Алексей Шерстобитов

Шкура дьявола

Стилистика, орфография и пунктуация автора сохранены

* * *

Посвящаю моим, уже выросшим детям, которым я так и не стал отцом…

Книга «вторая», которая могла стать «первой», сделай автор в самом начале своего криминального прошлого другой выбор. Но… Как известно серьезная и быстрая необходимость принятия жизненно-определяющего решения, впрочем, как и история, не терпит сослагательного наклонения. И всё же…

Предисловие автора

Начал 28 февраля 2012 года, на второй день великого поста

«ШКУРА» – с ударением на последний слог. На лагерном сленге (и не только) означает оболочку личины, в которую загоняют человека обстоятельства, как правило, создаваемые другими людьми. Но и сам он обязательно имеет к этому отношение, приготавливая своими принятыми решениями условия для строительства ловушки, в конце концов, предназначенной ему же.

Редко случается, что и сам субъект, ради выгоды или достижения цели, иного пути к которой не видит, примеряет ее на себя, совершенно не понимая, что освободиться от нее не от него уже зависит!

«Шкура» – не естественное состояние нормального человека, ежедневное нахождение в ней мучительно, поскольку в большинстве случаев не совпадает ни с мировоззрением, ни с чертами характера, ни с желанием. Очень мощная, преимущественно насильственная, чужая мотивация не позволяет несчастному освободиться от ее ига.

Нахождение в «шкуре» всегда сопряжено с понятием «безисход», ей могут наказывать и изолировать, её возможностью вынуждают и шантажируют. Все тоже существует и на свободе, с той лишь разницей, что в лагерях этого боятся и избегают, а на воле лишь изредка имеют понятия о существующей опасности…

Этот роман попытка проанализировать принятые решения и действия героев, имеющих прототипами настоящих людей, в разное время встреченных мною. В основном все ситуации началом своим обязаны когда-то случившемуся и попавшему в материалы уголовных дел, к которым Ваш покорный слуга имел прямое отношение. В виде же продолжения – возможные развития событий, не нашедшие в прошлом своего воплощения.

Почти каждое событие, хоть и опирается на действительно пережитое, но развитием своим обязано игре моего воображения. Характеры героев настоящие, мне оставалось лишь описать их, как это виделось когда-то, вставив каждого на соответствующее место в своей гипотетической автобиографии.

Я позволил себе вкрапить в судьбу каждого новые факты, заменив на них настоящие и известные, предположив их возможное поведение, реакцию, поступки в новом редакции. По новому, развивающиеся судьбы, пронизаны тайными отношениями и причинно-следственными связями, о которых не принято говорить открыто, а обсуждать безопасно возможно лишь в желтой прессе или наедине с собой. Внимательный и дотошный читатель пытаясь найти рациональное зерно и истину, проходя по дороге, ведущей к ним, все равно собьется, поскольку всем не владеет никто, а значит, кроме Проведения Господа Бога никто не в состоянии понять его замысла.

На этот труд меня натолкнул, в свое время, вопрос одного журналиста: «Чтобы Вы хотели поменять в своей жизни?», на который я ответил: «Ничего!». Надеюсь прочитав до конца «Шкуру дьявола» ответ будет понятен каждому: можно сожалеть, но нельзя поменять. У каждого, когда живущего, свой крест, на который Господь дарует силы, именно он самый легкий и единственно возможный. Это не физическое и не материальное понятие, но то духовное, пронизанное совестью, помогающее видеть наши вины, понимая и принимая с благодарностью ответственность и наказание за них, то, благодаря чему каждый может разглядеть свое настоящее внутреннее и единственно возможное, в виде пути, грядущее, искупляющее содеянное, где каждый может выступить примером…, примером того, чем его выставит перед другими Провидение.

Каждый из нас в этих примерах, по началу, разглядит только ему близкое и нужное, но лишь появление ощущения тяжести своего креста, проявит прозорливость знаков, расставленных Господом, с одной целью – покаяние… У каждого к нему свое восхождение, у каждого на этом пути своя брань, жестокая и часто неизвестная, поскольку самый опасный и незаметный враг для человека – он сам! Брань с самим собой, где в союзники, причем часто по незнанию и гордыни, мы берем «князя мира сего», думая что он и есть свет, когда он только отсутствие его.

Зла нет – мы сами творим его, часто пологая его справедливым, необходимым или просто принимая за добро, чем и мостим себе дорогу в ад.

Многие герои покажутся Вам знакомыми из «Ликвидаторов», некоторые со своими именами, иные носят придуманные, я не стал менять свое, чтобы проще было сравнивать настоящее произошедшее и возможное воображаемое.

Здесь остаются живыми погибшие, и упокоеваются, избежавшие этого, сбывается когда-то запланированное, но сбывшееся, и избегается произошедшее. Здесь воплотившиеся страхи и опасения, перевесившие в свое время чашу весов в одну из сторон, во время принятия непростых решений, и обманутые надежды, которые и в настоящем постигло похожее, но несколько позднее.

Мысли, принадлежащие героям и описываемые подробно, не всегда вымысел или предположения, но часто раскрытые и дополненные выжимки из частных признаний, сделанные во время множественных бесед, допросов, откровений и личных наблюдений. Читатель поймет это и сможет проверяя, сопоставить с фактами из жизни некоторых фигурантов описываемых событий, достаточно подробно освещенных прессой и телевидением.

Не в виде рекламы, но интереса и полного понимания ради, направлю Вас прежде на прочтение уже изданных «Ликвидаторов», лишь тогда сможет охватить читатель полностью картину переживаемого и прожитого и автором, и теми, с кем пересекается его стезя. Только тогда раскроется написанное между строк в романе и станут понятны многие аналитические выкладки, причины, связи, и та внутренняя борьба, остающаяся часто не понятной и не заметной для самого человека, здесь же происходящая при страшных событиях, находящихся за гранью не только морали, но и понимания, для человека никогда не видевшего пустые глазницы смерти и не чувствующего её сковывающего дыхания.

Страх – то, что нами движет, но для кого-то основой физический, истекающий из разума, а для кого-то Божий, лишь иногда посещающий нас из подсознания. Не важно, верующий читатель или атеист, разницу понимает и ощущает каждый. Сюжет Вас захватит и переполнит адреналином, но главное то, что останется в душе при закрытии задней обложки книги. Запомните эти мысли и эти ощущения, они помогут Вам разглядеть себя и взглянуть на мир совсем другими глазами. Я искренне надеюсь, что труд этот был проделан не зря, как и дарованная мне вторая жизнь.

С уважением А.Шерстобитов

Глава первая

Настоящее

Так и было

«Если свет, который в тебе – тьма, то какова же тьма?»

(Евангелие от Матвея 6.11)

Солнце… В чем то урезанный человек, постепенно начинает замечать многое из того, что ранее было вне его внимания. Особенно это касается желаний, даже если прежде они не имели ничего общего с излишествами. Что уже говорить о тех, жизнь которых проходит в повседневном скольжении по «лезвии ножа», в балансировке меж жизнью и смертью! Именно их и поражает случайно замеченные красота безграничного неба; шелест осенних, уже опавших и соткавших своим разноцветьем ковер, листьев; с умилением подсмотренные отношения между матерью и ребенком; цоканье дождевых капель, а лучше капель таящего льда, умирающего в радужном семицветье; колкость морозябкого зимнего чистого воздуха на вздох и суетливо щебечущих разномастных пернатых.

Я замечал, что все это. Подобное прекрасное начинает открываться твоему взгляду чаще тогда, когда приходит осознание временности твоего существования, и тем более, когда эта временность может оборваться вот – вот… Нет, не напиться перед смертью, не надышаться перед удушьем и не насмотреться на любимого человека, лежащего перед погребением во гробе – последней лодке, переправляющей нас на тот берег либо забвения, либо вечной жизни. Но и это последнее «прости» может быть и не будет даровано пытающемуся пройти по долине смерти, с надеждой преодолеть, достигнуть пределов и остаться невредимым – ибо его «лодка» может оказаться целлофановым пакетом, бочкой с цементом или спортивной сумкой, принявшей его в состоянии «конструктора», то есть расчлененного, обескровленного, захороненного без всяких почестей, тризны, слез родных и близких, в безвестном лесу, озере, а то и во все, помойке…

…Солнце… Оно пекло, по-весеннему проникая насквозь, долгожданно, милостиво наслаждая своим теплом, прогревающим не столько тело, сколько саму душу.

Ленинградская, правда мы, курсантики военного училища, предпочитали говорить – Питерская, морозная зябкость, длящаяся в северной столице непомерно долго, закончилась и сменилась каким-то неописуемым блаженством, которое мы, совсем юные, старались впитать, пользуясь любой минутой. Особое наслаждение вместе с лучами и скользящими теплыми солнечными зайчиками по оголенной, не прикрытой военной формой, коже, доставляла долгожданная папироса, раскуриваемая обычно между нами, двумя друзьями, попеременно. Если же оставляешь, то выкурив свою половину, отрываешь кусочек обслюнявленного бумажного мундштука, причем каждый делал это по своему, и с какой-то присущей, только ему одному, бравадой, протягиваешь товарищу, что для остальных служит явным намеком – курим вдвоем.

Вообще, у всех курильщиков, а у военных в частности, курение целый ритуал, порой запутанный, но всегда кажущийся красивым самому владельцу. Поэтому бросая эту пагубную привычку приходится расставаться и с этим, неотъемлемым и ставшим дорогим, навыком.

Мне, и как я заметил, многим другим, было не безразлично, к примеру, где лежали папиросы и спички, и если была, то зажигалка – предмет особой гордости и редкость в то время. Имело своё значение и то, как ты или тебе дают прикуривать, скажем зажигают спичку сами и прикрывают от ветра или предоставляют это делать тебе, а то и просто протягивают коробок.

Иногда на учениях всплывала старая традиция – прикуривать по очереди не больше двух, и не успевший прикурить третий никогда не обижался. Зажигалась новая спичка, обязательно в другом месте, и все повторялось заново. Правило это, в мирное время, не всеми понималось и не всегда поддерживалось, толи из экономии, толи из-за откладывающейся долгожданной затяжки – этот нюанс был эхом той прошедшей войны, да и идущей ныне тоже, когда снайперы играли свою важную роль, и ночной ориентир, в виде зажженной спички, да еще долго горящей, мог стать смертельным подарком…

…Раскурив «Беломорину» и угостив кого-то, Толик – мой училищный товарищ, протянул папиросу со сложенным по особенному бумажным фильтром, уже коротко откушенным. Ах, обреченная на фильтрованные сигареты современность, знала бы, чем ограничила себя, отказавшись от «Беломорканала», «Казбека» или «Герцеговины Флор».

Сделав первую мощную и самую приятную затяжку, я подставил лицо солнечному диску и зажмурил глаза. Тоненькой струйкой выпускаемый дым, казалось никогда не закончится и я выдул остатки его с силой через нос. Открыв один глаз на клацанье Толика языком о небо, посмотрел в сторону указываемую им кивком головы и увидел, машущего нам рукой от самого подъезда штаба, заместителя командира взвода Дмитриева. Не слышно было что он кричал, а потому подумав: нужно будет пришлет кого-нибудь, продолжил наслаждаться, даже не пошевелившись.

Через минуту-другую прозвучала команда к построению – по учебному плану предполагались строевые занятия. Изначально невзлюбив их, сегодня я изменил к ним отношение – они мне даже нравились своими отточенностью движений, сплоченностью в строю, чувством локтя и какой-то музыкальностью, а точнее мелодичностью. Причем у каждого взвода, да что там, у каждого отделения, прослушивался хоть чуть, но все же отличный от других акцент прусского шага.

Кстати, кажущаяся парадоксальность того, что половину своей истории воюя с Пруссией или позже с Германией, российская армия для сплочения своего строя принимает именно «прусский шаг», причем начиная чуть ли не с первых императоров российских – вовсе не прихоть, а необходимость.

Послышались уже первые чеканные пружинящие удары об асфальт плаца под счет голоса «Баха», не подумайте что Иоганна, но нашего командира отделения, как все резко оборвалось приказанием подходящего «особиста»[1] – их не любили, и даже несколько опасались. Разговоры с ними ничего хорошего не сулили, а вот последствия всегда могли быть кардинальными по своим переменам, причем не в лучшую сторону.

«Бах» выслушав офицера, приложил ладонь к головному убору в воинском приветствии, лихо развернулся, и раскачиваясь в задумчивости всем телом, направился в нашу сторону. Глядя вопросительно на нас с Толяном, он произнес не сразу понятую фразу, из которой явствовало безаппеляционное приказание следовать обоим в особый отдел, и что совсем напрягало, по очереди, с разницей в пятнадцать минут, причем Толик первый.

Мы были друзьями – «не разлей вода» уже почти четыре года, конечно и чудили иногда, и в «самоволки» ходили, и «горькую» попивали и девчонками увлекались, в общем все как у всех, и скорее были закономерностью, чем исключением – Питер все таки! Девушки красивые, от их соблазнительности и привлекательности и город то весной светиться по ночам начинает, а дело молодое. На наш взгляд, мы ничем особенно не отличались от других, может только характерами и некоторыми увлечениями. Но… Но это только, как оказалось, на наш взгляд.

По всей видимости иное представление сложилось у тех, кто искал, находил, а далее «селекционировал», поособому взращивая, лелея и применяя по необходимости человеческий материал…

Договариваться заранее с другом было не о чем, предмет предстоящего разговора был не известен, да и видимых причин к нему не было. Это потом, уже на выпускном вечере Толик вкратце расскажет, что весь разговор состоял из странных вопросов, ничего не значащих, и касающихся больше наших с ним отношений и каких-то моих черт характера или даже скорее моих привычек, предпочтений, в особенности слабостей. Да и интересовала этого майора какая-то ерунда: крепко ли я сплю, обидчив ли, легко ли возбуждаюсь и быстро ли успокаиваюсь, часто ли лгу, могу ли сказать правду в глаза, могу ли вовремя остановиться, на сколько быстро делаю выбор и принимаю серьезные решения, терпелив ли – этот вопрос был задан трижды, как реагирую на оскорбления, что важнее для меня долг или дружба, насколько долго размышляю прежде принятия решения, насколько резка и рациональна или иррациональна интеллектуальная реакция на происходящее, и еще разная белиберда, будто выбирал жениха для своей дочери, кстати, фото якобы ее тоже зачем то показал и поинтересовался – нравится ли?

У меня же эта беседа тоже вызвала много вопросов, оставив ощущения неоконченности и, какой-то недосказанности. Но все же кое что я понял: моя персона его заинтересовала, что зацепило лишь мою гордость, как понравившимся подарком для увеличения моего самомнения, о которой я вскоре забыл ровно до нашего разговора с Толиком, произошедшего при «принятия на грудь» на обмывании первых офицерских званий и начала нашего самостоятельного пути после выпуска из лона высшего военного училища…

… Спросив разрешения войти и доложив о своем прибытии, присел на предложенный стул, на самый краешек, снял головной убор и проводя кистью руки по волосам, приводя их в порядок, попытался хоть как-то присмотреться к офицеру, желая мельком, хотя бы по выражению глаз человека, который мною заинтересовался, понять его настроение, что не осталось незамеченным, мало того пошло в зачет со знаком «плюс».

Далее начался вроде бы ненавязчивый разговор, поражавший неконкретностью вопросов, который и позволил проявить мою индивидуальность и образ мышления:

– Чем заняты, Алексей Львович?… – Секунду поразмыслив, я произнес, на мой взгляд самое подходящее:

– Да вот Федором Михайловичем увлекся… – Федоров Михайловичей на Руси, да еще которыми можно увлечься не так много, и по всей видимости, слегка приподнявшиеся на секунду брови майора, говорили о имевшем место подобном же событии и в его жизни:

– Полезно или поучительно?

– Еще под впечатлением – не разобрался.

– И на каком томе остановились?

– Думаю до конца дочитаю все собрание сочинений. А так – «Неточка Незванова».

– Кажется из неоконченного?

– Так точно, товарищ майор… – На что офицер сделал движение рукой, дававшее понять, что общение без чинов – было б предложено! В виде согласия я положил шапку на стол, правда не теряя осанку человека «проглотившего лом» и находящегося в тонусе, что и было сразу подмечено:

– Это вы так напряжены или привычка?

– Скорее наоборот: пытаюсь избавиться от одной из них – очень сутулюсь.

Холодный взгляд в краешках глаз отметился запятыми и резко поймал мой, стрельнувший исподлобья. Удивительно – я ничего в нем не разглядел, но не эта особенность меня поразила: взгляд майора притягивал своим, как будто бы, отсутствием…, до того отсутствием, что даже не ощущалось соревновательности в наших взглядах. Не было неудобно, хотя в общении со старшими, и не только по званию, но и по возрасту, я себе никогда не позволял смотреть долго в глаза.

Может водянистые глаза?… Да нет, вполне даже нормальные, чуть влажные – я смотрел и не мог понять причины их необычности, по всей видимости не первый попав под это влияние, и сидящий напротив хорошо умел им пользоваться. Он то хорошо что-то видел, и чем дольше наблюдал, тем больше понимал, вычленяя важное для себя и саму суть.

Поймав себя на мысли, что перешагнул границы взаимоуважения перевел взгляд и извинился, продолжая думать над природой непонятности, и когда услышал ответ:

– Не вы первый, я привык… – Понял в чем дело.

Необычность была в том, что моему взгляду не за что было зацепиться на его лице и я смотрел фокусируясь, чуть глубже расстояния до его зрачков. Скорее всего это особенности форм глазниц, надбровных дуг, цветов глаз и ресниц, последние странного окраса, да-да именно окраса: из века они выходили темными, а к самому своему длинному концу, становились почти прозрачными. Наверное имели значения и остальные параметры головы, но это было уже не так интересно, а посему главный фактор – загадочность, перестал действовать и сменился проницательностью, непредсказуемостью и все же необъяснимость этого персонажа, так осторожно вклинивающегося в мою жизнь, о чем я пока не то что не думал, но даже и не догадывался.

Собеседник что-то высматривал в моем поведении и, казалось, пытался просчитывать последующие мои движения и фразы, но как бы ради поддержания разговора продолжал интересоваться:

– А парад на Дворцовой площади вам нравиться?

– Пока сам не попробовал участвовать, муштра быстро надоела. Потом другое дело – нужно осознать результат. Правда, к сожалению весь восторг короток – именно в прохождении мимо трибуны, ощущаешь такое громадное единство чуть ли не со всем миром! Ну знаете, когда вся «коробка»[2] командует сама себе: «Раз! Два! Три!» – Вот тогда незабываемые чувства…

– Да, да, именно таким подъемом воодушевленные уходили в героическую вечность с парада на Красной площади в 1941… – Почувствовав ловушку, мне показалось верным вставить:

– Ну профессия определяет: либо гибнуть, либо убивать, причем не важно героически или нет… – Майор оживился:

– Что предпочтете при прочих равных?… – Подумалось, что влип! Хотя что я теряю, вспомнилась вчерашняя политинформация в клубе училища с последующим каким-то жутким документальным фильмом, после которого добрая половина нашего человечества нервно курила и единодушно готова была до последнего вздоха бить нелюдей – империалистов, хотя конкретно, кто это на экране, так сказано и не было, а значит автоматически распространялось на всех – кто не с нами в «Варшавском договоре», тот против нас! Что предпочту, что предпочту, что же я предпочту? Ну разумеется:

– Конечно побеждать, а как – время покажет, хотя полководцем, кажется, я вряд ли стану.

– Не скромный вопрос: почему до сих пор не в звании сержанта, у вас во взводе их половина… иии способностей более чем?

– Да другим это больше нужно… А потом я пришел сюда, что бы стать офицером и тем самым продолжить семейную традицию… Отец говорил, что уже четвертая сотня лет ей пошла… А лычки…, к власти я не стремлюсь…, ну а назначат – «Будет день и будет пища…».

– Кажется это из Евангелия?

– Последний культпоход[3] был в «Музей религии и атеизма», там дали маленькую брошюрку, по моему именно с таким названием.

– Что-нибудь зацепило?… – Я начал понимать, что беседа не шла еще и пяти минут, а темы уже затрагивались не самые популярные и даже не приветствуемые, тяжело вздохнув признался:

– Не то что бы зацепило, просто чувствую что-то внутри… – Говоря эти слова, ощутил какую-то нотку, исходящую будто от совести, нотку радости сказанной правды, звучание ее было тихим, спокойным, но радостным, и радость эта разлилась по всему телу, достигнув кончиков пальцев, приятно зачесавшихся, от чего я с силой сжал кулаки и немного улыбнулся, что тоже не ускользнуло от внимательного взгляда. Улыбнулся и продолжил:

– …не зря же Иосиф Виссарионович патриархию восстановил.[4] Знаете ли, давно такой, казалось бы простой, но какой-то сконцентрированной мысли не встречал… – Параллельно промелькнула мысль: «Представляю, что он напишет в рапорте о проведенной беседе».

Майор, чуть подумав, пристально глядя сквозь меня и, наверное, заметив, что глаза его на меня впечатление производить перестали, рубанул так рубанул…, что называется «с плеча»:

– А вы, Алексей Львович, кому служить предпочитаете: государству или Отечеству – Родине, так сказать?… – Хотя подвох я не сразу понял, а разглядев, посчитал не возможным ответить иначе, чем считаю в действительности – в конце-то концов, надо себя за что-то уважать! Встал, тем самым показывая серьёзность происходящего и, как можно спокойнее, произнес:

– Родина у офицера должна быть одна, а вот суть, жизнедеятельность и состояние государства зависит от тех, кто взял в ней бразды правления. Эти люди смертны и, мягко говоря, могут ошибаться. Насколько разны каждый из Рюриковичей, Шуйский, Романовых, Керенский, Троцкий, Ленин, Сталин, Хрущев, Брежнев и сегодняшние наши руководители страны…, а Родина, как была Родиной, так и осталась – Ей и присягу приносил, Ей и служить буду, как бы эта служба кому не виделась и чем бы не мнилась…

Пока я произносил эту тираду офицер микроскопически менял выражения лица, то есть на столько незаметно, что только после, пытаясь вспомнить подробно весь разговор, у меня прорисовалось в памяти ощущение от этих перемен выражающихся одним словом – заинтересованность и заитригованность.

Он дослушал до конца, тоже встал, но почти сразу присел на краешек стола, настолько близко ко мне, что кажется, вот-вот услышит биение, вторящего моему душевному возмущению, сердца. Сейчас он смотрел жестко и внимательно, словно желая снять посмертную маску ожидаемой им реакции. Азарт просвечивался из глубин его желаний, прикрытый умением терпеть и сдерживаться. Он ожидал этого мгновения, будто бы получение именно этого оттиска и есть смысл не только всего нашего разговора, но всего его существования.

Майор готов был отдать за неё все, даже купить, пусть и ценою непомерною, для него это должен был стать момент истины, кажется так же, как и для меня. Я же слышал сумасшедшую канонаду своего пульса, буквально разрывающего перепонки в ушах, осознавая загоревшийся румянец на щеках и еле перебарывая нехватку воздуха. Почти оглохнув и перестав ощущать свое тело, я продолжал контролировать речевой аппарат, мимику, а главное правильно воспринимал себя и этого странного человека в происходящем, что было победой самого себя над самим собой.

Конечно, майор все заметил, но некоторая его возбужденность не скрылась и от меня, что он тоже понял, это, впрочем, совершенно его не смутило, напротив, мне показалось, что он остался доволен.

Нет, он не был покупателем мерцающих эмоций, он претендовал на большее – если не на душу, то на судьбу точно.

В момент, когда мы одновременно, странным образом, были готовы к финалу, «покупатель» четко, ясно и медленно, расставляя акценты на нужных словах, произнес:

– Но родились то вы в конкретном государстве и разве не оно и есть ваша Родина?

Для меня это два разных понятия, русский солдат всегда сражался за Отчизну и погибал за Родину, даже когда происходило это во время сражений за сохранение территорий других государств…, ааа государство не только с маленькой буквы пишется, но и поменяться может, так что же мне присягу заново принимать – Талейрановщина[5] какая-то!.. – По всей видимости ответ мой оказался неожиданным, но принес удовлетворение, которое дало мне понять, что карьера моя закончилась не успев начаться, и служить мне, если служить, в «Монькиной заднице» или в лучшем случае…, но про это вообще думать не хотелось.

Майор встал, показывая всем видом, что аудиенция окончена, настойчиво попросил ни с кем не делиться не сутью, не пол словом из услышанного или произнесенного, и позволил себе, с наконец-то начинавшим что-то выражать взглядом, предположить вслух об очень даже нашей возможной, когда-нибудь, встрече.

* * *

До сих пор редко я чувствовал себя так неловко, даже скорее неуверенно и прежде всего от непонимания произошедшего. Учеба и все сопутствующее ей, скоро застили память и я перестал вспоминать об этом необычном человеке и странном разговоре, который в свое время все же будет иметь последствия, тоже, кстати, не до конца понятые мной, а в начале своего развития и не полностью осознанные.

Все время отведенное на самоподготовку, а после и на тренировке пытаясь понять логику вопросов майора, и не находя ее, я снова и снова возвращался к истокам произошедшего, и все больше понимал бесполезность предпринимаемого. Возможно на том и оставил бы это занятие, если не обратил бы внимание на упущенные ранее в анализе, произнесенные им фразы:

– У-гу-гу, одиночка… анализирует… И через какое то время:

– Не признание авторитета в человеке… – Что было правдой, так как авторитетность я воспринимал лишь во владении кем-то определенной области деятельности, но не в общем всего человека. Далее:

– Независимость суждений…, нет мелочей…, артиииист… – При этом он ничего не записывал, а произносил скорее для меня, чтобы проверить мою на это реакцию – может какая-то и была, но я не придал этому значение, а весьма возможно и просто пытался меня сбить с мысли…

Причина, по которой фразы выпали первоначально из моей памяти – его акцент именно на вопросы. Еще вероятно это были мысли вслух и больше говорящие не о моих характеристиках, а скорее, о его возможностях быть внимательным ко многому одновременно. Да, интересный тип, но почему-то от этого легче не становилось. Вот если бы он констатировал, что интуиция никогда меня не обманывает – это успокоило бы…

– Шерстобитов, ты чо сегодня такой плюшевый – совсем не реагируешь. Взялся изучать «Систему», изучай! А мест лишних в спарринге нет… Елисеев, не блажи, приведи его в чувство… вот, на пол и скрут… добей! Вооот. Да чо с тобой, Алексей, ефрейтора, что ли присвоили?… – Капитан Сабов вел факультатив по «рукопашке», и не любил, когда из его занятий делали освобождение от распорядка дня, подходил к своим занятиям со всей серьезностью и очень гордился тем, что был учеником самого Кадочникова.

Ребята из под его «руки» выходили если не мастерами, то неплохими умельцами прикладной системы, и именно в боевых условиях, где даже не «полная выкладка»[6] весила не один десяток кг, что уже говорить про фон усталости и так далее. Да и уметь применять любой предмет в виде оружия тоже не лишнее.

Многое было схоже и с тем, чему в свое время показывал мне отец, а того в свое время его отец и так далее – терские казачки.

А потому и мы, хоть скоро и выпускники, но из-за уважения к Ван-Ван-Чуну, как любя называли своего учителя Ивана Ивановича, подходили к тренировкам серьезно по нескольку раз в неделю, а кто хотел и чаще, и были благодарны, возможности применения в последствии полученных навыков, каждый в свое время и в своей ситуации…

– Ван-Ваныч, да их с Толиком Жуковым сегодня в «особый» тягали, вот и куксятся… – Вступился кто-то вовремя, иначе не миновать спарринга с самим В.В., а он никогда не лупил, только болевыми наказывал.

– «Особый» – не приятно… Чо тогда приперся, квасился бы со взводом в аудитории.

– Чем сложнее – тем лучше, может когда-нибудь научусь собираться в критических ситуациях… – Уходить не хотелось, как в прочем и обузой Виталику быть то же. Ван-Ван-Чун смягчился:

– Ладно, вам двоим по 500 отжиманий, потом «липкие руки», дальше посмотрим… чебураторы особой породы.

Ия

Виталик Елисеев был нашим третьим товарищем, тоже продолжателем семейной традиции, начинавшейся истоками породы, такие же как у меня, – с «русского Терека» и станицы Грозной, хотя и приехал поступать, как и я, из Москвы.

Семьи наши часто проживали там, где проходили службу отцы. Гарнизонные будни не то чтобы походили один на другой, это у взрослых похоже было так, а у нас раздолье: то походы, то стрельбы, то охота с батей, то рыбалка в офицерской компании… И как говаривали подвыпившие служаки: «Это вам не какая-нибудь гражданская попойка, здесь все без бардака и разврату… Это, мил человек, воинское предприятие и самое безобразное из того, что может произойти: либо очередь по воробью из пулемета, либо тонна тротила на ерша, а поражением в этой битве – не своевременное окончание горючего, что гарантирует полный провал в подготовке боеготовности».

После этого обычно следовала команда: «Огонь»… и промахов никогда не было – все же офицеры.

Мне нравились эти компании, в них, даже если кто-то и перебирал, то все равно все заканчивалось дружескими объятиями, и всегда чувствовался дух неповторимого братства и единства, а остальное все как у обычных людей: службе время – потехе час.

Это потом уже, расставшись с армией, я понял их не подготовленность и даже боязнь когда-нибудь да подходившей отставки, пусть и обеспеченной военной пенсией и уважением, и даже устроенностью бытовой и заботой государства. Это образ жизни в законсервированности, отстраненности от гражданского общества с его правилами и не пониманием жизни «по уставу», под тяжестью принятой присяги, долга и понятия чести офицера. Эти люди, кроме выправки, отсутствия гражданских вещей и, возможно, взгляда, почти ничем не отличались от подавляющего большинства обычного населения, но внутренние различия разительны.

Возможно возложенная на них ответственность за несениеслужбы, задругиежизни, данноеобещаниесложить головы в указанных Родиной месте и времени, а главное готовность к этому, конечно, постоянное соприкосновение с оружием и нахождение в напряженном состоянии, воспитывают в человеке, начиная с военного училища, тот сгусток качеств, совместить которые с имеющимися у других людей, вне жизни в армии, крайне тяжело…

…Как то, на очередном политзанятии замполит шутливо объяснил почему нас так боятся на западе:

– Да потому что мы внешне такие же как они, а души у нас другие – понять они нас не могут, товарищи курсанты,… по-ни-ма-шь! А всего непонятного человек опасается. Заметьте все опасаются, кроме нас. Мы – никого, сколько бы нас не было. И потому всегда хотят Русь уничтожить или подчинить… На что нам, конечно, нааас… плевать, по-ни-ма-шь… – мы всегда к этому готовы. Даже такой светоч военного империализма, как Отто фон Бисмарк, который, несмотря на всю к нам нелюбовь, наверняка засматривающийся на наших русских барышень и наши земли, с опаской говаривал… – И вынув из заднего кармана сложенный вчетверо листок, начал читать, с первой буквы резко уменьшая громкость:

– Еще раз придешь в таком состоянии, скотина…!.. – Скотина подняла брови, вытянула мясистые губы в трубочку и приоткрыв рот, цокнула языком. Задумчивость оратора приостановила выступление на секунду, обрабатывая мысль: «От куда бы эта хрень могла взяться,… всего то литр спирта с «замом» на двоих? Сука теща – не вовремя!», – но не растерявшись, он крякнув, голосом диктора Левитана заявил:

– Гм… – это, кстати, тоже одно из средств психотропного современного оружия, разработанного нашими тещами, их… этих нестерпимых, но замечательных женщин можно забрасывать вместе с перспективными женами в тыл врага – летальный исход среди неподготовленных, разнеженных капиталистов 97 %! У нашего же брата, кажется потери понесут только тещи – ей Богу, еле сдерживаюсь, мужики… – И сам поддержал раздавшийся хохот своим раскатистым уханьем. Дождавшись окончания разрядки, продолжил, вытирая носовым платком появившиеся слезы:

– Так вот, вернемся к Отто фону: «Никогда не воюйте с русскими. На каждую вашу военную хитрость они ответят непредсказуемой глупостью», – очевидным кажется наша непредсказуемость – одна из национальных черт, которую даже фон… форон понять не смог, а потому и назвал глупостью, дабы самому таким не выглядеть, пони-ма-шь!

Прокашлявшись и убрав листки вместе с платком в один карман, полковник пристально вглядывался в каждого сидящего попеременно, будто желая понять – а никто ли этого самого Бисмарка не поддерживает, но не найдя таковых, констатировал:

– Разумеется его предшественникам было нелепостью предположить, что Александр Васильевич Суворов – тогда фельдмаршал, и после, величайший генералиссимус всех времен и народов, по-ни-ма-шь…, попрется через Альпы. Между прочем, для представителя глупой нации, как предполагает о нас гениальный Фон Бисмарк, у Суворова в 93 сражениях – 93 победы – кажется неплохо, а точнее, для других недосягаемо!.. Только русский мог пойти на это в полной уверенности, что не только пройдет, но и даст прооооср… по мордасам растерявшимся французам! Ну, конечно не все так просто и не так гладко, но точно гениально, а не глупо. Кстати, как вы помните, никто не мог победить армию в 100000 воинов с 7000, а вот Васильич смог! Ну не считая Александра Великого, конечно. Этот царь македонских пастухов был способен и на большее…, ну тогда время другое было… И еще ни раз «Васильичи» это смогут!

Как вы помните, аналогичная история по талантливости, уже, фельдмаршала Кутузова в компании 1812 года, начиная от отступления нами от границ Российской Империи до Смоленска иииии… далее. Это ж надо было так завлечь голодных двенадцать народов на самую наковальню, чтобы потом кувалдой по самому темечку пони-ма-шь…, от чего Бонапарт очухался полностью лишь на острове Елены…, кажется. А что стоит оставление Москвы, думаю, именно там Наполеон и перестал реально понимать происходящее. Да и вообще русского европейцу не понять, так сказать, умом не охватить претензионности и величия душевного порыва…, красиво сказал…, по-ни-ма-шь…, так же как, впрочем, и необъятную Россию, тем более СССР!!!.. – На том и кончил…

…Так вот, чуть отвлекся, но на этом примере можно попытаться понять разницу мировосприятия военного и гражданского так же, как разницу мировосприятия русского и европейца – причем нас то это не очень волнует, а вот их непонимание нашего духовного просто пугает! Все это к тому, что чтобы разобраться, нужно на себе испытать. Поэтому, человек не служивший, вряд ли, не проходя службу в армии, даже в общих чертах, не сможет представить ни общую, ни частные картины, составляющие жизни, души и самого воина. Причем и срочная служба тоже не поможет – она дает лишь не полное представление о быте и профессиональной подготовленности, а не как о сформировавшемся человеке – узконаправленном специалисте с существованием его в очень ограниченной среде с повышенной ответственностью и неординарными правами в обстановке постоянной готовности к чрезмерным испытаниям и лишениям…

Присутствуя на очередной «паре» по предмету «Военная история», мы с Виталиком разболтались, разгоревшимся спором о, якобы, имевшем место быть параграфе в составленном Петром Первым военном уставе, который гласил примерно следующее: «Офицер – отродье хамское, дело свое знает исправно, а посему в кабаки пущать беспрепятственно, жалование платить сполна». Сам предмет мне нравился, как и преподаватель, но не то и не другое, и даже не сама фраза, вызвало мое беспокойство, а вот производная от слова «хам», явно не нравилось.

Для начала, приблизившийся, преподаватель поинтересовался источником не уважения к его воинскому званию, годам да и вообще…, а разобравшись, в общемто имеющей косвенное отношение причине к истории, с умилительной улыбкой потомственного дворянина, коим и был на самом деле, с легкой картавинкой разъяснил, растягивая каждое слово:

– Тоооваиищи кууусанты, тооовоооожууу то вашео свееения, что «хам» – это, в этом кооонтексте, чеееовек низкого пгоооисхожееения, то есть не твояянин, а из боее низких сословий. Во вгемена Петга, в самое заооождение гузской гегуляяярной ааагмии… нууу словом, помните «из гьязи в князи»…, а твояяне были тоже с чинами, но в основном высшими. Кстааати, хочу напооомнить тееем, кто забыыыл о сосоовном составе совгеменной Советской ааамии – гоогдиться надо не своииим пгоооисхождением, но деееами пъетков… Так вот, пгоодолжим тему танкового саажения пот Пгоохоовкой…

– Утёр, так утёр – ничего не скажешь – голубая кровь!.. – Виталик, хоть и будущий, тоже, потомственный офицер, но не дворянин точно, слегка расстроившись, о чем-то задумался.

Я же подвоха или какого-то неудобства не испытывал, совершенно четко помня из отцовских рассказов, что все мужчины в роду по его линии служили Отечеству. А его отец вспоминал о совсем далеком предке, служившем еще князю Пожарскому, и говаривал, что тот отчаянный был рубака. Хам – не хам, а Отчизну не продам!..

Отчаянно хотелось курить, даже не мог остановить мороз, и необходимость спускаться на улицу с третьего этажа без шинели, в одном полушерстяном обмундировании. Первая затяжка разогнала тепло по венам, прогнав и надвигающийся было сон. Постоянный недосып мучил ежедневно, правда не такой как в первые два года обучения и стоя «на тумбочке» дневальным по роте, я больше не засыпал, причем «стоя» – в прямом смысле. Хотя он и воспринимался как нечто необходимое, но успешная борьба с ним подымала, как и еще ряд лишений и ограничений, свою самооценку и вырабатывала выносливость, что подтверждали и выбирающие нас, по сравнению со студентами, молодые барышни, особенно завидев на левом рукаве более трех «годичек» – желтого цвета полосочек, каждая из которых обозначала один год обучения…

Ублажив никотиновую зависимость, мы побежали с нетерпением добивать «пару» (два академических часа, каждый по 45 минут), что приблизит сегодня к грозившему увольнению. Сие мероприятие целый процесс, длительный, нудный, но несмотря на это не отбивающий желания в нем участвовать.

Четвертый курс – с выходом в город гораздо проще, но все же несвободно. Успев в спортивном зале с «железом» (тяжелоатлетические снаряды: штанги, гантели, утяжелители для них. Гири и груза), и приведя себя в порядок, я накинул идеально, собственными руками, подогнанную «парадку»,[7] что собственно говоря, умеет делать каждый уважающий себя курсант, а совершенство, как известно, понятие бесконечное, поэтому главное в этом – вовремя остановиться. Весь блестя, от ботинок и ременной бляшки, до искрящих в предчувствии долгожданного, глаз, вскочил в свое место в строю, как раз в тот момент, когда проверяющий подходил своим взглядом к этому ранжиру:

– Шерстобитов, че такой красный? На зимнем солнце перегрелся? Ну ка покажи нитку с иголкой. Угу…, а платок… – да ладно вижу, что готов… – И дальше продолжая в том же духе, раздал увольнительные листы, получив которые, мы разлетелись в мгновение ока, как шрапнель при выстреле…, правда здесь не задевая и не раня никого…

…Закончив только что «Записки из мертвого дома» Достоевского, нашел что некоторые сходства имеются и с нашим заведением, отдаленные, конечно, да и несравнимые по своей сути, но впечатлившись, поделился своими наблюдениями с Толиком и Виталькой. Конечно их мысли были не о том, а о предстоящем дне рождении «зазнобы» первого – очень приятной и обходительной дамы, лет на пять старше него, и как оказалось, имеющей двух сестер, что было очень удачно именно для этой ситуации – все они были от разных отцов, а потому совершенно непохожие, что и было подозрительным.

Мои подозрения оказались небеспочвенными, девушка заинтересовавшая меня, вообще не вписывалась, не то чтобы, в семью, но даже в коллектив «сестер». А ее имя – Ия, и сногсшибательный взгляд с поразительно проницательностью, наталкивали меня на мысль о наличии в ее крови генов дворянских, разумеется подкрепленных профессорским или, как минимум, писательским образом жизни родителей.

