неприятелям. Причем долго, несколько веков было не под силу. Вплоть до 1917 года, когда зарубежные теневые круги и спецслужбы смогли во второй раз соблазнить, одурманить, расколоть страну и народ.

Промышленная революция боярской Руси

В исторической литературе с какой-то стати внедрилась картина – отсталые русские погрязали в рутине феодализма, и лишь при Петре I стало внедряться с Запада предпринимательство, развиваться торговля и промышленность. Действительности это не соответствует. Еще со времен Киевской Руси наши купцы были хорошо известны и на европейских, и на азиатских рынках. А крупные предприятия стали возникать у нас в XVI в. – тогда же, что и на Западе. Это, например, Пушечный двор, Печатный двор, Оружейная палата, канатные дворы в Холмогорах и Вологде. На Урале вовсю развернулись Строгановы.

Кстати, в Испании и Франции в эту эпоху торговля и промыслы считались «подлыми» занятиями, для дворян они запрещались. В Голландии и Англии предпринимательство подмяли крупные купцы и финансисты. В России этим занимались все: крестьяне, посадские (горожане), дворяне, стрельцы, казаки, бояре, духовенство. Швед Кильбургер писал: «Русские от самого знатного до самого простого любят коммерцию».

Правительство поощряло торговлю, пошлины были невысокими. В результате к концу XVI в. уже сложился единый всероссийский рынок с товарной специализацией различных областей. Москва поставляла изделия скорняков, сукноделов, оружейников, золотых дел мастеров, Подмосковье – овощи и мясо, масло шло из Среднего Поволжья, рыба – с Севера, из Астрахани, изделия кузнецов – из Серпухова, Тулы, Тихвина, Галича, Устюжны, кожа – из Ярославля, Костромы, Суздаля, Казани, Мурома. На деревянных изделиях специализировалось Верхнее Поволжье, на каменном строительстве – артели из Пскова и Новгорода. Ткацкое производство развивалось в Москве и Ярославле, Псков поставлял продукцию из льна и пеньки, Вязьма – сани, Решма – рогожи. Из Сибири шли меха, из Астрахани – продукция виноградарства, виноделия, садоводства, бахчеводства.

Крупнейшим центром торговли была столица. Кильбургер писал: «В Москве помещается больше торговых лавок, чем в Амстердаме или хотя бы в ином целом княжестве». Рынки шумели и во всех других городах, а их в России насчитывалось 923. Самая большая ярмарка собиралась в Холопьем городке на Волге, с 1620-х гг. она переместилась в Макарьев. Оборот ее достигал 80 тыс. руб. (для сравнения, корова стоила 1–2 руб., овца – 10 коп.) Весьма значительными ярмарками были Архангельская, Тихвинская, Свенская (под Брянском). В Верхотурье была организована зимняя Ирбитская ярмарка, связанная с Макарьевской, на нее собиралось до тысячи купцов.

Павел Алеппский передает слова салоникского еврея, принявшего крещение и жившего в России, «что евреи превосходят все народы хитростью и изворотливостью, но что московиты и их превосходят и берут над ними верх в хитрости и ловкости». Впрочем, иностранцы отмечали высочайшую честность русских. Олеарий упоминает, как рыбаку на Волге по ошибке переплатили за улов 5 коп. Он пересчитал и вернул лишнее. Пораженные таким поведением немцы предложили ему взять сдачу себе, но он отказывался от не заработанных денег.

Самых солидных купцов и промышленников, имевших оборот не менее 20 тыс. руб. в год, называли гостями. Но это было не сословием, а чином, который персонально жаловался царем. Человек, ставший «гостем», вводился в элиту государства. Считалось – если он сумел нажить большое состояние, то является ценным специалистом, его опыт надо использовать. Гости были приближены к царю, получали право непосредственного доступа к нему, освобождались от налогов. Они становились экономическими советниками и финансовыми агентами правительства. Через них казна вела заграничную торговлю, поручала им руководить сбором пошлин, передавала подряды на строительство, на поставки для армии, на государственную монопольную торговлю – пушную, винную, соляную.

Из гостей выделялись Строгановы. У них действовало более 200 соляных варниц, ежегодная добыча соли составляла 7 млн. пудов, обеспечивая половину потребности страны. В их владениях велось также производство железа, торговля мехами, развивалось строительство и художественное ремесло. Гостю Светешникову принадлежали большие кожевенные предприятия в Нижнем Новгороде, Емельянову – мастерские по выделке льняных тканей во Пскове. Василий Шорин вел значительную торговлю внутри России, с Персией, Средней Азией, был таможенным головой в Архангельске. На соляных промыслах разбогатели гости Шустовы, на внутренней и внешней торговле – Патокины, Филатьевы. В сибирской торговле заправляли Босые, Ревякины, Балезины, Панкратьевы, Усовы. В Новгороде ворочали делами Стояновы.

В торгово-промышленной иерархии за гостями следовали гостиная и суконная сотни. В них насчитывалось около 400 чел. Гостиная вела торговлю с Востоком, суконная – с Западом. Входившие в них предприниматели тоже пользовались значительными привилегиями и налоговыми льготами, занимали видное место в финансовых и экономических делах государства, имели свое самоуправление. Ну а к низшему разряду предпринимателей относились жители черных слобод и сотен (мелкие лавочники и ремесленники, платившие подати, потому и «черные»).

Вовсю торговали и крестьяне, боярские вотчины, монастыри. Например, в 1641 г. в закромах ТроицеСергиева монастыря хранилось 2 тыс. тонн зерна, на конюшнях числилась 401 лошадь, в кладовых – 51 бочка пива с собственных пивоварен, десятки тонн рыбы с собственных ловов, в казне насчитывалось 14 тыс. руб., а корабли, принадлежащие монастырю, можно было встретить и в Белом море, и у берегов Норвегии. Таможенный устав, принятый в 1653 г., отменил разнообразные местные сборы с купцов, для всей торговли внутри страны ввел единую пошлину: 10 % с соли и 5 % с остальных товаров. В результате огромная Россия окончательно стала «единым экономическим пространством». Кстати, произошло это намного раньше, чем в Западной Европе, где все еще действовали многочисленные таможни на границах городов, княжеств, провинций (во Франции внутренние таможенные тарифы накручивали до 30 % стоимости товара).

Что касается международной торговли, то наша страна была одним из крупнейших ее центров задолго до «прорубаний окон». Русские купцы постоянно бывали и вели дела в Копенгагене, Стокгольме, Риге, в городах Германии, Польши, Турции, Персии. А к нам отовсюду ехали иностранцы со своими товарами. Немец Айрман в Москве был удивлен, описывая множество «персиян, татар, киргизов, турок, поляков… лифляндцев, шведов, финнов, голландцев, англичан, французов, итальянцев, испанцев, португальцев, немцев из Гамбурга, Любека, Дании». «Эти нации все имеют свои особые лавки, открытые ежедневно, там видны чудеса за чудесами, так что по непривычке к их странным обычаям или национальной внешности часто более обращаешь внимание на их персоны, нежели на их чудесные товары».