Ниже меня всего на десять сантиметров, что почти уравнивали каблучки, очень стройная, со спортивной анатомией и правильной осанкой, фигура. Столько грации, пожалуй, я не встречал еще ни у кого и вряд ли встречу. Взгляд победительницы, но не желающей побеждать и даже сражаться, но отдающей себя на волю того, кого выбрала сама. Я еще не был столь опытен, но ощущал такой жар, исходящий из ее упругого тела, что не хотел отпускать ни после второго, ни после пятого танца. Все же подчиняясь просьбе товарищей и их дам, вынужден был сдаться и нежно поцеловав кончики пальцев ее руки, сопроводил к столу – громко сказано, конечно, но теперь, кроме нее я мало что замечал, и ничем другим не интересовался весь вечер.

Наверное, это врожденное напористое, но в то же время ненавязчивое отношение к ухаживанию за представительницей противоположного пола, во что я вкладывал все, что умел, и чем владел, создавало натиск бешенный и неумолимый, который, правда, я очень старался сделать приятным и угадывающим желания. Сегодня я был весь внимание и пожирал каждую ею клеточку, с азартом молодого охотника расставляя не только силки и ловушки, но и всеми силами показывая безопасность этого предприятия в перспективах нашего общения. На самом деле мне просто было приятно даже находиться рядом с этим человеком, и я был уверен, что это ее притягивающее свойство действует, из нас, троих мужчин, только на меня, и обязательно выльется во что-то более крупное.

За час до времени ухода, это светловолосое, необычное создание, сверкая темно – синими глазами, утянула меня на балкон, где совершенно по детски прижалась и шепотом призналась, что не понимает происходящего с ней и если мне не противно, то не мог ли я поцеловать ее, ну хоть бы в лоб, чтобы хоть немного успокоить.

Я поднял ее за талию, посадил на брошенную мною заранее на подоконник шинель и… слегка растерялся – я хотел ее всю, но так и не смог понять – а имею ли теперь, когда она мне доверилась, право хоть на что-то?! Холода на застекленном балконе не чувствовалось, напротив, я был раскаленный шар, а мои руки осторожно скользящими перьями…, мы дышали друг в друга, остановившись в миллиметре, почти касаясь губами, но поцеловав ее в шею, уже не мог оторваться…

Все прервалось стуком в окно, десять минут пролетели, как вечность, но закончились в один момент! Выходя на балкон, мы были молодыми людьми только сегодня познакомившиеся, а заходили в квартиру самыми близкими, мало того, на ближайшие несколько месяцев, кроме как о друг друге думать больше не могли, ни о ком и ни о чем…

Я был благодарен некоторой своей старомодности и радовался что ее девственность в этот «балконный момент «, как мы его назвали, осталась неприкосновенна, и дело не в том, что до свадьбы нужно дойти… и так далее – это как раз было непринципиально, но хотелось закрепить свои чувства, и уж если делать это, то не просто очень близкими и еле сдерживающимися, но совсем слившимся одним целым, что бы кроме физического кусочка материи более ничего не поменялось.

Так и было, этот день и мне, и ей запомнился, как нечто чистое, возвышенно – приятное долго продолжающееся и после постоянно желаемое…

В институте ее считали букой и занудой, даже несмотря на занятия легкой атлетикой, тягу к которой она сохранила до конца своей непродолжительной, но счастливой жизни. Хорошая успеваемость и действительно приличный объем знаний на фоне высочайшего интеллекта, делали эту девушку, с почти всегда сосредоточенным выражением лица, непреступной и, якобы, незаинтересованной в ухаживаниях, но женщина всегда остается женщиной! После нашего знакомства налет холодности и серьезность разорвались неожиданным шармом и сексуальностью, правда на столько контролируемые и сдержанные, что не оставляли не единого шанса, позарившегося на сладкое.

В промежутках между «увольнительными», в которые не удавалось ходить чаще двух раз в месяц, либо она приходила и мы по два часа сидели в общей комнате посещений, расположенной на КПП училища, порой просто взявшись за руки и о чем-то полушепотом беседуя. Впрочем, тем в памяти было предостаточно, но все они заканчивались, как правило одной – о ждущем нас счастливом совместном будущем. Или я, выбегая на ежедневные тренировки буквально пролетал семь километров до условленного места, где мы шлялись, счастливо прижимаясь к друг другу, сообщая о всем произошедшем за время разлуки, даже если это был всего лишь день.

Все что говорила она о себе казалось мне таким важным и нужным и, конечно, более интересным из того что я узнал, прочитал или увидел за всю свою жизнь. Совсем замечательным событием в этой связи были культпоходы в театры, кино или музеи, которые я никогда не пропускал с первого курса, а имея теперь такую причину и подавно, стал завсегдатаем, набиваясь даже в подобные мероприятия других рот и курсов.

Мы смеялись, ловя себя по выходу после очередного спектакля на том, что почти не помнили о чем он, не выходили на антракты, да и не до жиру было, а более всего из-за нежелания потерять и минуту, пусть не уединения, но хоть какой-то близости.

Особенностью того времени было совершенное отсутствие какой-либо возможности снять или найти квартиру или хотя бы комнату, не говоря уже о гостинице. Работа ее родителей складывалась по временным рамкам таким образом, что кто-то из них после трех часов дня уже был дома. Правда отец, узнав о наших серьезных отношениях побывал у командования училища, после чего частота наших встреч увеличилась вдвое.

Как-то меня вызвал замполит, и поинтересовался, а почему я собственно молчу о своих связях, но особенных не было, о чем я и сказал. Оказалось, что скромность семьи моей любимой сыграла добрую шутку, и как я и предполагал когда-то, Иин отец оказался профессором и, кстати, военных наук – личность в наших круга известная и пользующаяся уважением.

Разумеется после этого я посчитал себя должным засвидетельствовать свое официальное почтение с уверением серьезности намерений в отношении его дочери, да и вообще, чтобы понять – а как сами родители моей возлюбленной к этому относятся…

…Неожиданно больше всего меня потрясла не огромная квартира, правда скромной отделки и не вычурного интерьера, и не заслуги отца перед Родиной, и даже не сногсшибательный вид той, без которой я свою жизнь уже не представлял, а ее матушка. Пятидесятилетняя женщина выглядела не более чем на 30, была в хорошей спортивной форме, сопровождавшейся изящностью, скромностью, иии… изюминкой обаяния необыкновенного, которую переняла и дочь. Все это лишь подчеркивалось не обычной подиумной красотой, а настоящей своеобразно – индивидуальной, причем совсем не увядшей и не выглядевшей законсервированной, с помощью косметологов и хирургов. Взгляд ее сквозил открытостью и любовью, а все движения пластикой и безусталью.

– Так и знала!!! Меня не заметил, а вот маме, как всегда все авансы!.. – Растроганная моим стопорным состоянием, Ия попыталась вернуть меня с небес на землю:

– Ну что ты как истукан, Леличка, это моя мама, это папа, а это, между прочем я!

Глупая ситуация разрядилась смехом, а продолжающееся знакомство развеяло всю напряженность:

– Девочка моя, нууу… вы просто так похожи, и кроме всего… эта кажущаяся мизерной разница в годах, но это же здорово!.. – Я изворачивался как ехидна, хотя, кажется в этом не было необходимости. В любом случае, галантный, а тем более такой закамуфлированный комплемент не будет лишним.

– Чем же, интересно послушать?… – Шутливый тон главы семейства, располагал и успокаивал, но требовал ответа.

– Ну как жеее, отец сразу после окончания мною школы давал краткое напутствие в жизнь, вот… Наверное понимая, что Питер, где я собрался учиться, – это город не только стоящий на Неве, но и блещущий насыщенной историей, о которой, гм, гм… рассказывают непревзойденной красоты девы. В этом, я думаю, он полагаясь на опыт своей молодости, приобретенный будучи тоже курсантом, мог ошибаться о современности… – так ведь приходится теперь верить. Только я «прошел» мимо истфака университета и пропал, попав в сети вашей дочери…, гм… Так вот…, ааа батя предупреждал, что прежде чем жениться надо взглянуть на тещу – такой будет моя избранница, когда… ну сами понимаете… – Будущая теща подкладывала котлеты и картошку, которые я не видел уже месяца три, слюни насыщенно наполняли полость рта, мешая говорить, а отец Ии смеялся, прищуриваясь, было поначалу подумав, будто я положил глаз на его сокровище – супругу, мое же сидело прижавшись плечом и щекой ко мне, обняв за локоть и довольно улыбаясь.

Виктор Ильич, а именно так величали крепкого, если не сказать, даже очень крепкого, красивого и подвижного человека, казавшегося всегда веселым и расслабленным, на деле же, при внимательном наблюдении, контролирующем все и вся:

– А мой вот батя говаривал: «Прежде чем жениться посмотри на суженную с утра, как проснется. Так я, дурила, перепутал – думал он говорит о теще, подкрался, а та, ха-ха-ха… подумала не Бог весть что…, да сложное утро, гм… тогда было… – И уже совсем печально неожиданно добавил:

– Тогда все объяснилось, а через год после свадьбы все их семейство погибло – какая то темная история… и остался я тогда, Алексей Львович, бобылем и полным сиротой в лейтенантских погонах…, пока вот ее не встретил. А как увидееел, ууууф…, то более оторваться ужеее не мог – в миг вылечила! И чего во мне нашла?! Между прочем, всех прихватывает, как тебя, кто ее в первый раз видит… Угу… – И с таким низким в голосе придыханием, почти шепотом добавил:

– Берегись, у Ийки чары посильнее будут. Это она сейчас молодая…, давай, давай, солдат, принимай пищу,… чего застыл, я шучу. Это я к тому говорю, что тяжело мне одному с ними справляться, ведь даже прикрикнуть не могу. Разбавляй коллектив…, ну…, спасай давай…, ааа о будущем твоем подумаем. И не рассказывай мне о своих планах! Ну, княжна, давай коньячок, мужикам договор скрепить надо…, а в вашем винишке правды нет, только ноги слабит, давай, давай… – Мама Ии, Нина Ярославна, осветив улыбкой комнату, с умилением глядя на свою дочь, буквально не отрывавшей от меня своих огромных, наполненных жертвенной нежностью, глаз, исполнила просьбу мужа, словно сама все это устроила.

Наблюдая за ней периферийным зрением, я обнаружил такую же пластику, легкость, и какую-то особенную, будто, незаконченность незаметно переливающихся друг в друга движений, как и у дочери. Это приковывало к себе взгляд и завораживало… Я любил ее дочь и все, что имело к ней отношение – любого родственника я готов был принять в сердце ближе себя самого, но эту пару уже признал вторыми родителями с бесконечной признательностью и благодарностью за появления на свет явления всей моей жизни – Ии…

…Пока Ильич вещал я усиленно наседал на постоянно наполняемую тарелку, но с каждым словом все замедлял и замедлял темп процесса, а на слове «чары» чуть не поперхнулся. Одновременно с этим посмотрев в глаза девушке, увидел в них какую-то обреченность, обращенную толи ко мне, толи к себе, вместе с огромным чувством и желанием никогда не отходить от меня и на шаг.

Как люди понимают это, как читают целые романы за долю секунды, встретившись взглядами, зацепившись душами, как пережив такой всплеск эмоций, потом забывают об испытанном? А если не забывают, что само по себе уже чудо, то уверяю вас, об этом помнит и этому завидует, сидящий в каждом из нас враг рода человеческого. Он сделает все, чтобы привести вас к краю обрушения вашего счастья, опираясь при этом на ваши же страсти и недостатки – достаточно будет одного…

Ей не было еще и восемнадцати, но на меня, казалось, смотрела женщина с огромным опытом и бесконечной жизненной энергией, которые она готова была бросить к моим, не достойным этого, ногам…

На «коньячке», я чуть было не растерялся совсем, но потом посмотрев на часы подумал: грамм сто, принятые под такую закуску, успеют выветриться до конца сегодня заканчивающегося увольнения, но посмотрев на Нину Ярославну, наткнулся на еще один мощный прозорливый взгляд, пронизывающий мурашками до корешков волос, под который и поставил свои, пока еще невинные очи… – ее потеплели, и больше никогда не были такими, как секунду назад:

– Я извиняюсь, Ильич…, нооо… мне сегодня возвращаться в казарму, может как-нибудь… гм… потом.

Подчеркнув уместность моих переживаний, он извинился, и ненадолго отошел, минут пять с кем-то говорил по телефону, а вернувшись, приказным тоном велел супруге налить, а мне выпить, поддерживая его. Когда же я неуверенно тормознул рюмку у самых губ, услышал:

– Не дрейфь, вояка, теперь у тебя суточное увольнение!.. – На что я опрокинул рюмку и хотел было уже закурить, но вспомнил, что папиросы в нагрудном кармане шинели. Неожиданное осознание сказанного заставило застыть на полувзлете со стула – конечно сутки увольнения это здорово, но тетушки, к которой я всегда ездил с ночевкой, если не находилось другого дела в городе, сегодня нет – уехала к своей двоюродной сестре, моей маме в Москву, и что я буду делать этой ночью и где – непонятно.

Быстро придя в себя, я продолжил зависшее движение, пологая, что время все расставит на свои места.

По пути в коридор захватил грязную посуду и задумавшись пошел помогать женщинам. На кухне поинтересовался, где на лестничной клетке у них курят. Вместо ответа получил от перспективного бати в руку следующую рюмку с предложением перекурить на огромном балконе. Выкурили сразу по две, затем кратенько и поговорили о моих родственниках, их роде занятий, о моих жизненных интересах, планах и увлечениях. Ильич, казавшийся мировым мужиком, совсем добил меня, когда поедая торт и запивая его чаем из литровой глиняной пивной кружки, поинтересовался:

– Нинок, а не уступить ли нам свою кровать сегодня будущим молодоженам – вот и посмотрят друг на друга с утра?… – Очередной кусочек сладкого, казалось бы маленький и хорошо сидящий в лоне десертной ложечки, покачнулся, но не надолго удержавшись, все же упал обратно на блюдце, когда прозвучал ответ Нины Ярославны и Ии одновременно:

– Уже застелили!

Тут мне показалось, что они знают то, о чем я даже не подозреваю, или здесь какой-то подвох. Хотя моя мать поступила бы так же.

– Ну и славно, да ты, Леш, это… не задумывайся, мы с матерью так бы не поступили, если бы не знали о тебе все в подробностях, да и дочка без умолку только о тебе и твоем благородстве и воспитанности все уши прожужжала…, тараторка-тараторочка. Ладно оставляем вас одних. Если что, мы у соседей – у Петровича сегодня юбилей, надо зайти, а то обидится. Угу…, так, к утру подползем…

… Мою спину поглаживала мочалкой, сидя со мной в, не по-советски огромной, ванне, не просто самая сексуальная и красивая девушка, но любимая и желаемая. Я был неприлично сыт и слегка под шефе. Из всего этого реально предполагаемым с утра было лишь возможное замечание в отношении «сыт»: «Вот он, вот он – я вкусил рай при жизни!».

Переняв у нее мочалку, сдерживаясь из последних сил и поглаживая ее тело, совершенно точно, идеальных пропорций и форм – никогда я Ию не видел до этого такой, как сегодня, как сейчас: она не стеснялась, и излучая счастье, просто принадлежала мне, наполняя собой все пространство вокруг и внутри меня.

Я отнес ее на руках в спальную комнату, просто обернутую в большое полотенце, положил, не совсем вытертую, на белоснежную простынь и выключив большое освещение, повернувшись, с наслаждением рассматривал ее при слабом розовом свете торшера, не в силах оторваться от впервые нагой, с мокрыми густыми волосами, будто желтым золотом, с капельками платиновых, переливающихся всеми цветами радуги, вкраплениями. Они ниспадали по шее на грудь волнистыми потоками. Кажется, я забыл чего хотел, весь горя изнутри и буквально потеряв голову, боясь спугнуть этот миг, и наверное, перестал дышать, хотя пульс был частоты сумасшедшей. Я хотел совершить ради нее что-то грандиозное, и начал с того, что признал ее всем главным в своей жизни…

…Ночью мы почти не спали, не в силах оторваться друг от друга: то она, только заснув, просыпалась от того, что я глядел на нее, то я по той же причине чуть не вскакивал. Ее тело не переставало быть упругим, а губы зовущими…

…У меня до нее уже были женщины, но все, кроме школьной влюбленности умещались в описание несколькими словами, может потому, что между нами не пробегало никакой искры, может не мне и не им большего было не нужно. А может просто потому, что такой как она в природе более не существует. В очередной раз проснувшись, прильнув к моей груди, одной рукой еле касаясь, проводя по моим губам, а второй тихонько теребя в волосах, девушка тихо спросила:

– А кого я тебе напоминаю?… – Удивительно, ведь только минуту назад мне показалось, что она вобрала в себя описания Олеси и Гианэи[8] из когда-то двух прочитанных с наслаждением книг, пусть даже второй и фантастической, но мне и казалось, что я в сказке. Услышав эти имена, она грустно сказала:

– Олеся, какая печальная судьба…, вместо возможности быть счастливой – ранняя смерть, и почему этот дворянин ее защитить не смог…, а Гианэя, кажется тоже счастливой не стала… – Тогда я не вспомнил, как окончилась эта книга, по моему любящие друг друга расстались, а засыпая, отметил про себя, что только что проснувшаяся и без косметики, пусть и того минимума, которым она пользуется, Ия прекрасна. И она моя!..

Родственники

Проснувшись с утра от ощущения на себе приятной тяжести – Ия сидела на мне, в накинутой на голые плечи моей рубашке с погонами, не застегнутой ни на одну пуговицу. Ткань спереди, оттопыренная естественными формами, которые и не собирались за ней прятаться, а выглядывали оканчиваясь маленькими розоватыми бугорками, выгодно обрамляла притягивающую взгляд грудь, я почувствовал верх блаженства, бесконечные восторг и благодарность этой лесной фее просто за то, что она есть! В руках она держала маленький, наверное, серебряный подносик, с двумя малюсенькими чашечками кофе и только прикуренной, взятой у папы, сигаретой:

– Ты что куришь, радость моя?! Даже не смей, хочешь я брошу? Наверное не приятно целоваться с курилкой… – Она замотала головой, разметая светлые локоны по груди и рубашке, давая понять что все устраивает и ничего делать не нужно. Продолжая держать поднос и посылая воздушный поцелуй, чуть шевеля губами, тихо проронила:

– Как с тобой хорошоооооо.

Я уже не мог сдерживаться, взял у нее поднос и держа его в одной руке, поднялся чувствуя даже через простынь теплоту ее лона, обнимая свободной рукой за талию, несколько раз поцеловал, и сам для себя неожиданно спросил:

– Будешь мне женой?… – Блеснув глазами со слезинкой и поелозив на мне, освобождаясь от разделявшей нас ткани, Ия скинула рубашку и нагнулась ко мне…, ее грудь коснулась моей и я ощутил долгий, нежный и глубокий поцелуй, заставивший от наслаждения закрыть глаза и совсем откинуться назад. Почти не отнимая своих губ, она прошептала:

– Я всегда хочу быть с тобой, и мы обязательно повенчаемся. Знаешь, в тебе есть что то, что никогда не отпустит – мы всегда будем вместе и всегда будем счастливы…, пока живы. Мама так сказала, а она никогда не ошибается… – Ее поцелуи, соленые от слез, упавших на губы, прожигали не только тело, но и душу насквозь…, и казалось оставляли ощутимые приятные метки в местах прикосновения, но эти слезы были потоком радости.

Хотелось остановить время, застопорив эти мгновения своей жизнью навсегда. Но навсегда они остались только воспоминаниями, впрочем далеко не единичными и часто повторяющимися… поцелуи, возвращающие силы, поглощающие любые невзгоды, отводящие любые мысли, кроме тех, что дарили восторг…

…Вернувшиеся родители, высыпали провожать меня вместе с ней в прихожую. Мама, обнимая на прощание, пыталась вручить несколько рублей на такси, а отец, крепко пожимая руку, протянул блок «Герцеговина Флор» – роскошные папиросы, не понятно от куда у него взявшиеся, при его предпочтении к фильтрованным крепким, не нашего производства, сигаретам. Я выбрал курево, а у будущей тещи с извинением поцеловал руку, но на деньгах она продолжала настаивать:

– Алексей, Алешенька, ты теперь дорогой для нас человек, и мы…, кстати, уже говорили с твоими родителями – удивительная и очень прозорливая у тебя мама. Пойми правильно, я не жизнь тебе облегчаю, а хочу избавить от некоторых… ну, поезжай пожалуйста на такси… – Удивительно, но тут они все вместе насели на меня с этой просьбой. Я пообещал не только выполнить их желание, но и вернуть деньги, конечно цветами, за что получил с двух сторон одновременный поцелуй и маленькую фразу шепотом:

– Я тебя очень люблю!

…Машины не останавливались, ни с шашечками на крыше, ни частников видно не было, до училища пешком минут 30–40, а если поднапрячься, то и того меньше. Рисковать не хотелось, а времени в обрез. Поблагодарив судьбу за то, что отказался от предложения Ильича проводить меня: «В самом деле не ребенок», – посмотрел еще раз на окна, где кажется увидел личико возлюбленной, помахал рукой, сделал жест сожаления плавно переходящий в обещание позвонить и потопал пешечком, прибавляя ходу, направляясь в сторону набережной, ведущей к казармам у Театральной площади.

После бессонной ночи тело приятно поднывало и напоминало о том, чего в моей жизни еще ни разу не случалось. Я был влюблен, это чувство заполоняло все пространство моего мозга вместе с воображением, чему были подчинены и все имеющиеся в моем расположении органы чувств. Даже не удосужившись проанализировать или хотя бы заподозрить в поведении новых ожидаемых родственников очевидное необычное, какового было масса от этой настойчивости с такси, до звонков моим родственникам – я даже не обратил внимание отмеченную Ниной Ярославной прозорливость моей матери.

Все эти мысли нагрянут одновременно через час с небольшим, после событий, о которых я не только, в отличие от тещи, не мог подозревать, но и не думал, что вообще способен на подобное, хотя кто из нас человеков, может быть в чем-то уверен в отношении себя, не сейчас, когда об этом думаешь и готов, а…

…Минутная стрелка часов подгоняла, ускорявшийся и без того шаг, но нервничать причин не было. Великолепное настроение говорило не о закончившихся выходных, а о скоро вновь грядущих, а еще больше о том, сколько их вообще впереди!

Уверенность в необычности и избранности наших чувств, присущее всем влюбленным, делало меня убежденным избранником судьбы и баловало мою гордость. Молодость напевала гимн счастью и безоблачности предстоящей жизни, пока сквозь эти мелодии не начала пробиваться какая-то сторонняя какофония звуков, которая никоим образом не вписывалась в мою симфонию…

Крики молодой женщины заставили обернуться на другую сторону набережной, чуть назад – странно, когда я проходил мимо, то никого не замети. Да, кажется я вообще шел, ничего не замечая. Зачем-то посмотрел растерянно на часы, в голове промелькнуло: Опоздаю…, да что же я…?!!!

До мостов бежать было одинаково в любую сторону и я рванул по набережной вниз – так легче. На бегу снимая ремень и совсем не отдавая себе отчета в том, что различил троих, с уже полураздетой девушкой. Впрыснутый адреналин даже не давал появиться и тени сомнения в правильности совершаемого, сначала думал: «Убью!». Но подбегая, увидел одного мужчину, удаляющегося на большой скорости, и не снижая своей, перепрыгивая подставленную подножку и наотмашь разгоняя, в сторону посмевшего это сделать, свободный конец ремня на конце с бликующей латунной пряжкой, обо что-то мягко ударившей! Послышалось:

– Сумочка!.. – По всей видимости чей-то хват ослабился и дама смогла дать понять, что ее волнует больше всего. Ушитая по всем щегольским правилам шинель неудобно стягивала, мешала и трещала по швам, понимая, что это усложнит единоборство, за пару метров до беглеца я попытался оторвать хлястик, но он оторвется сам с мясом сукна чуть позже. Грохнувшись своими, пока еще восьмьюдесятью килограммами, на подсеченного громилу и удачно захватив одну из рук, как раз сжимавшую сумочку, притянул ее к себе и упершись по жестче для равновесия, не обращая внимания на суету соперника, повернулся всем корпусом в обратную сторону, относительно анатомическому сгибанию локтевого сустава. Понимание природы раздавшегося звука была неприятным – сломанная рука выпустила сумку, а рот покалеченного издал крик, мощнее и продолжительнее, которого мог быть только призыв слонихи ищущей свое чадо.

Подхватив расстегнувшуюся чужую собственность, я уже несся охваченный первой победой к деморализованным оставшимся противникам, один из которых улепетывал, держась за затылок, видимо именно туда попала бляха от ремня – не будет подличать. Третий шел навстречу, кажется что-то держа в руке. Не добегая несколько шагов я швырнул снизу, без замаха, ему в лицо забранную только что сумку, чего он явно не ожидал, но отворачивая голову все же полоснул чем-то по шинели. Что-то посыпалось уже на сбитого с ног, чертыхающегося, тяжело дышащего, здоровяка – падая, как оказалось, он слегка поранил себе кисть и сломал палец, но похоже не успел этого понять, а попытался ударить калеченой рукой и ведь почти попал, слегка зацепив щеку, но ножа уже не было, а потому сразу получил два удара локтем и успокоился.

Внезапно раздавшийся крик девушки заставил испугаться и отпрыгнуть в сторону, и очень кстати – опустившаяся на мною освободившееся место доска, добила еще мычавшего парня, и уже совсем расстроила пытавшегося ударить ей еще раз, молодого человека. Видимо мой распотрошенный вид и «включенная сирена» завывания обессиленной и упавшей на колени дамы, подсказала ему единственное верное направление движения, чем он и не преминул воспользоваться.

Хозяин сломанной руки, по всей видимости улизнул раньше – хорошо, что я забрал сумочку. Уже подходя к всхлипывающему и трясущему созданию, совсем без юбки и в разодранных колготках, заметил, что меня тоже начинает трясти. А всплывающие в памяти моменты: нож, оказывается распоротая им шинель, в глубину до самого нагрудного кармана, да и дубина, так удачно миновавшая мою голову, просто начали подбрасывать. Адреналин иссяк, зато остались бешенный пульс, подбадриваемый зашкаливающим давлением, или наоборот, и наконец начинающаяся ощущаться бешеная усталость.

Что делать дальше в таких случая я понятия не имел, девушка – воробушек с растрепанными длинными, до «того самого»… волосами, и глазами, больше и ярче светящих в удалении уличных фонарей, похоже тоже была без сил. В накинутой моей шинели, прижавшись и кажется уже начиная осваиваться со своим положением, она щебетала что-то о деньгах из кассы взаимопомощи, о своем молодом человеке, предстоящей свадьбе и еще о чем-то…

…Я уже опоздал куда только можно, и понимая что все произошедшее потребует объяснения и не только в училище, где наверняка на мне, как на опоздавшем из увольнения, уже поставили крест, вместе, как минимум с двумя… нет, с пятью нарядами вне очереди, думал что же предпринять.

Ни одной живой души не было видно, и я попросил ее зайти в любой дом и набрать номер скорой помощи, о милиции даже и не подумал. Девушка вспорхнула, но чуть отдалившись вернулась и забрав сумочку, чмокнула в щеку – ну вот, и эта исчезла. Пытаясь понять, что с детиной, лежавшем на асфальте, случайно наткнулся на свои выпавшие документы и рассыпавшиеся папиросы, закурил и вспомнил сначала о подаренных «Герцеговине Флор», а за тем и о настойчивых упрашиваниях ехать на такси и, особенно, о недоконченной фразе Ярославны о том, что эта поездка должна не жизнь упростить, а…, а вот дальше, кажется она не договорила, хотя какая уже сейчас разница?! Да нет – от куда-то ведь она и, как показалось, даже они, что-то предвидели…

Ход мыслей прервали быстрые шаги, и вдалеке ревущий, на низких оборотах двигателем, УАЗик – ну вот и скорая. Отлично! Но повернувшись, увидел замахнувшуюся руку с дубинкой, от которого еле успел уйти двинувшись резко на встречу и перехватив кисть держащую средство атаки. Рванул на себя, продолжая движение руки появившегося противника, прокручиваясь вокруг оси своего тела, слегка приседая и переступая, запустил тело человека дальше его предполагаемой, им самим, траектории. Женский крик:

– Это не он!.. – Пролетающая мимо милицейская фуражка, плотно одетая на голову с озабоченным и удивленным лицом, подсказали, что во-первых это явно не врачи, а во-вторых ситуация хоть как-то разрешается. Высыпающиеся из машины и подбегающие люди в форме, начали кто подымать пострадавшего ретивого служаку, кто мирно «спящего» грабителя, а кто-то с недоверием подходил ко мне, но видя передо мной ощетинившуюся ругательствами барышню – теперь она защищала меня, начинали улыбаться. В конце концов все объяснилось и мы нервно смеялись в ожидании «помдежа»[9] по училищу со сменной формой и жениха пострадавшей, внешне совсем девочки с так и норовящим постоянно оголиться через прорез в шинели, как не поправляй, животиком.

Я дождался первым, и получив приглашение на свадьбу, на которую, впрочем, не попал – назавтра моя рота убывала в зимние лагеря, и вообще больше никогда не видел «воробушка».

Уже подъезжая к КПП училища, обратил внимание на открывающиеся двери такси, припаркованного рядом и выходящее из них все семейство Ии, во главе с ней. Положительно, удивлению этих выходных не будет конца, хотя все объяснилось просто. Дежурный офицер случайно зная у кого я провел эту ночь и понимая, что есть причина моему опозданию, прежде чем доложить о нем, обратился к знакомому Ильича, а тот далее. Есть правда одна маленькая деталь, осознать которую не просто – Ийка объяснила ее привычными для восприятия в этой семье необычными способностями матери, которая просто сказала своим домочадцам, что если я не поеду на такси, то может произойти непоправимое. Авторитет ее в этом отношении был непререкаем и вся семья, как одно целое решительно выполняло свой долг.

Когда моя девочка услышала от отца о моем затянувшемся опоздании, совместила это с тем, что видела из окна – меня помахавшего рукой и удаляющегося в сторону набережной, решила, что ей необходимо сейчас же во всем разобраться самой, а соответственно и всем присутствующим.

Вся заплаканная и всхлипывающая от моего внешнего вида, а переодеваться я не стал, и как есть стоял в порезанной шинели и с раздувающейся щекой, но вполне счастливый от нежданно появившейся возможности увидеть и обнять ее еще раз. Обхватив меня и сильно прижавшись, она повторяла:

– Негодяй, противный, зачем ты так со мной, я не смогу без тебя… – Оторвавшись, постучала своими кулачками по моей груди, и потребовала обещания, всегда возвращаться на такси. Получив ответ:

– Все что хочешь, ради твоих поцелуев летать научусь…, ну прости меня, малыш, я сам не свой, ну прости! А после сегодняшней ночи вообще чумной… Не передумала за муж выходить?… – Ее глаза обратились ко мне и обожгли лучащейся признательностью и неудержимым чувством. Это были те самые глаза, в которых я всегда находил то, что искал, а находя, утопал даже не сопротивляясь, и с которых сейчас, после поцелуя в носик аккуратно слизнул слезинки, что вызвало улыбку:

– Конечно… – И взяв меня за руку, продолжая тихонько всхлипывать, но уже скорее хлюпая от радости, подвела к родителям и констатировала:

– Вот, Леличка замуж предлагает… – И поцеловала мою руку в ранку на кисти, где запеклась кровь, увидев, которую вновь всхлипнула.

– А ты?… – В унисон, удивительно громко произнесли те, что даже вызвало любопытство к происходящему у дежурного офицера, уже сделавшего свое дело и лениво принимающего рапорт по всей форме от своего подчиненного.

– А я прямо щас хочу!.. – Неожиданно озадачила дочь перенервничавших отца и мать:

– Но сейчас, дочушка…, этооо…, уже почти ночь… – Все явно растерялись, но через секунду уже выбрасывали чрезмерное перенапряжение через гомерический хохот.

Кратенько было решено дожидаться лета, а сейчас организовать встречу родителей и наиболее частые встречи детей. Но первая от сегодняшнего дня состоялась лишь через три недели, по моем приезде из Луги, где ежедневные стрельбы, лыжные кроссы и другие приятности с проживанием в палатках с дровяными печами и земляным полом, продолжали вычеканивать из нас настоящих офицеров.

Продолжение микроподвига на набережной выразилось в короткой заметке в какой-то газете и ценным подарком перед строем в виде электробритвы с дарственной надписью – бесценной вещи того времени, вызвавшей зависть у половины взвода.

Гордости будущей супруги не было предела. Ярославна…, кстати, ей нравилось когда я ее так называл, но все же предпочитала «мама», старалась не хуже настоящей и уже начинала поговаривать о внуках, что было нам только на руку, ибо не нужно было искать или придумывать мотиваций для уединения в специально, только что, обставленной Ией своей спальни, которая, между прочем, последний раз претерпевала изменения в интерьере, когда она, совсем еще девочкой, пошла в первый класс.

«Папа» предсказал нам прекрасное будущее, но посоветовал не обращать на произошедшее внимание, что я и поспешил сделать.

Наш Вань-Вань-Чун, поначалу старался не любопытствовать, но потом его прорвало и он потребовал обрисовать в подробностях каждое движение и каждую мелочь в ощущениях, на что убил две тренировки, заставляя каждого повторить все, что тогда проделал я. Он был по доброму горд, и имел на это полное право, потому как в моих движениях полностью прослеживалась его школа, запомненная мышцами и примененная автоматически, не задумываясь.

При выпуске из училища я подарил ему эту бритву, так ни разу ей и не попользовавшись – отдавая ему дань его заслуг за участие в моем возмужании и становлении. Да и не известно чем бы еще все тогда закончилось не будь у меня привитых им навыков. Одной безбашенности и смелости мало, что бы достигнуть цели, зато часто достаточно, чтобы или глупо выглядеть, или лишиться здоровья, а то и вообще все потерять.

* * *

Перекрытый на выходах курсантами, вагон обычной электрички нес нашу роту в сторону новых испытаний, которые для меня утяжелялись разлукой с человеком, ради которого я с сегодняшнего дня не курил и это самое меньшее, чем я мог доказать свое отношение (хотя разве нуждается подобный обоюдный всплеск в доказательствах), замешанное на чувстве, мощнее которого еще ни к кому не испытывал, а главное взаимном и как оказалось, неизменно сильном до самого конца.

Не доезжая двух остановок «Камень» – старший лейтенант Каменев, командир взвода в составе которого я проходил обучение, скомандовал:

– Третий взвод, «к вагону»… – Предупрежденные за пять минут о надвигающемся марш – броске, причем только для нашего взвода, остальные четыре насмешливо оставались на своих места, а особенно остроумные предлагали курево или свои лыжи – «гробы» с резиновыми креплениями, одевающиеся прямо на сапоги.

Убедив себя, что это к лучшему – как минимум легкие отчистятся, я как мог, добавлял шуму к топоту, выбегающих молодых людей в форме, обвешанных разной всячиной от подсумков под магазины с боеприпасами и противогазов, до самих АКМ и забитых разным всяким вещмешков. Надо было умудриться не застрять в проходах, неся еще торчащие в разные стороны лыжи и палки к ним.

Обещанной лыжни не оказалось, и время в пути растянулось более чем вдвое. Но удрученных и понурых не было, тем более, что не хотелось пасовать и отставать от «старлея», выполнявшего, еще старшиной, свой интернациональный долг и потерявшего на этой стезе не только здоровье, но и часть организма – «отстрелянную» почку.

Предполагалось прибыть к финальной точке к отбою, но навалившаяся беспросветная темнота заставила привал плавно перейти в обустройство лагеря, а заодно научила переносить и холод, и усталость, в пусть и небольшой но мороз: -15 градусов по Цельсию. Нарубив лапника и уложив его на место уже прогоревших, специально разожженных для этого кострищ, успевших не только немного растопить верхний слой земли, но и чуть прогреть и высушить его.

Завалившись на наброшенные поверх веток плащ-палатки, как можно ближе друг к другу, и ими же накрывшись, создавали почти герметический конверт. Оставшиеся три курсанта для несения караула – все таки лес, да и потом служба, набросали сверху достаточный для сохранения тепла слой снега. Через пол часа все согрелись и сбившись гуртом, заснули, кроме нас, кто вызвался сам не спать ночью.

Рассредоточившись по периметру и соорудив небольшие «гнезда» – углубление, все трое на фоне вымотанности, начали почти сразу бороться со сном, неугомонным оказался только «Камень». Через каждые пол часа переходя к следующему, он поддерживая чем мог. К сожалению вестового с сообщением отправить возможности у него не было, рация не предполагалась, а мобильных телефонов не было совсем, поэтому он переживал: как отреагирует без предупреждения на задержку командование. На удивление все кончилось спокойно и без эксцессов, не считая зависти сокурсников.

Когда очередь дошла до меня, и он, откликнувшись на запрос пароля, заскочил в мою ячейку, то первый вопрос, который задал звучал совсем неожиданно:

– Ну что снайпер, как считаешь, удачную позицию выбрал для своей воинской специальности?… – Сон как рукой сняло:

– Никакую, товарищ старший лейтенант.

– Что собираешься делать?

– Менять… – А что еще можно было ответить? К тому же, один урок я уже получил и ночь пройдет не зря, а именно этого и добивался взводный, к тому же не давая нам замерзнуть или заснуть.

– Ну-ну, приступай, пол часа у тебя есть, если буду искать больше пяти минут, дам поспать 30… – И определив границы и ориентиры истоптанным курсантами снегом вокруг лагеря, исчез в почти полной темноте, лишь слегка, на близком расстоянии, размешанной отражающейся от снега луной, спрятавшейся за облаками.

Ради такого дела я постарался и через час уже дрых, так и ненайденный, но проявившийся сам…

В пропавшем сне и смерть резвится…

Возбужденный предвкушением завтрашнего дня организм никак не желал подчиняться режиму, а вот подъем из-за этого переносить никто не станет. Пошел второй час шебуршению в выборе удобной позы на узкой армейской кровати, но все тщетно. Кажется и Виталька тоже не мог уснуть – всему виной суета сегодняшнего дня, прошедшая в переезде из зимнего лагеря Луги в Питерские казармы и все, этому сопутствующее до самого отбоя. В протяжении всего дня суетилась чехарда в составлении списка убывающих завтра в увольнение, который менялся как придется и как получится.

Прибегать к могуществу будущего тестя не хотелось, да и самому было бы неприятным это выделение среди ребят, с которыми прожито уже четверть взрослой жизни и перемолото всякого разного, о чем я и подразумевать, будучи еще школьником, даже не мог. Это были мои соратники, мои братья, единомышленники и уже часть моей жизни, которая казалось, никогда не сможет отделиться или забыться. Души наши так скрепились, а сердца спаялись, что любое, даже небольшое отклонение в настроение любого из нас чувствовалось за версту, а любое желание, бывало, определялось заранее. Были моменты, когда мы молчали целыми днями совершенно не нуждаясь в разговоре, понимая все по взглядам. Правда потом прорывало – мысли все же требовали выплеска и обсуждения, но это особенная необходимость, скорее даже потребность проверить или найти постоянно блуждающую рядом истину.

Вот и сейчас, только почувствовав желание друга, я присел на кровати, ощутив во рту привкус желаемого табака:

– Ннн-да, неплохо бы сейчас парочку затяжек, но

… хочется сделать приятное Ийке, да и бегать тяжелее стал… – Пробурчал я себе под нос, размышляя вслух, и уже обращаясь к ворочающемуся, на стоящей через проход койке, Виталику:

– Ладно Витальсон, давай топай к писарю, пусть раскрывает свой волшебный шкафчик, может чайку сварганит – хоть с «таком» попьем… – Елисеев, уже на ходу, в одних труселях по колейно, обещающе кивал, таща за собой прицепившуюся к тапочку портянку – великое изобретение не известно кого, сохранившее бесчисленное количество здоровых ног от разных болячек и мозолей, правда с одним условием: умением их повязывать. Кусок болтающейся материи зацепился и за вторую ногу, что повлекло сначала грохот падающего тела, а затем гром разразившегося смеха – добрая половина роты словно специально еще бодрствовала, будто выжидая этого момента.

Мой друг был одним из первых по успеваемости, в прекрасной спортивной форме, очень ловким, сноровистым и сообразительным, а если подумать, то и почти без каких либо отрицательных качеств – не то что бы идеал, но все же. Мы не просто были сыновьями офицеров, но военных проходивших вместе службу в одном из отдаленных гарнизонов Союза, а потому знавших об этой службе много такого, что не бывавший в этих военных городках знать, а значит и быть готовым к специфической службе там, не мог. Нас многое связывало еще со школы, мы вместе посещали стрельбище с отцами и без, уничтожая нескончаемые боеприпасы, особенно когда в воинской части перед списанием возникал их переизбыток, вместе ходили в походы, вместе хулиганили, и одинаково за это отвечали.

Внешне, чуть выше среднего роста, с курчавящимися волосами, со всегда вьющейся челкой, тонкими чертами лица, быстро юркающими, очень живыми карими глазами и накрывавшими их густыми, почти сросшимися, бровями. Он не производил своим телосложением впечатления отменного спортсмена, скорее худощавый, с подробно прорисованными необъемными мышцами, натянутыми на тонкую казацкую кость. Сутуловат, походкой подобен обезъяне-переростку, передвигающейся на задних конечностях. С каждым шагом немного пружинисто приседая, не поднимая головы, но уткнувшись взглядом под ноги, он умудрялся замечать больше крутящегося во все стороны.

Добавляли картину кисти рук, больше среднего размера, с увеличенными узелками-суставами и огромными чрезмерно выпуклыми, всегда чистыми, ногтями, и худые, с приемлемой кривизной, покрытые длинными густыми волосами, ноги. При этом почти впалая грудь была совершенно чиста от растительности, начинавшейся только от кадыка к вискам и носу. Эта лицевой волосяной покров имел одну особенность – необходимость бритья дважды в сутки, иначе, все что она очень быстро покрывала, принимало жуткий вид постриженной обувной щетки.

Сегодня Виталик побриться вечером не успел, потому мелькал по коридору казармы именно в таком, только что описанном виде, издали действительно напоминая примата в трусах, майке и тапочках.

Я уже подходил к каптерке, когда ощутил какую-то необычность повисшей тишины. Взглянув в проем двери, увидел застывшие лица и испуганные взгляды, направленные на какого-то не знакомого и со странным, серо-синего цвета, лицом человека, с глазами на выкате. Поначалу казалось, что он опирается о шкаф, но через секунду стало ясно – просто оседает и всем своим видом молит о помощи, но почему-то молча.

Странное дело – никто даже не шелохнулся, застыв, словно окаменевшие статуи, за момент до этого увидевшие голову Медузы Горгоны и воплотившие своим видом оживший ужас, по всей видимости еще не понимая сути надвигающейся беды.

Как странно порой бывает: человек видит и дает себе отчет в происходящем, мало того, четко знает, что нужно делать, умеет это, но… В данной ситуации то, что предпринял я, смог бы сделать почти каждый, но не сделал.

Совершенно очевидным были приметы асфиксии[10] и наверняка из-за попадания инородного тела «не в то горло». В его взгляде еще мерцало сознание, хотя надежда висела всего на одном волоске. Четко выделяя каждое слово и стараясь сконцентрировать силы парня почти криком, акцентировано пробасил:

– На счет «три» сильно выдыхай! Понял!.. – Он понял, хотя уже почти терял сознание, да и выдыхать было почти не чем. Обхватив сзади, уже слабеющий организм в районе диафрагмы, насчет «три» я резко сжал грудную клетку, выбив тем самым часть оставшегося в легких воздуха, который с неожиданным для всех шумом и хрипом вырвался наружу, а затем с тем же звуком с жадностью, перемежающимся с кашлем и рвотой всасывался, изголодавшимся по воздуху, телом. Ощущая даже физически взгляды уважения, признающих мое превосходство и чуть улыбаясь общей, до сих пор, растерянности, поинтересовался:

– А кто это?… – Оказалось каптенармус, которого все называли «Адаптацией» за его способность моментально приспосабливаться и изыскивать в любой ситуации лучший и наивыгоднейший для себя вариант.

За минуту до этого допивая чай с домашними плюшками, смеясь очередной рассказываемой истории, он от неожиданности открывающейся двери, свалился с качающего на двух ножках стула и как следствие, спонтанно сделал вдох, со всеми неприятными последствиями. Теперь проявляющиеся черты были узнаваемы, как в общем-то и повадки этого забавного персонажа. Весь в соплях, красный и икающий, он по прежнему сжимал в руках надкушенную плюшку, даже умирая блюдя свою собственность:

– Леха, ну…, ну теперь…, ну…, ик-ик, короче дверь для тебя всегда открыта…, ик…, ик…, че хочешь: портянки, сапоги… ик…, ты мне теперь брат!.. – Говорить ему было сложно, но нужно, правда, кое о чем произнесенном, он кажется уже начал жалеть, осознавая возможность убытка, а потому я, решив опередить, предложил, для начала напоить хотя бы нас с Виталькой чаем и поболтать, пока не накроет сон.

Его помощники засуетились и через пять минуть развалившись на, свернутых в рулоны и уложенных в стопку, матрасах, мы с дружком наслаждались крепким «байховым», причем не выпрошенным, а честно заработанным, чаем. Лести и заслуженным похвалам не было конца, но скоро разговор плавно перешел к более серьезной теме, «Адаптация», все не унимался и уже завалил нас в виде презентов разным, впрочем явно нужным, хламом:

– Лех, ну теее правда прет в спасении жизней, видать на роду у тебя написано человечество спасать, как ты с такой прухой в армейку подался, здесь же убивать, а не спасать надо… – Все это смачно разбавляя матерцой и бурной ожившей жестикуляцией, Андрей, а именно так звали спасенного, уже по своему обыкновению старался хохмить.

Чуть отхлебнув, Виталька кратенько рассказал о спасенной мной еще в школе утонувшей и бывшей уже, на момент обнаружения, без сознания девочки. И все это несмотря на то, что сам я не умел тогда плавать. Дружный хохот вызвал факт получения двойки по математике на следующий день, причиной чему послужила испорченная водой тетрадка с домашним заданием, на которую случайно положили уже ожившего спасенного ребенка, хотя кажется я сам еще не совсем осознавал тогда своего поступка, но сделал это автоматически, как бы выполняя свой долг.

Одноклассники попытались объяснить и рассказать учительнице о случившемся, но преподаватель был неприступен:

– Ну вот ее спас, а себя не смог… – Хороший и справедливый человек, хотя часто поступала жестко, по всей видимости по-другому с нами было и нельзя. Военный городок, родителям часто не до нас, а у многих вообще одни отцы, а потому мальчишеские коллективы перепробовали многое из запретного, почти все курили, были знакомы с алкоголем, правда границ не переходили, исключение составляли моменты стычек компаний разных классов школы или с местным населением, что давало серьезную школу сплоченности и привычку не бросать в беде, а стоять до конца друг за друга.

Со временем все забылось и уже по окончании школы Валентина Васильевна, а она вела из-за нехватки преподавателей, и физкультуру, и русский язык, и литературу, отозвав меня в сторонку посетовала на невнимательность при письме, и риторически озвучила:

– Алексей, ну что с тобой делать, вроде бы не хулиган, отец – просто пример для подражания,… ну как ты можешь так невнимательно писать, ведь вроде бы и грамматику знаешь – видно, а… в общем содержание сочинения у тебя, как всегда великолепно, быть тебе писателем… Я тебе не как обычно за содержание «пять», а за грамотность «два» поставила, а «пять»/ «четыре» и общую – «пять», все таки выпускные экзамены. Очень прошу, оправдай мои надежды… – Я поблагодарил, удивившись такой милости, и конечно пообещал все на свете, не забыв предположить, что возьму женой отличницу, которая и будет делать ту часть работы, где необходимо применение знание грамматики, орфографии и лексики.

* * *

Вопрос необходимости лишения людей жизни поднялся как нельзя вовремя, и быстро завоевал интерес каждого из присутствующих. Немного подумав я постарался парировать:

– А что, неужели совмещать это невозможно – и спасать, и убивать. Мы массу примеров знаем, где на, войне… да ладно, хорош…, и командиров спасали, и гражданское население, и специальные операции, и вообще! Андрюх, помнишь, что «препод» по тактике сказал: «Зачастую наша жизнь будет зависеть, причем прямо пропорционально, от количества уничтоженных в боевом соприкосновении с противником солдат и офицеров противостоящего врага. И, конечно, от того, как мы это умеем делать экономично и эффективно» – короче…, чем больше ухлопал, тем живее остался!

– Тебе хорошо говорить, ты вон, чуть не с двух рук с Елисеевым палишь и даже попадаешь. Хотя, в наше то время, нам кажется только трупы собирать и уничтожать – кнопочку нажал и миллиард к Богу отправил – как бы только среди них не оказаться.

– Кто знает, может лучше и оказаться… – Виталька все это время молчал, и явно представлял себя то на моем месте, то на месте «Адаптации», и только выпив стакан чаю, отошел от впечатлений:

– Я вот посмотрел, как ты Андрюх, чуть было не «крякну», и признаюсь – ну очень мне не хочется выглядеть, как ты только что… Вообще не вериться, что умру когда-нибудь!

– И мне!

– И мне!

– Ааага, только стоит появиться эпидемии…, как в прошлом году…, этого…, «поносного» гриппа,[11] так все училище с горшка не слезало, аж коридоры засрали, не успевая добегать до туалета. Я сам, помнится, 10 кг потерял, чуть не умер… – нееее…, все мы смертны!

А кто не верит, что пуля и его убить сможет, вооощщще дурень, потому что точно когда-нибудь убедиться в этом захочет… – Действительно, даже несмотря на только что произошедшее с Андрюхой, в собственную смерть не верилось, правда, я бы сказал, что скорее не понималось или, еще точнее, не принималось разумом – какая-то не адекватность этого понятия могла быть уместна где угодна, но не в армии, куда попадают через присягу, в которой говориться четко и ясно: «… не щадя самой жизни…», что я и озвучил.

Сказанное произвело впечатление, и народ полез искать текст самой присяги, хотя почти каждый помнил ее наизусть, а заодно и уставы. Азарт перестал быть контролируемым, не спящие или пробуждающиеся подходили, кто-то поняв о чем идет полемика, уходил, считая её, кто не нужной, а кто преждевременной темой, говоря:

– Не для того войну выиграли…, партия не допустит, да и потом, у нас лучшее в мире вооружение, и самая лучшая армия! Да мы кому угодно ж…у не только на Андреевский, но на любой флаг, порвем!

– Ага, а рвать то ты как собираешься – шапками?! Тоже мне вояка – воевать придется по настоящему, а если думаешь отсидеться…, хотяяя…, ты то можешь, со своим батьком в Москве…, топай, топай, дай послушать… – Старались голос не повышать, но вычитанное и вспомненное наизусть, выстраивало странную картину, выглядевшую следующим образом: чего ни коснись, нужно либо погибать, либо «до последней капли крови «. Старшина, и по возрасту старше нас всех, и прошедший Афган, и по большей части всегда молчавший, неожиданно заговорил:

– Когда идешь умирать, совсем не думаешь об этом, даже когда сраться в штаны начинаешь. Только боишься, перебарываешь и увлекаясь опять забываешься. А веру в свою неуязвимость теряешь, когда патроны на исходе, даже разрывы падающих выстрелов от гранатометов бахают сильнее. Одно могу сказать – в смерти красивого ничего нет, и все эти слова и мемориалы…, мать вашу…, просто каждый выбирая свою дорогу и обязан не только знать, но и понимать, чем она может закончится…, хотя о последнем обычно…, пидоры…, предупреждают, но убедить забывают… – Авторитет этого человека был для нас непререкаем, особенно в этой области, многие задумавшись, вскоре разошлись.

Прежние же, кто начинал разговор, постепенно перешептываясь, пытались придти, хоть к чему-то. Я достал книгу Урланиса, недавно взятую в библиотеке «История военных потерь», привел несколько цифр, некоторые из которых поражали, но в основном говорили о том, что чем технологичнее вооружение армии, чем совершеннее техника и ресурсы государства материальные и людские, тем меньше нравственность в уничтожении друг друга и больше наносимый урон врагу…, хотя кто знает враг ли он, который соответственно тоже, дремать не собирается. А если еще представить что грядут военные конфликты, состоящие из точечных ударов и ковровых бомбометаний, где никакой избирательности и милосердия нет, то совсем грустно становится. Хотя наверное главное, чтобы свой народ убивать никто не начал…

– Окружить и уничтожить; расчленить и уничтожить каждую часть разъединенной группировки противника; заманить на минное поле; сконцентрированным огнем уничтожить головную машину, затем замыкающую, и после методично уничтожать живую силу и технику – куда не сунься, везде уничтожать!!!.. – Проснувшийся и припершийся большеголовый «Бах», отпил из предложенной кружки и с полуприщуром не привыкших к свету глаз попытался подытожить:

– А че вас, парни, не устраивает, жалость что ли проявляется к непримиримому врагу…, так пойду завтра к замполиту, он быстро нюни подотрет! А уставы, господа офицеры, кровью пишутся и призваны уменьшить ошибки и потери, приведя нашу доблестную… к победе… – Тут я уже не стерпел:

– Да неужели ты думаешь, что кровью они пишутся только у нас, или кровь наша особенная?!

– Ты че, Шерстобитов, забыл кто ты? Ты же комсомолец, а я коммунист! И мысль твоя совершенно правильная – кровь у нас особенная – русская…

– «Бах», ты часом не в замполиты собрался, или забыл сколько этой «особенной» поля поливали?… Мы вообще сейчас не о том… Ты вот, скажем, прямо сейчас умереть готов?… – Он застыл, как будто перестал слышать, набрал полную грудь воздуха, и выдохнул:

– С одной стороны…, вроде готов, а с другой…, блииин…, че-то пожить хочется, да мне кажется вот так неожиданно никто не готов…, правда коммунист всегда обязан быть готов…, а ты это к чему?

– Да к тому, что все сдохнем, рано или поздно, но в отличии от других, мы, друг мой, должны стать профессионалами умерщвления и умирания, причем и того, и другого в любую минуту и по приказу, а ты говоришь: не готов! Мы кажется все не понимаем, что обязаны уметь, к чему и должны готовиться!.. – Бах чесал отлежанную щеку, совершенно точно понимая о чем речь и именно поэтому ответа не имел, по одной причине: он был не просто не готов расстаться с жизнью, но даже вообще серьезно об этом никогда не задумывался.

Я же пришел, уже засыпая, к неутешительному выводу, что даже мы с Виталькой, знавшие не понаслышке от своих отцов, а они кое-где пороху понюхали и кое-что порассказали, да и жизнь в военных гарнизонах тоже кое-какое понятие дает, подошли к поступлению в военное училище не совсем понимая смысл того, что это с самого первого шага есть САМОПОЖЕРТВОВАНИЕ, странным образом совмещенное с постепенно прививаемым умением и пониманием необходимости убийства, причем эти грани необходимого, зачастую, определяются не тобой, а командованием, ты же как хочешь жертвуя своими подчиненными, стараясь уменьшать потери, уничтожаешь других, якобы защищая третьих.

Зачастую понятие Родина пытаются сравнять с понятием тиран или небольшое общество, владеющее властью над остальными, а ведь даже церковь, говоря, что власть от Бога, подразумевая именно «власть», а не человека ею пользующегося, допускает борьбу с этим самым тираном и даже с оружием в руках, причем, начиная еще с периода феодальной раздробленности… И так – смерть…

Вопрос этот, а точнее эти вопросы, настолько захватили наше сознание, что почти все занятия следующей недели начинались с озвучивания их преподавателям, чем вводили далеко неглупых и опытных людей в некоторую растерянность. По всей видимости тема была признана важной и через месяц были прочитаны лекции, в том числе и каким-то заезжим московским ученым, вызвавшими, кстати, кроме интереса и бурную подготовку материальной части, как перед любой комиссией.

Так вот, все они говорили о имевшей место, и кое кому нравившейся, версии выживания человечества, по которой полезно иногда оздоравливать прививками войн мир, о перенаселенности, приводили разные цифры, скажем населенности Европы в 12 веке всего тремя миллионами человек и так далее, а сегодня в сотни раз больше, чем нас совсем не удивили, ибо мы тоже подготовились.

Все эти слова имели целью, убедить в редкой возможности огромного количества жертв, но разумеется не за счет населения СССР, и не стараниями его, но империалистических стран, прямо таки нацеленных на уничтожение себе подобных, во что верилось и что давало свои плоды.

Добивали специально привезенные фильмы, оставляющие все что угодно, кроме понимания, как люди такое могут делать?

Постепенно осознание неизбежности смерти приходило, в конце концов нет ни одного писателя, который не упоминал бы о ней, нет ни одного человека, который в свое время с ней бы не сталкивался еще при жизни, я уже молчу о периодической печати с новостями из-за рубежа и некрологами. Добавляли перца всякого рода армейские учения с употреблением как холостых, так и боевых патронов, отмечались в лучшую стороны те лица и подразделения, которые подходили с осознанием и пониманием сохранения своих подчиненных и уничтожения чужих. Многое под час очень походило на настоящее, особенно убеждали взрывная волна и оглушающие ушные перепонки взрывы, мало того, обдающие жаром и грязью. Многое помогали уяснять и хлорпикриновые камеры, где не очень подогнанный противогаз или отсоединенный шланг от его фильтра, напоминали, что человек смертен.

Даже если у тебя самого все было нормально, рядом обязательно находился разгильдяй надышавшийся газом и уже через минуту облевавшись, кашляя, совершенно без сил, со слезящимися глазами и вывороченными от распухания на изнанку веками и губами, лишний раз подтверждающий не защищенность нашего тела от, все более интенсивно придумываемых, средств уничтожения людей, пусть и противников.

Их относили в санчасть, хотя большинство все же не успевали хапнуть серьезной дозы, да и газ то так себе – ни одного смертельного случая.

Одновременно прививались чувства локтя, ответственность за принятие решения, от чего могла зависеть жизни многих, в том числе и твоя, и товарища. Постепенно отодвигалась та грань, которая и отличает человека не задумывающегося о смерти, не важно своей или чужой, понимающего и знающего о ней многое, а прежде всего то, что ты находишься зачастую в ее власти, с одной стороны избегая, а с другой пользуясь ей, как механизмом решения поставленных перед тобой задач, а может и спасения собственной шкуры.

Со временем многое стало привычным, особенно, когда начали превалировать специальные предметы в обучении, накапливающие знания и умения, а часто и представление применения на практике освоенного материала, понимание близости смерти, и не удивительно, ведь второе, а может и первое имя любого оружия – смерть! А человек, который не только им владеет, как частной собственностью, но и свободно, и привычно, как своей рукой – перспективно несет ее: неприглядную, некрасивую и неизбежную.

Красивой, а точнее величественной, может быть только дорога к ней, если это самопожертвование или неравный бой, или поступок, который мы привыкли охарактеризовывать как подвиг. Подробнее и ближе каждый из нас сможет об этом узнать в свое время, тогда она, глядя прямо в глаза бесконечно пустыми глазницами и ответит на любой интересующий его вопрос, конечно, если у него будет время его задать, а у нее желание ответить…

Глава вторая

Новое

«Да будет украшением вашим не внешнее плетение волос, не золотые уборы или нарядность в одежде, но сокровенный сердца человек в нетленной красоте кроткого и молчаливого духа, что драгоценно пред Богом».

(1 Посл. Петра Гл.3. 3–4)

Свадьба, крещение, венчание

Предполагает ли молодой человек или, аналогично, молодая барышня, кардинальные изменения жизни при появившихся отношениях, толкающих их друг другу в объятия? Разумеется, я говорю о серьезных чувствах и о серьезном подходе к жизни, подвигающих к слиянию двух душ и объединению в один, и не важно, оформленный союз или нет. Конечно, «не важно» на тот период времени.

Войдя в новую семью своей любимой, и страстно желая стать главой своей, тем более, не имея к этому препятствий, я начал задумываться о вещах, прежде меня не касающихся и даже не волнующих. Будучи воспитан в определенных традициях понятия чести и собственного достоинства, я всегда ощущал свое предназначение именно как защитника всего справедливого, близкого и родного, считая, что имя Алексей с древне – греческого неспроста переводится как «защитник» (а точнее – защитник страждущих). Сформированные принципы соответствовали этому, но познакомившись с семьей Ии, мне стало казаться, что основа понимания моих прав и обязанностей в образующейся семье, как неотъемлемой части этого мира, не совсем верна – очень удобна, проста, надежна, но не соответствует чему-то высокому, подходя к которому перестаешь понимать или точнее различать, казалось бы, поначалу кажущимися четкими границы нравственности.

Оказалось, что все дело в базисе мировоззрения, так сказать, в отправной его точке. Моя такая же, как и у отца – жесткая и самоубийственная в принесении в жертву, чуть ли не всех ценностей на алтарь долга. И если я принял на себя какие-то обязательства, то разобьюсь в пух и прах, но сделаю что должен, не взирая на препятствия и опасности. Но это все общие слова, пока ты не начинаешь понимать, что отталкиваться в определении ценностей, а соответственно и жертвования ими, можно от двух начал, истинное из которых только одно: материальное или идеалистическое.

Я был далек от церкви и вообще не обладал не только пониманием, но и хоть какими-нибудь основами начатков веры, если честно, то вообще не интересовался этим, считая не только не нужным, но и лишним, а иногда даже смешным. Однако, далеко не все так на самом деле.

Нина Ярославна оказалась верующим человеком, но верующим по-настоящему, то есть не требуя доказательств существования Создателя, и проявлялось это более всего в незаметности и ненавязчивости православия. Ее воцерковленность становилась заметной лишь в вопросах жизненно важных, а такое событие, как соитие двух душ, было более чем принципиальным. Но и здесь она проявляла скорее не настойчивость, и даже не желание убедить нас в необходимости венчания, а просто просила пойти на встречу ее просьбе, с надеждой на будущее прозрение.

Вообще, глядя на нее, я не мог заметить в ее существовании никаких следов человека постоянно посещающего храм, и постоянно находившегося в бдении или молитве. Внешне совершенно светская и мирская, лишь как-то по-особому светящаяся изнутри, и выглядящая гораздо моложе своего возраста.

Несмотря на то, что посещение церкви в этот период истории страны, а тем более для военнослужащих, не приветствовалось, я согласился, к тому же этого очень желала и моя невеста. Мало того, было решено венчаться этим же летом, во время моего отпуска, а женитьбу перенести аж на год, совместив с торжеством выпуска из военного училища. Это удивило. Ведь обычно многим: и родителям, и самим девушкам важен был штемпель в паспорте, но оказалось, что перед Богом это ничто, а вот блудное сожительство без венчания, страшный грех и страдают от него, прежде всего, детки, рождающиеся в нем.

Много удивительного услышал я во время подготовки к этому событию. Как-то Ийка, прижавшись, по обыкновению, к моему плечу сказала:

– Вот повенчаемся и уже никуда от тебя мне не деться!.. – Здесь мне вспомнилась фраза, сказанная сразу после подписания документа о заключении брака моего сослуживца с миловидной особой, сразу почувствовавшей в нем свою частную собственность и не сдерживающей своих эмоции в громогласном:

– Ну все, теперь мой! Мой, мой, мой – никуда не денешься!.. – Мне явно больше понравилось первое, причем каждый день приносил все новые и новые доказательства того, что взамен от меня никаких клятв не требуется, лишь попытка осознать насколько это серьезно для этих двух женщин, и того вполне достаточно…

* * *

Наступило лето, а с ним и обещанный момент, который должен был произойти в Рязани, от куда исходили корни моей возлюбленной по матери. Уже объезжая ее родственников, я нечаянно заметил опечаленные лица «Ярославны» и Ии, причина казалась, по их мнению, непреодолимой и заключалась в том, что я был не крещен, а как комсомолец и будущий офицер, вряд ли на это соглашусь.

Мужская половина нашего коллектива, на этом застолье, была представлена в том числе, и будущим тестем, и моим отцом, между прочем, махровыми коммунистами, причем в уже приличном подпитии. Ощущали мы себя непобедимой троицей, и все, что могло встать у нас на пути, даже не имело право называть «препятствием».

К этому времени было выяснено много подробностей, соединяющих нашу крепкую дружину, от заочно знакомых друг с другом папашек через многих сослуживцев, командиров и так далее – все же род войск ВДВ не настолько огромен, а места службы не столь многочисленны, до многих предпочтений, в которых нашлось достаточно общего. С третьего раза поняв суть и причину женской печали, было назначено:

– Еще по пееейййсят!.. – Что разумеется одобрено единогласно, принято на грудь стоя, после чего каждый из троих, в порядке старшинства произнес имя остальных двоих, дабы показать свою готовность к продолжению беседы, следующим образом:

– Леха!.. – Буквально одновременно я был удостоен чести, того, что и моему имени есть место в этом триумвирате:

– Аааццыы! Готов на все, что не замарает честь мундира…

– Во, во… Поэтому сними, ииии…, вон…, отдай что бы повесили, а то мало ли чего… – Такое мог сказать только мой отец, совершенно незнающий моей расчетливости – не удивительно, это была чуть ли не первая наша совместная «проба сил». Справедливости ради надо заметить, выпивать вместе – не выпивали, а вот в состоянии «неподъемности» друг друга по разу видели, причем он меня еще в десятом классе (ну… всякое бывает). На что среагировал мудро. Увидев меня с лицом нездорового вида, поинтересовался, протягивая заботливо приготовленный коктейль, подействовавший действительно облегчающе:

– Выпивать что ль начал?

– Неее, просто не рассчитал.

– Научить что ль? Ведь стыдно перед товарищами.

– Нееет, яяя среди них последний, кто хоть что-то помнит.

– Другое дело, но знать тебе кое что надо.

– Угууу – неужели пить вредно… Это что ли?

– Если в меру – нет. Другое: не алкоголь должен управлять тобой, а ты им. Сможешь?… – Вообще то я не очень тогда понял эту фразу, к тому же эта детская бравада перед сверстниками иногда уже и после окончания училища, пропускала мимо контроля пару-тройку рюмок, да и какой контроль на редком отдыхе…

…Китель я конечно снял еще до этого, но наличие погон и на рубашке заставило, выполнить… и остаться за столом с голым торсом, благо за время учебы, принявшим, через постоянные тренировки очень приличную атлетическую форму. Оба старших офицера, пользуясь моим замешательством, потребовали наполнить свои рюмки и на моих, по всей видимости, с осуждающим взглядом, глазах, опрокинули «очередную», с привычной уже проверкой присутствия друг друга:

– Лева!

– Виктор!.. – С ударением на «О», потом перевели уже полупрозрачные глаза на меня, сглотнувшего густую слюну, и кто-то из них продолжил, с дополнениями и вставками другого. Женщины слушали, уже улыбаясь ребячеству мужчин и шепотом спрашивали у моей мамы, чем это обычно заканчивается, на что получили ответ в виде пожимания плечами и фразой:

– Могут и на полу, чуть ли не в обнимку улечься – чем не постель… – Речь начал мой батя, Ильич вторил мощным эхом:

– Сынок!.. – И получив от будущего тестя поддержку в виде кивка, продолжил:

– Так вот…, этааа…, сын, как мы уже сказали, а наааше слово ЗАКООООН!

– Ззаакооон!

– А потому… – Снова посмотрев на тестя, и снова получив поддержку и одобрения в виде кивка, только сейчас более глубокого, молвил далее:

– А потому сдааавайся…, в смысле крестись, благословляем… вона как…, мы прикроем…

– Лева! Друг…, прииикроем… – И поцеловав его в лоб, Ильич упав головой на положенную между тарелок руку, практически сразу начав засыпать, прошептал на последок:

– Вот это парень… – Батя, посмотрев на «подранка», поднял брови, окинул взглядом присутствующих и покачав головой из стороны в сторону, констатировал:

– Потериии… неее восполнимыеее… угу… обмоем и то, и… это, а то… – Вдруг споткнулся о взгляд супруги:

– Танюшь…, любовь моя…, вввееечная, ну в коем веке… Лешка, смотри как вырос, ужеее с баааатю ростом…, женится в смысле. Леха – «огонь»… – «Пальнули» по дикому, как из засады, то есть неожиданно для всех, пока не отняли глубоко початую стеклотару, и тут же кинулись добивать лежащее на тарелках…

Двоюродная бабушка Ии, одинокая пожилая женщина, потерявшая в молодости мужа, и до сих пор хранившая ему преданность, очень верующая и добрая, не имевшая детей, несмотря на все испытания, выпавшие ей, с надеждой предложила стать именно ей моей крестной матерью, мало того, и помочь устроить все быстро… Послезавтра мы все вместе стояли у лестниц храма, оказавшегося в самом центре города, в ожидании не совсем понятного действа, но почему-то, все-таки, осознаваемого очень нужным и важным. Моя нервозность передавалась и отцам, женщины же были и так серьезны, и про себя, шевеля только губами, читали какие-то молитвы…

…Слов нет, настолько все было красиво, мурашки пробегали по всему телу, батюшка казался недосягаем в своем величии и одновременно преклонении не только пред Господом, которому служил беззаветно, но и перед теми, кого крестил, объяснив потом, что сразу по крещению крестимые чада чисты, яко дети малые, правда грешить начинают прямо по выходу из храма, но на то и воля Божия.

Солнце мягко ударило, как-то по свойски, не ослепив, а будто показав возможности света – всего лишь отблеска, того Великого, который и ангелы переносить не могут. По одну сторону от меня шел протоиерей Александр, проводивший службу, невозможно высокий – больше двух метров ростом, радушно улыбающийся, в белом подряснике, подхваченном вязанным пояском. Аккуратная посеребренная годами, постом и трудами во славу Божию, борода, вторила длинным седым волосам, не совсем совмещавшимися с казавшимся не старым лицом, или точнее, будто не стареющим лицом, выглядевшим лет на сорок, но более всего впечатляли глаза, выделявшиеся фоном полупрозрачной кожи лица постоянно постившегося человека.

Глаза искрились добротой ко всему, что попадалось ему на пути, взор его не был горделивым или спорящим с другим, напротив, встречным взглядом он выражал покорность и какую-то глубину неизбежности, которой не в состоянии сопротивляться, и которой был рад. Лучащая искренность проникала до самой глубины совести и заставляла склонять свои глаза пред этим старцем. Другим он был в храме: голос мощен и глубок, все читаемое им, произносилось нараспев и казалось нескончаемым. Слова настолько густы, но бархатны, что слышалось будто это не его анатомические особенности голосовых связок производят изменения с выдыхаемым воздухом, но сам глас Божий попадает сразу в сознание, минуя всю физику живых и неживых тел – этому способствовала и акустика помещения, которое просто помещением язык не поворачивался называть. Все говорило о серьезности и настоящности Его Хозяина и о Его невидимом присутствии здесь…

… По другую руку, прихрамывая на правую ногу, сияя улыбкой спускалась бабушка Лидия, тоже иссушенная постами и очень сдержанным образом жизни. Она только обрела сына, и теперь могла молиться за мою душу, так как стала самой ответственной за нее здесь, на земле. Она старалась, хоть и ненастойчиво, но точно донести до моего, как она говорила, пока спящего разума, смысл происходящего.

Два насупившихся полковника с полными «иконостасами»[12] на груди, вот уже как несколько часов парились под солнцем, совершенно не понимая почему их, при всей их заслуженности, не пустили внутрь собора. Оба начитанные, с далеко зашкаливающим уровнем своего интеллекта от усредненной нормы признанного в армии, но сбитые с нормального восприятия ко всему церковному, поняли только одну причину и посчитали ее достаточной, но все же обидной. Так звучали объяснения батюшки:

– Отцы мои, по уставу Матери Церкви на Таинстве Крещении могут присутствовать только крестные родители крещаемого. Ну поймите Вы, братья – это же одно из семи Таинств… – Мягкий голос священника звучал гораздо мощнее дуэта военных, но они не унимались:

– Да у нас допуски почти ко всем уровням секретности, да и не можем мы его во враждебный лагерь одного пустить, вдруг увлечется, товарищ, ну давайте хоть одного из нас… – Все было тщетно, баррикады неприступны, а потому пришлось господам офицерам ретироваться на время восвояси. При полном параде по кружке пива старые вояки позволить себе не могли – честь мундира не позволяла и мучились в сухомятку, под руку с женами, Ией и еще одной бабушкой – Вероникой. По всей видимости, взятые во «вражеское» кольцо, они были вынуждены выполнять любые условия, чем доставляли истинное удовольствие слабому полу, в данный момент, оказавшимся сильнейшим! Но нам ли, мужикам, быть в печали – всегда отыграемся. Тем более, что впереди заслуженный банкет…

Отче, по окончанию Таинства, подвел нас к отцам, и со словами:

– Ну что отцы – командиры, принимайте чистого со щитом Божиим и иии… Господь с Вами!.. – Улыбнувшись, собрался было уже уходить, как женская часть коллектива вцепилась, не желая отпускать, безапелляционно наступая с приглашением к застолью. Мужская же засопела, памятуя об ограниченном числе звенящей посуды, пока еще полной и, вообще-то, в принципе противостоянии со служителем церкви, с точки зрения членства в партии:

– Куда вы его к нам, ваш отче поди и чин офицерский в КГБ имеет, так ведь, отче?!!!.. – Совершенно не смутившись, и по всему видно уже привыкший к подобным выпадам, с каким-то сожалением и стыдом протоиерей произнес:

– Эх отцы, отцы, пред Господом я еще и не ефрейтор по вашему, а вот в войну до майора дотопал…, вот в ваших же войсках, а опосля единственно где прижился, только в монастыре. Это после, оттаял…, там и…, ну в общем…, все сослуживцы на поле брани остались, а я вот здесь молюсь о душах их, только слаб и ничтожен…, да ничего, Господь милостью Своей не обошел – справимся… – И показывая на бабушку Лидию, добавил:

– С такими вот солдатами и до Райских Врат с Божьей помощью дотопать можно… – Совершенно ошарашенные услышанным, с открытыми ртами, стояли не только офицеры – десантники, но и их боевые подруги, по старому, шутливому «Табелю о рангах», имеющие на одно звание выше свои мужей. Прорвало всех одновременно и через пол часа, позволив батюшке соблюсти все подробности, его заносили, чуть ли не на руках в квартиру с накрытым столом и снующими вокруг него родственниками…

…Батюшка уже знал о предстоящем венчании и предложил свой храм для этой миссии, обещаясь и день занять только для нашей пары, хотя не так уж это и часто происходило.

Подбор дня венчания оказался делом нелегким – не в каждый можно получить Божье благословение на соединение пары в семью, мало того, услышанное в виде правил одного из «Домостроев», писанного еще при ранних Рюриковичах, какого именно батюшка запамятовал, где говорилось, что венцы эти мученические и отвечать за них каждому пред Богом придется, но это там в Царстве Небесном, а здесь, отказаться от него, то есть изменить в блуде – значит убить! Правда озвучив, с хитринкой посмотрел на реакцию каждого из нас, молодоженов, и констатировал:

– Крепкая семья будет, и очень правильно что задумали сначала «под венец», а затем свадьбу играть – блуда избежите… – душеспасительное дело…, а чтобы и не было… этого самого…, впредь молиться за вас стану, хотя кажется…, а… все равно стану… – И перекрестив стол, прочитав молитву, осеня и себя крестным знамением, причмокнув губами, опрокинул «граненый», наполненный почти до краев. Раздавшийся у всех выдох изумления, от произведенного впечатления, заставил священника растолковать предпринятое:

– Вот так, братия и сестры…, вот так обстоит дело: или два стаканчика, и стоп, или держись – «сорвутся кони», и от матушки потом нагоняй получать. А ведь бесу…, ему что… – Перекрестившись и пошевеля губами:

– Спуску давать никак нельзя…, ни-ни…, что бы он тобой управлять не начал…, потому больше нельзя… Ааа меньше не получааается…, ха-ха-ха…, после старой контузии, все что меньше стакана – к головной боли. Так что норма – ровно два, за то и матушка не спросит.

– Отче, так ведь это ж целая бутылка!

– И то правда, гм… – кому бутылка, а кому чекушка здоровья, мне вот почти 80, а я еще ни разу до обморока не пивал, о как…, родные мои… – Обращение его было к проникшимся к нему уважением, полковникам, которые выпили меньше, но устойчивость теряли быстрее, уже третий час они ловили каждое его слово о пережитом прошлом и о переживаемом настоящем, но рассказываемое с точки зрения верующего, мало того, священника, хоть и с позиций мировоззрения сегодняшнего человека, но дважды остававшегося единственным живым: первый раз из взвода, второй из целой роты.

Он считал это Божиим Промыслом, но не имеющим ничего общего с понятием о везении мирском, называя это милостью Божией и даже даром какого-то испытания. Не потому, что жизнь его продлилась, а потому, что ему грешному, Господь дал возможность искупить свои грехи, хоть и тяжелым, порой и не подъемным служением Ему же, но дал… А тогда, в дни гибели его товарищей, Он вознес к Себе лучших, оставив именно его на отмаливание грехов своих и содеянного ушедшими в мир иной однополчанами, из быстро проваливающегося в забытьи мира дольнего.

Воин же для него, как и для Бога, есть особый человек и не одного, из встретившихся у него на пути, он без молитвы не пропускает, вот и о нас всех молиться непременно будет. А что до нашего отношения к воцерковлению, так всему свое время, но не для всех – для избранных. Еще долго говорили, но больше слушали – необычайность услышанного, завораживала, а четкие акценты, удивительно вовремя расставляемые священником, многое водворяли все на свои места, с позиции которых, все материальное уже казалось не существенным, а многое сделанное в жизни – минимум странным и не нужным.

Но так казалось сейчас, завтрашнее утро покажет, что проповедь этого возвышенного, не только воззрениями, но поступками своей жизни, человека, взвалившего на себя далеко не всем понятный труд спасения душ, действовала сиюминутно, правда оставив, где то глубоко на сердце зарубки, которым суждено когда-то проявиться широкими и глубокими рубцами, на которых, как на вспаханной, а после ухоженной плодородной земле взойдут всходы, угодные Господу…

Ничего не бывает просто так, все имеет свои последствия, как и причины, но не в нами предполагаемое время, а для нас, с точки зрения Спасителя, наиболее подходящие…

Новый день начался как всегда, и стал лишь очередным среди нанизывающихся на спираль времени, в проторении каждым, как ему кажется, своей дороги. Моя привела меня через венчание на седьмой день после моих крестин, счастливейшим человеком, находящимся в состоянии прибывавшего в отпуске, но и здесь набиравшего обороты к привычности военной жизни, молодого человека. Я был молод, счастлив, любил и был любим… – я был!..