В Архангельск каждый год приходили десятки кораблей, везших сукно, часы, зеркала, вина, трикотаж. В Астрахань привозили из Ирана шелк, сафьян, бархат, платки, ковры, безоар, бирюзу, индиго, ладан, нефть. Татары и ногаи вели в Астрахани большую торговлю скотом, пригоняли в Москву на продажу огромные табуны коней – в качестве пошлины с них брали 10 % лошадей для русской кавалерии. Из Монголии с 1635 г. поставляли китайский чай. Бухарские купцы везли хлопчатобумажные ткани, лучшую в мире бумагу, китайский фарфор, шелковые изделия. Через Среднюю Азию торговали и индусы, их представительства возникли в Москве, Нижнем Новгороде, много их осело в Астрахани, где им разрешили построить «Индийский двор» с домами и храмом Вишну. И в Россию потекли индийские драгоценности, благовония, пряности.

Торговля обогащала казну. Например, в Архангельске были случаи, когда годовая прибыль от пошлин достигала 300 тыс. руб. (что составляло 6 тонн золота). А потоки товаров со всех стран создавали картину чуть ли не сказочного изобилия. Иностранцев поражало, что женщины из простонародья позволяли себе наряжаться в шелк и бархат. Очень дорогие в Европе пряности были доступны простолюдинам, их добавляли в выпечку, делая пряники. Чех Таннер ахал – дескать, в Москве «мелкие граненые рубины до того дешевы, что продаются на вес – 20 московских или немецких флоринов за фунт». Австриец Гейс насчет русского богатства замечал: «А в Германии, пожалуй, что и не поверили бы». А француз Маржерет делал вывод: «Подобного богатства нет в Европе».

Конечно же, Россия не только ввозила товары, но и сама немало производила. Экспортировала воск – 2050 тыс. пудов в год, смолу, деготь, поташ, меха, зерно. Вывозилось также сало – 40-100 тыс. пудов, мед, пенька, лен, конопля, соль, аир, ревень, моржовая кость, ворвань (тюлений жир), рыбий клей, слюда, речной жемчуг. Икра тогда экспортировалась «преимущественно в Италию, где она считается деликатесом» (Бурх). За рубеж продавались до 100 тыс. кож в год, выделанная юфть, войлок, мешки, ювелирные украшения, оружие, конские сбруи, изделия резчиков по дереву.

Российская экономика XVII в. во многом отличалась от западных моделей. Ее ключевыми звеньями являлись сельские и ремесленные общины, артели, самоуправляемые городские концы, слободы, улицы, сотни. Даже западник Герцен вынужден был признать, что экономическая организация русских общин являлась полной противоположностью принципу Мальтуса – «выживает сильнейший». В общине для каждого находилось место. А уж какое место – более или менее почетное, более или менее сытное, зависело от личных качеств человека. Это было не отставание, а самобытная модель, национальный стереотип взаимоотношений.

Ремесленные общины имели некоторое сходство с европейскими цехами. В них существовало свое выборное самоуправление. Так, в Москве Тверская-Константиновская хамовная (ткацкая) слобода избирала на год 2 старост, 4 целовальников и 16 десятских. Действовали свои внутренние правила, были свои праздники, патрональные церкви, осуществлялся контроль за качеством продукции. Но между русскими общинами и западными цехами существовали и заметные различия. Французский промышленник Фребе писал: «Цехи в России не подавляют талантов и не делают помех в труде». Не было мелочной регламентации количества изготовленных товаров, цен, применяемых технологий и инструментов. Перевод подмастерьев и учеников в мастера или прием новых мастеров в организацию осуществлялся намного легче, чем на Западе. Если имеешь достаточные навыки и средства – пожалуйста. Но многие ремесленные сотни и слободы более правомерно было бы сравнивать не с цехами – они представляли собой мануфактуры «рассеянного типа». Сбывали продукцию для перепродажи крупным торговцам, централизованно поставляли ее для государственных нужд или на экспорт.

Михалон Литвин признавал, что «московиты отличные хозяйственники». Нашим предкам было уже хорошо знакомо акционирование – многие предприятия, вроде соляных варниц, рыбных промыслов и др., являлись «обчествами на паях». Торговцы прекрасно умели пользоваться кредитом. Олеарий описывал, как оптовики скупали привезенные англичанами сукна по 4 талера за локоть – но в долг. Тут же перепродавали лавочникам по 3–3,5 талера – но наличными. А ко времени возврата долга успевали 3–4 раза пустить деньги в оборот, с лихвой покрывая прибылью начальный убыток.

Широко практиковались договорные отношения. Скажем, до нас дошла «Подрядная запись» строительной артели: «Поручились есмь друг по друге круговою порукою и дали мы на себя сию запись Боровского уезда Пафнутьева монастыря архимандриту Феофану да келарю старцу Пафнотию з братией в том, что подрядились мы, подрядки и каменщики, в том Пафнутьевом монастыре сделать колокольню каменную». Оговаривались стоимость работы – 100 руб., возможность взыскать неустойку: «Ежели… самым добротным мастерством не сделаем… или учнем пить и бражничать или за каким дурном ходить… взять им, архимандриту Феофану и келарю старцу Пафнотию з братией по сей записи за неустойку 200 рублев денег».

Существовало в общинах и внутреннее страхование. Хуан Персидский сообщал, что у муромских кожевников дубление кож производится «в тысячу и одном доме», где закладывается «по тысяче и одной коже», и если у кого-то они сопреют, коллеги дают ему по одной коже, и получается у всех по тысяче.

С к. XVII в. промышленная революция в России пошла очень бурно. В дополнение к прежним предприятиям строятся новые. Появляются казенные швейные мануфактуры, шелковая мануфактура, новые типографии, оружейные и пороховые фабрики. Возникают кирпичные заводы – казенные, частные, монастырские. Организуются многочисленные судоверфи, красильные и белильные мастерские, винокуренные заводы, кожевенные, поташные, суконные, ткацкие, солеваренные предприятия. Разрабатывались железные, свинцовые, оловянные рудники. В Угличе, Ярославле и Устюге добывали селитру, в Вятке серу.

Привлекали и иностранных специалистов. В 1635 г. начал действовать Духанинский стекольный завод, построенный итальянцами. В 1637 г. вступил в строй «железоделательный» завод в Туле, основанный голландскими купцами Марселисом и Виниусом. Предприятие оказалось очень выгодным как владельцам, так и государству – по условиям договора казне отчислялась часть продукции. И те же предприниматели получили лицензии на организацию новых металлургических заводов. Они стали расти как грибы – под Вологдой, Костромой, Каширой, на Ваге, Шексне, в Малоярославецком уезде, Олонецком крае, под Воронежем. С помощью иностранцев в Москве был построен часовой завод.

Впрочем, преувеличивать вклад чужеземцев в развитие страны не стоит. Использовались их знания, опыт, их капиталы. Но при Михаиле Федоровиче и Алексее Михайловиче правительство в первую очередь старалось соблюдать национальные интересы. И если итальянцы взялись строить стекольный завод, то им в помощь были выделены русские мастера, освоили технологии – и наряду с Духанинским возник казенный Измайловский завод, изготовлявший «довольно чистое стекло». Первую бумажную фабрику построили на Пахре немцы, а от нее точно таким же образом отпочковалась русская – на Яузе.

Хищничать в ущерб России и ее гражданам иностранцам не позволяли. В разрешениях Марселису и Виниусу на строительство заводов особо оговаривалось – «тесноты и обид никому не чинити и промыслов ни у кого не отнимати», а работников дозволялось нанимать только «по доброте, а не в неволю». Лицензии давались на 10–15 лет с возможностью последующего пересмотра. В 1662 г., когда вышли сроки разрешений, половина металлургических заводов, понастроенных компаньонами, была «отписана на государя». Получили прибыль – и будьте этим довольны. А для дальнейших прибылей оставили вам другую половину – и тоже будьте довольны. Не на своей земле хозяйничаете. Несмотря на неоднократные просьбы, уговоры, присылку посольств, ни голландцы, ни англичане, ни французы, ни датчане, ни шведы так и не получили права на транзитную торговлю с Востоком через территорию России. А в 1667 г. по инициативе канцлера А.Л. Ордина-Нащокина были приняты Новоторговый устав, вводивший жесткие протекционистские меры по защите отечественных купцов и предпринимателей от иностранных конкурентов.

Но в России, как уже отмечалось, предпринимательством занималось не только купеческое сословие. Этих дел не чуралась и высшая знать. Князь Пожарский являлся совладельцем нескольких соляных варниц, ему же принадлежало «сельцо» Холуй с мастерскими иконописцев и художественных росписей. Боярин Морозов построил в своих вотчинах металлургический завод, использовавший передовую «вододелательную» технику, а также поташные и винокуренные заводы. Владельцами крупных предприятий были бояре Милославские, Одоевские. Предпринимателями были и сам царь с царицей. Придворный врач Коллинз описывал, как в 7 верстах от Москвы были построены «красивые дома» для обработки пеньки и льна, «которые находятся в большом порядке, очень обширны и будут доставлять работу всем бедным в государстве… Царица будет заведовать женщинами в этом заведении для своих польз и выгод». Всего же при Михаиле Федоровиче и Алексее Михайловиче было создано более 60 «дворцовых» мануфактур.

Результатом промышленной революции стало то, что к середине XVII столетия Россия поставляла на экспорт не только меха, воск и мед. А еще и ткани, парусину, канаты (один лишь Холмогорский двор обеспечивал канатами четверть кораблей британского флота). На экспорт пошли и пушки. «За море повольной ценою» продавалось до 800 орудий в год!

В это же время продолжалось активное освоение Урала. Здесь были построены металлургический завод Далматова монастыря, Ницынский завод, Невьянский завод (тот самый, который Петр впоследствии подарил Демидову). В прошлые века дефицитным сырьем для России была медь. Русские купцы получали задания скупать за рубежом даже медный лом. В XVII столетии наконец-то нашли медную руду вблизи Соли Камской, тут был основан казенный Пыскорский завод, впоследствии на его базе был развернут завод братьев Тумашевых.

Осваивалась и Сибирь. Во второй половине XVII в. здесь стали во множестве возникать мыловаренные, свечные, деревообрабатывающие мастерские, винокуренные и пивоваренные заводы. В Енисейске в 1670-е годы исследователи насчитывают 24 ремесленных специальности, в Томске – 50, в Тобольске – 60. Уже и здесь стали организовываться крупные предприятия. Например, кожевенные, обрабатывавшие по тысяче и более кож в год. А на этой базе развернулась обувная промышленность. В Сибири лаптей не носили. Кожи и сапоги поставлялись в Среднюю Азию, Монголию, Китай. На всех реках действовали судоверфи.

Крупные соляные варницы функционировали в Енисейском крае, Якутии, под Иркутском и Селенгинском. Сибирь стала сама обеспечивать себя солью. И железом тоже. В Верхотурском, Тобольском, Тюменском, Енисейском уездах отмечали «кузнецов и бронных мастеров многолюдство». Все шире велась разведка полезных ископаемых. Начались разработки слюды в Западной Сибири, Енисейске, Прибайкалье, ее вывозили в Москву, экспортировали в Европу. Нашли «камень наздак» у Невьянского острога, минеральные красители на Витиме, строительный камень в Верхотурье. На Охотском море открылся жемчужный промысел.

Железо обнаружили в Якутском уезде, в Прибайкалье и Приамурье. Селитру – на Олекме. Разведали цветные металлы, серебро. На Аргуни начали выплавку свинца. Уже осваивались Нерчинские месторождения. Правда, в большинстве случаев на местах будущих сибирских разработок только еще закладывались первые пробные шурфы, делались первые опытные выплавки. Но они уже были открыты, и столь авторитетные исследователи Сибири как С.В. Бахрушин и С.А. Токарев однозначно установили: «Изыскания академиков XVIII века базировались на предшествующие поиски и опыт служилых людей XVII столетия». Таким образом, говорить об «отставании» России от Запада в допетровские времена отнюдь не приходится. Факты свидетельствуют о противоположном.

О русском «рабстве»

Традиционными штампами в западной литературе стали безапелляционные утверждения о русском «рабстве» – ну а как же, даже аристократы унижались, именовали себя «холопами», существовала пресловутая Салтычиха, а крепостное право было отменено только в XIX веке… Ну что ж, давайте разберемся. Вообще в Средние века рабство считалось нормальным явлением. В Европе со времен Древнего Рима поля обрабатывали рабы и подневольные колоны. А потом западные страны захватили германские племена. Короли раздавали своим воинам земли вместе с жителями. Но «варвары» перенимали и римские обычаи. Как раз из этого смешения складывались феодальные порядки. Землевладелец получал полную власть над крестьянами вплоть до права казнить неугодных, сам назначал подати и повинности, даже пользовался правом «первой ночи». Кстати, это считалось не позором, а высокой честью. Глядишь, твоя молодая жена понравится господину, он и дальше будет уделять ей внимание. Обломятся какие-нибудь подарки, прибытки…

Особенно суровые формы крепостничество приобрело в Прибалтике. Пруссию, Померанию, Латвию, Эстонию завоевали немцы, а местные племена, насильно окрещенные, обращались в неволю. Трудились на полях в прямом смысле слова из-под палки – из самих крестьян назначали надсмотрщиков, готовых командовать соплеменниками и подгонять нерадивых ударами. Для строптивых существовали темницы в подвалах замка или их вывешивали на башне, на страх всем подданным. В Ливонии произвели кодификацию права по образцу римского, и крестьян напрямую приравняли к рабам. В результате развернулась розничная торговля крепостными. Цена человека составляла 40–70 марок, за хорошего мастера или красивую девушку платили 100.

В XIV в. прусские обычаи понравились великому князю Литвы Витовту, он внедрил их в своей стране. Впоследствии австрийский дипломат Герберштейн описывал порядки в Литве: «Народ жалок и угнетен тяжелым рабством. Ибо если кто в сопровождении слуг входит в жилище какого-нибудь поселянина, то ему можно безнаказанно творить что угодно, грабить и забирать необходимые для житейского употребления вещи и даже жестоко побить поселянина… Со времен Витовта вплоть до наших дней они пребывают в настолько суровом рабстве, что если кто будет случайно осужден на смерть, то он обязан по приказу господина казнить сам себя и собственноручно себя повесить. Если же он случайно откажется исполнить это, то его жестоко высекут, бесчеловечно истерзают и тем не менее повесят… Если судья или назначенный для разбора дела начальник пригрозит виновному в случае его замедления или только скажет ему: «Спеши, господин гневается», несчастный, опасаясь жесточайших ударов, оканчивает жизнь петлею».