* * *

Проходил последний год ношения курсантских погон, пролетевший незаметно, но бурно. Дел было масса, как и эмоций, из которых основную часть дарила Ия, необычная женщина, необычный человек, словно спустившийся с небес, для какой-то непонятной пока миссии, ангел. Все было настолько хорошо, что я начал побаиваться каких-то перемен, которые смогут нас разлучить. Я от куда-то знал, что этого не случится не по моей, не по ее вине и, тем более, не по желанию кого либо из нас. Мы слились, как два ручейка, образовавшие собой реку, несущую свои спокойные воды, что бы когда-нибудь дать поначалу небольшое ответвление, возможно и не одно, но никогда не разъединяться, а просто испарившись в миг, подняться на те небеса, где больше ничто и никогда не сможет нас разлучить.

Венчание!.. Таинство – красивейшее и торжественнейшее из всех действ, проходившее в одном из старейший и больших по размеру храмов, древнего города Великой Руси, и оставило одно из самых мощных впечатлений в моей жизни. То, что пронизывало нас с Ией, осталось теплыми соединительными шовчиками на эфирных телах сросшихся навсегда душ. Мы стояли друг возле друга и нас некоторое время разъединял солнечный луч, словно целый столб, бьющий через одно из верхних окон, света. Касаясь друг друга кончиками пальцев, через которые, изредка пробегала искорка, но не тока, а какого-то приятного возбуждения – я и она, вместе мы вливались в нечто бесконечное.

Улыбки, но не от смеха, а от переполнявшего нас восторга, не сходили с наших лиц, особенно после появления над нашими головами корон – венцов. Венчальные кольца при касании кожи на пальцах обжигали и думалось, что попадая на свое законное место, они привариваются на всегда, и как оказалось, снять их можно лишь распилив пополам, чего я никогда не хотел, и что выдавило в свое время из меня последние силы, которые правда вернулись, и вернулись, что бы ощутить на себе чудо, но это будет не завтра и не через год…

Столб же света, по началу разделяющий нас, в момент чтения какого-то важного псалма, неожиданно рассеявшись по полу храма, объял и захватил ее и меня, как уже нечто целое и неразделимое, не только освещая соединимое, но и согревая. Аминь.

Мне казалось, что одевая колечко, моя вторая половина светится, словно сама и есть этот самый свет, спускающийся с поднебесья куполов, освещая наш союз. Взглянув ей в глаза, я сгорел в их чистоте и утонул в глубине излучающейся умиротворенности и спокойной мудрости, тихо навевающей уверенность благополучия. На миг мне показалось, что в ее взгляде мелькнуло что-то, напоминающее мотив опасения, и именно за меня, но он исчез, став прежним.

Мне захотелось поднять ее на руки, крепко сжать, и заснуть, чтобы навсегда остаться здесь и сейчас… Затем мы взялись крепко за руки и прошли, как показалось целую вечность, уже не помню вокруг чего, а последующее растянулось в одну приятную мелодию, странно по тембру напоминающую голос батюшки, поддержанный, стоящими на клиросе певчими, они тоже выглядели ангелами…, почему тоже – да потому, что еще один человек, совсем рядом со мной напоминал мне это существо. Напоминал? Но ведь я ни разу их не видел. И все равно он, Ангел, был рядом…, и это она… – во всем белом, парящим вблизи с человеком в военной форме, которого выбрала себе в попутчики до конца жизни…, до конца жизни…, до конца своей жизни…

…Пролетели двенадцать месяцев, предоставив нам возможность, которую ждут все курсанты – «Золотую неделю», когда надев уже офицерскую форму, но без кителей и фуражек, на целые семь дней оставив на плечах курсантские погоны, имеешь право щеголять в начищенных хромовых, шитых на заказ, сапогах с характерным форсовым скрипом, от которого, не только распирает, но и мурашки по спине пробегают.

В эти дни можно не опасаться вечно охотящихся патрулей, сегодня они первые «отдают воинское приветствие», обращая внимание лишь на вопиющие нарушения, но не делающие кроме замечаний более ничего. Это был период подготовки к двум главнейшим событиям в моей жизни: выпуску из Высшего Военного Учебного заведения, и конечно, свадьбы.

Последнее хоть и казалась действительно важным событием, но имевшаяся уверенность в, более чем, достаточности венчания, которой я поделился с супругой, была поддержана полностью, но правила есть правила. Да и из-за отсутствия штемпелей в наших документах командование посматривало на уже почти лейтенанта несколько косовато.

Наша свадьба ничем не отличалась от таких же офицерских, где основными цветами были цвет морской волны от парадных кителей гостей, и белого, бликующего от платья, уже жены – Ии. Весь взвод был приглашен, и лейтенантские, шитые золотом парадные погоны, разбавлялись другими, более высшими чинами – сослуживцами отцов, сегодня гордившимися своими чадами и привычно руководившие и распоряжавшиеся.

Надо заметить, что офицерская свадьба, когда среди приглашенных мужского пола почти все носят военные мундиры, отличается особенным шиком и блеском. Молодая человеческая элита, с выправкой и гордостью носящая доверие целого народа, ощущающая свою избранность, где каждый хоть и многим похож на соседа, но все же индивидуален, закрепляет узы особого союза, в котором оба супруга отчетливо понимают предстоящие испытания и осознают свою роль выбранную сегодня. Это касается не только молодоженов, но всех, ибо у каждого для подобного Господом даровано свое мгновение.

Здесь все вместе порознь, но в едином кулаке, сжатом сильной дланью, мощь которой осознается внутренне и выплескивается эмоционально.

Такие дни не забываются, а такие события становятся вехами безошибочных ориентиров в будущей не легкой судьбе офицерской семьи, и дай Бог каждой такой благополучия, мира и радости, с пониманием, что придет день…

Никто не пытался ослушаться, а потому все прошло как по нотам, стройные ряды увенчанные аксельбантами сопровождали нашу пару от ЗАГСа, и мы проходя мимо осыпались, с двух сторон под рев, как положено, дружного «Ура», красными лепестками роз и чем-то белым, с сопровождением до самой машины – такой же белоснежной «Чайки», как и наряд невесты, непонятно, где взятой роскошной машины, удивительно красиво украсившей кортеж…

Крикам «Ура» сопровождался и каждый тост, как собственно и следующие за ними требования поцелуев. Шутливая попытка украсть невесту окончилась такой же шутливой «кучей-малой», в которой каждый желал принять участие, «битва» затянулась, чем мы воспользовавшись, удрали на 15 минут, уединившись в зашторенном советском лимузине, где нас никто не догадался искать…

Вновь наше такое же внезапное появление было встречено таким же внезапным «Виват» и очередным выстрелом шампанского с требованием наполнить башмачок невесты и исполнить мою обязанность – испить из него «до дна-с»! Разумеется преподнесенное пришлось выкупать, а выкупленное осушить и вернуть с поцелуем ножки на место. На следующий день стелька на туфлях немного отошла, а водитель «Чайки» потребовал доплаты за использование его автомобиля в качестве первого брачного ложа, за что получил требуемую сумму, и сверху еще червонец на лечение свернутой сразу после этого челюсти, за попытку оставить у себя подвязку от некоей забытой части туалета моей возлюбленной, из-за которой он и сделал этот, показавшийся ему удачным, вывод.

Ийка, сделала из этой кружевной вещицы, как память, украшение рамочки и вставила туда наиболее понравившуюся ей фотографий этого дня. Какую думаете? Конечно ту, на которой я стоя на одном колене одевая ей туфельку и целуя ее изящную, от середины бедра оголенную, в ажурном чулочке, ножку. Милое, и как все милое, дорогое – бесценное, как и все у любимой…

На том и можно было бы закончить повествование о счастливой паре, как принято во всех приличных сказках в стиле «по усам текло, да лишь по морде попало», или «жили долго и счастливо, а умереть забыли». Но…, так могло быть когда-то, если бы могло в принципе быть. Сия же история есть лишь предтеча того, вероятность чему минимальна до невероятности, но и «небываемое бывает».

Хлопоты

Мы замечаем что несем свой Крест, лишь когда начинаем ощущать Его тяжесть.

(Из тюремного дневника автора)

Приятные хлопоты с обустройством жилища – однокомнатной квартиры в Москве, обещанной нам родителями еще перед свадьбой, отнимали много времени, но воспринимались будто отдых. Принадлежавшая моему отцу с незапамятных времен, она все равно пылилась и считалась моим наследством. Как бы то ни было, пустующее, с голыми стенами, помещение постепенно приобретало вид, как называла ее Ия – семейной норки. Денег на мебель не было, а то немногое, что смогли выделить честные служаки, хватило лишь на самое необходимое, остальное пришлось делать своими руками из трех старых, по случаю перепавших, шкафов. В результате квартира обрела небольшой кухонный гарнитурчик с «уголком», столиком и небольшим комодом, куда складывался положенный мне и выдававшийся раз в квартал добавочный паек, из которого нам особенно полюбились сосисочный и колбасный фарши. Тушенка, консервированные рыба и цыпленок, по всей видимости мои одногодки, тоже входили в основу нашего рациона пока супруга не поняла, что носит под сердцем нашего потомка.

В комнате, площадью 20 метров появился еще один комод, разделяющий спальное место от зоны приема гостей, и моя гордость – огромная кровать, собранная накрепко из остатков ДСП от шкафов, покрытая слоем солдатских матрацев и оббитая шинельным сукном. К жесткости привыкли быстро, к тому же ко всему родному и только твоему тянет, что и заставляет нравиться.

Покупка цветного телевизора «Тембр», как положено, через все хитросплетения присущие 1990 году, а так же подержанного холодильника, дополнили интерьер. Хотя нет, через полгода появилась старая, подаренная родителями Ии «стенка», куда перекочевали все блестяшки и стекляшки, хоть сколько-нибудь притягивающие взгляд.

Мои же расщедрились на разборную тахту, видавшую виды еще моего младенчества. Конец определенного отрезка времени в правлении Горбачева моим командиром ознаменовался выбрасыванием портрета генсека в коридор, «спасенный» не столько моей добротой или преданностью этому первому и последнему советскому президенту, странным образом любимым только народом Германии, сколько давними поисками столешницы для журнального столика.

Изделие получилось на редкость изящным, хотя всетаки больше оригинальным и при этом практичным. Лакированная поверхность дорогого портрета, как нельзя лучше соответствовала праздничным настроениям семейных и дружеских собраний, так и желанию генсека – быть ближе к народу, буквально поддерживая своей отретушированной головой яства и напитки, благородно не касаясь их даже взглядом…

Стечением обстоятельств по распределению я попал в столицу, где базировалось подразделение. Но частые командировки не давали возможности почувствовать себя в полной мере «москвичом», пока по чьему-то ходатайству Ия наконец не устроилась работать в один из музеев. По профессии она была реставратором и очень обрадовалась появившейся возможности проявить себя соответственно своему профилю, да еще сразу заместителем начальника лаборатории в отделе реставрации. Правда в ее подчинении было всего три человека, которых кроме капания и восстановления древностей более ничего не интересовало, и уж тем более место, на которое попала моя супруга.

По возможности, я заезжал за ней, тем более, что путь домой по схеме метрополитена в район 5-ой Кожуховской улицы пролегал почти рядом. Дорога от станции метро «Автозаводская» до нашей «норки», проходила и мимо гаражей, и по симпатичному скверику, а так как я после известной истории в Петербурге, переживал по каждому поводу, и считал себя ответственным за каждый ее шаг, то препровождение по этому маршруту стал считать своей обязанностью… – очень, знаете ли, приятной обязанностью. Да и за целый день, проведенный на службе, что уже говорить о командировках, просто успевал соскучиться. Между прочим, было приятно осознавать, что человек, к которому ты так спешишь, испытывает взаимные чувства, а по силе может и большие…

…Первая ночь, проведенная в, тогда еще, совершенно голых стенах пустой квартиры, когда и столом, и кроватью служили два матраца, положенные на старый толстый ковер, доставшийся моему деду Алексею в виде контрибуции вместе с мобильной фронтовой квартирой на колесном ходу от генерала германской армии. Сверху Ия, будто бы, небрежно набросила шелковые вишневые простыни – от куда-то взявшаяся редкость, что венчала подносом и двумя подсвечниками, то ли серебряными, то ли посеребренными, с зажженными свечами. Так выглядело начало нашей самостоятельности, отпразднованное бутылкой полусладкого Советского игристого шампанского, доставшегося по случаю.

Весь окружающий мир перестал для нас существовать. Лишь два человека, с еле прикрытыми, полуобнаженными телами, оттеняющимися пляшущими отблесками света, падающего от свечей, нарушали долго продлившееся одиночество этого помещения. Их тихий спокойный разговор, перемежающийся то нотками нежности, то поцелуями, то, пардон, учащенным дыханием, мог заинтересовать только их, и только одним из них вспоминался в течении еще многих лет, пока не перестало биться его сердце, а вместе с ним не пропала и память о единственной и неповторимой женщине всей его жизни.

Уже под утро они заснули глубоким, счастливым сном и до самого пробуждения не переставали держать рука в руке, словно вверяя друг другу не только сердце, но и жизнь…

Какими бы не были наши планы и чем бы они не были прогарантированы, всегда найдется что-то, что эти самые планы нарушит. Мы не можем подобрать под себя устраивающие нас коллектив, общество, государство или остров, мы не властны над погодой и природой, так же как и над старостью, временем и самой жизнью. Конечно, что-то зависит и от самого человека, но что? Скажем, вы приходите в магазин и понимаете, что необходимый продукт насыщенный витаминами, минералами, белками, жирами и углеводами, так необходимый вашим жене и плоду, который она носит, приобрести не представляется возможным и причин тому масса. Какую предпочтете? Пожалуйте, в этом перечне и просто физическое отсутствие товара (по крайней мере для вас он только на витрине), и огромная очередь, в которой вы последний и нужное явно не достанется, потому что стало с недавних пор называться дефицитом, хоть и написано на пакете «Молоко». Предлагаемое же перекупщиками не доступно по причине отсутствия запрашиваемых сумм. Причиной может служить и негласная договоренность граждан отпускать, скажем лишь беременным женщинам и детям, на которых вы явно не похожи, хотя именно для них и хотели бы купить; а может быть и неприязнь к военной форме, о которой вы и не подозреваете. Какие-нибудь списки, талончики, хотя все необходимое можно достать – только плати.

Запихнув свою мужскую гордость под мышку, как и совесть уже туда припрятанную, что бы не видела и не слышала, прибегаешь к помощи родственников, высылающих всевозможную снедь с разных городов, кто что может, но все равно понимаешь, что придет момент, когда появится маленький человек, который своим появлением не только сделает тебя счастливым отцом, осветит твою жизнь и оправдает ее, но и поставит ряд вопросов, которые ты обязан будешь решить – ибо ты муж, отец и в конце концов, мужчина! Присмотревшись к тому, как эти проблемы решают другие, поймешь, что у каждого в этом свой путь и свои методы, аналогов которым у тебя быть не может.

Молодой, сильный, энергичный, но сейчас ни на что не способный. Денежное содержание мельчает, политическая обстановка не поддается анализу, да и какому анализу?! Все пытаются заняться каким-то бизнесом, сами не понимая что это такое, стараются что-то продать или поменять, при чем всё, о чем идет речь принадлежит кому угодно только не тем, кто ведет переговоры, рассчитывая на процент посредника.

В такой ситуации не радуют отличия и поощрения, как они должны радовать – ни очередное звание, ни награда, ни перспективы, потому что они не помещаются в канву содержания семьи и оправдания тебя самого, как ее главы! Лихорадящая армия пытается неумело лечиться, садясь то на «диету», то делая, как кажется, спасительное кровопускание, доводя ситуацию до гангрены, что вынуждает становиться её инвалидом, с отсеченными конечностями. Этот умирающий организм перестает следить за порядком, чистоплотностью и гигиеной, небрежен во всем, что ему принадлежит, и как следствие, почти ничего не может.

В здоровом обществе не происходит революций и переворотов, как минимум из-за того, что они некому не нужны – люди умеют ценить стабильность. Можно рассуждать сколь угодно долго и предполагать все возможное и невозможное, но как правило теоретики всегда дальше от цели, чем практики.

В промежутке между командировками, обычно следовали дежурства. После очередного, утром включив телевизор, мы с удивлением обнаружили балет в записи. Прекрасная музыка Чайковского звучала зловеще и о чем-то предупреждающе. Империя давно начала разлагаться, но мог ли подумать Петр Ильич, в муках творчества рождающий «Танец маленьких лебедей», что наиболее из удавшихся его адажио, по началу завораживающее слушателя и зрителя, станет визитной карточкой в памяти его соотечественников некоего ГКЧП,[13] обрамленного показываемыми балетными пачками, белыми венцами лебедей, и такого же цвета стоячими сексуальными юбочками – бардак, настоящий бардак, в отличие от самого балета! Хотя здесь возможно я преувеличиваю, потому как сам с неизменным удовольствием предаюсь льющимся нотам, и совсем ничего в них не понимая, просто влюблен в их звучание.

До этих ненормальных дней моя жизнь, может и не была идиллией и составляла не совсем ту картину, которая представлялась из под спуда курсантских погон чуть ли не раем, но была вполне счастливой и благополучной. Возможно те, ожидаемые проблемы, нависшие над каждым по-своему и озадачивали пока не имеющимся решением, но как и сами, они были лишь в предположении.

Однажды нам с Ийкой удалось заполучить по талону на распродажу всякого необходимого для детей. Ей выпал счастливый фант, коих было только два на полсотни человек, ко мне же сослуживцы просто отнеслись с пониманием, и хоть перепродать все там добытое самим можно было втридорога, направили меня в Детский мир, где и проходило мероприятие.

Назанимав денег, мы по очереди вступили в непривычную схватку, и потратив все до копеечки, через пару дней отдышавшись, с шутками и радостными криками, будто сами были детьми, и все приобретенное предназначалось именно нам, перебирали, раскладывали, прикидывали какие вещички и на какой возраст пойдут, только что сами на себя не примеряли!

Разумеется, я как мужчина взял на себя покупку коляски, велосипеда, зимних вещей и всяких приспособлений для готовки, сцеживания, хранения молока и пищевых добавок, порой даже не совсем понимая за что расплачиваюсь. Завалена была вся квартира, что создавало атмосферу надежности и обеспеченности ребенка на ближайшие пару лет. Выходило, что заботиться нужно будет лишь о питании, о чем я уже начинал переговоры с бывшими сослуживцами, разбросанными распределением по всему Союзу. Всякие фрукты, орехи и какие-то местные продукты, произраставшие в далеких краях в избытке, были обеспечены, по крайней мере, на несколько месяцев. Успокоенные всеми этими приготовлениями, мы увлеклись сегодняшним днем и прочей болтовней о высоком…

…Ия притворно злилась, когда я нарочито отзывался о каком-нибудь ею любимом персонаже из истории, и мы могли по долгу приводить примеры: я из жизни – она из глубокого прошлого, пытаясь прийти к общему мнению в подходе к оценкам поступков людей. Оказывается это не так просто. Что бы понять хотя бы причины и мотивацию нужно знать не только эпоху, бытующие тогда нормы морали, законы официальные и чести, но и конечно привычки, менталитет, нравы и еще многое.

В принципе я был согласен со всем, кроме того, что можно придраться к нюансам, которые порой могут стать более важным определяющим направляющим, чем все остальные звенья, будь их хоть сотни. Но трудно удержать кажущуюся нить своих безаппеляционных рассуждений не разорванной, когда логическая цепочка доказательств оппонента безукоризненна, а защита точки зрения мощна в независимости от того, в какое место ее атакуют. Знаете ли, пытаться спорить со специалистом на его поле, будучи практически профаном, дело не благодарное, да и пожалуй не умное.

Она всегда находила подробности, которые оправдывали или, напротив, обвиняли те или иные поступки, выбор или деяния государственных деятелей, а то и просто знаменитых людей, оставивших заметный след в истории. Конечно о многом можно судить примерно, но границы этого «примерно» всегда определены и очень часто не оставляют никаких сомнений, для утверждения.

Последствием этих бесед, стала попытка не судить других, хотя это и трудно до безобразия, в которое попадает разум, чтобы попытаться противостоять уже укоренившемуся навыку, и редко получается удержаться в желаемой канве, а зачастую и просто, это приводит к взрывам, разумеется, когда все очевидно. Но нужно всегда помнить: как судите о других вы, так и вас судить будут.

* * *

Из-за известных «революционных» событий на службу явиться нужно было несколько позже, и воспользовавшись моментом я решил проводить свою половинку до работы. Всего лишь пару дней я не появлялся на людях в форме, и сегодня, идеально выглаженная и сидящая, как на памятнике, что было предметом моей гордости, она вызывала у окружающих какие-то иные, а не как обычно, чувства. Я никак не мог понять, что изменилось, но не искал причины – мне было на кого смотреть и о ком думать.

Чмокнув на последок в носик свое сокровище и дождавшись пока движение электрички метро разъединит нас визуально, я уткнулся в книгу, рассчитывая дочитать вчерашнюю, так и не ставшую мне известной, развязку очередного рассказа. Вагоны набирали скорость, шум накатывался на перепонки, люди плавно раскачивались в такт боковой качке – в общем все как всегда, за исключением какой-то нервозности, витавшей в атмосфере.

Позавчера я не придал значение услышанному с телеэкрана призыву будущего президента, вещавшего, как принято в России в такие моменты, с «броневика» (да не обидит это не чьих чувств) не доверять армии и еще, что-то подобное. Вполне понятное напряжение экстремального порыва, не совсем правильно подобранные слова для выражения своей мысли и так далее.

От куда мне было знать о нагнетенной, произнесенными необдуманными фразами и предыдущими событиями, перемене в отношениях друг к другу граждан, и как следствие расколу общества. Дежурный по воинской части не смог сообщить, о пока, устном приказе являться на службу в гражданской форме одежды, а в военную переодеваться уже на месте…

Содержание книги захватило и позволило заметить острых и недружелюбных взглядов, направленных в мою сторону. Через одну подходила моя станция и я заблаговременно решил подготовиться к выходу, что было опрометчиво – ибо это лишило меня безопасной зоны – опоры сзади в виде стены вагона. На свое обычное «извините, разрешите пройти» услышал: «Подождешь, сука!». Решив что послышалось, попытался пройти к двери и случайно боковым зрением заметил… нет, не злые взгляды и даже не уже начавшееся движение ко мне, а опускающуюся руку, с чем-то в ней зажатым, прямиком на голову офицера, стоявшего у следующей двери лицом к выходу.

Мой предупредительный окрик слился с интуитивной мыслью о возможности подобного и над моей головой, что заставило чуть присесть и подать корпус в сторону, одновременно резко подымая согнутую в локте руку над головой, что оказалось своевременным, но не настолько действенным как хотелось. Градом обрушившиеся удары, и хорошо что разом, так как мешали друг другу, сбили фуражку, оторвали все пуговицы, погоны и галстук, от наиболее опасного я отбивался локтями и книгой, пока еще не решаясь бить по-настоящему, ведь именно этих граждан я обещался защищать до последней капли крови. Но моя неуязвимость, заключающаяся в еще пока стоянии на ногах, начинала бесить нападавших, крики прекратились и избиение продолжалось молча, причем с обеих сторон.

В толпе появилось что-то сверкающее металлом и дело приняло более серьезный оборот. Ни в коем случае нельзя падать – затопчут даже просто бабушки, я уже молчу про опасность женских каблучков и мужских ботинок.

Я стал бить ребром книги в лица, которые, как мне казалось, принадлежали нападающим несущим наибольшую опасность, но сил уже не осталось. Подумав: «Как хорошо, что нет рядом Ийки!!!» – я решил предпринять последний отчаянный рывок в этой бесноватой тишине шарканья, тяжелого дыхания и злобы, еще вчера просто не имеющей почвы для возгорания.

Кажется другой офицер уже упал и были видны периферийным зрением чьи-то прыжки, наверняка на нем – эта мерзость придала сил и ухватившись за верхние поручни, я рванул перебирая руками по ним в его сторону, одновременно отталкиваясь ногами обо что попало.

Взвившись над головами таким образом, по всей видимости, я потерялся для преследователей, но на время. Кто-то рявкнул: «Топчиии – упал!». Плюхнувшись сверху на двух молодцов особо ретиво старавшихся, как оказалось, над капитаном, мне хватило сил двинуть в кадык самому здоровому и толкнуть вслед ему того, что поменьше. Первый захрипел и закашлял, остальные отступили, вопросительно глядя на меня, по всей видимости принимая за гражданское лицо – ибо о форме напоминал лишь цвет разорванной рубашки:

– Ты че, паря, это же «сапог»,[14] они Родину предали! Вчера нас танками давили!.. Отойди, а то и тебя… – Но договорить они не успели, оказывается электричка уже была на станции, двери резко раскрылись и… не зря на стеклах каждой из них есть надпись: «Не прислоняться». Человек, в которого я уперся спиной, потерял опору в виде дверей и как пробка, под давлением, вылетел на платформу, следом и я, за воротник потянув капитана.

Свалившись друг на друга и уже не в силах подняться, мы проводили взглядом отходивший поезд. Глубоко вдохнув и запрокинув голову я смотрел на потолок вестибюля станции, как на чистое, голубое небо, пока чьёто кряхтение не привело в себя:

– Мужики…, это…, не обессудьте…, это дайте вылезти…, я то к вам лично ничего… Я просто того… – этого вот… – Перевернувшись на бок и выпустив из-под себя кого-то, я попытался подняться, но не вышло – ноги дрожали, кисти рук не слушались, а кое-где распухли. Во рту песок и кровь, но все зубы на месте. Кто-то помог добраться до скамейки, кто-то вызвал администрацию и милицию, последняя, правда так и не явилась – видимо своих забот предостаточно. Чуть отдышавшись и растолкав второго, мы добрались до уборной, предоставленной дежурной по станции – не перестающей охать по этому поводу старушке, и привели себя в порядок. Оказывается кто-то из вагона, где все произошло, собрал наши вещи и вернувшись на обратной электричке привез нам.

Видно люди отчужденные от культуры и морали становятся разрушителями, но есть и те, которые способны в любом случае сопротивляться этому, оставаясь способными на личное мнение и поддержания в себе моральноэтических норм, до последнего оставаясь теми, кем пришли в этот мир. Кстати, мой изодранный китель, фуражку и даже книгу вернула пожилая, худенькая женщина. Смотря на нас с сожалением, она просила простить тех, от кого нам досталось, говоря, что уже на следующей станции, когда она все это подбирала, те что хотели нам отомстить, якобы за поруганную нами демократию, испытывали если не стыд, то угрызение совести под осуждающими взглядами большинства пассажиров, ведь почти никто тогда не знал доподлинно, что же все таки произошло в те дни у Белого дома, и почти все, за редким исключением, были взвинчены и растеряны. Возможно мы просто попали под горячую руку, а возможно… всё имеет свои причины.

Однозначно одно – армия перестала быть гарантией мира и спокойствия, а скоро и вовсе потеряла свою необходимость обществу, которое позволило сократить ее, буквально взрезая живую плоть, на половину!

Через некоторое время это забылось, но осталось ощущение неожиданности и неподготовленности к таким быстрым и диаметрально противоположным переменам. Как хорошо, что рядом в этот злополучный день не было Ии – в ее положении могло случиться непоправимое, а как более слабой, ей могло достаться сильнее многократно – человек слеп в своей ненависти, тем более в той, которую объяснить в последствии он не и в состоянии!

Многих трудов мне стоило привести себя в порядок таким образом, что бы супруга ничего не заметила, но тщетно. Такое впечатление, что она все знала уже в момент происходящего, и уже к обеду телефон дежурного разрывался. Пришлось объясняться, а после отпроситься у командира на один час, что бы показаться в доказательство своей почти целостности. Ух уж эти женские прозорливость и интуиция и еще что-то, что меня иногда даже настораживало, что перешло супруге по наследству от матери – какое-то видение и человека, и каких-то моментов его жизни. Эх, девочки мои, девочки мои, не тот мужик на пути вашем жизненном попался!!!

Свобода – ответственность

Сбивающиеся в один ком события, обрастающие, все новыми обещаниями верхов и полным не пониманием происходящего низами, вперемежку с недовольством и недоверием, не прибавляли ни надежды, ни оптимизма, но не это делало выбранные устои в виде службы военной шаткими и сомнительными, а вообще отношение к офицерскому корпусу. Именно их, еще юношей, желающими стать офицерами, выбор, сделанный ими в молодые годы, сейчас признавался кем-то наверху ничтожным, не нужным и ошибочным.

Уже после, много позже, мне не хотелось и вспоминать тех разговоров, которые велись по началу в курительных комнатах, а после и вовсе открыто. Появились директивки о предложениях сокращения офицерских должностей, уменьшения их статуса, а чуть позже и статья увольнения, звучавшая примерно так: «По уходу в народное хозяйство».

Отец демобилизовался и начал искать себя на гражданке. Что-то получалось, но со скрипом и ненадолго. Тестя ждала та же участь, но у него была возможность остаться на кафедре – в его услугах нуждались.

На наших встречах втроем, по приезду Ильича из северной столицы, уже не было видно в глазах стареющих вояк, блеска от того служивого задора, но надежда на продолжение традиций в виде молодого, уже старшего лейтенанта, не пропадала. Сила моего голоса стала для стариков мощнее, но лишь для них. Им не нравилось ни общество, в которое они попали, скорее из-за устоявшегося отношения из прежней жизни к этому обществу, не военному и не армейскому, ни отношения в нем к себе подобным, и тем более их положение, хотя последнее больше относилось к моему бате.

А может просто рушилось все, к чему они привыкли и главное – эти два, впитавшие пыль военных дорог и запах пороха, солдата, не могли спокойно смотреть на агонию армии – для них живого существа, с которым они срослись не только кожей и мышцами, но и нервами! Добавляло к этому и отношение основного числа граждан, теперь уже России. Эти солдаты были солдатами Империи, как они считали, равной которой не было, а стали пенсионерами какого-то незнакомого им государства, не только отпускающего из своего «тела» народы с территориями, часто никогда им не принадлежащими, но и просто раздающей исконно русские земли обильно политые кровью таких же, как мы солдат!

В общем, все как всегда – Россией опять пользовались как кому хотелось, причем за это ничего никому не было и по всей видимости не будет.

До поры до времени я оправдывал их надежды и по правде говоря, пока не видел для себя иной стези, пусть даже на сегодняшний день и такой. На очередном праздновании дня моего рождения почти все желали, в том числе, и терпения. Я то был согласен терпеть многое, в конце концов это моя обязанность прописанная в присяге мною принятой, но так что бы это не перекладывалось на Ию и нашего будущего ребенка.

Тающее денежное содержание со всеми пайками, командировочными и им сопутствующим, усугублялось растущими инфляцией и многократным удорожанием цен на необходимое. Попытка устроить семейный бюджет работой на стороне имела последствия выговора, а после и предложение должности с понижением перспектив, с переходом в параллельную, хоть и мягко говоря более выгодную «структуру». На это пойти я не мог и единственный выход был в предоставленном выборе: либо получить в ближайшее время выговор в виде «неполное служебное несоответствие»,[15] который перечеркивал весь возможный карьерный рост, либо самому написать рапорт об увольнении по новой статье.

В личном составе управления многое поменялось, плюс все вышеописанное и тот духовный дисбаланс, образовавшийся в душе, подвигли на откровенный разговор с командиром, который не хотел терять меня как подчиненного, но сам видел лишь один выход, а потому прямо из кабинета позвонил своему старому боевому товарищу и рекомендовал меня. Положив трубку на тангетту телефонного аппарата, крепко выругавшись, подписал рапорт, с настойчивой просьбой стараться не пропадать и на случай лучших времен дал слово офицера, что вспомнит обо мне. Так и вышло, но было уже поздно… слишком поздно!..

Домашние восприняли это как уже не новость, тесть констатировал: «Давно пора, вообще не знаю как ты столько продержался!». Отец выпалил более лаконично:

«Они потеряли больше, еще попомнят!» – что было очень прозорливо, но на деле совсем неожиданно. Ильич предложил ехать с ним в Питер, да и Ийке может быть там будет вольготнее: больше знакомых, больше возможностей. Я был несколько другого мнения да и климат там, по сравнению с московским, ужасный, хотя со временем почему бы и нет, ведь и моих сослуживцев там не мало.

В любом случае следующий день был посвящен, еще службе (месяц пришлось рвать душу и себе и ребятам, половина из которых тоже в ближайший год так же уйдут в отставку – жаль коллектив, в нем не было ни лишних, ни фальшивых). Вечером же я отправился «наводить мосты» с другом командира, который с порога объявил, что не может раскрыть все карты, и для начала предложил попробовать «личку»[16] с напарником, в семье одного его хорошего знакомого, а он пока поколдует с моим личным делом, может и найдет вариант оставить меня в армии, обмолвившись: «Нам такие люди в МО нужны!». Договорившись преступить к работе сразу на следующий день после полной отставки от службы, мы попрощались, оба удовлетворенные встречей.

Как только я покинул кабинет, боковая дверь приоткрылась и в нижнюю часть образовавшейся щели «выглянула» болтающаяся, коленом на колено положенная нога, хозяин которой произнес:

– Ну надо же, старый знакомый!.. – И чуть погодя добавил:

– У нас на него отдельные планы – кажется то, что нужно. Присмотрись иии… не дай Бог упустишь!.. Дааа…, и пусть пройдет переподготовку…, даже оплати ему, только пусть не воспримет это как ступени…, а вот куда… – После чего нога толкнула дверь и в образовавшемся проеме появился тот, которого я знал как «товарищ майор» или «покупатель»!!!..

Выстрел

«Но твой успех тебе же и погибель».

(Софокл «Идип – царь»)

Кто бы знал, что через пару лет, после выпуска из военного училища, сразу после демобилизации, я встречу «Камня» в одном из центров переподготовки, расположенного недалеко от Мытищ…

…Неожиданно, прощаясь командир вручил бумагу с надрезанным бумажным пакетом со сломанной сургучной печатью и еще не распечатанный конверт, чуть меньшего размера, с надписью: «Вскрыть лично». На бумаге значилось направление меня на неопределенное время в какую-то воинскую часть, расположенную где-то на Дальнем востоке. Я с удивлением посмотрел на него, не в силах произнести ни слова, ибо перестал понимать происходящее.

Вынув носовой платок, сняв фуражку, полковник протерев намокшую от пота внутреннюю сторону головного убора, прилегавшую к голове, отвернулся, по всей видимости, чтобы скрыть растерянность во взгляде, и с мешающим говорить першением в голосе, надрывно произнес:

– Знаешь, «старлей», я и сам не совсем понял, но вот…, вот это вот, прислали с фельдъегерем без объяснений… Хрен его знает, но без поездки туда тебе отставку не дадут. Твари…, знаешь, ты по возрасту в сынки мне…, я же вижу что ты для армии рожден…, в общем полагаю, что поездка эта…, хрен его знает…, может тебе дать шанс…, к чему вот только?! Ну не «пиджак»[17] – разберешься!.. Вообще я с таким первый раз сталкиваюсь – у других по-другому… как-то… давай, Алексей, не пропадай… Честь имею!..

Уже вернувшись домой я распечатал маленький конверт. Оказалось содержимое было только с указанием точного адреса, временем прибытия и перечнем вещей и обмундирования, с которыми я должен был появиться пред грозные очи непонятного начальства.

Одно было хорошо – место назначение на ближайшие несколько месяцев было под Москвой, а не за тысячи километров. Но чудеса только начинались…

Через три дня я стоял у каких-то металлических ворот с написанным на них корявыми буквами адресом, без признаков КПП, и вообще признаков какой либо обитаемости объекта. Пол часа спустя появился какой-то вояка без погон и небрежно поинтересовался, что, собственно говоря, я тут делаю. После кратких объяснений, пристально осмотрев меня снизу вверх, будто с кем-то сравнивая, спросил:

– А где второй?

– Не могу знать…, второй?

– Второй, второй – двое должно быть… – Через минуту на горизонте появился и «второй», походка его кого-то напоминала – что-то близкое и узнаваемое было во всем его облике. Когда стало возможным различить лицо, я даже пошатнулся от неожиданности. Улыбаясь во весь рот своих белых мелких зубов, мне навстречу топал Виталик Елисеев, с видом привычно проходящего здесь каждый день прохожего…

В казарме, где нас разместили с несколькими офицерами, к вечеру появился еще один старый знакомец, ошарашивший своим появлением нас обоих – Каменев Андрей, только на сей раз звание его было повыше, а взгляд не просто с «метелью», но с огоньком, пробивающимся сквозь холод и безразличие. Найдя нас глазами, он подошел, пожал руки и представился нашим куратором на время переподготовки, впрочем больше ничего не сказав…, да и говорить почти о том периоде нечего, ну может быть это…

…По стечению обстоятельств именно Андрей перевел мои навыки по стрельбе на другой уровень. И вот как это выглядело.

Как-то по подъему нам с Виталиком, оказавшимся здесь, кажется не случайно, приказали взять в оружейной комнате каждому свое оружие, смазать и вытереть насухо. В принципе оно и так блестело от постоянного присмотра, но…

…Стрельбы прошли, основная группа удалялась обеленная маскхалатами в такие же запорошенные холмы елей среди темнеющего хвойного леса. Андрей приказал, а точнее попросил остаться – редко бывало, что бы он с кем-то сходился и вообще, ни с кем не позволял себе фамильярничать, даже несмотря на училищное знакомство. Почему он сделал для меня исключение, было загадкой, возможно я единственный, кто не играя в «войнушку» играл в войну, как скажем в ту заснеженную ночь, когда мы всем взводом застряли в морозном лесу:

– Займи позицию, огонь без команды по поднятию мишени, по готовности, цель пулеметное гнездо – одна минута…, время пошло… – Рассматривая попадание, несмотря на их хорошую кучность, он сетовал на забытый снайпинг, на необходимость его развития и огромное значение, там от куда он вернулся уже совсем другим человеком, правда в промежутках не забывая задавать вопросы и раскрывать нюансы…

Взяв винтовку и покрутив ее в руках, вернул обратно, определив новые задачи. Ноги замерзали, скулы сводило, пальцы плохо слушались, но я был в ушанке с опущенными ушами, шерстяной маске на лице и трехпалых перчатках, а «Камень» и не думал расчехлять шапку, и доставать из кармана свои шерстяные рукавицы.

На сей раз, что очень меня удивило, попаданий не было, и он, будто ожидая этого, вел меня в понятном только одному ему направлении – визиры,[18] и вот на что он просил обратить внимание. Их кто-то… да что значит кто-то?! Кроме меня и его, оружия больше никто не касался. Я поправил, отработал следующие цели полным магазином, и по его просьбе оставил один в обойме. Протягивая ему ствол, успев, одумавшись поставить на предохранитель – ошибки на лицо…, в которое он, мало того, что нацелил дуло, но и с улыбкой кровожадного монстра и процедил:

– Ну хоть додумался поставить на предохранитель. Собери все гильзы, надеюсь помнишь сколько должно быть, каждая потерянная – пятнадцать «км» в «полной выкладке»… – Ни чё себе особые отношения, только и успел я подумать, как он продолжил:

– Обратно бегом, чистка оружия, далее по распорядку, после обеда с докладом у меня, по-ня-тно?!

– Никак нет!

– И что именно?… – Его тон никак не совпадал с возбужденно-адреналиновым выражением глаз, и я понял – игра, что было непонятно, непривычно, да и правил я не знал, но решился поддержать. Ведь надо сказать, что подобные места с дикого уровнем дисциплиной – не легкие для пребывания как физически, поскольку даваемые нагрузки не адекватны человеческим, так и морально, и не из-за гнета над твоим сознанием, недоеданием или недосыпанием, а именно непониманием проводимого над тобою кем-то испытания по правилам или совсем без них, к чему ты не готов, находясь в полной безвестности следующей минуты.