С середины XIV в. крепостное право в Западной Европе стало слабеть. Этому способствовала эпидемия чумы, унесшая десятки миллионов жизни. Целые области пустели, феодалы оставались без рабочих рук и переманивали к себе крестьян на более мягких условиях. Они становились уже не крепостными, а арендаторами. Впрочем, юридически крепостное право никто не отменял. Некоторая часть крестьян сохраняла статус рабов-сервов. Но даже крестьяне, лично свободные, оставались совершенно бесправными, землевладелец обладал над ними судебной и административной властью, сохранял феодальные привилегии.

А в странах Восточной и Северной Европе ни о каком ослаблении крепостничества речи не было. Швеция, захватив Ливонию, переняла здешние законы, приравняла крестьян к рабам. Причем крепостными признавались не только дети крепостных, но и свободные люди, поселившиеся во владениях помещика. В Польше не было никакой реальной разницы между положением свободных и крепостных крестьян. Право владеть землей и недвижимостью принадлежало исключительно дворянам, они обладали правом суда и расправы в своих имениях, а крестьяне попадали в полную зависимость от них. Три дня в неделю их заставляли работать на барщине, отдавать ежегодно 10 % всего имущества и массу дополнительных поборов. Боплан писал: «Но это еще менее важно, чем то, что их владельцы пользуются безграничной властью не только над имуществом, но и над жизнью своих подданных… положение их бывает хуже каторжников на галерах». Папский нунций Руггиери отмечал, что паны, «казня и истязая крестьян ни за что, остаются свободны от всякой кары… можно смело сказать, что в целом свете нет невольника более несчастного, чем польский кмет».

Кроме крепостничества, в Европе сохранялось «обычное» рабство. Генуэзцы и венецианцы привозили с африканских рынков черных невольников. Они стоили дорого, их покупали ради экзотики, в свиты знати. Русских и украинцев татары сбывали гораздо дешевле. Их завозили в массовых количествах, в Италии их использовали на стройках эпохи Возрождения, в сельском хозяйстве, девушек разбирали в наложницы, в домашнюю прислугу. Великий гуманист Петрарка в своих письмах восторгался – дескать, как хорошо, что появилось так много дешевых русских рабов, «всюду слышна скифская речь»!

Ну а в Англии в гражданской войне Алой и Белой Роз аристократы истребили друг друга. Начали возвышаться «новые дворяне» из купцов и предпринимателей, скупали землю и получали от короля титулы. Они были куда более оборотистыми, чем «старое» дворянство. А по соседству, в Нидерландах и Бельгии, начали развиваться суконные мануфактуры. Выгодным экспортным товаром стала шерсть. Крестьяне, как свободные, так и крепостные, оказались для хозяев лишними. Их под разными предлогами сгоняли с земли, превращая ее в пастбища. Особенно бурно эти процессы пошли в XVI в., в правление Эдуарда VI и Елизаветы.

Массы людей были изгнаны из родных деревень, нищенствовали. Но Эдуард издал крутые законы против бродяжничества. Собирать милостыню дозволялось лишь старым и увечным. А здоровый безработный поступал в рабство к любому, кто о нем донесет. Если работал плохо, хозяева имели право побуждать его плетьми. Если бежал, было велено бичевать и возвращать к принудительному труду. Если попадался в третий раз – вешать. Королева Елизавета подтвердила и ужесточила эти законы. Людей, потерявших средства к существованию, предписывалось направлять в особые работные дома, на мануфактуры. За побег осуждали на пожизненное рабство и клеймили, выжигая на щеке «S» (раб). За второй побег – клеймили вторую щеку. За третий вешали.

А условия существования на мануфактурах, как в Голландии, так и в Англии, пессимисты сравнивали с преисподней. Оптимисты – всего лишь с «преддверием преисподней». Рабочий день от рассвета до заката, оплата жалкая, жизнь в грязных переполненных бараках, труд на износ. Смертность была чрезвычайно высокой, рабочая сила пополнялась не естественным приростом, а притоком извне. И никуда не уйдешь – поймают, изувечат и возвратят умирать. Впрочем, в Англии существовал целый народ невольников – ирландцы. С ними обращались как с «дикарями», отбирали землю, обращали в рабство, заставляя трудиться на английских фермеров. Даже убийство ирландца англичанином наказывалось лишь небольшим штрафом.

Особенно широкое поле для рабовладения открылось в колониях. Колумб, назначенный первым губернатором Вест-индских островов, ввел систему «репартименто» – раздавал испанским переселенцам землю вместе с жителями, они превращались в рабов. Индейцы возмущались, восставали, а их истребляли. Вместо них начали завозить негров. В 1542 г. испанский король установил более мягкую систему «инкомиенда». Индейцы признавались подданными Испании, но передавались «под опеку» колонистов, должны были работать на них. А колонисты за это служить. Те, кто получил меньше 500 индейцев – в пехоте, а если больше – в коннице. Нетрудно увидеть, что это соответствовало обычному феодальному праву.

А в английских, голландских, французских колониях в Америке сказались сахарная, табачная лихорадка, позже – хлопковая. Эти товары в Европе стоили дорого, могли принести солидные прибыли. Но фермеры не выдерживали конкуренции с большими плантациями. Так, у англичан на Барбадосе в 1645 г. насчитывалось 11 тыс. фермеров и 5800 рабов, в 1667 г. осталось 745 плантаторов, и на них трудились 82 тыс. рабов. Но историки забывают любопытную особенность. Вплоть до конца XVII в. большинство рабов в Северной Америке были еще не черными, а белыми! В неволю обращали мятежников, ирландских повстанцев, в период Английской революции осуждали на рабство пленных противников. Лишали свободы и за уголовные преступления, за долг в 25 шиллингов.

Подрабатывали капитаны кораблей, ходивших в Америку, продавали за 20–30 реалов привезенных пассажиров. Во Франции действовали особые вербовщики, заманивали крестьян в Америку, обещая чуть ли не рай – и тоже продавали. А местные губернаторы сами были плантаторами, нуждались в рабах, закрывали на это глаза. Правда, белых продавали не пожизненно. Во французских владениях – на 3 года, в английских – на 7. Но, по воспоминаниям Эксквемелина и других современников, белым рабам доставалось похлеще, чем черным. Негры были дорогими, попадали в собственность навсегда, считались ценным имуществом. Из белого требовалось за 3 года (или 7) выжать все что можно. Кормили дрянью, били, многие умирали.

Если невольники удирали, на них устраивали охоты с собаками. За побег, сопротивление хозяину и прочие серьезные прегрешения раба ждала мучительная смерть. Так, в британских колониях в Вест-Индии провинившихся привязывали нагими на площади, пороли, мазали раны смесью сала, перца и лимонного сока, оставляли на ночь, а окончательно добивали на второй или третий день. Голландский плантатор Бальтесте прославился откровенным садизмом, собственноручно запорол насмерть сотню слуг и служанок, но нажил сказочное состояние и считался весьма авторитетной личностью.