Особенно тяжело вечером, когда предполагается получасовой отдых, жаждуемый тобой, но обязательно испорченный ожиданием или действительно появляющейся вводной, глупой и никому не нужной. Именно наложение друг на друга несовместимого может иногда заставить тебя предположить свою избранность. А может быть это так и есть…:

– Почему вы выбрали меня?… – Теперь интересно стало ему. Вынув портсигар и, постукивая по крышке папироской, выбивая лишнее из картонного мундштука, с претензией на загадку, все же исходящей именно от него, он наигранно, но жестко констатировал:

– А кто сказал, что ты…, кто сказал, что выбрали именно тебя… хотя верно: выбирать есть кому…, и есть из кого… Много вопросов…, крууугом, бегоооом арш!.. – И уже больше для себя, в какой-то уходящей внутрь сознания задумчивости и наверное обреченности:

– Был курсант…, стал «старлей»…, будет…, бууудееет брадобрей…, только чей?…

Через несколько часов, придя к некоторым неутешительным умозаключениям, но все же чувствуя себя удовлетворенным, я направился к уже майору Каменеву, имея что сказать. Собственно говоря, сделанные выводы мало относились к этике армейской, хотя кто знает, видимо его опыт подсказывал ему обратное.

Итак: первична важность не точного выстрела, но хорошо отлаженный комплекс оружие – прицел, именно это первопричина точного попадания, а уже потом умение стрелка; ни до одного, ни до второго не допускать никого; возможность ошибки тем выше, чем меньше сил и концентрация, а потому чувствуя усталость или не полную возможность контроля – выбирать единственный выход минимализировать задачи; всегда помнить количество оставшихся патронов в патроннике и уже произведенных выстрелов, как впрочем и место падения отработанных гильз; всегда иметь запасной вариант, рассчитывая на то, что можно позаимствовать у противника, одновременно лишая его возможности воспользоваться своим; все, что бы не происходило вокруг, воспринимай как игру, но не «войнушку», а войну, то есть игру с обязательным смертельным исходом, а вот чьим – зависит от отношения и стечений обстоятельств; придумывай свои правила, а не опирайся на чужие, тогда легче будет их менять.

В любом случае все игра, только возраст играющих, а так же стоимость участия в ней, цели и разумеется жертвы различны. Если возможно менять правила, установленные кем-то другим – меняй не задумываясь при первой же возможности, закладывая основу для импровизации. Предполагай о себе, как о возможной жертве, но всегда избегай ею становиться, хотя, впрочем показаться таковым для других полезно; никогда не давай понять кому либо о своих настоящих намерениях; общение с тобой должно производить эффект, но оставить больше загадок, чем ответов, при этом нужно быть открытым, говорить откровенно и четко, такими же должны казаться твои действия, но только казаться, лучше чтобы они не имели явной, лежащей на поверхности, логики.

Ну и конечно, всегда быть готовым к чему угодно, всегда быть в великолепной форме, последнее касается профессиональных навыков и здоровья. Никогда не давай своего оружия кому бы то не было, и прежде всего тому, кто его просит, а лучше пусть думают, что его нет вовсе. Вот, вкратце то, о чем я доложил, как о сделанных выводах, чем вверг «Камня» в задумчивое состояние, вылившееся во фразу дельфийского оракула, вот только разгадывать смысл снова предстояло мне, а не «одурманенной весталке»:

– Это я такой умный или ты такой хитрый, или родители у нас с тобой не только одни и те же, но и учились в одних местах?… – Все мое самодовольство смыло как ушатом помоев, причем полностью оставшись на моей физиономии. Продолжение было не лучше:

– Шерстобитов, у тебя есть слабые места, недопустимые для профессионала, заметь, я не говорю что военного?

– Дааа…, как у всех…, наверное, товарищ майор… – Оказывается, все сегодняшнее утро на стрельбище было посвящено именно этому – моим слабостям, а не моим высокопарным разглагольствованиям, и именно над этими слабыми местами и предстояло работать ближайшее время.

«Камень» все равно был доволен и не стал этого скрывать, зато примешал к интонациям издевательские нотки, будто перед ним стоял «срочник-первогодок» (солдат срочной службы первого года службы – тогда строчная служба проходила два года):

– И какие же, позвольте полюбопытствовать?… – Я знал на что он намекает, конечно он был прав, и именно в самой сути. Я носил с собой фотографию Ии, и не мог с ней расстаться, прятал от посторонних глаз, но он то знал хорошо историю наших отношений, а соответственно и цену им. Врать было бесполезно:

– О семье я думаю иии… о своей супруге, потому и сконцентрироваться не мог, хоть и попадал, но… – Майор облегченно выдохнул, плюхнулся с грохотом на древний, как мир стул и выдал опять не совсем ожидаемое:

– Так…, вот те лист и…, ручка у тебя есть? Ага…, молодец, садись, зафиксируй свою поэмку, и до завтра думай об остальных своих слабостях или…, как их там…, – недоработках. И запомни: любая из них – это прямой путь к дырке в башке и причем не обязательно только в твоей. Может статься так…, куда тебя судьба швырнет…, твое воинское звание…, хрен его знает…, забудь…, будешь ты командовать или нет – не важно, а вот подчиненные у тебя будут наверняка, да даже не в них дело! Врагов у тебя будет…, каждый…, ты сам себе врагом станешь…, может даже себя возненавидишь, а может и весь мир в придачу…, – хрень это все, понял, «старлей»! Хрень! А вот мест таких слабых у тебя должно быть на порядок меньше, чем у всех вместе взятых – но это я гипотетически – знаешь, что это такое?… Вообще слабых мест не должно быть, сооовсем… А так, ты конечно прав… – я вот… – храни ее… супругу…, и помни, что у мужика нет слабее места, чем любимая женщина, иной и право на такое не имеет!.. Запомни, солдат – НЕ ИМЕЕТ!!! Решать тебе, наверняка не зря ты сюда приехал…, решать тебе…, ннн-да…, как и отвечать, и случись чего, мучиться… Хрень – точно!.. Пиши, пиши, завтра проверим степень твоей уверенности в себе, в оружии и…

…На завтра уверенности было хоть отбавляй, но как оказалось только в том, о чем я знал, что понимал и в чем, думалось, разбирался. Отстреляв положенное и отправив группу в казармы, «Камень» снова оставил нас двоих с Елисеевым, достал свой ПМ и не затягивая поставил следующую задачу: поразить мишень с закрытыми глазами, при условии, что наводкой на цель будет руководить другой, но только одними словами:

– А это значит – не касаясь руками. Оружие держит один, а наводит другой, и не смотрите на меня, как на идиота… Шерстобитов, покажи ему как держать, что бы ты сам видел прицельную планку, давай, давай… и без ухмылок, а то пристрелите друг друга… – Задача оказалась не из легких даже с расстояния 10 метров, при стрельбе в «грудную мишень». Как я не наводил, Виталик не мог попасть, причина была очевидна – боясь сбиться, он дергал спусковой крючок, а не плавно жал, и пули шли вниз влево.

Лишь с третьего раза сделав поправку на его нервозность, цель была поражена, что вызвало явное чувство удовлетворения у всех троих, особенно у майора. Я же попал все три раза, совершенно четко понимая, что как бы рука, направленная в цель, не плавала, границ мишени выстрел не покинет, и потому жал на спуск нежно, но быстро. Сложнее было с 15 метров и почти не возможно с 25, хотя одна из трех моих пуль задела не просто лист, но даже зеленое тело «коровы»,[19] за что моментально получил похвалу от «Камня»:

– Неплохо, совсем неплохо. Теперь попробуем так… – И отнес фанеру с листом метров на пятьдесят.

Мы смотрели то на него, то на мишень, и не могли понять шутит он или нет?! Три серии по три ушли не просто в «молоко», а в неизвестность и у меня, и у напарника. Виталька констатировал, что должно быть, попадание, если это вообще возможно – какой-то цирковой трюк. Андрей посмотрел на нас обоих, объявил, что вообще-то задачу мы выполнили сполна, учитывая прежние упражнения и предыдущее обучение, но в отношении меня он уверен – мне нужен еще шаг… – шаг, подымающий меня на другую ступень, что подымет веру в себя и в свои возможности.

Подозвал меня и попросив наводить его «треугольник», состоящий из «замка» кистей двух вытянутых, чуть согнутых в локтевых суставах, рук, удерживающих пистолет, что казалось задачей невыполнимой в принципе, но глядя на то, как он уверенно выполняет команды, все сомнения пропали. Небольшой поворот по горизонтали в тазе на таком расстоянии, даже на пару градусов, уводит на много прицельную планку в сторону от цели. Я чувствовал, как руки майора устают, и казалось он начал выполнять команды не столь точно, но парадокс – все точнее и более удачно останавливаясь, приближаясь к цели. В моем голосе уже чувствовались нотки нетерпения, а Виталик вторил, при, как ему казалось, удачной наводке.

Стрелок молчал и уперто делал что-то, ориентируясь на мною произносимое и ему одному понятное, и что уже не совсем соответствовало моим командам. В конце концов я понял…, и оба почувствовали это интуитивно – органы чувств слились в едином порыве, словно вместе ощущая один взгляд, одно тело, чуть ли не физически слившись. Уже прошло всякое разумное время – руки должны были онеметь, но тут я произнес с полной уверенностью точности положения прицельной планки в соответствии с командой и с убежденностью, что она будет выполнена точно:

– Вниз – минуту, вправо – минуту…[20] – И я с удивлением заметил как уже перед движением, которого в принципе почти и не было заметно, Андрей начал выжимать свободный ход спускового крючка…, нет, он не остановился, но спустил курок именно тогда, когда прицельная планка совместилась с целью, надо признаться – не так уж и хорошо различаемой вместе с мушкой и целиком даже для меня…

Прозвучал выстрел…, и какой это был ВЫСТРЕЛ!

«Камень» не стал смотреть, уверенный в результате, произвел все действия положенные после окончания стрельбы, сунул пистолет в кобуру, вынул из-за уха, покрывшуюся тонким слоем инея, папиросу и, смачно выругавшись, прикурил. Выдувая дым, подмигнул и поворачиваясь к бегущему и что-то кричащему Елисееву сказал:

– Если поверишь, что спихнешь гору в море, то она сама туда свалится – сам читал, в одной умной книге… – Слов не было вообще, но произошедшее необходимо было не только понять и осмыслить, но и принять, а для начала, не плохо бы и поверить.

Виталька держал принесенную мишень с четкой дыркой от пули почти по центру, Андрей специально повесил целую, в которую еще не стреляли, рука сама потянулась, будто это что-то могло изменить. Палец ощупал края, а уста произнесли:

– Не может быть!.. – Имея в виду ту, явную спаянность, которую я почувствовал в последние секунды.

«Камень» покачав головой, спросил:

– Ну что…, то же почувствовал?… – Теперь я был готов идти за этим человеком куда угодно и по любой причине, и это продолжалось до тех пор, пока я не осознал происшедшего, а преклонение не перетекло в достойное уважение, что произошло уже через пару дней. А через неделю я и сам уже попадал, наводимый то Елисеевым, то самим Андреем.

– Не будь Фомой-неверующим, и вытащи ты палец…, да брось ты. Жрать охота, как из пулемета!.. Хотя, Лех я и сам, чей-тооо не понял, как это все получилось. Как вообще из этой «пукалки» туда попасть то можно…, да еще с пятидесяти то метров?!.. – Не унимался мой второй номер. Я посмотрел на него, он тоже был возбужден от увиденного, но ровным счетом ничего не понял, у меня же случайно вырвалось подуманное про себя:

– Фома, Фома – апостол, вложивший пальцы.[21]

– Какой стол, какие пальцы, все уже давно съедено или выброшено, хоть холодного, чего-нибудь оставили бы… – Бормотал Виталий о насущном, но идеальное еще долго не покидало воображение, рассудок и тем более память…

Ступени

… Этот день, нового амплуа, можно характеризовать следующей строкой: «Настроение было!». И именно с этого начались быстро приходящие изменения, все казалось новым, но не было ничего непредсказуемого или того, что не имело решения. Через несколько месяцев я имел лишь две сложности: проводил в чужой семье почти все время, кроме сна, и всячески старался не допустить стирания грани между выполнением своих обязанностей, желанием клиентов загрузить меня и некоторыми своими бытовыми проблемами.

Наконец настал день, когда мы с Ией стали родителями. Во время родов, я пытался хоть как-то ее поддержать, находясь буквально у дверей роддома, и уже не в состоянии переживать на сухую, при первом крике младенца раскупорил, привезенную другом детства, бутылочку прозрачной сорокоградусной жидкости. Роды прошли гладко и замечательно, как и этот день, окончание которого я почти не помню.

Семья, за безопасность которой я с напарником отвечал, дала мне два дня отдыха, а после все встало на свои «рельсы», описывать которые смысла нет – ибо у каждых из них имеется конец, в данном случае выразившийся взаимными претензиями, выглядевшими с моей стороны упованием на, хотя бы, оставления прежней суммы платы за свои услуги, противной же напротив – урезания выплачиваемых денег и сверх того выполнения нами еще некоторых функций.

Телохранителем и одновременно дворецким я не был готов стать, а сократить и без того свое минимальное нахождение в своей семье просто не хотел, а с рождением ребенка и не имел права!..

… Тот же работодатель познакомил меня с неким коммерсантом Левоном. Я никогда не доверял кавказцам – просто не доверять им было у меня в крови, возможно привычка привитая предками, терскими казачками на генном уровне. Я ей не сопротивлялся и надо сказать не зря.

Недоверие Левону не могло перекинуться на бывшего командира, а значит и человека меня сюда определившего, тем более офицеру в генеральских погонах, и я взялся с двойной энергией за новую работу. Набрал крепких ребят, Виталик был рядом, помогая организовывать на полуофициальных основах службу безопасности отеля на юго-западе столицы. Останавливаться на этом, смысла не было и мы с Елисеевым постепенно собирали документы для оформления охранной структуры под модной ныне аббревиатурой ЧОП. Поддержка и помощь была. В планах, а они виделись грандиозными, было взять на работу и обоих отцов, и кое-кого из сослуживцев, все получилось, кроме одного – финала. В течении нескольких дней до окончания учебы ребят из смены, которых я отобрал, предварительно проверив в работе, для перевода их в свое агентство, неожиданно произошло два ЧП, и в обоих участвовал я, причем как главное лицо и далеко не в самом выгодном свете со стороны закона.

Левон попросил подъехать и помочь, якобы его партнеру по бизнесу, в результате чего произошла перестрелка, окончившаяся несколькими легкими ранениями, которые в основном нанес ваш покорный слуга, пытаясь вырваться из толпы накинувшихся на меня и моих ребят, торговцев с рынка, превосходящих мою команду в десятки раз по количеству участников.

Не успело все закончится без эксцессов, как племянник того же Левона подставил меня со стрельбой из пистолета, чуть ли не у главного входа отеля, в результате чего имело место разбирательство в местном отделении милиции, закончившееся тоже без последствий. Все бы ничего, но поведение приданных, так сказать, для усиления рабочих смен более десятка человек криминальной направленности, а точнее беспредельных рож, на деле лишь мешавших и поглощавших лишние ресурсы, привело к столкновениям с моими ребятами из охраны, кончающимися отнюдь не в пользу бандюков.

После произошедших со мной неприятностей противостояние лишь усилилось и как результат выплеснулось ультиматумом – «расход по мастям», что на блатном наречии значит…, да какая разница, если в результате всем моим планам за пол шага до их осуществления было суждено кануть в бездонную прорву общечеловеческих неудач.

Разумеется я поддержал своих парней, добавив претензий еще и от себя. На второй встрече, куда я был приглашен в гордом одиночестве и куда, безбашенный по своей молодой самоуверенности, попёрся без поддержки – урок на всю жизнь и за одно подтверждение всем, не самым лучшим подозрениям. Дело окончилось предъявлением мне вин от организации «бунта» до допущенных промахов и перерастрате денег, в том числе и на взятки при выкупе меня же после этой идиотской стрельбы, учиненной племянником Левона, с оглашением суммы долга и принуждением работать – пойтить на что я никак не мог!

Чтобы выйти из помещения со своим мнением, здоровым человеком и с чужим пистолетом, пришлось последний, по случаю, позаимствовать и немного продырявить для острастки из него стены, дабы доказать серьезность своих намерений. Тогда мне казалось что я прав, то есть я убежден в этом и сейчас, но вот манера доказывать свою правоту несколько сомнительна с позиции сегодняшнего дня хотя другой и сейчас не вижу.

В любом случае место и работа были потеряны. Разумеется эти действия были согласованы…, и поскольку это был лишь «пробный камень», а значит очередная ступень, жизнь продолжалась не в состоянии стоять на месте…

На предложение своих парней, с которыми я отработал почти год, свыкшись с каждыми и заработав уважение и непререкаемый авторитет – организовать «крышу» для уже имеющихся и работающих с нами фирм, организаций и магазинов, функционирующих в гостинице, я отказался, совершенно четко понимая к чему это может привести, а ЧОП так и остался на не до конца оформленных бумагах, так никого и не заинтересовавших…

…Все эти перипетии были безразличны нашему малышу, а супруге и вовсе было не обязательно быть в курсе происходящего, хотя что скроешь от чуткого и любящего человека. Она вкладывала в каждый день, в каждый час, в каждое мгновение столько тепла и ненавязчивой нежности, при этом умудряясь оставаться обольстительной и чарующей, что порой мне начинало казаться, будто сегодня выложившись, завтра она уйдет.

Уже потом, вспоминая эти полтора года жизни втроем с нашим мальчиком, я убеждался каждый раз, что она знала сколько нам подарено Провидением времени, и каждую минуту этот мужественный человек дарил себя с той максимальной отдачей и энергией, которую может выделять лишь человек полностью жертвующий собой! Что-то подобное я видел, но понял лишь позже – жертву от моей матери, умирающий под напором раковых метастаз, в жутких болях, но без единой слезинки и всегда с улыбкой на лице. Да есть с кого брать пример мужской части нашего мира!

Ия разрывалась между мною и младенцем, я же купался в лучах ее любви и своих чувствах к обоим. Она очень быстро восстановилась после родов и стала еще привлекательнее. Ко всем ее добродетелям и особенностям прибавился еще какой-то необычно глубокий взгляд, наполненный доброжелательной трепетностью и лаской, которыми не возможно было насладиться, и которые всегда хотелось на себе испытывать. Этот взгляд вызывал ответные чувства в виде огромного прилива энергии и желания сделать для нее что-то грандиозное (как тогда, после впервые проведенной совместной ночи), как-то объясниться ей в своих порывах, но только подойдя, я сразу попадал в ее удерживающие объятия, охватывающие не часть тела, а какой-то обволакивающие томной приятной негой, с изредка проскакивающими слабыми зарядами чуть ли не электрического тока.

Не высказанность томилась, аккумулируясь и разрывая, все же имеющую границы душу и пыталась проявиться во всем, в чем может излучаться ответное чувство. Я БЫЛ счастлив и это усиливалось очевидностью такого же состояния Ии.

Все окружающее и происходящее вне нас было почти не заметным, казалось весь мир принадлежит нам и так будет всегда! Может быть это ощущение, придавало уверенность в завтрашнем дне, но не это было затаенной опасностью, а какая-то убежденность в неуязвимости нас и наших отношений, ну кто мог разрушить то, чем мы были охвачены, что лелеяли и берегли, к чему относились так нежно, зная бесценность и, как казалось, исключительность, в центре чего было маленькое существо – слияние наших генов и чувств, физическое воплощение мечтаний и надежд. Действительно это было нечто великое, с чем я столкнусь еще лишь через полтора десятка лет, но то будет покаяние, которое разорвет все, начиная от нервной системы, и заканчивая самим гражданским обществом!

Предложений больше ни от куда не поступало, к генералу обращаться не позволяла совесть, а скорее гордыня. Мало того меня не устраивал криминал, появляющийся в моих обязанностях, я высказал это открыто и поверил, что могу распоряжаться своей судьбой по своему усмотрению. Предположив, что отношения разорваны, в принципе не понимая ни целей, ни задач, ни даже своей зависимости, я полагал, что распрощался с миром призрачных надежд и не понятых перспектив.

На деле я был лишь на время отпущен пока на вольные хлеба, и единственное, что осталось – помогать одному дальнему родственнику, попросившему присмотреть за двумя торговыми палатками. Делать особо ничего не нужно, лишь раз в неделю съездить с его человеком за товаром и присматривать, что бы продавцы не сильно воровали и не злоупотребляли с обманом покупателей. Временный заработок, хоть что-то, пока буду искать настоящую работу или пока мне ее не дадут.

Постоянно посещая спортивный зал в районе метро «Медведково» я перезнакомился со всеми спортсменами. Подобно моим, проблемы были у половины, некоторым из них помогал Григорий Барятинский, бывший офицер КГБ, с которым и у меня завязались приветливые отношения. От меня же он был в курсе моих перипетий, разумеется вкратце и без некоторых подробностей. Проработав с палатками чуть больше двух месяцев, однажды, уже собираясь под вечер домой, произошел резкий разговор с четырьмя спортивного вида парнями. Они требовали долю, я посчитал что это несправедливо, за что получил зуботычину, на которую разумеется, ответил. Видно решимость моя оказалась выше их желания и они ретировались, как оказалось лишь до ночи.

Приехав, как обычно, с утра я обнаружил разозленного родственника и сгоревшую вместе с товаром палатку, в чем и был обвинен, и что, конечно, я признал. Впоследствии двоих, из тех парней я видел разговаривающими с Григорием, из чего сделал соответствующий вывод, но тот сослался на случайность, ведь место, где были эти торговые точки, подпадало под его «юрисдикцию». Но это было после, а сразу по прекращении конфликта я отправился в «Бомбоубежище», так в простонародье назывался тренажерный зал, потому что именно в нем и находился.

Занимающихся почти не было, Барятинский с двумя страхующими его парнями делал «присед», навесив на прогнувшийся гриф почти 300 кг, я присоединился, правда по своей программе. Денег в бюджете семьи осталось на один – два дня, в зале задолженность за месяц и так далее, и тому подобное.

Гриша заметив, а может и сделав вид, что обратил внимание на мою озабоченность, ведь мне только после стало понятно, что все это было подстроено заранее и как кажется теперь не без участия «покупателя»:

– Привет Леш… Че такой смурной? Очередной бизнесок дал трещину или дома не все ровно?… – Наполнение речи Григория была странно непостоянной и менялась в зависимости от обстоятельств, обретая другие интонации, меняя сленг, построение фраз, лексику, даже логику доказательств и объяснений. Переход на блатной жаргон, не получался таким настоящим и последовательным, благодаря чему обретал специфический окрас, присущий только ему, что, как не странно, не было минусом в общении с представителями блатного мира, напротив воспринималось стремлением следовать традициям старых сидельцев, говорящих либо совсем на «мурке», либо на чисто русском, но допускавшим разные варианты в зависимости от уровня арестантов, чтобы показать равенство с каждым.

Возможно это было последствием хорошего воспитания, привитой привычки уважения к родному языку, высшего образования, что все вместе сопротивлялось необходимости прибегать к жаргонной лексике.

Барятинский смотрел взглядом дежурного на эскалаторе в метро, казалось совсем не интересуясь ответом, я это заметил, и ответил бесцветно:

– Привет, Гриш. Да дома все нормально… – Святая простота – повествуя о случившемся, даже тогда не знал, что он был в курсе всего со мной происходящего еще до самого происшествия со сгоревшей палаткой. Беспризорников и праздношатающихся молодых людей после срочной службы армии было хоть отбавляй, а вот серьезного контингента, типа меня не хватало. Были и еще причины, о них читатель узнает чуть позже:

– Да въехал ты в жир ногами, в нааатуре бедааа…, обещать ничего не могу, но пока вот тебе два предположения. Мы тут ЧОП мутим, наверняка понадобится твоя помощь. А так…, случайно знаю – ребятки «бибиревские» команду себе подбирают…

– Да какая, Гринь, команда, мне бы что-нибудь официальное, ну хотя бы на половину…, а так спасибо, конечно. С ЧОПом помогу с удовольствием, может еще что-то, а сайгачить, как твои… Гриш, у меня семья, да и не по душе мне все это, если повезет, обратно в армейку вернусь…

– Ладушки, ладушки, рамсы и стрелки – не твое, базара нет, братух… Короче завтра сюда заскакивай часам к трем, может и будет темка по тебе.

– Лады…, Гринь, а сам то чего ушел?… – Давно меня интересовала причина его ухода из «конторы», к тому же всем понятно – бывших в этой структуре не бывает!..

– Долгая история, братух, да и че тебе за интерес, своего что ли мало…, потом как-нибудь покалякаем?!..

…Завтра все решилось просто – был предложен оклад в 5000 рублей – в гостинице я имел в шесть раз больше, но для начала пойдет, хоть что-то. Моя задача дооформить ЧОП, как оказалось им серьезно никто не занимался, ну и всякая помощь, как объяснил Гриша, либо типа массовки, либо подстраховки его самого или его «замов», при необходимости.

Через месяц я уже снова учился, что бы получить лицензию частного охранника, ориентируясь на должность пока заместителя директора, в промежутках участвуя в каких-то непонятных массовых мероприятиях, где как поговаривали остальные: старшие рамсы решают. Приходилось шляться рука об руку с бывшими «сидельцами», чьё местопребывание, в свое время, в местах заключения было сегодня их великой гордостью, и что позволяло им смотреть на остальных с высока. Я их недолюбливал еще со времени столкновения с подобными в детстве, и это чувство сейчас только усиливалось. Серьезных и достойных людей среди них почти не было, а те, кто казались поавторитетнее, держались скромнее и выглядели как-то воспитаннее и приличнее, я бы даже сказал – интеллигентнее.

С такими общение было приятным и любопытным, хоть и настораживало – их опыт был мощным оружием и позволял просвечивать человека по качествам, сущности желаний и страстей уже после пяти минут разговора. Одному из них, наиболее интересному – Володе «Уруру», что-то показалось не понятным во мне, в чем он постоянно хотел разобраться, что по какой-то причине не получалось. Он не был навязчивым или любопытным, просто через чур внимательным.

Были и другие…, довольно много других, очень разнообразных и по возрасту, и по мироощущениям, и по положениям, и так далее. Здесь же я встретил пятерых парней из ЦДТ, той самой гостиницы, где еще недавно неофициально верховодил. Мы предпочитали общаться друг с другом, сторонясь других, я же считал себя здесь пассажиром случайным заскочившим на подножку не более чем на остановку, до поры – до времени, которые должны были наступить вот-вот. Но похоже так думал только один я.

Представьте себе человека, амбиции которого растут тем больше, чем выше положение он добивается. Буквально любое желание может быть исполнено – была бы высказана о нем мысль. Что двигало им, что позволяло надеяться на полное подчинение людей, не зависимо от их особенностей и различий. Думаю со временем он перестал опасаться даже возможности неповиновения, точно так же, как любой человек перестает задумываться об ответственности в полной безнаказанности.

Довольно быстро Григорий достиг абсолютной власти в рядах подчиненных. Не скажу, что он виделся монстром или выделялся, чем-то особым. Два брата Рылевых, когда-то равные ему и по рангу, и положению, не желая выделяться, прежде всего из-за опасности иногда грозившей, стоящему во главе подобной организации человеку, в виду бытующего мнения: отрежь голову и вопрос решен, выдвинули вперед именно его, совершенно не предполагая о скрытых возможностях, способностях и опасности, через это им же со временем, грозившей.

Неожиданно для себя они просчитались – подобной опасности для Барятинского так и не появилось, а вот когда-то имеющиеся, да и вновь появившиеся, знакомства Григория сыграли свою роль – теперь им проще было сделать вид всегда готовой подчиненности чем, как предполагалось, убрать его в нужное и удобное время.

Бывший секретарь федерации по силовому троеборью РФ, он же «бывший» офицер КГБ, бывший спортсмен, а ныне близкий, к тому же друг «Культика» – действующего президента этой самой федерации, заслуженного тренера сборной команды этой же страны, по этому же виду спорта, по совместительству правой руки «Иваныча»… просто «Иваныча» – ибо ссылки на имя этого человека хватало почти на каждой «стреле» для урегулирования всех вопросов. Сопротивляющиеся или не признающие этот авторитет удобряли своими, в основном, молодыми телами почву или водоемы Подмосковья в виде питательной добавки или корма для рыб.

Конечно было по разному, но статистика и дерзость скорости завоевания столицы этим человеком, говорили о конвейере, работающем беспрерывно и имеющем лишь одну не устраивающую скрытых руководителей особенность – его несовершенство, как машины, в виду не профессиональности его составляющих частей, то есть тех, кто помогал тварям Божиим разделяться на две независимые части: тело и душу.

От куда было мне знать, что «Сильвестр», не вылезающий из кабинетов Лубянки, поставил всем своим приближенным задачу усовершенствовать «конвейер» любыми путями, и начать прежде всего с подбора кадров. Убить может каждый, нужно только подходящие состояние души, мотивация, и определенный момент. Убить можно каждого, нужны только: заинтересованное лицо, деньги, сам ликвидатор, и разумеется мишень.

Но вот не каждый из исполнителей мог сделать необходимое и не каждый из них жил после этого долго. Участники «конвейера» «задыхались» и уже плохо справлялись с задачами, а главное работали не столь профессионально, как хотелось бонзам, что было естественным. Сам «Культик» имел на своем счету уже восемь «воров в законе», в то время, когда и за одного исполнители, подчиненные этой «корпорации» должны были найти и убить, но он приезжая на встречи обязательно упоминал об этом, предлагая «спросить» с него за содеянное прямо сейчас.

Бравада сходила с рук, наверное в виду близости к «Иванычу», дерзости, и разумеется заинтересованности других представителей элиты уголовного мира в пролитии крови себе подобных – по крайней мере так говорили, подобным разговорам я и сам позже был очевидцем.

Ну от куда Сергею («Культику») было знать о том, что дабы тело убитого им Сережи «Бороды» – известного «жулика» («вора в законе»), не всплыло даже с привязанными двумя гирями к ногам, необходимо было просто взрезать полость живота вместе с кишками. (прошу прощение за подробности). Так же обнаружился и, единственный на тот период, чеченский «вор» – «Султан», появившийся весной из под снега, из-за не продуманности и не подготовленности предпринятого.

Саша Солоник выстрелом из СВД!!! с 60 метров побоялся не попасть с этого расстояния!!! в голову и выстрелил Валере Длугачу («Глобусу») в область живота, будучи в себе не уверен из-за неважного умения стрелять, и как каждый неуверенный, выбрал место на мишени побольше. Такая же у него история и с Витей «Калиной». И подобного не счесть, ссылаясь на более меньших представителей и менее значащих, погибших озаряемыми лучами своей славы, авторитетности, расцвете сил, и жизни.

Можно сказать, что они не жалели никого, и единственным средством расчистки пути для своего продвижения, было убийство…, да пожалуй и остается, и будет впредь. Правда со временем у «Оси», а точнее у «Белка», появился один уникум, считавший необходимостью, а может просто следуя своим скрытым порочным желаниям, расчленять трупы убитых, в каких бы условия это не происходило. Отвращение к подобному подельников, и в связи с этим ощущения себя не таким, как все, плюс к тому, порожденное исполнительностью и дерзостью, уважение его шефом, вытащили на поверхность веру в себя, как в сверхчеловека, непоколебимую, даже в моменты осознания им своей ущербности или некомпетентности. Эта «манечка» и сыграла с ним в конце карьеры злую шутку, когда сыскари сравнили его с Солоником и констатировали, что последний более профессионален… – тут и разверзлась гордыня, дабы доказать свое превосходство над покойным покусителем на его лавры – Солоника, которого сам же он, кстати, и упокоил, правда справившись с этим впятером, и о чем прямо сразу и повествовал во всех красках, ввергнув слушающих оперов в неподдельный шок.

Шок шоком, а удача была на лицо – кажущееся величие гордеца над ним же и потешилось, и…ннн-да… Наверное он свято верил, что убив «Валерьяна» («Солоника»), станет «номер один», но как известно подобные эпитеты присваивают не дела, не соратники и даже ни собственное мнение, а те, кто пишет историю…

Кроме этого человека, я не встречал ни одного, желающего носить официально такую маркировку, хотя знавал многих… – пусть будет…

…Мои же свойства характера, подготовленность и зависимость от выбранных мною ценностей, как нельзя лучше подходили к выполнению подобных задач, одно «но» – оставалось заставить, а точнее вынудить это делать. Со временем для этого был разработан метод или скорее, взят на вооружение один из уже имеющихся, а еще скорее, просто кем-то подсказанный.

Случилось так, что интересы нескольких человек или, если будет угодно, нескольких, не похожих друг на друга, структур, столкнулись в одной точке. Пока их цели совпадали. Беда в том, что точкой этой, по стечению обстоятельств нарисовался я, что стало не просто бедой, но драмой имя которой, как оказалось – моя жизнь!

Со временем я и пять парней из «Крылацкого», тех самых что были со мной в ЦДТ, сбились в некий коллектив, который я предполагал сделал костяком ЧОПа, пока же нас определили, как группу под моим руководством. До оформления агентства оставались дни и мы вшестером могли совершенно легально иметь три ствола, а заказы на их использование у меня уже имелись и, конечно, ни как оружие уничтожения, но защиты.

Не скрою, в процессе пути к официальному бизнесу были и несколько непонятные казусы, но я даже и предположить не мог, что какая-то нелегальщина, пусть и граничащая с нарушением закона, скажем возврат денег, данных в долг, может быть не просто для меня основным занятием, но даже стала, мало того, так шефом и предполагалось, ЧОП же был лишь для отвода глаз.

Каким наивным нужно было быть или непонимающим, а точнее и то и другое в одном сосуде! Успокаивала эта временность, уже подходящая к своему логическому концу. Как финиш моей зашоренности, и разыгранному, как по нотам плану стал, казалось бы, ставящий точку, в моем подвешенном состоянии, перевоз оружия в готовую оружейную комнату, в офисе, который я сам же снимал, оборудовал и пытался сейчас лицензировать!

Часть стволов вызывали вопросы, но в конце концов, какая разница, я ведь и сам мечтал иметь свой не легальный, да и дела нашей, пусть и официальной структуры могли потребовать кое какой подобной заначки.

Всей перевозкой, как и предыдущей околокриминальной стороной деятельности нашей шестерки, руководил, а скорее курировал, Юра «Усатый» – хитроватый, не откровенный, жадный, но кажущийся, по манере общаться, рубахой парнем. Он подкупал редкой лестью и разыгранной защитой нужного ему человека перед равными самому ему, причем заранее прося «обвинителей» за какую-нибудь мелочь наброситься с претензиями, а сам играл роль якобы заступника. Мог помочь какой-нибудь ерундой, но после отыгрывался многократно на просьбе оказать ему услугу, это могло быть что угодно, вплоть до сожжения чьей-нибудь машины или избиения какого-то человека. Стоило отказаться и ты становился злейшим врагом, причем он этого не показывал и мстил через третьих лиц. Многоликий и предпочитающий загребать жар чужими руками, но однажды решивший хапнуть столько, что сгорел сам, причем в прямом смысле.

За несколько дней до перевоза был организован отстрел и отбор, предполагаемого для ЧОПа, оружия. Все происходило в каком-то тире, в Подмосковье, что еще больше ввело в заблуждение. Присутствовало человек десять, стреляли все, но по разному, я же больше всех, к чему присматривались, и оказывается делали очередные выводы. Мне было совершенно наплевать, чем они заняты, решая свои задачи я и забыл, что больше половины из них в криминале, а вторую я просто не знал.

Соскучившись по «железу», я извращался как хотел: и дальней стрельбой, и скорострельной, и очередью, и на фоне усталости – не скрою были приятны и реакции, смотревших и участвующих. Это потом станет известно доподлинно кто эти люди: Дима «Плосконос», Сергей Ананьевский («Культик»), «Валерьян» – Саша Солоник, «Усатый», еще какой-то, которого я больше никогда не видел, но точно определил армейскую выправку, иии… этих уже достаточно.

Мне бы поскромничать, а то и не попадать вовсе, хотя думаю и это не помогло бы, да и речь шла, наверное для моих ушей, о том, что инструктора по стрельбе искать не надо. Зачем искать кого-то, платить деньги – я сам с этим справлюсь… – справился…

…Ну вот и день перевоза стволов, казалось бы Юра все учел, но что-то случилось буквально посередине пути – подробностей я не знаю, было принято странное решение. «Усатый» с видом взволнованного человека, чуть ли не истерившего озвучил необходимость спрятать сумку где угодно, но прямо сейчас. Единственным «где угодно» оказался срез лесного массива в ста метрах от дороги. Кроме меня схоронить было больше некому.

Как только я, по всем правилам, закончил это делать, капкан захлопнулся! Знать бы, но происходящее казалось идеально выполненным, а сама ситуация не подозрительной. Столько людей, даже тех, которым я верю, и которые разумеется не представляли, в чем участвуют, были задействованы в чем угодно и ни о чем не плохом ни подразумевали. Какая-то пелена принятого желаемого за действительное, что вот-вот вся суета, которой приходится заниматься, закончится и начнется то, что не будет создавать проблем с законом, и главное – решит все финансовые сложности.

Вся семья ждала этого дня, все кто мог помогали в организации этого предприятия – оформление ЧОПа. Отец и тесть ждали, когда наконец я приглашу к сотрудничеству и их, а вместо этого… следующий день, прогремевший набатом! Хотя поначалу все было не так страшно, все бросились искать пропавшее, схороненное мною, оружие, и говорили что проблему нужно решать всем миром, но постепенно образовывалась воронка, куда втягивалось все от моей совести до увеличивающегося чувства вины. Я обещал отработать, на что говорили: «Не беспокойся, что-нибудь придумаем.» Правда чем дальше, тем больше появлялось то маленьких вопросиков, то больших, требующих решения серьезного…

…В одном из разговоров «Усатый» намекнул на то, что похоже дело принимает серьезный оборот, из-за оказывается, наличия в этих стволах «валыны» «Иваныча» и еще нескольких, принадлежащих каким-то серьезным ребятам, встречу с которыми я видел и она чуть было не закончилась мордобитием именно из-за происшествия с пропажей. Через две недели после случившегося «Лианозовские», а именно их возглавлял Юра, уже откровенно позволяли себе подшучивать над уже «моим долгом», отрабатывать который придется либо мне, либо жене!

Я сдерживался из последних сил, начиная подумывать над серьезными шагами, но для начала посчитал необходимым поговорить с Гришей – все таки он был в этой компании глава, но вполне возможно не был в курсе о, так далеко зашедшей, истории.

Мне удалось встретиться с ним только на третий день после сделанного ему звонка, разговор носил серьезный характер, и как якобы оказалось, что принадлежность стволов действительно создавала неразрешимую проблему, как и его слова:

– Лех, ты мне дорог… почти, как боевой товарищ… – Он знал на что давить:

– Да вся эта блатота…, – когда-нибудь мы с ней порешаем. Сейчас я сваливаю на недельку с «Иванычем»…, обещаю приеду – разберусь. Щас главное не «въедь» ни куда и не рамси с этой шерстюгой… А семью твою никто не тронет, не гони – это свято, братан!..Слово офицера – все будет правильно…, все будет ровничком… – На том и порешили. На последок, для моего успокоения он позвонил при мне «Усатому» и предупредил даже не дергать меня, вплоть до своего возвращения.

Я уехал несколько успокоенный домой, а к вечеру принял решение – распрощаться с этой чЕсной компанией, чего бы мне это не стоило. Поговорил с отцами: с тестем по «межгороду», он обещал привезти две тысячи долларов – большая сумма для меня на тот период, отец подумал и достал столько же, я же раздобыл, конечно в займы, еще 3 000, что в сумме дало семь. Наивно полагая что такая куча денег решит специально созданную проблему, успокоился и стал ждать приезда Гриши.