Что ж, и в нашей стране издревле существовали подневольные люди – холопы. В эту категорию попадали военнопленные, неоплатные должники, осужденные преступники. Были «закупы», получившие определенную сумму денег и поступившие в услужение, пока ее не отработают. Были «рядовичи», служившие на основании заключенного договора. Хозяин имел право наказывать нерадивых, сыскивать беглых. Но, в отличие от европейских стран, не был властен над жизнью даже самого распоследнего из холопов. В Киевской Руси правом смертной казни располагали удельные и великие князья. В Московской Руси – сам государь с боярской думой.

В 1557–1558 г., в то же самое время, когда в Англии обращались в рабство десятки тысяч согнанных с земли крестьян, Иван Васильевич Грозный издал ряд указов, ограничивших холопство. Прижал ростовщиков, принудительно снизил проценты займов до 10 % годовых. Запретил обращать в неволю за долги служилых людей (дворян, детей боярских, стрельцов, служилых казаков). Их дети, ставшие холопами за долги родителей, освобождались сразу, а взрослые могли подавать иски о возвращении в свободное состояние. Государь защитил подданных и от насильственного порабощения. Отныне человека можно было считать холопом только на основании «кабалы», особого документа, оформленного в земском учреждении. Царь ограничил неволю даже для пленных. На них тоже требовалось оформить кабалу установленным порядком. Дети «полоняника» считались свободными, а сам он освобождался после смерти хозяина, не передавался по наследству.

Но отметим, что отождествлять термины «холоп» и «раб» в целом было бы некорректно. Холопами являлись не только работники, но и ключники – управляющие княжеским, боярским, царским имением. Были военные холопы, составлявшие личные дружины бояр и князей. Они приносили присягу хозяину и служили ему, но при этом теряли юридическую самостоятельность. То есть, данный термин определял личную зависимость человека.

Но доля холопов в русском населении и в экономике была крайне незначительной. Обычно их использовали только в домашнем хозяйстве. А крепостного права в нашей стране долгое время вообще не существовало. Крестьяне были свободными. Если не нравится, могли уйти от землевладельца в другое место, уплатив «пожилое» (определенную плату за пользование избой, инвентарем, участком земли – в зависимости от местности и срока проживания). Великий князь Иван III определил единый срок для таких переходов – за неделю до Юрьева дня и неделю после Юрьева дня (с 19 ноября по 3 декабря).

И только в конце XVI в. ситуацию изменил Борис Годунов. Он был по натуре «западником», силился копировать зарубежные порядки и в 1593 г. подтолкнул царя Федора Иоанновича принять указ об отмене Юрьева дня. А в 1597 г. Борис издал закон, установивший 5-летний сыск беглых крестьян. Мало того, по этому закону любой человек, прослуживший по найму полгода, становился вместе с семьей пожизненными и потомственными холопами хозяина. Это ударило и по городской бедноте, мелким ремесленникам, породило массу злоупотреблений и стало одной из причин грянувшей Смуты.

Закон Бориса о холопстве вскоре был отменен, но крепостное право сохранилось после Смуты, было подтверждено Соборным Уложением Алексея Михайловича в 1649 г. Сыск беглых установили уже не 5 лет, а бессрочный. Но стоит подчеркнуть, сам принцип крепостничества на Руси очень отличался от западного. Определенным статусом обладал не человек, а земля! Были волости «черносошные». Живущие здесь крестьяне считались свободными и платили подати государству. Были боярские или церковные вотчины. А были поместья. Они давались дворянам не насовсем, а за службу, вместо оплаты. Через каждые 2–3 года поместья переверстывались, могли отойти к другому владельцу.

Соответственно, крестьяне обеспечивали помещика, вотчинника или трудились для церкви. Они «прикреплялись» к земле. Но при этом могли полностью распоряжаться собственным хозяйством! Могли завещать его по наследству, подарить, продать. И тогда уже новый владелец вместе с хозяйством приобретал «тягло» по уплате податей государству или содержанию помещика! А прежний освобождался от «тягла», мог идти куда угодно. Мало того, даже если человек убежал, но успел нажить хозяйство или вступить в брак, русские законы защищали его права, категорически запрещали разлучать его с семьей и лишать собственности.

В XVII в. в России была закрепощена не более половины крестьян. Вся Сибирь, Север, значительные области на юге считались «государевыми вотчинами», крепостного права там не было. Цари Михаил Федорович и Алексей Михайлович признавали и самоуправление казачьих областей, закон «с Дона выдачи нет». Любой беглый, попавший туда, автоматически становился свободным. Права крепостных и холопов защищали сельская община, Церковь, они могли найти защиту у самого царя. Во дворце существовало «челобитное окно» для подачи жалоб лично государю.

В Европе, кстати, взаимоотношения между слоями общества куда как отличались, из-за этого случались недоразумения. Датским высокородным послам, возвращавшимся из Москвы, показалось, что русские мужики их медленно везут, их принялись подгонять пинками. Ямщики искренне удивились такому обращению, выпрягли возле Нахабино лошадей и заявили – они едут жаловаться царю. Датчанам пришлось просить прощения, задабривать русских деньгами и водкой. А жена английского генерала, поступившего на службу в Москву, возненавидела служанку, решила зверски расправиться с ней. Виноватой себя не считала – мало ли, знатная дама попыталась убить свою холопку! Но в России подобное не допускалось. Приговор царя гласил: учитывая, что жертва осталась жива, преступнице «всего лишь» отсечь руку, вырвать ноздри и сослать в Сибирь.

Положение крепостных стало ухудшаться при Петре I. Прекратились переделы поместий между дворянами, они превращались в постоянную собственность. А вместо «подворного» налогообложения было введено «подушное». Причем каждый помещик начал платить налоги за своих крепостных. Соответственно, выступал владельцем этих «душ». Правда, именно Петр одним из первых в Европе, в 1723 г., запретил в России рабство. Но крепостных его указ не коснулся. Мало того, Петр начал приписывать целые деревни к заводам, и заводским крепостным приходилось куда тяжелее, чем помещичьим.

А при Анне Иоанновне и Бироне в России распространились законы о крепостных из Курляндии – те самые, где крестьян приравнивали к рабам. Вот тогдато и началась печально известная розничная торговля крестьянами. Что было, то было. Известны и бесчинства Дарьи Салтыковой. Были уже не времена Алексея Михайловича, и барыне 7 лет удавалось скрывать преступления. Хотя можно отметить и другое – ведь двое крепостных все-таки сумели подать жалобу Екатерине II, началось следствие, и маньячка была осуждена на пожизненное заключение в «покаянной» камере Ивановского монастыря. Вполне адекватная мера для психически ненормальной.

Впрочем, Салтычиха потому и стала «пресловутой», что в нашей стране только одна она докатилась до зверств, довольно распространенных на тех же американских плантациях. Да и законы, ограждающие имущественные права крепостных, в России никто не отменял. В 1769 г. Екатерина II издала указ, призывающий крестьян заводить частные промыслы, для этого требовалось купить за 2 руб. особый билет в Мануфактур-коллегии. С 1775 г. такие билеты выдавались бесплатно. Предприимчивые крестьяне пользовались этим, быстро сколачивали состояния, выкупались на волю, а потом принялись скупать и села у своих помещиков. Крепостное право стало расшатываться. Уже в правление Николая I постепенно готовилась его отмена. Хотя упразднил его только Александр II в 1861 г.