Думая об этом дне, я ругал свою глупость, обвиняя только себя. Эта вот, откуда-то появившаяся, привычка оправдывать себя, казалось бы, лишь на немного искажая действительность, сыграла злую шутку. Такая пластичность, при соблюдении всех жизненных принципов, как раз и есть основа их разрушения. Не рассмотрев или не имея возможности противостоять сразу, после приходится платить многим больше.

Закулисье

По приезду, Барятинский первым делом встретился с совершенно седым человеком, хотя его седину я бы определил как просто чисто белый цвет волос, правда, сам о таком никогда не слышал. Бывший «старлей» по условленному звонку посетил один из ресторанов, где к нему подсел невысокий, крепкого телосложения человек, со взглядом, который переносить было легко, но оторваться сложно настолько, что человек попавший в эту ловушку, начинал чувствовать себя неудобно, а вырвавшись, чувствовал себя обязанным, что всегда облегчало мужчине задачу проникать в самое «святая святых» душ человеческих.

Противостоять этому было всего две возможности, первая из которых – попытаться определить и объяснить себе причину этого явления, заключающуюся в строении черепа, цвета волосяного покрова на лице и какогото особенного свойства глаз. Это примерно сродни тому, когда вы отмечаете очарование девушки в чистоте и выразительности ее взгляда и необычности цвета глаз или их блеска. Это лицо хочется назвать ликом, и признать его принадлежность ангелу. Но вот случайно вы замечаете некоторую разницу – скажем, асимметрию или непропорциональное расположение в форме этих прекрасных очей, через что и осознаете необычность визуального воздействия понравившейся феи, и увы, объясненная часть очарования спадает, как разрушенные чары.

Вторым способом обладали отмороженные и зарвавшиеся особи мужского пола, не замечающие уже явной опасности и беспричинно злящиеся на все чего не понимают, находя именно ее, опасность, именно там где ее нет. Но с такими этот необычный, и так и не познанный мною до конца, человек справлялся своей эрудицией, заводя их в прямое пике их же сознания приемом описанным еще со слов Сократа Платоном – направляй их оружие против них же.

Гриша не обладал ни первой, ни второй возможностью, а потому уже минут пять сидел, чувствуя себя виноватым, и молчал, но молчал, как умный человек, внимательно слушая. Со временем он понял, что грозы не будет, и начал обдумывать, как бы в поставленные этим человеком задачи вклинить и свои интересы. Будучи уверенным, что сможет беспрепятственно и для себя безопасно сыграть на два фронта: свой и собеседника, он считал, что в виду очень быстро происходящих изменений, не стоит задумываться далеко и глубоко.

Не таким был сидящий напротив – он четко знал, что каким бы на этом этапе Барятинский полезным не был, когда-нибудь он станет либо опасным, либо лишним, а потому заранее понимал его судьбу:

– Григорий…, почему бы тебе не стать не просто «Гриней», как в фильме «Семь стариков и одна девушка», ааа каким-нибудь… ннн-да, скажем… «Медведковским»…, нет…«Северным» – вообще звучит потрясающе?

– Дааа, звучит… кликухи, погоняла, погремухи, дразнилки… – надоело, вы же говорили, пару лет и на запад!

– Друг мой, «запад» сегодня здесь. Все деньги здээээсь, да даже не в них дело, а для тебя лично и…, еще для некоторых заинтересованных лиц, в проценте прибыли. Знаешь какой рады на том же твоем «западе»?… Нет!.. 8-15 процентов – последнее за счастье, а у нас – 200–300, выраженные в стойкой иностранной валюте. И это не с валового продукта – его скоро, кроме добычи нефти и других полезных ископаемых вообще не будет…, ну почти не будет, по сравнению с недавним социалистическим…, мимо всех налогов и в личные карманы. Да в принципе какая тебе разница, господин Барятинский, если на сегодняшний день наши задачи сов-па-да-ют!

– И каким это образом?

– Пожалуйста…, ради тебя повторюсь: наша задача сохранить то, что было и выстроить то, чем должна стать Россия, ааа сооооответственно, чем больше удастся сберечь, тем меньше сил понадобится затратить после. Твои же интересы набить карман, остаться живым и вовремя свалить. Пока нам нужны твои архаровцы, мы тебе поможем, а уезжать тебе необходимо будет, когда наши интересы разойдутся – затопчем твоим же стадом. Хотя варианты есть, но тогда придется… нет, с тобой не придется. Так что пока пользуйся… Ладно, теперь о деле, что «старлей»? Когда уже в дело пустите? Вообще странно, не похоже на него, что бы он так просто согласился человека убить… Или ты мне врешь или нас ждет неприятный сюрприз… Не дай Бог с ним или с кем-то из его близких что-то случится! С лица земли сотру – понял?!.. Неужели я в нем так ошибся? И как только он выйдет на позицию, сразу мне…, хочу сам посмотреть, как он в деле.

– Да все будет нормально, думаю еще неделя, максимум две и все будет, как обещал. Кстати, все никак не могу запомнить имени – отчества вашего – знаете ли, как-то не удобно.

– А я и не говорил никогда – незачем, лицо мое для тебя уже более чем… – Григорий совершенно успокоившись смотрел прямо в глаза собеседнику, уже полностью себя убедив в своем могуществе, совсем позабыв, что имеет возможность так себя вести, лишь потому, что ему позволяют…

…Взгляд «седого-белого» медленно перевелся, «таща» за собой несопротивляющийся взгляд Барятинского и оба уперлись в официанта, пристально на них смотревшего.

«Северный», теперь уже – «Северный», и в этом не было никаких сомнений, внимательно разглядывал человека в униформе прислуги заведения. Минут через пять он поймал себя на мысли, что не контролировал свои действия эту двенадцатую часть часа, мало того сидит за столом в одиночестве. Рядом стоял этот самый официант и устало повторял:

– Карточка или наличные?

– А… ты чо?… А где…?!.. – Кажется Гриша начал приходить в себя, и первое что пришло на ум – а парень то, «старлей» этот, не сказал еще ни «да», ни «нет», и кажется первого никогда не скажет, и здесь чертов «покупатель» прав!!! Сто раз прав!.. Да ему еще никто ничего и не предлагал!

…Швыряя зеленую купюру на стол, буркнул:

– Забери, баландер хренов!.. – Рванул к машине, по ходу пытаясь набрать номер на здоровенного размера мобильном телефонном аппарате «Моторола»:

– «Усатый»! Быстро в офис. И где этот Леха?!

– Гринь, тыыы… что ль? Че случилось-тооо? С кайфа сры-ва-ешь, не обламывай – только «подлечился «…, давай вечерооочком…, братууух… аааа.

– Те чо, катафалк прислать?! Двигай быстрей шерстюга![22]

– Ладно, ладно…, а какой Леха то?

– Этот из… зала, «сапог»… Ну, которого ты с валынами проложил.

– «Солдат», что ли? Да дома наверное, ты ж сам сказал не трогать.

– Базара нет – сказал…, сказал…, и хорошо, что не тронули, порвал бы гадье. Давай, братулец, поджимает, все рамсы уже попутались…, покалякать кое за че надо, только тебе, Васянь,[23] доверить могу.

Через полчаса после объятий и ласково – колких слов пара главшпанов, уединившись, набросали небольшой планчик, казалось бы неплохо продуманный, но приведший к непредсказуемым последствиям, что было лишь на руку тому самому «покупателю», хотя поначалу принес пользу и Гриши, но только поначалу…:

– Юрок, пускаем Леху в работу, устроим ему еще одну промацовочку.[24] Мне этот стрелок во как нужен!

– Да он еще не просто вялый…, хм…, – ваааще никакой, ты чо Гринь, он же откажется и свалит! Меня от его правильности кумарить начинает…

– Ну во первых не откажется – бабу он свою любит и голову любому за нее оторвет! А еще сын есть… А во вторых, я теперь не просто «Гриня», а «Гриня Северный» и это тоже важно, понял?!

В рот того мента…, да мне хоть «пурпурный», в натуууре… Может кто другой им займется, опасаюсь я его…, вон и Вован «Уру-ру» прокнорить[25] его не может, мутный какой-то, «крылацкие» эти с ним…, в рот ему смотрят! Гринь… а, че те этот «сапог» парчужный?!

– «Пурпурный» – это голубой…, ну ты животное…, в натуре «Усатый», касяк ты ходячий… Ниче порамсим, попугаем, с «синерылыми»[26] столкнем, на наркоту подсадим, на крайняк жену вывезем!.. Не знаю!!!!.. Твари тухлодырые, понабрал фей пивных, как до кипиша доходит сухаритесь, падлы!!!.. Фууу… Юрок, давай по порядку: сначала просто разговор, ну там «лясем-трясем», решить мол вопрос не можем…, надо кое-какую работенку сделать…, типа на шухере постоять, а потом… затянуть… Давай… ну там, на подстав…, ну мож на «скочке» или «гопстопе», не знаю…! Короче по ситуации – главное в делюге корявой замазать.

– «Гринь»…, слышь Вась, а может на прямую?

– А может и на прямую.

– Короче, ты хлестанулся, «Усатый», ты и тяни, не вытянешь, раздавлю фуфлогона!

– Да чо хлестанулся…, ну хлестанулся…, да ладно пацан сказал – пацан сделал… Гринь, ты это…, пришли грев то – пацанам бы раскумариться, а им перед этим «Солдатом» поправить здоровьишко надо… – Гусятинский залез в карман, вынул пачку зеленых, начал отсчитывать, потом плюнул и швырнул в Юрка:

– Два дня на все про все. Будут проблемы, сразу ко мне… И не керосинь, а ладненько делай… – Наркоман, с греющими его липкую душу купюрами, проскользнул в проем двери:

– Без базара, «Се-ве-рны-ы-й»!..

…Нагнав уже садившегося в автомобиль «лианозовского» авторитета, Григорий отчетливо произнес:

– Не дай Бог кто узнает что и я в этом замесе… Да…, и еще: что бы ни с «Солдата», ни с его жены и ваааще…, ни с кого из родственников, ни волоска не упало!

Да чо ты за него так печешься, родственник че-личе… Ладно…, ладушки будет тебе «Солдат» на подносе сеерееебряннооом… – Колонки грохнули «Ветер северный», на что Гриша улыбнулся – «Усатый» его еще никогда не подводил и был предан как пес, понятное дело, пока «ловешками» грели, и «дольку» выделяли. Оба знали, что им нужно друг от друга, и оба знали, что хорошо это не закончится!

Выбор

«Выбор есть всегда, но иногда он ставится между невозможным и неприемлемым. Первый – убивает тело; второй – душу…»

(Из тюремных дневников автора)

Итак, я сделал выбор! Находясь же перед этим на перепутье, взвешивая все «за» и «против», исходил прежде всего из опыта, приобретенного за всю свою жизнь, пока еще не длинную и не особо испещренную сложностями, противостояниями и столкновениями с течениями, которые обычному человеку на его жизненном пути не встречаются, а если и попадаются, то мелькая как деревья в окне купе, мчащегося поезда… – просто мелькают. Отталкиваясь от своего мировоззрения и своих принципов, я предполагал, что и другие ориентируются, «плюс-минус», так же, но в нормальных человеческих рамках. Слыша о чем-то жестоком и даже жутком, мы, поначалу, примеряем это на себя, но затем быстро отбрасываем, убеждая свой разум, что пришли в этот мир не за тем, чтобы стать неудачником или, еще хуже, по своей глупости жертвой.

Я предполагал все что угодно, кроме того, на что, как казалось, сам способен не был. По своей наивной самоуверенной я скрыл основные составляющие проблем от отца и тестя. Не понимая полной меры опасности (хотя кто же знает полную картину настоящего и кто может предугадать сложное хитросплетение грядущих последствий), они тоже предлагали полумеры и настояли прибегнуть к обращению в милицию. Ильич воспользовался своими скрытыми каналами и меня уже ждали в одном из кабинетов УВД. Но перед этим случилось нечто, что и подтолкнуло к подобным, нежелательным мною, мерам. После приезда Григория, его состоявшихся переговоров с «Покупателем», а позже разговора с «Усатым», последний ничего умнее не придумал, как действовать напрямую. Я позвонил Барятинскому и ввел его в курс дела – Юра просит подъехать и осмотреть некое место с точки зрения обеспечения безопасности, причем, как человеку разбирающемуся в тактике снайперов. Абонент на другом конце провода поинтересовался:

– Лех, ты че менжуешся – чуйка?

– Да вроде нет.

– А че тебя тогда напрягает?

– Гриш, ты же знаешь, как я отношусь к этой братве, и какая там может быть безопасность, да еще… какой там снайпер?! Бред какой-то! На дворе начало 90-х, и снайпера по городу не работают – я ни разу о такой чепухе не слышал. Объясни что происходит.

Ну так-то да… Может Юрок опять обдолбался своей дрянью, вот его и прет как волка! Лех, мне щас не до того, «Иваныч» встречу устроил с «лубянскими»,[27] потом «Радуга»,[28] после «Закарпатские узоры»,[29] а после и вообще «Фиалка»[30] – общая тема с «братвой», «ворами», и «цветными» – в мастях бы не попутать че,[31] куда не сунься: то воры, то менты, то вместе, а то и вовсе друг друга замещают… Корче вернешься – шуми на трубу, угу?! Давай братух, береги себя… – Что оставалось делать? Понятно было – что-то назревало, но на Гришу я еще надеялся и действительно верил ему, наивно пологая что он не в курсе дела и всегда меня поддержит…

…Встретились с «лианозовскими», в районе гостиничного комплекса «Измайловский», проехали еще немного на машинах, к какому-то спортивному комплексу. Излазили его вдоль и поперек от подвала до чердака, и весь обратный путь обсуждали возможную опасность для людей его посещающих. Я все слушал и никак не мог понять – причем здесь я? Ни один из присутствовавших не обратил внимание на возможные места близлежащих точек для ведения огня в отдалении от комплекса, и вообще, впечатление создавалось, будто весь этот маскарад устроен для меня одного.

Вернулись к «Лианозовским кортам», заказали обед, я просто чай – шиковать особо было не на что, а халява в этом коллективе, уже знал к чему приводит.

Разговор при застолье шел о каком то «Филине», я почти ничего не понял, только то, что он выводил гулять собаку «Иваныча» пока тот «чалился»,[32] а после каким-то образом «набурогозил»,[33] «оборзел» и еще чего-то, смысла в чем я совершенно не разглядел, а скорее просто не расслышал и не понял.

Финалом всего этого было резюме, спущенное сверху, и звучало как необходимость «валить» это «животное» и «валить» как можно быстрее. В заключении «Усатый» повернулся ко мне, придвинул лицо, как можно ближе к моему, и вперившись красными, выпученными глазами прошипел:

– Ну чо, мил человек, настал твой звездный час – ты и валить будешь…, за одно и с долгом расплатишься, а братва чем сможет, тем поможет. По-няяя-л?… – Последнее слово было сказано с ударением на последний слог, что резануло слух, и не оставило место для апелляции. А ведь действительно, услышав каждое слово я даже близко не осознал смысл сказанного, только где-то далеко, в недосягаемой глубине подсознания, начал формироваться клубок опасности и уже через секунду выплыл жгучим комком, где-то внизу живота.

По мере дохождения сути сказанного до участков мозга, обрабатывающих информацию, комок подымался выше и в апогее накала страстей, вдруг разорвался адреналиновой бомбой. К этому моменту я успел задать несколько вопросов, делая вид что туплю, на деле затягивая время, а за одно стараясь получить какую-нибудь дополнительную информацию для мотивированной причины отказа от навязываемого, и хотя бы поверхностно прикинуть путь выхода из сложившейся ситуации вообще или из этого места, что при отказе тоже могло стать проблемой.

В сию минуту такового, по моему глубокому убеждению, не нашлось, даже несмотря на то, что передо мною положили револьвер системы «Наган», с уже прикрученным глушителем и пакетик с патронами. Только больной мог согласиться на предлагаемое, да еще таким образом (так казалось тогда), как предлагалось в «разработанной» Усатым» операции»! Еле сдерживаясь, я высказал сиплым голосом все, что я по этому поводу думаю, ибо сил на более сильное выражение не было, да и сам я старался быть поосторожнее – все уходило на концентрацию готовности к худшему, которое могло наступить прямо сейчас. Не дослушав до конца, двое схватили сзади меня за руки и повисли, не давая даже привстать (эх, если бы револьвер был заряжен), от куда-то сверху, сзади что-то ударило и выключило толи свет, толи сознание…

…Пахло дерьмом, дерьмом и еще раз дерьмом, только не одним и тем же, а разнородным: в первом случае действительно фекалиями; во-втором – людьми, которые сами себя поставили на один ряд с испражнениями, а в третьих – этому соответствовала ситуация, которую по-другому и не назовешь. Рук я не чувствовал, да и не видел их, любое шевеление головой отзывалось тянущей тошнотой, не хватало воздуха, но страха не было, зато понимание того, что к пыткам приступают, когда не остается других мер, что воздействовало и успокаивало, и почему-то придавая уверенности, что коснется это только меня – успокаивало.

Какой-то большой ангар, посередине, которого болтался я, прикрепленный к какой-то балке, чувствуя себя совершенно беспомощно, впрочем точно так же, как и противники. А сомнений не было никаких – именно противники. Каждого из них я запомнил, и каждому воздам, дайте только освободиться.

Появился «Усатый», заходя в проем ворот, что-то бурно объяснял, а обратив внимание на меня проорал:

– Щааа, братуха, все будет пучком… – везут твою телку, везут!!!.. – Слюни размазались по его лицу, он был явно неадекватен, весь почесываясь и ненадолго «залипая» – явно под «герычем». То, что он сказал, пронзило болью все тело – она будто ждала этого момента, что бы усилить воздействие задуманного. Я забыл вообще обо всем, даже о том, что жена была на даче с тестем, приехавшим с тещей на выходные из Ленинграда и с моим отцом, они как раз привезли деньги. Эти бы мужики глотки перегрызли за Ию. Но кто знает… – мало ли что!

Подлетевшая БМВ в «третьем» кузове, вся в пыли, будто и правда из-за города, остановилась ровно напротив открытых ворот ангара, в поле моего зрения, на заднем сидении явно была женщина и явно блондинка, но понять кто, я не мог – на голову ей был надет бумажный мешок от картошки, а руки надежно привязаны к ручке над дверью, которую уже открыли: на ней были джинсы и блузка, точь в точь как у жены, каких, правда, было много по всей Москве. Материя на груди разорвана до половины и виднелся синяк в половину груди, ноги босые, без обуви, открытые части предплечий в кровоподтеках и ссадинах.

Женщина, почувствовав близость истязателей залилась истошным рыданием и забилась в истерике. У меня не было даже мысли, что это могла быть не Ия, а несчастная проститутка, впрочем из приличных, просто отказавшаяся обслуживать весь этот табун…

В глазах помутнело, я рванулся что было сил, что-то хрустнуло и явно не балка, и не цепь, сознание опять провалилось от резкой боли, но быстро вернулось… Мозг работал лихорадочно, подталкивая к единственно разумному в этой ситуации – согласиться, если еще не поздно. Даже одна капелька слез на глазах любимой, не стоила жизни какого-то там «Филина»!

Ужасен и почти непреодолим неожиданный переход от существования, пусть непростого, но независимого и не угрожающего сиюминутной расправой, к границе, воняющей смертью, страхом и кровь. Вдвойне ужаснее, если ты совершенно бессилен, а перечисленное уже заграбастало своими грязными лапами ту, важнее которой в твоей жизни нет ничего; ту, что и есть вся твоя жизнь; ту, без которой нет ни света, ни воздуха, ни существования – ничего!

Ни нужно времени для осознания происходящего, ты объят всеми страхами сразу; все боли окутали, пронзили и обожгли твой мозг и тело; все слабости навалились разом… Ты кричишь, но никто не слышит, потому что орут твои умирающая душа, обманутая честь, поруганная совесть; ты грызешь свои губы, жилы и кровеносные сосуды, но они по-прежнему целы, потому что по-настоящему разрывается на части ее тело, которого касаются чужие руки, которые она никогда не допустила бы себя; гадкие слова, нагло издевающиеся, пошло вторящие пыткам и диссонирующие наслаждением злобой и садизмом с твоими муками и ее страданиями…

Ты перестаешь быть человеком, ты перестаешь мыслить как гомо сапиенс, ты сам становишься воплощением зла и мести в одном, бурлящем смешанной лавою, кувшине. Ты не потерял, ты потерян сам, для всего что было дорого; чем ты жил; чему радовался; чем был счастлив, обретая в виде замещения ушедшего из потайных и самых ценных хранилищ души доброго и хорошего, злое и мерзкое. Это потребует очищения… – очищения жертвоприношениями и понятно какими.

Ты сгораешь дотла, горишь и после, обжигая все, чего можешь коснуться, становясь пеплом, из чего, с замесом на слезах, горя и переживаний, сам же ваяешь оружие мести, которое может быть безграничным, как и твоя сегодняшняя боль…, а боль от того, что видел сейчас, границ не имела, Она не имела ничего – ничем становился и я…

… Девушку, не отвязывая от ручки, за ноги выволокли из машины и растянув ноги в разные стороны, буквально на весу, начали срывать брюки. Веревки, стягивающие запястья, местами разрывали и без того натертую кожу, сжатые пальцы и до крови впившиеся в свою кожу ногти, показывали что приходится ей переживать, она просто выла, мотая головой и извиваясь телом.

Куча ублюдков собралась вокруг, но расположившись так, чтобы я все видел. Кроме разорванной блузки на ней не осталось ничего. «Усатый», было «залипший» под действием наркотика, вышел из транса, подошел и выпуская клуб дыма прямо мне в лицо, с улыбкой нарочито уважительно произнес:

– Господин старший лейтенант, вы будете первым по праву супружества или мы-с начнем-с?… Хотя, впрочем ты, сучара, там уже был… – Звонок монстра-телефона сбил его с мысли, и он проорал в трубку:

– Гооовооориии!.. – И осекшись прозвучавшим на другом конце голосе, уже более спокойно и даже, я бы сказал, испуганно:

– О, «Гриня», брааатулееец, а мы тут забавляемся…, телку «Солдата» во все щели… – ладная сучка, только начали, хош тебе свежачек оставим… дак ты…, да молчу…, да тут он висит…, все застыли!!! Брат…, че орать то…?… – И положив трубку:

– Ща приедет, и продолжим веселие… Пацаны погодьте ка пока, «Северный» едет, че тооо… в огорчухе… – Я понял что появился шанс, хотел помолиться, но не умел и не знал как. Боль сняло как рукой, от куда-то появились силы, и подозвав задумавшегося Юрка, прошептал:

– «Ус», тебе конец, лучше убей, скотина! Отпусти ее, гад!.. – Но сказал это так слабо, что сам не поверил в угрозы.

Время мучительно тянулось, внутри все горело, я пытался позвать девушку, пологая, что это Ия:

– Малыш, Малыш!.. – Но все, что смог произнести был лишь полушепот, который сам еле слышал.

Пока эти «недолюди» пытались насиловать, как мне казалось мою жену, я успел несколько раз сказать, что согласен сделать все, что они скажут, только чтобы отпустили ее, я обещал сделать все, что они попросят: убить, сесть за кого угодно и на сколько угодно, мне было уже все равно – ибо у каждого есть своя цена, моя «стояла» не на мне, но на каждом волоске моей любимой девочки и моего маленького сына. Именно сейчас, на этой дыбе, на которой запеклась кровь моих предшественников, закончивших не известно чем и не известно где, я понастоящему ощутил, что значат для меня эти два человека, и я не задумываясь пустил бы сейчас пулю себе лоб, если бы мне хотя бы пообещали надежду на их спасение. Вся в пыли, нагая, избитая, с вывернутыми в запястьях и пристегнутыми, почти к крыше, изнутри руками, она полусидела, полувисела, пытаясь вжаться всем телом в металл кузова автомобиля. Ноги: одна согнутая в коленном суставе, по всей видимости и бывшая опорой, вторая – не естественно вывернутая по оси, с кожей, будто разодранной чьими-то когтями. Она уже не пыталась свести их вместе, чтобы прикрыть кровоточащее лоно. Все это создавало картину ужасно не привлекательную, а для меня невозможно – мучительную.

Но этим, еле сдерживающимся «животным», было по всей видимости наплевать, напротив, они с жадностью поглощали каждый малюсенький кусочек видимого представшего перед ними мучения беззащитного человека, возможно этими беззащитностью и доступностью, и возбуждаясь.

Дай им волю, и они не оставили бы от девушки и перышка, пусть и понимающей, что ее профессия подразумевает подобные риски, но всегда, как и любой из нас, верящий, что минует меня чаша сея…

Грязь под ней, перемешанная с кровью и мочой, местами образовала темно-коричневую коросту, на которую садились, по нескольку сразу, мухи, измазала часть ее обнаженного тела, что создавало впечатление разлагающей биологической массы. Слез не осталось, как и сил – похоже женщина и не чаяла о другой участи, кроме пыток и мучительной насильственной, в прямом и в переносном смысле, смерти. Пытаясь приподнять голову, чтобы посмотреть последний раз на небо и возможно прочитать молитву, да-да, порой Господь попускает страшные испытания, в которых и возникает то покаяние, считаемое в православии идеальным, после чего нет ни страха, ни боли, а только тепло и благодать…

Подымая голову с заплывшими от синяков глазами, она наконец увидела меня, между нами было не больше 20 метров, комок подкатился к ее горлу и выплеснулся новыми рыданиями, воспринятыми мною, как понимание ей близости нашей обоюдной смерти. Я не ошибся в ее чувствах, с той лишь разницей, что сожалела она о жизни чужого человека, а не о жизни любимого ею мужа…

…Белый «Форд Таурус Шоу», сделанный по спецзаказу, резко затормозив, выбил из под колес серо-коричневое облако, заполонившее пол ангара. Из машины выскочил Гриня, держа в правой руке ТТ. Он без прелюдий направил «валыну» в сторону «Усатого» и выпустил всю обойму, остальные три человека бывшие с ним накинулись с битами на пятерых «лианозовских» и лупили их по чем зря. Облегчению не было предела, девушка смеялась и выла истерикой.

Юрок подпрыгивая, хлопал себя по всему телу визжа и извиваясь, хотя не одна пуля его не продырявила. Вошь попала под хвост, он бросился в ноги здоровяку и заорал, что сделает все, что тот просит только пусть объяснит в чем его вина. На этом я успешно потерял в очередной раз сознание, а очнулся уже в машине, по пути в ЦИТО, где работала мать одного из Гришиных близких, этот же парень и был за рулем. Заметив, что я пришел в себя, он тихо сказал:

– Да, перепало тебе, Гриня всех их убил бы, но сейчас не может – «Иванычу» нужны. Просил передать, что позже обязательно разберется. Да, жена твоя…, в общем, все нормально, ничего не успели они с ней сделать, но руки вывихнули, в паху что то надорвали и сильно побили… ууублюдки. Лех… ты это, валить их когда будешь…, мне скажи – ненавижу… – бл…ва!.. – Я отвернулся и смотрел невидящим взглядом на пролетающие улицы, глаза и щеки чувствовали дорожки влажного соленого тепла. В душе было пусто, но постепенно ЭТОТ ВАКУУМ втягивал обиду и заполнялся злобой, от всплывающих картин пережитого «супругой», и от своей, тогда на дыбе, беспомощности.

Я не знал как она сейчас, но хотел быть рядом. Ее увезли раньше, думая, что она Ия, но… если бы поняли… – если бы от испуга «Усатый» не забыл сказать, что это проститутка – ее бы убили!

Дима «Харя» – так величали здоровенного парня за рулем машины, объяснил, что дама уже в больнице, ей зашивают раны, накладывают лангеты, после успокоительного она уснет, и через пару дней будет на ногах, конечно, с некоторой оговоркой, а вот руки придется лечить серьезно… Чуть позже он поведал еще кое что, о чем выразился так:

– Не знаю как тебе сказать…, ну в общем, одним глазом она видеть не будет…, ну короче…, его воще нет – вытек. Уроды…, гандилы – выбили… Лех, ты это…, короче… пока не суетись, шеф просил побыть с тобой, бабок там…, выделил, короче…, это…, будем лечиться, если че надо – скажи… Че? Не слышу… – Остановив машину, Дима наклонился и прислушался к моему шепоту:

– Промидола мне вколи, и к Ии вези… – к жене…, понял?

– Да не переживай, вы в одном корпусе будете…, может и в одну палату получится, мамулька у меня «ВО» какой человек, а с такими «бабосами» вообще границ для возможностей не будет… – Но мне было уже все равно. Пришел в себя я уже к ночи, попытался встать, но куча капельниц забряцали и разбудили Дмитрия, тут же расположившегося:

– Леш…, что-то нужно?

– Нужно? Вставай, ты обещал к жене сводить… Че то рук не чувствую, да и ног тоже, вы мне тут ничего лишнего не оттяпали? Зараза – все ноет…, давай, давай веди. Слышь…, Дим, а цветы здесь достать можно?

– Ты че ошалел…, ночь…, да и больничка!.. – Дима при всей своей громоздкости обладал юркой подвижностью, и словно не ощущая своего 120 килограммового веса, передвигался почти не слышно. Бесшумно вернул все склянки на свои места, на всякий случай продолжая придерживая их. Его недавнее спортивное прошлое барцуна-классика[34] на уровне «мастера спорта» хоть и сделало из него машину не видевшую преград, но вселив уверенность, оставила добрейшим и терпеливейшим человеком. Как любой спортсменюга, он был слегка оторван о жизни и по-прежнему жил спортом, честной службой своему сюзерену и созерцанием чужой семейной идиллии.

Некоторое время «Харя», а такую погремуху он получил благодаря своей большой голове с огромной светлорусой копной волос и добродушному выражению лица, никогда не менявшегося, даже в моменты смертельной опасности, что в этот миг выглядело зловеще, отдал обучению в Московском ВОКУ,[35] не окончив последнего курса был отчислен, за драку. В общем-то банальная ситуация поставила крест на его военной карьере, зато восстановила справедливость и послужила наказанием зарвавшемуся молодому офицеру, посмевшего оскорбить кого-то из его друзей. Драки, как таковой не было, но синячище в пол лица лейтенанта присутствовал… – немного не рассчитал силы, к тому же начал не первый…

Крупные черты лица, большие серые глаза, поломанные на тренировках уши, и всегда проглядывающийся сквозь улыбку стройный ряд зубов никак не походили на харю, но по всей видимости просто дополняли портрет богатыря. Иногда, при беглом взгляде на него, проскакивала мысль, что «Харя» – это от сокращенной харизмы, явно имевшей место быть, но не агрессивно активной, а простодушно распространяющейся и ненавязчиво захватывающей расположение к этому человеку, распространяющему монументальное спокойствие при почти незаметности его присутствия. Доброта всегда ненавязчива, но всегда появляется вовремя и ровно в необходимом количестве.

– Вот именно…, «больницы», при которой всегда есть морг, где покойников готовят к погребению…, по секрету тебе скажу один из них, мой приятель, и мне как-то шепнул, что им, усопшим, цветы не нужны, давай бери эти склянки и меня поддержи…

– Слышь «Солдат», шутки-шутками, а как он…, это…, твой друг-то?

– Как-как, вот не успеешь сделать что должен…, ууух…, нууу, из того, что тебе отмеряно Провидением, так и…, ууух… – Кряхтя от, все же пробивающейся сквозь обезболивающее, боли, и пытаясь выглядеть более менее способным к передвижению и другим подвигам, я всеми силами старался подвигнуть добродушного здоровяка на нарушение всех больничных запретов, и любыми путями добраться до Ии, при этом не желая появляться пред ней с пустыми руками.

Вина за происшедшее давила, генерируя страх за последствия, грозящие счастью семейной жизни, но перебороть их необходимо в зачатке, и лучшим средством для этого я посчитал, появление в самый тяжелый момент осознания ей всей ситуации и перемены в ее теле, хотя я не знал какого точно…, я еще многого не знал…, и совсем не мог предполагать, что ужас сегодняшнего дня, есть лишь начала ужаса всей жизни.

Мне суждено было познать не только это, но и то, что Господь попуская испытания, дарует и силы на их преодоление… Путающиеся мысли не могли полностью пробить коросту частичного отупения от медикаментов, поэтому соображал я слабо, при этом понимая главное и необходимое, силился довести их до Димы логично и понятно, вяло и тихо продолжал:

– …так и зависнешь между небом и землей, пока ктонибудь за тебя это не доделает. Вот такой вот он, этот друг, приведением ходит и выбирает…, ууух…, кому бы поручить дело…, а выбрав, становится ему лучшим другом…, ааа…, даже может кое что сделать для него полезное…, ну из мифической области…

– Колдануть что ль чо-нибудь?

– Ну колдануть это сильно сказано, а вот ночью кого…, ууух…, блиннн…, придушить…, это пожалуйста…

– Лех, а ты не гонишь, по башке-то дали и того…, да и барбитуры в тя вкачали…

– Ты что намекаешь что Гриша полный идиот…, ааа…, и спятившего… от нормального отличить не может. Молчи уже…, несчастный…

По ходу движения, вдруг вмешался третий голос:

– Кого там нелегкая несет ночью в морг, совсем сдурели, черти поросячьи, всех жмуров перебудите?!.. – Дима знал с детства добряка патологоанатома дядю Мишу:

– Дядя Миш, это я Дима, сын…, мы к вам за цветочками, парочку штук буквально… очень надо.

– Димон, ты чо чердачком зашелестел что ли…, нууу если бы не мать – отмутузил бы…, хотя тебя отмутузишь… Что своим покойничком обзавелись, а цветов на похороны жалко…?

– Да неее, дядь Миш, нам на свидание…, – вот ему… – До этого пожилой мужчина с внешностью разгневанного Дуремара, будто не замечал меня. После слов «вот ему», он повернулся всем телом в мою сторону и с удивлением посмотрел сквозь меня, и будто вспомнив что именно сегодня Новый год, с сарказмом воскликнул:

– Это что еще за елка новогодняя, эко тя подрубилото…, под самый корешок, чей-то тебя так баклажками обвешали-то…, эх, мо-ло-дешьььь!.. Все на тот свет торопитесь?! Вон их сколько торопыг, сначала очередь займите, место проплатите…, взносы могу прямо здесь принять… Какое в ж…у свидание…, все о бабах…? Когда вы уже угомонитесь!.. Идите, идите от сель, пока не вскрыл ваши души темные…

– Да у него жена здесь, их вместе «отделали» вот так вот…, сюда же вместе и привезли, в… палате…

– Жена… это та… красивая…, нооо… это…, да досталось… – щааа…, посмотрю, может у меня где в гостях на полочке пристроилась…, хе-хе-хе…, ладно не дрейфь, че-нибудь придумаем…, это я так…, дай то Бог и впрямь, что б со мной не познакомилась. Идите, берите…, джентльмены с преисподней…, да аккуратнее…, мать вашу… – Отобрав пять штук белых лилий – что делать, в таких ситуациях не до выбора источника предметов внимания, мы поковыляли обратно в свой корпус…

…Я понимал, что временное спокойствие – есть некоторая фора, которая обязательно своим окончанием поставит снова перед выбором – все конечно, что имеет начало, так же как и силы, уже бывшие на исходе, и не понятно откуда берущиеся, но я очень надеялся, что успею до их исчезновения увидеть Ию, хотя и был испуган ее состоянием, особенно потерей ей глаза.

Как я смогу все объяснить, продлятся ли наши отношения, что произойдет с ее психикой, ведь для женщины крайне важно выглядеть женщиной, а не терминатором. Сможет ли она пережить сегодняшние ужасы, простит ли меня?!

Я уже не в состоянии был вспоминать и заново переживать виденное и испытанное сегодня! И это я – мужик, из-за которого пострадала она…, из-за которого поставлена жирная точка на многом, о чем она…, мы думали и мечтали! Почему?… Да потому что жизнь уже никогда не будет прежней, возможно это несчастье станет причиной разрушения нашего счастья. Никогда и ничего я не боялся так в жизни, как потерять ее! Она для меня нисколько не поменялась, пусть и с вывихнутыми руками, выкрученной душой, с одним глазом и разорванными нервами! Я не представлял как на все это должно реагировать, и не это было сейчас главное.

Уничтожить оболочку, обернувшую сегодня нас, ту оболочку, которая выделила ее и меня из когорты обычных граждан, которых не касаются подобные перемены, так же как до сегодняшнего дня не касались и нас. Совершенно четкое понимание того, что именно я и мои действия, и не важно, что они были из лучших побуждений, привели к беде, последствия, которой исправить был уже никто не в состоянии.

Я оказался «убит», унижен, оскорблен в самом святом, растоптан и развеян мелкими пылинками по всей вселенной, собрать которые вряд ли когда-нибудь смогу. Если я так себя ощущаю, то что же с ней! Буду ли я искать виновных, хотя сам таковой более всех остальных? Захочу ли я мстить, что не в моем характере?… Что делать дальше – покажет время, сейчас же ОНА – вот цель и вот смысл…

…ОНА лежала на огромной кровати, обвешенная кучей проводов, шлангов, каких-то бутылок, подвешенных донышками вверх. По периметру стояли какие-то, аппараты с мигающими лампочками, в углу, сидя на стуле, прислонившись боком к стене, сопела пожилая женщина, наверное медсестра – сиделка. Глядя на все это, меня охватывало чувство благодарности Григорию. Я не хотел разбираться в подробностях, будучи уверен – скрываемое, если оно есть, когда-нибудь всплывет.

Сегодня же он спас мою и Иину жизни, а сейчас своим участием спасает и нечто большее. Причина же этого непомерного милосердия меня не только не волновала, но даже не приходило на ум помыслить об этом…

Большая ее часть лица была под бинтами, руки, лежащие на поверхности: одна в гипсе, другая пронзенная несколькими спицами, закрепленными в жестком каркасе аппарата Елизарова. Такой же был закреплен и на ноге, не покрытой одеялом. Казалось на теле, на тех участках которые можно было обозреть, нет места без ссадины или синяка. Было видно, что длинные волосы обрезаны до сантиметровой длины, один глаз закрыт повязкой, второй полуприкрыт – единственная маленькая слезинка застыла в самом его уголке, и облокотясь на ресничку, заставляла иногда помаргивать, оставшимся в одиночестве глазом, выглядевшем чудовищно, из-за закатившегося под верхнее веко зрачка, и соответственно видимого в щелке, между веками лишь белка, с красными прожилками тоненьких венок.

Я, приблизившись наклонился, напряжение дня комом пробивалось от куда-то с носоглотки и поднимаясь, выжималось через слезные протоки, слезы, одна за другой, падали крупными каплями и исчезали на бинте обмотанного вокруг ее лица. Сдержать их не было ни сил, ни желания. Я чувствовал их необходимость в способности облегчать тяжесть обрушившегося на меня.

Я просил про себя прощение и очень хотел, чтобы она почувствовала боль моей раненной души, горячие слезы которой должны были дойти через перевязку и как поцелуй, не просто оживить ее прежней, но и вернуть все вспять.

Каждую ресничку, каждую микроскопическую морщинку века…, хм, странно… И тут я обратил внимание на то, что ресницы Ии стали чуть ли не на треть короче…, и-и-и-и, кажется, начали проявляться, как из тумана чужие черты лица. Выплывший неожиданно из под века зрачок испугал совсем другим цветом – может дежурное освещение меняет цвет?… Да нет же!

Мои торопливые суетливые движения не остались не замеченными, но что с того: ногти! Их обработка, у Ии никогда не было таких огромных ногтей, да еще на таких не длинных пальцах. Я всмотрелся и убедился – волосы ближе к поверхности кожи были черные, правда я не стал проверять по понятным причинам лобок – и так все было очевидно! Это не моя жена и вообще женщина, лишь от части похожая сложением и некоторой особенностью в движениях!