Но еще раз подчеркнем – для XVIII–XIX в. подобные явления оставались обычными. Англия, которую традиционно изображают самой «передовой» державой, в 1713 г., после войны за испанское наследство, считала главным выигрышем отнюдь не завоевание Гибралтара, а «асьенто» – монополию на продажу африканцев в Латинскую Америку. Работорговлей активно промышляли и голландцы, французы, бранденбуржцы, датчане, шведы, курляндцы, генуэзцы.

Французская революция в 1794 г. громогласно отменила рабство, но реально оно процветало, французские корабли продолжали торговать невольниками. А Наполеон в 1802 г. восстановил рабство. Он, правда, заставил упразднить крепостное право в Германии (чтобы ослабить немцев), но в Польше и Литве сохранил – здесь его опорой были паны, зачем их обижать? Великобритания упразднила рабство в 1833 г., Швеция в 1847 г., Дания и Франция в 1848 г. – не так уж сильно опередили Россию. Кстати, при этом не лишне помнить, что сами по себе критерии «свобод» никак не являются показателями благоденствия. Так, в 1845 г. в Ирландии не уродился картофель. Крестьян, не способных из-за этого уплатить ренту, стали сгонять с земли и разрушать их фермы. За 5 лет от голода умерло около миллиона человек! Случалось ли что-нибудь подобное в крепостнической России? Никогда…

Но это так, к слову пришлось. Если вернуться к хронологии отмены рабства, то выясняется, что далеко не все западные державы в данном отношении обогнали русских. Некоторые отстали. Нидерланды отменили его в 1863 г., США в 1865 г., Португалия в 1869 г., Бразилия в 1888 г. Причем у голландцев, португальцев, бразильцев, да и в американских южных штатах рабовладение принимало куда более жестокие формы, чем русское крепостничество.

Не лишне вспомнить и о том, что в американской войне Севера с Югом северян поддерживала Россия, а южан – Англия. И если в США рабство оказалось ликвидированным, то в 1860-1880-е годы его широко практиковали землевладельцы в Австралии. Здесь охотой за невольниками активно занимались морские капитаны Хейс, Льювин, Пиз, Бойс, Таунс, доктор Мюррей. В честь Таунса даже был назван город Таунсвилл. Подвиги этих «героев» состояли в том, что они обезлюживали целые острова в Океании, громили и захватывали в плен жителей, набивали в трюмы и привозили на австралийские плантации.

В Южной Африке рабство упразднили лишь в 1903 г. Но в некоторых колониях оно сохранялось и в ХХ веке. Например, в Нигерии англичане отменили его в 1936 г. Были и такие страны, которые расставались с рабством уже после того, как сбросили зависимость от европейцев. Саудовская Аравия в 1962 г., Йемен в 1962 г., Объединенные Арабские Эмираты в 1963 г., Оман в 1970 г., Мавритания в 1981 г. Между прочим, даже в самой Англии первый полноценный юридический акт, официально запретивший рабовладение и крепостное право и признавший их преступлением, был принят… пять лет назад! Это «Закон о коронерах и правосудии» вступивший в силу 6 апреля 2010 г. Так чего уж на русских пенять?

Новый год по-русски…

Самые ранние сведения, дошедшие до нас, сообщают, что год у восточных славян начинался с 1 марта. Традиции этого праздника в последующие времена соединились с обычаями Масленицы: блины, кулачные бои, веселые катания на санях, сжигание чучела Зимы и т. д. Ее власть над миром кончалась, начинался новый сельскохозяйственный год, в природе помаленьку просыпалось лето. Год в славянских языках как раз и обозначался – лето, а новогодний праздник новолетием. Что же касается даты 1 марта, то не исключено, что славяне переняли ее у римлян. Хотя может быть и иначе, что славянский и римский календари восходили к каким-то общим древнеарийским источникам. Но в Риме, разумеется, блинов не пекли, снежных крепостей не строили. А отсчет лет вели от легендарной даты основания Рима. В I в. до н. э. Гай Юлий Цезарь внедрил новый календарь, названный по его имени юлианским.

В IV в. в Римской империи восторжествовало христианство, в 325 г. в Никее был созван Первый Вселенский Собор. Среди вопросов, которые он рассматривал, была и система летоисчисления. Собор утвердил Юлианский календарь. Однако дата начала отсчета, основание Рима, была признана неудовлетворительной. Что такое для Вселенной один город? Тем более что император Константин Великий не любил прогнивший Рим, перенес столицу в Константинополь. Решили вести отсчет от библейского Сотворения мира, а началом года объявили 1 сентября.

В 533 г. весьма квалифицированный ученый, «скифский» (т. е. славянский) монах Дионисий Малый рассчитал церковный календарь, составил таблицы Пасхалии. На основе его трудов римский папа Иоанн I внедрил другую традицию. Вести отсчет не от Сотворения мира, а от Рождества Христова. Церковь в ту эпоху еще оставалась единой, не делилась на католическую и православную. Но единство соблюдалось не во всем, возникали различия. Новый порядок, считать от Рождества, по указаниям папы распространялся в западных странах. А Константинопольская патриархия не сочла нужным менять сложившуюся традицию, на Востоке продолжали считать от сотворения мира.

Русь, приняв православие от Византии, тоже стала жить по этому календарю. Но дату начала года сохранила более древнюю – 1 марта. Упоминания о встрече Нового года с 1 сентября появляются лишь с XIV в. Причем не везде. Сама Русь оставалась раздробленной на множество княжеств. Везде отличались законы, отчасти церковная практика. Разнобой сказывался и на календарях. Лишь в середине XV в., когда Василий II и Иван III взялись собирать Русь в единую державу, унифицировать порядки, наша страна окончательно перешла на византийскую традицию.

День Новолетия 1 сентября считался семейным праздником. Дети и внуки собирались у старшего в роду. Сидели за столом до первых петухов. В полночь колокольный звон, а в городах – вестовые пушки, извещали о наступлении нового «лета от сотворения мира». Застолья были чинными, без пьянства. В эту ночь полагалось побеседовать, обсудить накопившиеся дела, а потом из-за столов отправлялись в церковь к заутрене. В Москве в честь Нового года все жители и приезжие собирались на Красную площадь. Выходил царь со всем двором, патриарх благословлял народ, желал счастья в новом году. Кроме того, 1 сентября считалось днем новоселий, переездов в новые избы. А у девушек существовал обычай хоронить мух и тараканов в «гробиках» из морковки или свеклы. Бытовало поверье, что после подобных похорон они должны исчезнуть из дома.

Римский папа Григорий XIII был большим любителем астрологии, но с лженауками в те времена соседствовали и науки. По поручению папы в 1582 г. был разработан новый календарь, его назвали григорианским. С астрономической точки зрения он был боле точным, но… при этом возникал сдвиг в датах церковных праздников. Ведь в «нулевой точке», когда родился Господь, и в VI в., когда Дионисий Малый производил расчеты, действовал старый календарь, юлианский. Православная Церковь римских нововведений не признала, а Русское государство было неразрывно с ней связано. Встречало новые годы 1 сентября и отсчитывало их от сотворения мира – разница с летоисчислением от Рождества Христова составляла 5508 лет. Но, русские не особо страдали, что у них и в западных странах даты не соответствовали. Ведь и мусульмане, китайцы, монголы, индусы, многие другие народы жили по собственным календарям, это считалось нормальным.

Перемены грянули при Петре I. Вернувшись из турне по Европе, он решил сблизить российские обычаи с иноземными. Новый век, XVIII, было велено встречать уже по западной системе летоисчисления. Появился указ, что после 31 декабря 7208 г. от Сотворения мира наступит 1 января 1700 г. от Рождества Христова. И тогда же в России появились новогодние елки. Впрочем, не только елки, допускались любые хвойные растения. Указ гласил: «По знатным и проезжим улицам у ворот и домов учинить некоторые украшения от древ и ветвей сосновых, еловых и можжевеловых… Чинить стрельбу из небольших пушечек и ружей, пускать ракеты, сколько у кого случится и зажигать огни».

Но даже Петр I с его страстью к реформаторству не посягнул на церковный годовой цикл и не перевел Россию на Григорианский календарь. Она продолжала жить по Юлианскому – как мы говорим, «по старому стилю». У нас и за рубежом даты отличались на 13 дней. Кстати, и в порядке празднования новое соединилось со старым, елки и фейерверки – с привычными обычаями Новолетия. Поутру 1 января гвардейские и армейские полки, дворянство, горожане, сходились в Москве на Красную площадь, их благословляли церковные иерархи, служились молебны. Что же касается самого ночного торжества, шумного и трескучего, то при Петре оно оставалось лишним поводом покутить. Но царь умер, и выяснилось – в народе подобные традиции не прижились.

Новый год стал «второсортным» праздником. Впрочем, это не удивительно. Ведь он теперь очутился в промежутке между двумя другими датами, с точки зрения русского человека – куда более важными и яркими. На Рождество завершался долгий пост, и столы ломились от вкусных блюд. С окончанием поста можно было попеть, порезвиться, устраивались шествия с Вифлеемской звездой, веселые игры. Сохранялись древние, пришедшие еще из дохристианских времен обычаи колядовать, гадать о суженом. Люди дарили друг другу подарки – в память о дарах, которые принесли Господу волхвы. Особенно старались порадовать детей, ведь в этот день чествовали только что родившегося Христа, младенца. От украинских и белорусских школяров распространялась традиция рождественских представлений.

А через две недели было Крещение Господне, снова общенародный праздник. С вечера молодежь резвилась, водила хороводы, полола снежок. А ночью народ стекался к рекам, озерам. В каждом городе, селе, монастыре, служился Великий чин освящения воды.

Массы людей, мужчины и женщины, спешили окунуться в проруби-иордани, погружали младенцев. Наполняли крещенской водой бочки, ведра, развозили целыми обозами по дворам, домам, деревням. Кропили ею избы, скотину, хозяйство.

Новый год скромненько втиснулся посерединке между рождественскими и крещенскими торжествами. Кстати, если уж разобраться, то сама его дата условна. Ведь отсчет лет ведется от Рождества Христова, поэтому Рождество является настоящим новогодним праздником. Родился Господь – и начался первый год нашей эры. Миновало 2013 лет со дня Его Рождения – и пошел 2014-й. Но считать с 25 декабря не совсем удобно, и в качестве грани между годами было взято ближайшее начало месяца – 1 января.

Между прочим, и в западных странах Новый год оставался второстепенной датой по сравнению с Рождеством. А елка, мелькнувшая в указе Петра, была в Германии и в скандинавских странах не новогодним, а именно рождественским атрибутом. Можно вспомнить хотя бы сказку Гофмана «Щелкунчик», сюжет которой лег в основу знаменитого балета Чайковского. В России в XVIII–XIX вв. елки наряжали в своих домах немцы. Это было красиво, празднично. Стали перенимать дворяне, купцы. А потом обычай распространялся «сверху вниз» – елки появились в семьях интеллигенции, приказчиков, мастеровых. Специальных елочных игрушек поначалу не было. Верхушку венчали Вифлеемской звездой, а на ветки цепляли свечи, зажигавшиеся в Рождественскую ночь, вешали конфеты, яблоки, раскрашенные или обернутые в блестящую бумагу орехи. Возле елки устраивались детские утренники. Когда малыши попляшут и попоют, подарки разрешалось оборвать, после чего елку можно было выбрасывать. Уже позже к лакомствам стали добавляться игрушки.

Но разразилась социалистическая революция, и большевики решили ликвидировать несоответствие с Западной Европой. По декрету Совнаркома страна перешла на григорианский календарь. Одним махом перескочила из 1 февраля 1918 г. в 14 февраля. Хотя последствия стали не однозначными. Если раньше Новый год отмечался через неделю после Рождества Христова, то теперь он переместился на Рождественский пост. Причем на последнюю, строгую неделю поста.

Для ниспровергателей это показалось весьма кстати. Ведь требовалось упразднить саму веру в Господа. Председатель «Общества воинствующих безбожников» Емельян Ярославский (Губельман) предлагал безоговорочно запретить любые традиции, так или иначе связанные с «религиозными пережитками». В числе «пережитков» он называл и рождественские елки. Но Ленин его не поддержал. Рассудил, что для искоренения традиций будет эффективнее не отменять, а переиначивать их.

Вместо православных праздников вводились другие, их перечень продумывал Свердлов. Он собственноручно отметил в календаре: 22 января – годовщина «кровавого воскресенья», 12 марта – день падения монархии, 18 марта – день Парижской коммуны, 1 мая – день всемирной солидарности трудящихся, 7 ноября – годовщина Октября. Потом добавили 8 марта – Международный женский день, 23 февраля – день Красной армии. Изобретались новые ритуалы праздников, с шествиями, публичными массовыми действами.

Вместо крестин пропагандировали «октябрины», вместо отпеваний «гражданские панихиды», даже христианские имена пытались вытеснить из обращения, появилось множество «революционных» имен: Марсельеза, Спартак, Марат, Гильотина, Вилен и т. д. А Новому году уделили очень большое внимание. Он должен был подменить Рождество Христово. К этому празднику приурочили все что можно из рождественских обычаев: елку, подарки, детские утренники. Впоследствии стал хрестоматийным «антисвяточный» рассказ Александра Кононова «Елка в Сокольниках», как сам Ленин ездил с подарками в детский дом. Ну а Вифлеемскую восьмиконечную звезду на хвойной верхушке большевики заменили своей, пятиконечной. Или, как принято называть ее у оккультистов, пентаграммой.

И все-таки крайнее крыло безбожников не унималось. Во второй антирелигиозной кампании, в 1929 г., они добрались и до елок. Сейчас-то их наряжали на Новый год, но они нередко стояли в домах до Рождества. Это воспринималось как сопротивление атеистической политике, и обычай решили полностью изжить. Повсюду развешивались плакаты: «Только тот, кто друг попов, елку праздновать готов». По улицам ходили патрули из комсомольцев и добровольцев, подглядывали в окна, проверяя, кто еще следует «поповским обычаям»?