Не в силах противостоять чувству радости, охватившего меня от внезапного открытия, чуть не свалило меня с ног, слабость как рукой сняло. Боясь посмотреть на Димона, ведь мои взгляд если и не стал как молния, то мог быть воспринят не адекватно обстановке, а потому необходимо было скрывать не только его, но и нарушенное проявления моего психического состояния – ибо одному Господу известно, что могут сейчас предпринять эти люди, узнай они о том, что это не моя жена! Ведь эта женщина видела все и потому стала опасным свидетелем.

Добравшись до своей больничной койки, я заснул сном, которым не спал давно, почти двадцать часов пролетели как миг. Еще месяц после этого пришлось пить обезболивающие, растянутые и надорванные сухожилия восстановятся не скоро. Еще через день понял, что нужно ехать домой и приходить в себя там, хотя основная причина – приведение плана, обдуманного в больнице, в действие. И основа его заключалась в убежденности покинуть столицу.

Дома объяснения были короткими, никто не стал ни в чем разбираться. В семье было принято доверять решениям близких, особенно на серьезные темы. Вторым неоспоримым решением был признан необходимый поход в милицию, где ждали и обещались помочь. Мне не нужно возбуждение дела и не нужно чьего либо наказания. Поэтому я написал заявление о нахождении мною в некоей лесополосе сумки с оружием, с перечислением марок и калибров, а также то, что вышеописанная сумка была «отбита» с помощью вооруженного нападения, о чем говорило мое состояние и описание полученных травм, несколькими молодым людьми у самого входа в УВД, при моей попытке сдать его в органы внутренних дел.

Некоторые описания нападавших были сходны с «лианозовскими» братками, конечно, не по совпадению. Человек проводивший со мной беседу и снимавший показания, вроде бы был мне знаком, но я доверился договоренностям тестя, и доделал все до конца, как определился ранее. Написал так же заявление об опасении за свою жизнь и просьбу обеспечить безопасность моей семьи в виду описанного в предыдущем заявлении факта нападения, и о том, что все копии заявлений будут отправлены в военную прокуратуру.

Было договорено, что будет выделен офицер УВД для связи и для контроля дальнейших событий, который будет неотступно находиться при супруге и ребенке. Уже уходя и прощаясь, я вспомнил, где видел (а я всегда вспоминаю лица) этого человека – мельком в бане на Биберевской, в компании, к которой имели отношения многие близкие Гриши, но подумав, что это случайность, не предал особого значения и пошел помогать собираться.

Отъезд в Ленинград был назначен на завтрашнюю ночь на «Красной стреле», сначала Ия с мальчиком, тестем и Ниной Ярославной – она тоже приехала погостить и понянчить внука, я же следом, через два дня. Не знаю почему я не стал им рассказывать подробности последних двух дней, наверное пожалел психику и родителей, и тем более Ийки, а поэтому об избитой девушке никто не узнал, да и о моем пребывании на дыбе тоже. Все что они знали – о моем якобы долге и о предложенном методе его отдачи. Рассказанное не звучало через чур угрожающе, тем более, что начальник УВД сам лично за собранную нами сумму обещался урегулировать вопрос.

На всякий случай я позвонил Грише и предупредил его о своем походе в милицию, поблагодарил за хлопоты и предупредил, что покину сей град, но не ранее чем через две – три недели, пологая, что подобной хитрости вполне достаточно. Но… оказывается, лишь только я захлопнул дверь кабинета начальника УВД, как тот поднял трубку, набрал номер какого-то телефона и произнес:

– Добрый день, будьте любезны Григория… – по очень важному делу…, звонит его товарищ…, по бане… Григорий, приветствую, как на счет «парка» сегодня…, ага, не выйдет…, а знаете, выйдет! И в ваших же интересах. Вот и хорошо, через час… – Другими словами к моему звонку Барятинскому картина в голове у него была собрана воедино, каждый из его, бывших в курсе, людей знал, что он должен делать и насколько все приняло серьезный оборот, одно «НО» – этого не знал я!..

В баню через час подъехал Григорий, «Усатый», «Женек» – то же «лианозовский» старшенький и то же, как и Юра наркоман со стажем, и конечно «Культик», присутствия которого потребовал сам полковник. Тема разговора – я.

Обманутые надежды

«Для многих странница надежда -

Залог блаженства, но для многих

Она – пустое обольщенье,

Людских безудержных желаний

Неисполнимая мечта.»

(Софокл «Идип в Колоне»)

Разумеется на пар соответствующего времени не было, хотя, по всей видимости, некоторых и тянуло привычкой халявы погреться, выпить – закусить и пощупать молодые женские тела. Но причина сбора могла, в случае несвоевременного решения появившейся проблемы, вообще перечеркнуть и налаженные полезные связи и все плоды ими приносимые.

Первым начал полковник, удобно развалившись на кожаной мягкой мебели и потягивая виски с колой из услужливо принесенного барменом высокого стеклянного стакана. Всем своим видом офицер показывал значимость не только в этом кругу, но и в том, куда дорога остальным была закрыта – в министерство.

Петр Семенович был не только милицейским мажором, устроенным папой-генералом после окончания Школы милиции на теплое место, постоянно поливаемое отцовскими заботами, почему и рос, как гриб и явно из элитных, но и тучен не по годам. Одышка выдавала его за два лестничных пролета, а необъемное пузо появлялось из-за угла задолго до основного мыслительного органа. Лет ему от роду было не больше 33, а гонору на все пятьдесят, причем с ориентировкой минимум на министра.

Таких стаканов с веселящим напитком в день он выпивал не меньше десяти, мог и все сразу за один присест, и при этом совершенно не меняясь в лице, что правда только увеличивало необходимый литраж поглощаемого.

Совсем недавно, буквально вчера, он поразил свою гражданскую супругу, оказывается еще вполне работоспособным детородным органом, который, как ей казалось давно атрофировался, поэтому милиционер, придя сегодня с утра на работу, а точнее на службу, впрочем разницы он и не знал, и не понимал, с вполне хорошим настроением.

Только достав, как положено, из сейфа бутылку самых дешевых виски, наполнив стакан и разбавив принесенной с собой «Колой», как спокойствие и тишину, уже полюбившегося ему кабинета, разорвал звонок телефона. На проводе оказался куратор из управления, и серьезным тоном попросил помочь молодому человеку, которому впрочем немногое-то и нужно. Дело возбуждать по его просьбе не надо, а вот его появление и написанное заявление кое до кого довести необходимо. И пусть от него эти «головорезы отстанут» – и это ни куратора личная просьба, а приказ, просьба же была от туда, от куда ему знать не нужно – «с этими ГРУшниками ни он сам связываться не хочет, ни ему не советует».

Полковник ответил:

– Да сделаем в лучшем виде…, гм…, гм…, то есть – так точно, будет исполнено!.. – На том и порешили, так и сделали.

Отхлебнув в очередной раз и совершенно не понимая в какой ситуации оказался, ведь векторов, как и кураторов у половины присутствующих сейчас в бане было минимум по два, исключая, конечно, уголовную шантрапу «Усатого «и» Женька», а потому основываясь только на известное ему, начал, обращаясь в основном к Григорию:

– В общем так, друзья мои, засунули вы меня в самую…, даже не в пасть дракона, а в самую, что ни есть, его огромную огнедышащую задницу! Вам что ребятки на свободе жить надоело?! Да я вас прямо сейчас в тюрьмушку… – Договорить ему не дали – «Культик» остудил Семеныча чаем с лимоном, выплеснув его на бугристый жировыми складками лоб:

– Ты выражение-то выбирай, а то неровен час в багажнике прокатишься до ближайшего леска, а на твое место другого…, поумнее и менее прожорливого, посадим.

– Неа, не поместится, придется жопу отрезать… – Добавил «Юрок», и был поддержан дружным хохотом, одно странно – нервным и напряженным.

Ананиевский продолжил:

– Давай по существу, и без прелюдий, а то наши господа уркаганы ждать не приучены…, давай, Петр Семеныч, причеши нам, а за чай прости, я те бутылку вискаря во искупление вин своих, закажу, идет?… – И получив ответный кивок от опешившего мента, заслуженный мастер спорта РФ по пауэрлифтингу отправился за обещанным в соседнюю комнату-кухню.

Сергей прекрасно знал как управлять подобными, неуверенными в себе, бонзами, поэтому действовал всегда без оглядки, понимая, что в любом случае приведет ситуацию к нужному результату. Да и «Семеныч» этот был трусоват и при виде его или Гриши пасовал только от одного вида, просматривающихся через одежду мускулов. Добивал подобных Ананьевский пристальным взглядом своих глубоко посаженных голубых глаз, словно просверливающих черепную коробку. Тем страшнее это получалось, чем больше человек знак о тех, кого он отправил в мир иной – если их не побоялся, то…

Иногда Сергей пускал в ход оружие интеллектуальное, начиная пользоваться в разговоре словами редко употребляемыми в обороте этого общества, все больше латинскими, греческими, английскими, многосложными, а произнеся, с нажимом переспрашивал – все ли из сказанного понятно? Разумеется понятно было не всегда, и далеко не все. Чувствуя это, он позволял себе уже с наездом переспрашивать: что именно понятно, и слыша в ответ почти всегда версию отличную от сказанного, притворно выговаривал собеседнику претензию о потерянном своем времени и его ценности, после благодушно прощал, делая таким образом на следующий раз, а может и навсегда, закладку не просто уважительного к себе отношения, но нахождения человека в состоянии перенапряжения и опасливости, что почти всегда приводило к невозможности сказать ему «нет».

– Семеныч, ты человек здравый и вроде бы правильный, а начинаешь как с неродными, мы ж те ближе твоих, этих занюханных, вертухаев. Да ты если погоны скинешь…, у тебя ж там звезды воровские проявятся… ха-ха-ха…

– Да вы, падлюки, меня в такой блуд ввели, теперь меж двух огней, а задница одна подгорает и заметьте – моя!

Гриша не выдержал выплесков изливающейся души полковника и тоже подключился:

– Петь, ну че ты кипишуешь, у всех бывает, чо кошмарить то… – сам знаешь все в одной упряжке, у всех все схвачено…, причем на всех уровнях, прикроют, не переживай. Давай выкладывай, с чем пришел.

– В общем так, парни, прижали вы этого…, забыл фамилию…, как его…, ну парень, которого вы с оружием проложили и завиноватили… – Все бывшие в помещении застыли, ведь говорящий затронул болевую точку, касающуюся всех. Слишком много было сделано, в том числе и не нужного и ошибочного, об этом знали все, и теперь всех это волновало, тем более, когда об этом заговорил мент, ничего об этой теме не знающий. Не важно у кого какой был в этом интерес, важно что никто из присутствовавших не мог уже оставить этот вопрос просто так, мало того и отойти в сторону уже не выйдет!

– Ты чё несешь-то? Какое оружие, баклан хренов?!.. – Юра всполошился, ведь это была его тема…

– Так, «Петруша», давай по порядку, кто пришел, зачем пришел и с чем вышел?!.. – «Культик» понял, что пропустил что-то важное, а поскольку из присутствующих именно он играл главенствующую роль, да и интеллектом, и эрудицией был далеко не на один шаг впереди, включился сразу и по серьезному.

– Короче. Звонит мне сегодня… один человек… – ооот туда… – И Петрович поднял глаза вместе с большим пальцем наверх и продолжая, выпрямился, словно принимая сидя команду «смирно»:

– Ну в общем… большой человек позвонил и вкратце так… объяснил, что придет один «вояка», о помощи ему просили смежники… – Его опять оборвали и опять «Усатый «, дергающийся уже по любому поводу:

– Какой человек? Кто к тебе придет? И при чем здесь мы?!

– Да погоди ты, Юрок!.. – Осадил начинающего нервничать «Гриня» – давай полковник дальше!

– Пришел, оказался каким-то «вашим», вкратце изложил суть дела…

– Да какого дела-то?! Пацаны, вы чо – частушку несет барбос, он же денег, волчара, хочет!..

– Да угомонись ты, угомони его, «Женек»!.. – Культик поднял Юрка из мягкого кресла под мышки и подтолкнул, как невесомую куклу к подельнику. «Усатый» вздохнул, словно и не заметил, что поменял свое местоположение и случайно сплюнул на ботинок «Женьку»:

– Опанэээ… – фаршмачёк, извини братуха, кумарит меня… Все…, все молчу… – И ушел в дальний угол, уселся на корточки обхватил колени и начал раскачиваться, проявляя теперь полное безразличие к происходящему – организм требовал новой дозы, а «малой», умчавшийся за ней, еще не вернулся, терпение же кончалось. Полковник ухмыльнулся и чуть подцепив в отместку, уже лениво протянул:

– Чеее, Юрок на «системе»? Плотничком? Ох прикопают тебя за ненадежность – если чо всех ведь сдашь! Мы таких как ты «колем» до самой ж…ы!..Ладно, ладно, молчу… Так вот, написал он заявление…

– Кто? «Солдат»? «Гриня», говорил же я за него, что он сука… сука, сука, сука… – Вновь очнулся «Усатый».

– Да заткнись…, растерпился, я бы на его месте тогда, еще в кафе, вальнул бы тебя, и сейчас бы на могилу гадил. Ты чего забыл что ты с ним на дыбе сделал?! Гандила, тебя в натуре на кол надо посадить!

– Да я то чо, я же все как ты…

– Ты чо буробишь!!!.. – И стул, на котором сидел Гусятинский «задом-наперед», полетел в забившегося в угол наркомана. По всей видимости его давно так не третировали, и он давно не попадал в такое, мягко говоря, щепетильное положение да еще в таком состоянии:

– С тобой потом…, после поговорим, извини Семеныч…

– Тааак. Вот копия заявления, подобного же содержания он отправил в военную прокуратуру – и именно из-за этого я должен что-то предпринимать… – Копия «пошла по кругу» и через пять минут дала толчок следующим мыслям.

Григорий:

– Дааа, мать вашу!!! Ход грамотный, и предъявить нечего, и предпринять что либо опасно, не зря этот «Седой»… гм…, гм…, да, не зря один человек его заполучить желает.

Семеныч:

– Парень не просто «непростой», очень непростой и прикрывают его… тоже… – такие вот дела. Да, кстати, предупредил он меня, что через две недели в Ленинград уезжает и в армию будет восстанавливаться, а может и не в армию, больно запутано и… как-то не складывается.

«Культик»:

– А по-моему все идеально складывается, если взглянуть с его позиции и из его мировоззрения… – он старается жить по закону и поступает как законопослушный гражданин, покааа не переходя грани, а мы, как не смотри, с любой точки зрения всегда вне закона, причем любого! «Гринь «, что там Юра намутил? Только подробно.

– Да-а-а…, ооох, ладно сейчас попробую… Семеныч, я чуть позже к тебе заскочу, пробью кое чего, и-и-и… не думай о плохом, поможешь и на сей раз – возрастет твоя долька. Увидимся…, давай до вечера… – Дождавшись пока уйдет начальник УВД, сделав один звонок, разумеется для встречи с «Седым», и определившись со временем, «Северный» дальше разруливал:

– Серег, кажется мы сегодня никуда не успеваем, придется отдых переложить на потом… ооо, слышь «Усатый», кажется твоя «скорая помощь» подоспела, иди жахнись, а то смотреть на тебя тяжело – серый как…, только сразу сюда… – Юрка словно селем смыло, за ним ушел и «Женек». Два старых знакомца остались наедине, «Культик» воспользовался моментом:

– На кой тебе эти «лианозовские», от них одни проблемы – только проедают, да прокалывают, а выхлопа пшик, да геморрой?!

– Серег, да в натуре шерстюга, но кроме них прокладонами да гадостями заниматься больше не кому, пока своих воспитаешь, время еще много пройдет, а жить сейчас надо.

– Смотри, дело твое, но что-то мне подсказывает…

– Да и потом эти «Рыли» – нет у меня им веры, сам знаешь, особенно Олегу… Ооо… ты посмотри… – В открытую дверь ввалился «Усатый», зрак его провалившихся глаз «сидел», рот чуть приоткрыт и немного искривлён. На усах висела слюнька, во всех движения чувствовалась чрезмерная плавность, даже скорее слабость, будто измотанного человека. Заходя, пальцем одной руки он ковырял в носу, другой что-то поправлял и почесывал через карман брюк. Волосы и лицо обильно смочены водой, последнее бледнело на глазах. Он даже не обратил внимание на происходящий разговор.

Барятинский состроил неприязненную гримасу и пренебрежительно протянул:

– Ну чего, Юр, подшился? Ну тогда давай кратенько о «Солдате» с самого начала и то, о чем Серега не в курсе…

– Да чо базарить, проложили его с валынами – вон на хате у «Бикмака» все…, «Солдат» торчит за валыны, но свое не признает, буробит че-то…, типа не мой касяк, а если и есть че-то, мол…, то за собой ниче не чувствует. Пацаны ему и так и этак втирают, типа давай…, отрабатывать надо делюгу, а он на «Гриню» стрелки переводит.

«Гриня» отваливает, Леха сухарится. Ну а после, в прямую наехали мол лясем – трясем, с тебя макруха и свободен. Он в бычку, чуть ли не нас валить – ну рогатым по тыкве и на дыбу. «Гриня» попросил жути нагнать, ну мы… и шмару там одну из «Космоса»… – Гусятинский слушал презрительно улыбаясь, пока вдруг не понял, что тогда у ангара, была не Лехина жена, а шлюха «космическая». Вообразив возможные последствия, взревел:

– Так это не его жена?! Это не его телка?!.. – Казалось, его ужалила змея, он подскочил со стула, нервно выругался, прошелся пару раз взад – вперед:

– Ты…, вообще вкуриваешь какого косого впорол?!.. – И уже в полушоковом состоянии обращаясь к Ананьевскому:

– Я этому уроду приказал не одного волоска ни с «Солдата», ни с кого-нибудь из его семьи!.. – И уже обращаясь к Юре:

– Так?!!

– Ну так, да в натуре, Вась, он сам гадина ко… – Вновь начиная проявлять безразличие ко всему, «Ус» «залипал», видимо с жадности не рассчитав дозу, что нервировало обоих тяжеловесов.

– Вместо этого ты вывозишь его самого, а потом звонишь мне и говоришь, что он на все согласен, ради жены, а теперь, уже через столько времени ты, сучий потрах, блеешь что это какая то б…ь!!! Да ты хоть понимаешь, что Леха может уже тебя с «калашом» ищет, и уже догнал, что это… – в рот того мента!.. Да он вообще не понятно теперь что думает!!! Как у него там все в голове сложилось?! Хотя Димон говорит… – это парняга мой, с ним вместе и эту шлюху в ЦИТО отвозил…, вот масть сучья…, я ее еще на свои лаве лечу, а она и меня с валыной, и Леху на дыбе и…, да ваще все спалила!!!

– «Гринь» пора этот «лианозовский» балласт притопить… – Сергей понял все правильно и сделал соответствующие выводы, а так как привык решать все мерами кардинальными, то и откладывать не желал. Юрок лениво вжался в стенку, пуская слюни и расчесывая нос, клялся бессвязно все решить, ссылался на бывших сидельцев, на не легкую судьбу, тупых исполнителей, судьбу, тупую шлюху, предлагал их всех передушить своими руками, начиная прямо сейчас с того, кто привез ему отраву. Буквы сливались, слова путались, идиотские смешки перемежались с вдруг прорвавшимся испугом, но героин брал свое, что и злило, и так уже находившегося на грани срыва, Сергея.

Разумеется признания в любви и готовность выжить любыми путями не подействовали, но чувствительная интуиция Барятинского подсказала, что этот, в общемто уже и не человек, ему может пригодиться. Каким-то шестым чувством он понимал, что справиться с поставленной задачей не просто – наверняка будут и еще проблемы, но вот это предвидение, что «Усатым» он, как минимум, сможет прикрыться и сделать его крайним, заставило остановить товарища:

– Серег, Се-ре-га!.. – «Культик», не разжимая рук на шее «Усатого», поднял «наркошу», так чтобы ноги не касались пола и начал сдавливать пальцами уже хрустящий хрящ. Ананьевский медленно повернулся, перевел покрасневшие глаза, то ли от напряжения, то ли от ударившей крови с адреналином, доставившего ему явно удовольствие и через чур спокойно поинтересовался:

– Ну?… – Его взгляд, горящий словно у упыря, не выражал ничего, но был будто отсвет пламени с того света и явно не из рая. Хотя «Гриня» и знал натуру душившего, а все равно сглотнул, моментально высохшим горлом, остаток слюны, отшатнулся, и перебарывая тошноту настоял:

– Сереж… фу…, Сереж, я сам…, иии… потом, поверь, он еще нужен. «Культик» перевел взгляд на «Усатого», выпученные глаза которого преданно молили о пощаде за любое удовлетворение. Странно, они выражали своему убийце не презрение, не ненависть и даже не страх, но преклонение, полную покорность и буквально фразу: «Ну, пожалуйста – все, что угодно!». Силач вгляделся буквально сквозь это выражение, пронзив вместе с ватным хозяином и все его нутро, прожег насквозь, наверняка оставив этот взгляд в памяти, причем в самой близкой, которая будет по ночам возвращать в ярко запомнившийся кошмар и что-то говорить… Ослабив хватку, так что кончики носков стали касаться пола и перестали дрожать, произнес, глядя на «Усатого»:

– Тварь, я буду твоим кошмаром, который обязательно воплотится, еще один раз, и «Гриня» не отшепчет. И уже заканчивая разговор, резко повернувшись к Грише:

– «Иванычу» все это очень не понравится, к тому же он, как и я, еще пол часа назад ни сном, ни духом. Рамсом попахивает…

Кто есть кто?

Юрок уполз отмываться в уборную, «Женек» же, поняв чем дело пахнет, исчез раньше, вместе с полковником, сославшись:

– Провожу до машины… – Вообще же Петр Семенович когда-то был его соседом по площадке и после первой «ходки» помог ему не «сесть» заново, став его щитом и прикрытием, разумеется не бесплатно, и именно он свел милиционера с Гришей и «Культиком».

О сегодняшней ситуации он был наслышан, и совершенно четко понимал, что ему тоже придется коснуться этой проблемы, ведь ее уровень поднялся выше способностей его сотоварищей, а помогать придется – ибо без последнего справиться с оголтелыми наркоманами в их бригадке, на сегодняшний день проблематично. А ведь именно сегодня многое решалось: Гришу перестали интересовать палатки, маленькие магазинчики и прочая мелочь, появился, презентованный «Сильвестром», понятно, что за долю малую, монстр-компания «Россия», будущее «Золотце», а потому вся эта «несерьезность» перешла в наследство «лианозовским», что оказалось для них просто неожиданным Клондайком. Поначалу они с «Усатым» даже не знали куда девать деньги, но как известно – эта растерянность быстро проходит!

Сейчас же Любимов, а именно такой была фамилия «Женька», ретировался, воспользовавшись удобным моментом – интуиция никогда его не подводила, не подвела и в этот раз, а заодно, этот в общем-то интересный и привлекательный для женщин человек, с внешностью интеллигента, прической Есенина и таким же, как у него цветом волос, и… между прочем, с неплохо поставленными вербальными навыками. Если бы он не стал наркоманом, то мог бы с воспитанием, данным в детстве отцом профессором и мамой преподавателем иностранной литературы в школе с уклоном на иностранные языки, вполне рассчитывать на приличную работу, заметим – и благополучную жизнь.

Вообще он был далеко не глупый человек, просчитывал все наперед, даже взял себе в гражданские жены, женщину необычно привлекательную с восточными корнями, привлекавшую к себе не только чужие взгляды, но волшебно исполнявшую многие желания, еще до их появления. Он не стеснялся ее подкладывать в постель нужным людям, разыгрывая с ней домашние скандалы, после которых она якобы находила успокоения в объятиях нужных людей, добывая таким образом нужную информацию.

В самом деле, дав почувствовать разгоряченным мачо себя ее спасителями, обворожив своими, ой какими выдающимися, прелестями, она без затруднений вытягивала доказательства мужественности новоиспеченного мимолетного любовника, в основном, через сравнения поступков связанных, так или иначе, с ее настоящим возлюбленным.

Уже через несколько часов, хорошенько отмывшись в душе, она полностью и со всеми подробностями рассказывала своему «единственному» об узнанном и услышанном, причем не только повествуя, но и показывая. Такое изощренное представление возбуждало их обоих, когда заканчивались силы в этих марафонах, на помощь приходил кокаин и масса вспомогательных средств от латексных костюмов, плеток и наручников, до связывания и применения искусственных гениталий. Порой порочность этой пары доходила до того, что посторонние люди не могли понять, где настоящее, а где разыгрываемое.

Однажды мадам двинула тяжеленной сковородой своего возлюбленного, разбив ему голову в кровь, скандал для всех разразился на ровном месте, на деле на пике неудержимого взаимного влечения, вырвавшегося таким диким поступком. Через минуту ругань переместилась в ванную, от куда слышались крики и удары, хотя возможный очевидец мог видеть бурный акт насилия друг над другом с элементами садомазохизма, кончившийся далеко за полночь, когда гости уже покинули их квартиру, бурно и со смехом обсуждая семейную обстановку и подкаблучность «Женька»…

…Предполагаемую свою часть функции представитель МВД, по его мнению, сделал, а значит и надежды оправдал и деньги отработал. На самом деле ему было совершенно все равно, что будет с каждым из участников сегодняшних событий. Максимум, что могло его волновать – это сумма денег перепадающая каждый месяц – 10000 $, между прочем, увеличивающаяся раз в квартал, за что ему кроме исполнения своих настоящих служебных обязанностей почти ничего не приходилось делать, лишь изредка нужно было закрыть на что-то глаза, но так же он поступал и по указанию вышестоящего начальства, а потому угрызений совести не испытывал. Да и кажется, в связи с ее отсутствием, считал подобное пережитком.

Иногда появлялись просьбы кого-нибудь арестовать и подержать пару-тройку дней, может больше или просто «пробить» какую-нибудь личность на вопрос места проживания или бывшую судимость. А вообще, и он это прекрасно понимал, его задача состояла в прикрытии от свои сотрудников и сотрудников параллельных структур, фирм, контор и разных заведений, с которых «получал» Гриша и иже с ним, а так же предупреждение возможной надвигающейся опасности со стороны других крыльев этой могучей птицы – силовой структуры.

Разумеется не вся сумма попадала ему в его карман, некоторую часть приходилось отправлять на верх.

Он с наслаждением мечтал, когда займет это кресло, «там, на верху», и станет получать в разы больше, чем сейчас. Сегодняшний день был не лучше, но и не хуже других, просто очередным, приближающим поездку на Канарские острова, которую уже оплатил Барятинский, причем поверх полагающейся суммы. Целых три недели он будет наслаждаться не только теплом, океаном и всеми прелестями, на которые были изобретательны ушлые островитяне – капиталисты, ух как же хорошо, что Россия начала разлагаться, но и новой знакомой, с которой его познакомил Ананьевский.

Через чур много благ, пришедших от Барятинского должны были подсказать ему о его вновь возникающих обязательствах перед этими людьми. Но Семеныча это не волновало – кто он и кто они?! То, что он ниспускался до общения с ними уже обязывало этих бритоголовых быков оказывать ему услуги, что он и считал происходит на самом деле, и совершенно не важно, что так не считают они – пыль и слякоть перед его тяжелой поступью!

Девушка была действительно хороша, вытворяла чудеса эротической гимнастики, и заставила его все чаще и чаще задумываться о ней как о жене, и в конечном итоге влюбила незадачливого Дон-Жуана в себя окончательно, при этом совершенно отчетливо чувствуя к нему неприязнь. Ну что делать? Как и недавно пострадавшая, одновременно со мной «ночная бабочка», она тоже была завсегдатай одного не менее важного места, имела постоянных серьезных клиентов из всех сфер деятельности, хорошо зарабатывала и была одной из лучших профи в своей области – «оживляла мертвых», загоняла «до смерти» самых крепких, умудряясь при этом не гореть на работе, а лишь мерцая заманивать.

Как получилась, что она далеко не простушка, знающая в совершенстве два языка, и еще три на уровне поддержания разговора, имея диплом журфака МГУ, попалась на удочку этому гиганту, но ведь и мужику завидному, буквально крепости… – Сереженьке Ананьевскому. Правда случайно проговорившись в постели одному милицейскому чину о нем, что не осталось для «Культика» тайной, и что вылилось в долговую проблему. Теперь она вынуждена была отрабатывать с этим «беспонтовым» всегда пьяным и вонючим куском бестолковости, причем совершенно бесплатно, но кто знает может что-то и выгорит – было бы что, а обобрать она всегда успеет.

Интуиция безошибочно подсказывала, а опыт буквально таки подталкивал её под «Петрушу», и она не сопротивлялась, чувствуя сквозь его чревоугодие запах денег… Ждать и терпеть все же приходилось, а хотелось сейчас и всего, и без этого вот, возомнившего себя великим, не только мачо, но и…

Эх! Где ее рыцарь на красном «Ферари», стоящем в фамильном замке пера Франции и заправляющий машину по карточке со счетом в миллиард доллларов США!

Как бы хорошо или плохо этим двоим не было, но сегодня, хотя этого никто и не предполагал, многое зависело от кучи составляющих, в том числе и от встречи Григория с «Седым», «Усатого» с «Женьком», и от милиционера, которого Петр Семенович приписал к моей семье, то же кстати, личности примечательной и на которой все же необходимо остановиться – ибо жить ему осталось, отсчитывая от сей минуты, несколько часов.

Фамилия его была более чем известная и человек, когда-то тоже ее носивший, буквально спас Русь. Если бы ни он, и ни его сподвижник гражданин, а по совместительству староста города, Минин, возглавившие весь русский народ, в тех событиях начала 17 века, то топтали бы еретики своими штиблетам Россию-матушку и по сей день.

Лейтенант Пожарский, к известному герою истории отношения не имел, потому как был выращен в детском доме и родителей своих не помнил, и даже знать не мог. К карьере своей подходил серьезно и, как почти любой выпускник милицейского ВУЗа, был уверен, что сделает что-то великое. Подобным в его понимании было раскрытие громкого и важного преступления, а лучше его предотвращения, и хорошо бы при этом быть раненным, конечно так, что бы выжить… А как же иначе, ведь лавры и дальнейший рост важны и необходимы только при жизни.

Пока он не знал что лавры – есть субстанция жидкая и имеют привычку просачиваться меж пальцев начинающего и застывать уже в опытных руках, которые крепятся к плечевым суставам, находящимся под спудом погон с гораздо большими звездами, чем у него. А вот пулю, хоть и надо умудриться получить, но все же завсегда пожалуйста.

Сан Саныч был молод, активен и энергичен, причем последние две характеристики проявлялись везде, вне зависимости от того, требовалось это от него или нет. Начальство, поручая ему, казалось бы это простое задание, намекнуло, что не плохо было бы пособирать разного рода информацию, которую хорошо было бы сообщать вовремя. Кратенький инструктаж выглядел, как выдача штатного ПМ с двумя магазинами и соответствующим количеством боеприпасов, а так же предупреждением о том, что люди, к которым он посылается есть никто иные, как посредники, через которых золото коммунистической партии скрылось в зарубежных банках, а потому все их разговоры, намерения и передвижения надо запоминать и о них докладывать.

А поскольку информацией владеют только они, еще и охранять. Если все будет хорошо, то и до ордена не далеко. Шутки шутками, но не все их понимают, а этот человек в особенности. Будучи великолепным исполнителем при правильно и понятно поставленных целях и задачах, он всегда мог достичь удивительной точности и невероятной изобретательности в их достижении. Не глупый, интересующийся современными методами, не чурающийся забираться в самые дальние уголки архивов, чем и прославился в институте, получив прозвище «Червь».

В сущности, очень даже неплохой человек, и явно попавший на свою стезю, он со временем бы вполне обточился, сняв, как стружку, с себя все не нужное и лишнее, возможно став, некоторым образом, примером для других. Но молодость и не остановленное, или точнее сказать, не в то русло направленное рвение, повлекло ряд, не с той точки зрения обдуманные поступки.

* * *

Опоздав на пять минут и застав своего куратора, не то чтобы скучающим, но как могло показаться, не занятым, Григорий, без объяснений и хоть какого-то начала, сразу выплеснул все произошедшее за сегодняшний день. Человек с белыми волосами оказался не просто в курсе, но даже более него самого осведомленным, а в некоторых местах даже поправил повествование. Не все казалось ему гладко, но не все и так печально, как виделось собеседнику.

То, что Барятинский принимал за провал или явный минус, мужчина растолковывал, как некий возможный плюс для позднейшей выгодной или скорее выигрышной комбинации. Скажем то, что для шантажа привезли проститутку, а не настоящую жену, с его точки зрения, должно было мне показать продуманность действий и уровень профессионализма, а за одно некий завуалированный «гуманизм» к своим людям, пусть даже и в будущем «своим».

Правда были и свои недочеты: явно просматривалась направляющая «Усатого» рука, что рано или поздно покажет на Григория. Про себя «Седой» отметил, что произошедшее в ангаре, а также возможность освещения в этой истории роли Барятинского, и далеко не последней, в подходящее для этого время, может стать еще одной картой в своем рукаве, при чем хоть и козырной, но разменной.

Объясняя ход своих мыслей, который сводился к тому, что меня нельзя выпускать из Москвы и всеми возможными усилиями необходимо задержать хотя бы на месяц, в течении которого он сможет предпринять необходимые меры, «Седой» вытащил из кармана овальной формы брелок, сразу привлекший внимание «Северного» выглядевший, следующим образом: с одной стороны в аверс был вмонтирован какой-то старый значок с изображением воина на коне, протыкающего крылатого змея копием, над всадником возвышался православный крест с монаршей короной, от которых исходили лучи, вокруг витязя виднелись надписи: «СОЮЗ РУССКОГО НАРОДА» и «ЗА ВЕРУ ЦАРЯ И ОТЕЧЕСТВО». С другой стороны, так же обрамленный в золоте, был какой-то значок круглой формы, в котором на черном фоне белел мальтийский крест, кажется с тем же всадником в центре – точнее Григорий не рассмотрел, а по краям «бежали» надписи: «ЗА РУСЬ СВЯТУЮ» и «ЧЕРНАЯ СОТНЯ». При внимательном разглядывании, становилось очевидным, что это были два разных значка аккуратно спаянных вместе. Человек, ими владевший, относился к ним с трепетом, и даже носил их в специальном кожаном чехле, обшитым бархатом с внутренней стороны.

Побрякушка привлекла внимание авторитета настолько, что он поинтересовался, где такую же можно приобрести. Ответ немного шокировал, но не показался совсем уж странным:

– Вам, молодой человек это не нужно. Вещь непростая и несет в себе огромный смысл…

– А что за корона? И что за витязь?

– Разумеется знак монархии…, ааа витязь – тактоооо… святой великомученик Георгий…, как принято его называть – «Победоносец», но все это больше относится к моим фамильным корням, моим убеждениям иии…, иии сегодняшним…, ладно…, ни кому-нибудь, ни тем более тебе, нет смысла любопытствовать… Так, на том и решим… – Было понятно, что объяснять смысл, заключенный в этой вещице, не только не хотелось, но «Седому», а между, нами шепотом говоря, звали его Виктор, представлялось невозможным раскрыть некоторые сокровенные вещи, двигающие не только им, но и людьми, спаянность с которыми представляла мощный кулак спрятанный в глубоком кармане хитросплетений жизненных соков Руси, Российской Империи, СССР, Российской Федерации, каждого государства, а в сущности России-матушки…, кулак, являющийся лишь одним из легионов огромного тела благословенного Богатыря, стоящего на страже земли Русской, объединившей на себе многие народы-побратимы, ставшие одним целым, что и не нравится врагу рода человеческого и слугам его подлым и позорным.

Люди эти попадали сюда разными путями, редко знали друг друга, но четко понимали и свои задачи, и свое предназначение, знали разницу между страной и государством, а главное всегда готовы были принести жертву…, бессловесную, бесславную, безвозмездную… Проведя указательным пальцем правой руки по лбу, будто сгоняя все мысли в нужную сторону головного мозга, куратор медленно продолжил, стараясь выбрать тон и акценты таким образом, чтобы каждое слово осталось не только услышанным, но и понятным Григорию:

– Резюмируем: все остаются на прежних местах. Твой этот Юра – контролирует каждое движение Алексея, под твою ответственность, надеюсь ты в этом Юрке уверен, как в себе – это очень важный момент! Кстати, «старлей» молодец и я в нем не ошибся. В свое время наблюдение должно стать навязчивым, что по-моему приведет его к тебе. К тому времени должно быть готово предложение, могущее заинтересовать его, пусть даже этот ваш ЧОП, только по настоящему, а после он сам встанет перед выбором…, и давай как-нибудь без ваших этих долгов и напрягов…

– Я, конечно, чего-то не понимаю, но зачем он вам так сдался, будто мир без него существовать перестанет…

– Как минимум, что б тебе облегчить существование… иии, заруби себе, можешь даже на носу, а если не смотришься в зеркало, то на каком-то другом месте, но таком, чтобы постоянно его видеть: твое дело – дело, а думать и направлять – моя задача. Хотя…, кое что можно сказать. Под него собирается группа или точнее сказать – он точно вписывается в коллектив на роль, так сказать…, главного составляющего в этом звене. Каждый из состава этой группы может при необходимости возглавить ее, но не так как он… Ни ты, никто другой, ни даже я, не подойдет так, как он, при чем оставшись при этом одиночкой. А потом, я к нему присматривался, еще когда он был курсантом. Он разительно по комплекту своих качеств отличался от сокурсников, это может быть плюсом, а может и минусом. Я знаю, как воспользоваться им и воспользуюсь. Мало того, он будет всегда полезен…, даже в тюрьме, даже на смертном одре…, и даже пройдя его… Единственное слабое звено во всем этом деле – твой «Усатый», но это, повторюсь, на твою ответственность и последний раз – надеюсь не оплошаешь…

– И кто им, с этим комплектом, будет управлять?

– Глупый вопрос – ты, если конечно, со временем он не возымеет над тобой влияние, тогда грош тебе цена.

– А…

– Хочешь спать спокойно… – спи. К тому же там есть еще ряд интересных факторов, но это мое дело. В остальном все по прежнему… Да, кстати, Алексей может планировать уехать раньше, так что учти и это… Заинтересуй его как-то… Если что – сразу мне.

Разговор «Северного» с «Усатым» был короче, хотя и содержал кучу предложений со стороны последнего. Задачи были поставлены, коллектив для их выполнения определен, оставалось ждать результата.

Опустошенье

Наступил день отъезда Ии с родителями, уединившись, мы переживали расставание, будто оно должно было быть навсегда. Я уже купил себе билет назавтра. До новой встречи оставалось чуть больше суток. Отцы настояли что бы я не провожал, но посерьезнее подумать, каким образом самому завтра отправиться в путь незамеченным – береженого Бог бережет. А о них есть кому подумать, вот еще и вооруженного «гвардейца» приставили, да и мой отец поможет – беспокоиться не о чем.

Ия все переживала, как я смогу устроиться на новом месте, но была рада возвращению в родной город. За время учебы и я с Ленинградом сроднился, тем более, что был обязан именно ему знакомству со своей женой.

Сегодня не хотелось упускать ни секунды, я ловил каждый ее взгляд, а она каждый мой вздох, наши руки не размыкались, а губы искали соприкосновений, пусть даже мимолетных и совсем не ощущаемых.