Да куда там! Уничтожить традицию оказалось чрезвычайно сложно. С елками были связаны праздничные впечатления у слишком многих людей. Бабушки и мамы пересказывали детям свои воспоминания: как наряжали лесных красавиц, какими ароматами и настроениями наполняли они дом, какую чарующую атмосферу создавали вокруг себя. Дедушки и папы тайком приносили домой если не елку, то хотя бы ветку. Старались и подарочками ребятишек побаловать, гдето на Новый год, а где-то по-старому, на Рождество…

В 1933 г. партийные идеологи снова признали справедливость ленинской методики. Не запрещать, а взять под контроль и направлять. Новый год был официально объявлен государственным праздником, а насчет елок принялись разъяснять – что обычай это не религиозный, а народный, ничего плохого в нем нет. Советская промышленность получила соответствующее задание партии и правительства. В рекордные сроки был налажен массовый выпуск елочных игрушек. Блестели они ничуть не хуже дореволюционных, но были уже «правильными», идеологически выдержанными, без ангелочков и прочих проявлений «религиозного дурмана».

Коллективные празднования вокруг елки теперь не только разрешались, но и превращались в обязательные культмассовые мероприятия. Благо в городах и на селе уже имелись многочисленные клубы, дома культуры. Настоятельно требовалось разрабатывать сценарии этих действ. Раньше возле Рождественского вертепа устраивались представления на Евангельские сюжеты. Нетрудно понять, что подобную тематику заведомо исключили. Сценарии рождались новые, и на замену волхвам, приходящим поклониться младенцу Иисусу, появились фигуры Деда Мороза и Снегурочки.

В дореволюционной России таких персонажей не существовало. В сказках присутствует Морозко, в поэме Некрасова – Мороз-воевода. Однако оба они не имели ни малейшего отношения ни к Новому году, ни к Рождеству. Деда попросту скопировали с западного Санта-Клауса. Но Санта-Клаус – ни кто иной, как святитель Николай Чудотворец. В католической народной традиции именно он разносит подарки детям. Ясное дело, большевикам образ святителя Николая не подходил, и его переиначили в абстрактного Деда Мороза. Но коммунистическая власть провозглашала равноправие мужчин и женщин, да и большинство работников культурной сферы принадлежало к «прекрасному полу». Поэтому к красноносому дедушке приставили Снегурочку, позаимствованную из пьесы Островского, хотя и эта героиня ни коим боком не прилежала ни к каким традиционным праздникам.

Целенаправленно формировался репертуар для новогодних мероприятий. Тут-то и пригодилась песенка на стихи Кудашевой «В лесу родилась елочка…». Она писалась на Рождество, но обладала одним свойством, весьма ценным для новых идеологов. Само Рождество ни разу не упоминается, говорится только о елке! А в 1933 г., как раз к учреждению советских новогодних празднеств, была написана вторая песенка, М. Карасева на стихи З. Александровой, «Маленькой елочке холодно зимой…». Вот в ней-то прямо указывается: «Весело, весело встретим Новый год!» Культмассовые органы активно взяли их в оборот, и две песни зазвучали дуэтом. Хотя изначально они относились к совсем разным праздникам. Но подкрепили друг друга и однозначно застолбили елочный плагиат.

Целенаправленно перекраивались и другие обычаи – или формировались искусственно. Например, возник ритуал слушать радио, бурно радоваться двенадцатому удару главных кремлевских часов. Вместо рождественских посланий епископов или митрополитов зазвучали новогодние поздравления начальства. На разных уровнях. Сперва по подразделениям, учреждениям, предприятиям, районам – с подведением итогов, раздачей премий. А из ретрансляторов зазвучали призывы и пожелания высшего руководства страны.

Итог даже, в 1930-х, (по мере того, как жизнь в СССР становилась более благоустроенной), стал внедряться ритуал обязательного новогоднего шампанского. Как бы не вместо Рождественского Причастия? Но и тем гражданам, кому шампанское было еще недоступно, скучать не полагалось. Им предоставлялось чокнуться беленьким, красненьким – что уж сумели урвать в магазине. Новый год стало невозможно представить без поздравительного крика и стеклянного перезвона. Многоголосого перезвона – на всю страну! Куда там перезвону рождественских колоколов! Куда там «религиозному дурману»! Застольный дурман без всякой религии оказался ох каким приятным! Запах елки, блеск украшений, звон часов, Дед Мороз со Снегурочкой и разливающееся над Россией блямканье бокалов, рюмок, стаканов. Такой она и стала, новая традиция…

Что ж, изобретатели добились своего. Эта традиция оказалось чрезвычайно устойчивой. Власть большевиков давным-давно канула в прошлое, но внедренные ими обычаи в самом деле заслонили празднование Рождества Христова. Люди уже с начала декабря мечутся по магазинам, живут напряженной охотой за новогодними подарками, закупками новогодних угощений. Наряжают елки, детишки замирают в ожидании детсадовских, школьных, коммерческих утренников и представлений – по-прежнему новогодних. Но уже за неделю до праздничной даты закипают буйные торжества. Бурлят корпоративны и междусобойчики по местам работы, расплескиваются по кафешкам, по подворотням, улицам, наконец – по домам. Разливанные застолья, шумные и пошлые телепрограммы, поздравления первых лиц государства, канонада петард.

Особенно ярко отмечают эти дни и ночи полиция, скорая помощь, пожарные. Собирают упившихся до смерти, замерзших, допраздновавшихся до синдромов и алкогольных отравлений, покалеченных и убитых в пьяных драках, в автопроисшествиях, переломавшихся при нетрезвых падениях. Пытаются гасить новогодние огни, с треском пожирающие чьи-то елки, квартиры, дома, дачи. Человеческие и материальные потери после каждой новогодней встречи почему-то не публикуются, хотя они, пожалуй, сопоставимы с военными…

Ну а обыватели теряют головы в этой веселой поздравительной круговерти. Только позже, сквозь тяжелый угар, сквозь похмельную муть вспоминают – а ведь сегодня Рождество! Или вчера было, прошло. Кстати, на современных российских открытках, поздравительных транспарантах и плакатах, обычно пишут: «С Новым годом и Рождеством!» А чьим Рождеством – не упоминают вообще. Впрочем, имеет смысл подчеркнуть еще одну особенность. При передвижке с Юлианского календаря на Григорианский Новый год (1 января) пришелся на 19 декабря по старому стилю. В этот день Православная Церковь чествует святого мученика Вонифатия. Ему принято молиться об избавлении от недуга пьянства. Наверное, не случайно Господь указал на такое совпадение.

Content

Валерий Шамбаров
Россия и Запад. От мифов к истине

Как фальсифицируют историю России

Россия и Запад: от выдумок к истине

Химеры норманнизма

Основатель династии

Блеск «Гардарики» во мраке средневековья

Святослав – победитель хазар

Александр Невский – святой витязь России

Гибель Византии – урок для России

Ордынское иго: скрытые технологии

Как раскололся народ русичей

Эпоха Возрождения

«Великие открытия» или европейское иго?

«Домострой» и русские красавицы

Моряки средневековой руси

Чья армия лучше?

Куда «утекали мозги» в XVII веке?

О чем поведали святые Петр и Февронии?

Исторический детектив с «сокрытием трупа»

Грозный царь и «английский бантик»

Кто и как убил Ивана Грозного?

Чудеса Грозного царя

Традиции русской демократии

Истоки русской смуты

Промышленная революция боярской Руси

О русском «рабстве»

Новый год по-русски…