Оправдывая переезд мы все больше и больше находили плюсов, начиная от детского садика, в который должен пойти сынишка на следующий год, а лучшая подруга Нины Ярославны заведует самым ближним к их дому в Питере. То, что придется поначалу жить с родителям совершенно не пугало, продав «однушку» в Москве, можно купить там на те же деньги двухкомнатную – словом одни выгоды, а климат, да что климат – живут же там люди, к тому же вспомнили о родственниках в Кабардино-Балкарии, которые всегда рады нас видеть.

Мои отец с мамой любили Ленинград и стали задумываться – может тоже переехать, Ильич так обрадовался этой мысли, что брался не только помочь с переездом, но и обещался подыскать бате достойную должность – они с ним буквально спелись, и не в смысле спились, но просто не чаяли души в друг друге.

Я уже лелеял встречи со своими сокурсниками и бывшими сослуживцами, некоторые из них переехали в северную столицу, а двое ждали уже восстановления, правда не совсем как хотелось, но все же на службе.

Я, не выдержав Ииного взгляда, прижал ее к себе, с какой-то дрожью, и нервозным ощущением каждого удара ее бьющегося сердца, закрыл глаза и медленно поцеловал, сначала в губы, потом носик, лоб, щеки и наконец глаза – они оказались влажными и горячими. Вглядевшись, с умилением разглядел – плачет:

– Ты не представляешь, Леличка, как я счастлива, что ты меня любишь. Поначалу, дурочка, так боялась к этому привыкнуть, думая что не может же человек постоянно испытывать такие чувства, а теперь сама боюсь отвыкнуть. Я без тебя умру…, я так боюсь тебя потерять, а ты постоянно попадаешь в такие страшные истории и так пугаешь меня, порой кажется вот – вот и сердце остановится, а с другой стороны умереть счастливой и любимой, наверное тоже счастье!

– Ну что ты все о грустном. Малыш, давай-ка подумаем, что будем делать в первый день по моему приезду…, послезавтра…

– А у тебя что выбор есть?! Лель, я ведь соскучусь и совсем не о своих рухлядях и реставрациях думать буду, у меня только ты и Ванечка. Так что будешь благодарить меня за теплый прием и королевское ложе. Забыл, наверное, как первый раз попал на него?!

– Да уж, такое забудешь! Милый мой малыш, с тобой каждый раз, как первый, чем это ты меня околдовала? Что мама твоя Ильича, что ты меня…, ты только не расколдовывай, а то смысл жизни пропадет… – В дверь постучались, пора было одеваться, такси на подходе, а значит остались последние минуты, хотя всего-то день потерпеть, правда бывает и день растягивается в вечность. В командировках и по две недели в разлуке были. Может быть необычность происходящего и, все таки, кардинальные изменения в жизни каждого из нас и, конечно, к лучшему, но все же – изменения, а их мало кто любит…

Я быстренько оделся и решил сбегать к остановке автобуса за цветами, где ими торговали две сердобольные старушки допоздна – без меня все равно не уедут, а дамам будет приятно – это та мысль, которая, кроме теплых ощущений ничего не предвещала, и которую я не прощу себе до конца жизни! Никогда, более ни одной женщине, я не смогу наверное покупать цветы – не смогу пересилить себя, только ей, пусть и уже…

Поцеловав в коридоре Ию и не желая мешать сборам, я предупредил Пожарского и остальных, чтобы не уезжали без меня, и заверил, что вернусь буквально через пять минут. Милиционер попросил показать ему ближайший телефон-автомат, ведь у нас не было телефона, и сказал что будет ждать всех внизу. Его никто не предупредил о наших отъездах заведомо, мало того он подумал, что мы уезжаем все вместе, а значит я! Он обязан был сообщить своему начальству об изменениях, что и сделал через пять минут. Эта информация моментально дошла до Гриши и тот «кинул» «Усатого» на амбразуру, дав ему полную свободу действий, только бы как-нибудь задержать отъезд, устроить опоздание на поезд, да что угодно, только бы я не уехал или, хотя бы задержался. Не мытьем, так катанием, не уговорами, так силой он рассчитывал добиться своего, и ведь всегда получалось, и осечек не было, но ни в этот раз!..

Такси уже давно подъехало, вещи не сразу поместились, хотя основные должен был вести я. Но все постепенно уладилось, словно специально задерживая, и тем самым позволяя событиям развиваться по страшному сценарию. Я уже купил цветы и подымался от проспекта Вернадского к дому по длинной лестнице, проложенной по спине высокого холма, предвкушая удовольствие, которое смогу подарить перед самым отъездом дамам, тем самым дав им тему для разговора и повод погордиться Ийке…

* * *

«Усатый» не придумал ничего умнее и, как всегда, решил действовать наскоком. В это время Ильич поднялся за забытыми свежими подгузниками для внука, и не найдя их, выглянул из окна, чтобы уточнить где они.

Три машины подлетели к такси с двух сторон, перекрыв выезд. Из них, пока спокойно двигаясь, начали выползать, как тараканы, около десятка «лианозовских». Первым к моим родственникам приближался «Юрок», то ли он растерялся, не увидев меня, то ли хотел нагнать страха количеством, а может требуемая очередная доза не давала думать адекватно и торопила отвалить к спокойствию.

Он подошел со стороны Ии, но перед ней встал мой отец, который услышал следующее, хоть и спокойным тоном, но с вызывающей интонацией – других Юрок и не знал:

– Здорово старый, а где твой сын-то, он нам должен?!!

– Сынуля-то, да как видишь – нету. Дома он… – В это время Ильич из окна увидев надвигающуюся угрозу, крикнул:

– Лёва, Лё… твою мать – не дай Бог!.. – И вылетев из квартиры, понесся по лестнице, вынимая из кобуры наградной, хромированный ПМ, с которым никогда не расставался.

«Усатый», услышав крики из окна, обратился к своим:

– Обааана. Это кто же такой нервный?!.. – Повернувшись, кому-то показал знаками на подъезд. Из кучки отделились двое и поспешно направились к подъездной двери. Лианозовская шантрапа до встречи с «Гриней» промышляла всякой мелочевкой от квартирного воровства, впрочем, считающимся приличным занятием в воровском мире, уличных наскоков и, конечно, до автомобильных краж. Сами машины брали редко – «бомбили» все, чем был богат салон.

Так вот, чтобы обезопасить свои предприятия, двоих покрепче обычно ставили у входной двери, из которой мог выбежать предполагаемый хозяин, заметив что в его собственности кто-то копается. Выбегавший, обычно не думал что у него за спиной и сразу летел к месту парковки своей машины, как принято – в трусах и майке, сжимая в руке что-нибудь тяжелое.

Для парней, прячущихся за дверью, было совершенно не важно, чем вооружен владелец. Ему, проскакивающему мимо, либо делали подножку и били по затылку, либо сразу делали последнее, «усыпляя» таким образом на достаточное время. Осечек не было, не могло быть и в этот раз…

Таксист, уже уложивший вещи, а теперь заливающий бензин в горловину бензобака из огромной канистры, оценил обстановку и сначала тихонечко начал отходить в сторону, а когда дверь подъезда с грохотом раскрылась и выбегающий Ильич не успев ничего понять, получил удар сзади по голове, бросил металлическую емкость, упавшее чрево, которой постепенно извергло под машину огромную лужу, и рванул что было сил, тихо без криков о помощи, спасая свою задницу, даже не увидев что происходило позже…

События развивались слишком быстро и с молниеносным обострением, которого никто не ожидал.

Отец оказался в ужасном положении, будучи неподдельным джентльменом, до сих пор, очень любящим свою супругу, сначала подался в ее сторону, оставив Ийку один на один с «Усатым». Мать, поняв этот позыв вскрикнула:

– Лёва!!!.. – Что заставило его поменять тактику и вернуться обратно. «Юрок» уже схватил Ию за запястье, но получил кончиком туфельки в коленную чашечку, что заставило его потерять свободу движения. Раздавшийся от неожиданной боли крик, и вид скрючившегося главшпана ввел его подчиненных в краткое оцепенение.

Батя схватил мать внука и впихнул ее в такси – как ему показалось самое безопасное на данный момент место, к сыну, там уже сидевшему с раскрытым ротиком, подрагивающей нижней губкой, и размышлявшему – плакать ему или нет. Но это была еще часть проблемы, снаружи оставались Нина Ярославна и его супруга – моя мама.

Очумевший и растерявшийся от неожиданности Сан Саныч стоял позади всех, выбирая позицию наиболее выгодную и хоть с какой-то защитой от бандюганов, но она поначалу оказалась не самой удачной: слева его заслоняло такси, между ним и «Усатым» были мои родственники, тыл же был открытым. К этому моменту все оказались окружены, и сзади него уже «сгущались тучи». Первая растерянность прошла, правая рука потянулась к карману, где лежал, как ему казалось, спасительный ПМ, заранее снятый с предохранителя и с досланным патроном в патронник, оставалось лишь взвести курок и… и вести огонь по выбранным целям. Если бы он так сразу и сделал, может быть всего и удалось избежать.

Возможно милиционер так и собирался поступить, но «устав» говорил об обязательном предупредительном выстреле в воздух, иначе должностное преступление – замкнутый круг, привёл к очередному замешательству. Вытащив пистолет и направив его на самого ближнего, относительно, визжащего от боли «Усатого» – «Биг-Мака», через чур высоким голосом профальцетил:

– Милиция! Застрелю, подонки!.. – На что сразу появились пара пистолетов и у «лианозовских». Перевес не только в численности, но и в силах стал очевиден, а потому и тактически была проиграна вся ситуация.

Как раз в этот момент, причем одновременно, происходило следующее: мой отец сгреб обеих оставшихся женщин, поместив их между собой и машиной, закрыв корпусом своего тела, развернувшись лицом к наступавшим, таким образом совершенно спрятав со стороны приехавших Ию с мальчиком, потому что с другой стороны выход из машины прикрывала стенка какого-то строения, к которой водитель подогнал ее очень близко, что бы проще было грузиться на узком проезде во дворе дома и не мешать проезду другого транспорта. Иечка положила Ванечку на пол, и накрыла своим телом, губы ее быстро перебирали «Иисусову молитву», ей вторил другой, более взрослый внутренний голос её матери вне автомобиля. Глаза обоих были полузакрыты, напряженности в лицах не было – какая-то концентрация, но не напрягающая мимические мышцы. Если бы, была возможность присмотреться к выражению их лиц, то удалось бы прочитать ожидание предстоящего, но не страшного для них, вот-вот грядущего, а напротив, начала чего-то нового, к чему они готовились всю жизнь. Нового и вечного!..

Материнские чувства руками женщины прижимали самое родное и дорогое, что было в ее жизни, судьба этого маленького человека, в ком сложились мои и ее гены, в нашем понимании, как бесконечно скапливаемые предками шансы выживания и интеллектуального развития, отзывалась в наших сердцам самим дорогим и бесценным, об этом и были все молитвы…

Все это вкладывалось в одну секунду, и в тот момент, когда мне оставалось еще сделать два поворота и пройти не больше трехсот метров, Ия подняла голову на хлопок раскрывшейся двери, как раз в момент, когда бита коснулась затылка Ильича – он рухнул подкошенным, рука сжимающая пистолет, судорожно сжалась в кисти, и от поданной на последок, перед потерей сознания, головным мозгом командой, палец, лежавший на спусковом крючке сделал маленькую дугу, заставив железо поддаться и спустить взведенный курок. Дернувшийся ствол от последовавшего выстрела и перезаряжания затворной рамкой следующего патрона, выскользнул из уже ничего не контролирующей руки и со странно громким бряцанием, которое, как оказалось впоследствии, слышал чуть ли не каждый из присутствующих, грохнулся об асфальт. Почувствовавшая свободу пуля, к сожалению не имела возможности выбора, да его уже ни у кого не было, и продолжала свои губящий полет не только для прерывания чьей-то жизни, но к несчастью и для смысла существования, как минимум моего и еще одного человека. Смешанное чувство от увиденного, падающего всего в двадцати метрах отца, переживание за сына, но при этом упование на так любимого Ией Господа, оборвалось на полувздохе, от какой-то мгновенной теплоты коснувшейся ее виска и так же быстро разлившейся по ее молодому телу, которое, так боготворилось мною, и так старательно поддерживалось ей самой.

Вместе с этим что-то толкнуло ее в то же место на голове и бросило прямиком в объятия маленького сына, его испуганные глаза с наворачивающимися гигантскими слезами, говорили что… Она не успела додумать, мальчик захныкал…, капелька за капелькой ее кровь из раны…, о это дьявольское совпадение траекторий движений ее головы и пули…, смешивалась со слезами вытекающими и правого глазика нашего сына и эти два потока: правый – смесь слез младенца и крови его матери, другой левый, из другого глазика, просто чистый, но ни как слеза ребенка, а слеза Ангела, не смешиваясь, разбегались, каждый в свое хранилище, расположенное, быть может, недалеко от места, где хранит Ангел каждого из нас Книгу нашей жизни.

Тело мамы, придавило малыша, возможно, это и стало бы его защитой от пуль и злых дядек, но…

…Раздавшийся выстрел вывел всех из оцепенения, первым – молодого человека, только вошедшего в состав банды и не совсем еще ориентирующегося, вторым – стоящего справа от него, более опытного. Второй и вырвал у него обрезок металлической трубы, завернутый в газетную бумагу и с силой опустил на голову милиционера. Удар пришелся вскользь, и мгновенно сильно рассеченная кожа дала поток крови, быстро залившей лицо, и соответственно глаза. Сан Саныч неожиданно зарычал, уже уверенный, что его убили и начал палить во все стороны.

Надо отдать ему должное – он не бросил все, не заплакал, и не начал молить о пощаде, но попытавшись вспомнить, где стояли нападающие, старался незряче направить пистолет именно в их сторону, при этом удачно ориентируясь. Он успел сделать три быстрых выстрела и все точные: один из которых убил, нанеся смертельное ранение, разорвав пулей паховую артерию «Биг-Мака», который в принципе и представлял наибольшую опасность из-за своей отмороженности и чрезмерной жестокости, для моей семьи.

Второй – пулей прошел на вылет через легкое, что заживет быстро, но как окажется, не на долго, еще одного лоботряса – «Мейсона», не окончившего даже пятого класса и считавшего, что самое правильное в его жизни брать, даже не то, что плохо лежит и не просто чужое, а отбирать у самых слабых, коих при его врожденном гигантизме оказалось подавляющее большинство особенно среди детей и женщин. Но так не будет думать тот, кто скоро придет за его жизнью!

Третий «кусок свинца» получил «Агаси» – бывший спортсмен, подававший надежды в большом теннисе, но сгубивший свою жизнь случайной дозой – пуля попала в нервное окончание чуть ниже локтевого сустава правой руки. Рана причиняла ужасную боль и обездвижила конечность ниже попадания. По стечению обстоятельств один из двух ТТ оказался именно у него. Обозлившись, он перехватил пистолет левой рукой и выпустил всю обойму в лейтенанта.

Ствол прыгал – непривычная и неловкая рука была не в состояний производить выстрелы точно, а нервозность и покалеченный организм, превращали все действо в непредсказуемое. Одновременно, с падением, нашпигованного железом, милиционера, вздрогнула и Нина Ярославна – маленький кусочек свободного пространства между телами моего отца (своей навалившейся на них массой, он буквально заставил женщин сесть на корточки) и мамы – этот, с позволения геометрии сказать, «ромбик», находился как раз напротив сердца тещи. Туда случайно и был направлен «Тульский Токарева» во время последнего выстрела. Запрокинув голову, она «удалялась» к ждущей ее дочери, еще шепча в этом мире:

– Храни вас Господь! Да будет нам грешным по милости Твоей… – Батя ничего не почувствовал и еще минуту сидел обнимая дорогие ноши, пока все не закончилось, в полной уверенности, что все сделал правильно, и сделал «не понеся потерь».

Я уже несся, сломя голову на звуки выстрелов, сердце колотилось, вторя душе в уверенности чего-то непоправимого, губы повторяя, бормотали:

– Нет, нет, нет… – Никто, даже Провидение не хотели слышать мои мольбы, хотя поначалу, подбегая, открывшаяся картина, хоть и была ужасной, но давала понять, что семья избежала трагедии.

Тесть сидел у подъезда, тряся головой, мама вырвалась из заледеневших объятий отца и с криком моего имени бросилась в мою сторону, радуясь что я жив, совершенно не замечая лежащего в быстро увеличивающейся луже своей же крови Сан Саныча, споткнулась о него тяжело упав, но пытаясь быстро вскочить, словно не видя вышедшего с падением конфуза, и все же обратила внимание на офицера: часть лица была выбита ударом трубы, где место ранения было обозначено чуть торчавшей косточкой, еще почти белого черепа.

Тело лежало на неестественно вывернутой руке, еще сжимающей ПМ, светлые есенинские волосы, упавшие на асфальт, начинали окрашиваться темно-красным цветом из ранее упомянутой лужи. Как любая нормальная кровь, она схватывала, что успевала покрыть и сворачиваясь, застывала, образуя с цветом волос завораживающее сочетание. Вся же картина заставляла, осмотрев безостановочно всю мизансцену вокруг трупа, в конце обязательно обратить взгляд к его чистым, почему-то не тронутых кровью, открытым глазам.

Его мечта сбылась – он стал героем, о нем напишут, его фамилия будет в числе первых на мемориале, посвященному погибшим сотрудникам правоохранительных органов в министерстве на Житной 11, а что до славы, почета и лавров – так это важно для живых…

Взгляд моей матери потихоньку приближался к его стекленеющему взору и успел захватить как раз тот момент, когда последняя капелька жизни, блеснув, испарилась, что бы никогда не возвратиться: с-п-и-и-и… Раздался ее приглушенных крик и рыдания – постепенно произошедшее начало доходить до её сознания.

Вниманием начало охватываться все пространство вокруг произошедшего. «Лианозовские» ретировались, бросив две машины и умчавшись на единственной, для этого удобно стоявшей.

Я искал глазами Ию и не находя, понадеялся, что она еще не вышла. Какая-то уверенность в ее безопасности успокаивала – о, если бы не она!.. Если бы не она – эта несвоевременно обманувшая надежда!!! Помог маме, передал ее отцу и побежал к тестю, при приближении заметил его испуганный взгляд, сопроводив который уткнулся в тихо съезжающую вдоль дверцы «Волги», Нину Ярославну.

Она была бледна. Бесконтрольное тело мягко коснулось плечом дорожного покрытия, длинные кудри нежно спадая вперед головы, устраивали постель для резко упавшей вслед, как показалось, совсем юной головы. Любящее сердце мужчины сжалось, сдавленный выдох последовал за несколькими быстрыми судорожными вдохами и несущими в атмосферу четыре разделенные звука, каждый последующий из которых, звучал хоть и раздельно, но сильнее предыдущего и все же сливаясь с последующим:

– Н… И… Н… А!!!.. – Все обернулись и одновременно с пониманием, теперь и семейного несчастья, заметили язычки пламени, вырывающиеся из под машины. Кто-то крикнул:

– Бензин!

Послышались вопли возвращающегося и негодующего водителя, его выгодная поездка чуть было не стала последней в его жизни, но обошлась лишь гибнущим автомобилем!

Кажется никому не было до этого дела, оттащив маму Ии от машины, мы вчетвером стали ощупывать ее, чтобы попытаться определить причину отсутствия у нее сознания, но не могли найти это злосчастное ранение, пока мама не вытащили свою руку из под левого бока, всю, в натурального происхождения, красном цвете, липкую и…, сознание женщины не выдержало и мягкая трава приняла очередное расслабленное тело, которое не успел подхватить отец, будучи сам в состоянии плохо воспринимать реальность настоящего. Три мужских голоса взревели проклятиями, совершенно не знающих о еще одной, уже произошедшей трагедии, затмившей для меня все остальное, и о подходящей к точке не возврата третьей.

Ильич качался сидя на коленях, в амплитуде позволяющей держать тело своей супруги прижатым к груди, губы его дрожали, он не видел и не слышал ничего, был мокр слезами, кровью своей жены и хлынувшим беспросветным ливнем неутешного горя, казавшимся неправдоподобным. Старый вояка захлебывался и булькал эмоциями, теряя последние силы:

– Ни хочу, ниии… хочу, нииииихооочуууууууу!

Еле выдерживая эту картину и злясь на бегающего вокруг своей, уже разгоревшейся тачки, таксиста проклинавшего всех и вся, в виду уже кем-то вызванной и подъехавшей «кареты скорой помощи», и вдалеке, раздающейся сирены то ли милиции, то ли пожарных, я спросил у бати:

– А Ийка? Дома еще?… – Глаза его изменились, моментально белки налились красными жилами, волосы встали дыбом и он, вырывая носками ботинок землю бросился к горящей автомашине:

– Да ладно, па… – Я было сначала не понял его порыв, но почувствовав почти сразу дикую слабость, отозвавшуюся на понимание, что ОНА может быть в горящем «монстре», почувствовал себя пронзенным осью несчастий всей земли, вокруг которой вращаются все беды, горе и смерть. Слабость, убитая впрыском адреналина, моментом превратилась в сгусток неконтролируемой и не знающей физической боли, энергии, подбросившей к самой, уже открытой обожженными руками отца, дверце, от куда хлынул едкий и густой дым от горящей и плавящейся пластмассы, хотя огня внутри видно почти не было.

Увидев начинающие охватываться пламенем босоножки жены, схватил ее за ноги, набрал воздуха, юркнул в салон обнял тело и упершись ногами, потянул что есть силы к свежему воздуху, отец помогал, а я по-прежнему еще ничего не понимал, воспринимая моих Иеньку и Ванечку живыми.

Все втроем: я, Ия и сын, мы упали на траву, правда сверху на меня рухнули дымящиеся два тела… неожиданно два… – эти два тела, ставшие просто телами, все еще самых главных в моей жизни людей…, маленькое – детское, и взрослое – любимой женщины, но сейчас какое-то тяжелое и не родное…

Когда я, как самый обычный человек, гнал дикую мысль, приходящую иногда ко всем живущим на Земле людям, кого-то любящим и кем-то дорожащим, эту самую, не редко возвращающуюся, кажущуюся непобедимой и вот – вот уже начинающую воплощаться, мысль, о потере дарящих столько радости и счастья родных и любимых, то опасаясь ее действительной материализации, все же никогда в нее не верил, но… – ты боишься их потерять, даже не просто потерять навсегда, а всего лишь этой мысли, что все это может кончиться вяло растворившись в суете, по прохождении чувств… – да мало ли причин?!

Ты боишься, но в подсознании понимаешь, что это может наступить, и возможно наступит, но не с тобой, ведь плохое и не желательное трудно примерять к себе, проще гнать от своего существа и от того, что тебя окружает – ту тьму негатива, а еще лучше наивно думать, что контроль этого в твоих руках. Этот юношеский максимализм…, эти чувства, которые за три с лишним года стали лишь сильнее, и удвоились при рождении ребенка – это то, что пропав вместе с Ией и Ванечкой, одномоментно убило и меня, высасывая уже многим после, в течении долгого времени все остатки человеческого, хотя как оказалось «всё» – понятие именно человеческое, а для Господа же границ нет!

Может быть со временем между мной и супругой отношения и поменялись бы, но история, пусть и одной семьи, не принимает этого «может» НИКОГДА! Потеряв их сейчас, я лишился не только всего, что было связано с ними, но и того места в сердце – этого огромного куска, где все это жило.

Вместе со страшной мыслью, взорвавшей весь разум вместе с его разумностью, все остальное было шокировано видом, того, во что они, ИЯ и СЫН, превратились в запах дыма и подпаленного мяса…, что приправлялось ожесточенным грузом своей вины и своей глупости, приведшей к тому, во что сейчас поверить я не мог…, чего не хотел, к тому, что еще пятнадцать минут назад, даже представить было не возможно! Разум судорожно искал выход и не в состоянии сделать этого, не смог принять действительности.

Небо и горизонт сознания заволокли тучи провала сознания, я окаменел, остывая вместе с хладеющим телом супруги. Меня оттаскивали, кто-то пытался уговорить, кто-то призывал принять меры к успокоению, но никто не помогал. Ни мог помочь, просто потому, что это было не возможно! Только я не видел, бесполезности чего угодно в отношении Ии. Сына, же уже загружали в скорую и увезли с моей матерью, единственной не так убитой горем и возможно лучше всех соображавшей. Мама одна, кто не чувствовал на себе никакой вины и не потерявшая никого из близких ее сердцу, настолько, насколько это было у нас.

Все наше умение, весь наш опыт, все наши силы оказались ничем перед лицом нескольких посредственных, ничего из себя не представляющих, человек, неожиданности и стечения обстоятельств.

Прошло еще более десяти минут, никто из нас троих, живых, сидевших на траве, обмазанных, как дегтем дымом, кровью и позором, и «осыпанные» поверх несчастьем, как гусиным пухом, словно изгои в стародавние времена. Двое из нас: я и Ильич, держали тела своих жен, прижимая их головы к своей груди… Не было ничего вокруг, что ощущалось бы нами, казалось мозг встряхнул все свои нейроны одновременно, создавая своему хозяину впечатление какой-то невесомости, какого-то места между двумя мирами – явью и навью. Будто Господь дал возможность побывать со взлетающими душами наших «девочек», но всему, что имеет начало, есть и конец.

* * *

Через пелену своих, помутневших от слез и несчастья, глаз я наконец разглядел кого-то сидящего на корточках и задающего в пустоту один и тот же вопрос:

– Кто бы это мог быть? Какая неприятность…, кто же все таки…, кто?… – И уже обращаясь ко мне:

– А? Ну кто?… – Кого я мог винить, кроме себя, к тому же в таком состоянии:

– Я только, я, я, яяяяяяяяя!.. – Если бы я был в полном сознании, а не в эйфории, его реакция меня поначалу бы удивила, а после и разозлила, но…:

– А поподробнее. Каким же это образом?… – Он достал и развернул удостоверение, помахал у моего лица – явное отсутствие реакции его не остановило. Далее этот «добрый человек» задавал вопросы требующие в его интересах всего лишь кратенького ответа «да», я же бормотал не в впопад…, просто что-то произносил, уже не видя и не слыша его:

– Да, да, именно я! Я, я…, как я мог…, все мог изменить…, остановить…, почему я не убил…, почему не согласился…, простите меня…, я убийца…, я убил…, и ее, и… Ванечкаааа… – Облегчая состояние, а за одно и приводя в себя, слезы вновь хлынули градом, кто-то помог поднять тела и загрузить в машину морга, посадив нас троих на какие-то места в этом же автомобиле…

…Весь путь я держал ее за руку, мыслей не было, лишь одна мелькнула и оставила след: там же, после этих вопросов, кто-то держал мою кисть, обнимающую пальцами шариковую ручку, своей рукой, на указательном пальце которой было кольцо с двумя камнями средней величины: красным и черным, и что-то аккуратно выводил на бумаге, одновременно спрашивая:

– Так? – Лицо растворилось и не запомнилось, но… потом, в свое время, хватило и кольца!..

Я постепенно осознавал, что становлюсь другим человеком, переставая ощущать себя как именно «себя», того прежнего, кем воспринимал себя прежде. Мое «Я» прекратило быть мной. Нет, я не раздвоился, не сошел с ума, остался таким же адекватным, даже еще более адекватным и более взвешенным, чем раньше. Просто теперь я начал себя воспринимать не то, что бы глядя на себя еще вчерашнего со стороны, а именно тем самым, кто с этой самой стороны и смотрел.

«Я» же осталось где-то там… – там, от куда я не хотел уходить, там, где я теперешний, лишь присмотревшись замечал, да и то ориентируясь больше по памяти, а не по видимым очертаниям себя сегодняшнего…, там, где хоть что-то грело мое сердце…, именно для того, чтобы поймать это «там» и иметь возможность посещать это место, в свое время я и построю дом, но бывать «ТАМ» буду редко, причем полностью осознавая что и зачем делаю.

«Я» оставалось далеко позади, возможно, чтобы только попытаться вернуть и сберечь то место в сердце, где был ОНИ… – ИЯ и ВАНЕЧКА.

Зачем сохранять? Может за тем, что в сердце пустых мест не бывает, а появившиеся со временем занимает тьма, из-за недостатка «Света». Где пустота там вакуум, а где вакуум – там тьма.

Но ведь два «Я» вместе существовать не могут и обычно остаются «Я» и «Он»…

Глава третья

«Он»

«Я в праве был воздать за оскорбленье,

До самой смерти не стареет гнев,

Один мертвец не знает жгучей боли».

(Софокл «Идип в Колне»)

Стряпня

«О как смертному страшно страдания зреть!

Никогда я страшнее не видывал мук!

Злополучный! Каким ты безумьем объят?

Что за демон неистовым прянул прыжком

На твою несчастливую долю?»

(Софокл «Идип – Царь»)

На месте происшествия, после того как увезли всех пострадавших, родственников и невменяемых, остались оперативные сотрудники, криминалисты и другие представители следственных органов. До недавнего времени, обычный среднестатистический московский дворик, не так давно, еще бывший новостройкой, сегодня стал одним из источников «низких» новостей, потчующих страсти горожан. По стечению обстоятельств на месте происшествия остались лишь трупы мужчин, женщин же увезли ранее, предполагая то ли еще возможность их спасения, то ли…

Не в пример подавляющему большинству тогдашних случаев силовики работали споро и профессионально, будто заранее знали о возможном выезде. Прилетевшим же журналистам предоставили для их ненасытного любопытства три, уже остывших тела…

Все службы в основном были заняты составлением отчетов, рапортов и других записей, кроме двух, судя по их документам, оперативных сотрудников. Один, до неприличия высокий и худощавый, казался после второй бессонной ночи, и второго подряд суточного дежурства, неопрятным, что имело причиной большой объем работы и при этом абсолютный альтруизм характера, а потому все что он носил, вплоть до носков, было в единственном числе кроме шариковых ручек, стандартных листов в папке, немногочисленных купюр в древнем кошельке и сигарет в пачке, бывшей уже третьей за сегодняшний день.

Высокая луна высвечивала молодую лысину второго, только что вернувшегося и уже успевшего снять у кого-то показания. Густые, не сочетающиеся с плешивостью, брови, которыми он при всяком напрягающем его случае привык сдвигать к переносице крупного, длинного носа с греческим профилем, начинающегося буквально от самого верха лба, непомерно высокого и странно узкого. Такое впечатление, что его фамилия – Верхояйцев была им заимствована от определения формы его головы и было совершенно понятно каким именно местом он появился на свет. Его любознательность и осторожность предполагали что появившись, он высунул только голову и двинулся дальше не раньше, чем осмотрел все, что мог увидеть.

По всей видимости лишь только после этого оказавшись в руках акушерки он произвел все остальное в виде крика, полагающегося новорожденным. Тембр голоса его с тех пор не поменялся, но зато приобрел осмысленность в виде ловко складывающихся фраз, обычно удивительно не совпадающих, а точнее несколько опережающих мимику его лица. Человек он был неплохой, но считался фальсификатором уголовных дел, не по злому, правда, умыслу, а в виду невозможности устоять перед своей гордыней, а потому большинство раскрытых им преступлений были им несколько доработаны и являли сбор великолепно подогнанных к друг другу «доказательств», некоторые из которых часто могли быть подвергнуты низложению в, как говорят подобные мошенники, по другую сторону закона, «натуральный фуфель», а потому после описания, и занесения в протоколы, обычно исчезали.

Подобное устраивало всех, кроме отправляющихся за решетку, но после проведенных ими нескольких лет в колониях, переставало тревожить и оных.

Первый – высокий, конечно, в глубине души негодовал по поводу подобных фактов, к тому же ему не совсем был понятен источник небывало больших доходов для должности, которую занимал его сослуживец. А этот перстень, тянувший на целую сотню его окладов, причем вместе с премиальными, да пожалуй, и с зарплатой его жены, мог вывести из себя любого: «Скажите пожалуйста, каков пижон – черный и красный камень»… – Но в общем и целом все равно поддерживал его, потому что считал преступность непобедимой – ибо каждый человек есть преступник, в той или иной мере преступивший закон, даже такой человек как и он сам – безсеребреник и однолюб!

Все это не мешало им быть друзьями и совершенно откровенными в выражениях по любым ситуациям:

– Каких парней «вырезают», эти то тьфу…, а помнишь на прошлой недели три выезда… – красавцы, богатыри и явно не трусливого и не слабого десятка – двоих уже раненных, голыми руками… Сами себя, сами себя уничтожают… Кто Родину защищать – то будет?… – И переглянувшись с явным недоумением от вопроса, продолжил:

– Ведь допустят эти…, оставшиеся…, ооой придет какой-нибудь Ильич или Давыдыч.

– Дааа. То Первая мировая, то революция, то вторая… или уж третья, тьфу ты…, то голод… 20-30-ых, после опять война…

– Вот скажи ты мне, ведь те герои и кавалеры… ну, разных всяких там…, нууу… медалей… иии…, их же ведь в живых-то осталось сотая, а то и меньшая часть от тех достойных вояк, остальные-то… таааво… – гибнут, и между прочем среди пееервыыых же. А знаешь, кто об их подвигах рассказывает? А я тебе скажу – мне дед говорил…, между прочем, полный кавалер «Орденов Славы»…, аааа, кому я это…! Ладно…, так вот, я тебе скажу все таки кто эти те, кто подсматривал и после уже, рассказывая присоединился к группе погибших товарищей живым.

– И твой дед тоже…, что ли из присоединившихся?

– Что, мой дед?

– Ну… то же подсматривал, подслушивал, а потом…

– Ты что с дуба рухнул или генерала получил?!.. Так вот, я и говорю…, мы вот с тобой здесь, а лавры все кому после?… О как! И-е-рар-хи-я.

– Какая там иерархия, хорошо что… вон не на месте Саныча с дыркой в башке…, вон твой… герой валяется…, еще дымится – рассказывай теперь про него сколько хошь. Хотя… хоть что-то в жизни сделал…

– Ты дальше слушай…, правда Саша действительно…, да…, как-тооо… не удачно начал…, иии сразу кончил. Ну вот, кто думаешь сейчас в кабинетах штаны протирает? – Либо дети спрятавшихся, либо детки тех, кто руководил… гомофобы хреновы!

– Да полно те, нас не трогают и ладно. Сам то молчал бы уж…, у самого вон… «Мерин», даже красного цвета…, не кощунствуй…, хотя, конечно, во многом ты прав. Некому ни в революции поучаствовать, ни права свои отстоять, да и какие там права…, ни… – да гадьё одно! Ей Богу, этих бы пацанов в нужное русло…, так нет…, друг на друга натравливают! А в выигрыше кто?!

– Да явно не мы, работы только через край…

– Да ладно у тебя-то? Забыл как тебя кличут в отделе то?

– Так то ж от зависти – завистники, ты ж вот ничего…, да ну эти злые языки в их же задницу! Или чего?

– Угу…, ничего, вот именно ни-че-го, вон туфли – одна пара и те до шнурков протер. Если бы не пенсия через два года…

– О… товарищи генералы… будет тебе сейчас и вторая пара туфель, и содомия, и как следствие гонорея. А мафия, кстати, бессмертна, просто в другие места подается… Здравия желаем Семен Петрович, наконец-то, пожаловали в провинцию… своего сына…, так сказать…, да вот – одна печаль, однааа печаль… – Генерал, надо полагать, был родной отец «Петруши» – того самого полковника, бывшего в компании Григория, «Культика» и «Усатого» в бане, внимательно окинул взглядом обеих подчиненных, мельком местность, и нервно бросил, словно в пустоту:

– Майор, ты что разучился по форме докладывать или шкаф Петькин вместе с ним до конца наконец-то опорожнил… Ох, послал Бог сынка пьянчугу и подчиненных… – хитрожопых устриц… Слушаю доклад и почему больше никого, кроме вас нет?!

Пока майор докладывал по форме о произошедшем и уже о снятых, с одного из непосредственных участников событий, показаний, у генерала сложилась вполне понятная версия, и исходя из изложенного, а написанное он посмотрел, бегло конечно, стало ясно, что можно было «зажечь» прямо по горячим следам, и почему бы не воспользоваться прессой…, представ в очень выгодном свете…

* * *

…Григорий седел на своем любимом диване и свесив голову в нервном изнеможении слушал бессвязную речь, все время показывающего на свое разбитое колено «Юрка», вдруг по телевизору, заговорили о том же самом. Кадры были похожи на район боевых действий, толи уже из-за полной темноты, то ли действительно произошедшее там не поддавалось определению «тихий городской двор в спальном районе». Желваки Барятинского заходили, когда он услышал о сразу принятой версии следствием о будто бы уже пойманном организаторе убийства – бывшем спецназовце, будто бы «заказавшем» свою семью, и мало того, жестоким образом во всем этом участвовавшим. Говоривший об этом генерал был ему знаком, правда шапочно.

Эта версия, с одной стороны была не так плоха – больше никого искать возможно не будут, и этому обрадовано хихикал «Усатый», а с другой – с фотографии удостоверения личности офицера, как-то оказавшегося у дававшего интервью, смотрел ОН – тот самый Леха, за происшедшее с которым ему похоже прямо завтрашним ранним утром оторвут голову…

…ОН лежал, хотя явно не ощущал своего места нахождения в пространстве, не ориентировался в нем, ничего не хотел, ничего не мог и, в конце концов, ему все было совершенно безразлично. Мысли его блуждали ни кем не контролируемые, ни сколько не цепляя хозяина, разуму которого принадлежали, ни рассудку, поскольку последний ничего не раскладывал по полочкам и даже не пытался навести хоть маломальский порядок во всем этом бардаке.

Жизнь кончилась или, по крайней мере, на сегодня перестала иметь смысл. Никто не пытался переубедить в обратном, а поддержкой в данной ситуации могла быть только тишина. Неведомой и невидимой капсулой она существовала подвешенной внутри жизни военного госпиталя имени Бурденко в ожоговом отделении, в которое он, тесть и сын Ванечка, попали уже далеко за полночь.

Ильич, с забинтованными, по локоть руками и верхней частью головы, лежал под действием медикаментов, уткнувшись в потолок с полузакрытыми глазами. Оба родственника думали каждый о своем, но в принципе об одном и том же. По идее, тесть должен был спать, но полубред, мучавший его, зашвыривал видениями из прошлого… боевого прошлого, прошедшего не на одном континенте и не в одном боевом столкновении.

Когда-то он был у истоков создания диверсионных групп, в то время, как отец Алексея, еще капитаном, обучал взрывному делу, некоторых, из выбранных лично Виктором Ильичом, военнослужащих для этих подразделений. Они не встречались в жизни – ибо вся подготовка велась на основе взаимоисключения лишней информации не только групп, но и преподавательского состава. Длинная тема, но не об этом…, сейчас они были вместе, рука об руку, объединенные сначала любовью своих детей, теперь общим горем, и проходили это испытание вместе.

Мелькающее, в полудремлющем, сознании меняло времена, ситуации, участников – гибли те, кто оставался в действительности жив, а погибшие товарищи выступали в роли сегодняшних налетчиков, и они с Левой крошили их, но те, вечноживущими наступали, напирая, словно не замечая сопротивления с одной единственной целью: его жена, дочь и внук.

Причины отступления были понятны: не хватало третьего – Лешки, но он, почему-то стоял в отдалении, скрестив руки и опираясь на РПК, стоящем на прикладе и улыбался, покачивая головой… Кончились патроны, да они и не вылетали из стволов, а как-то лениво выползали и застенчиво падали перед самыми ногами наступавших. В ход пошли ножи, проволока, но вместо ран на телах врагов – товарищей, кровавые отметины появлялись на телах женщин и ребенка. Последнее, что оставалось – схватить семью и улететь с крыши, вдруг появившегося под ногами небоскреба, что они с Левой и сделали.

Полет продолжался долго и преследуемый погоней, никак не заканчивался. В каком-то образовавшемся промежутке все впятером успели перекусить в кафе при ленинградском БДТ, в компании актеров и самого Товстоногова, которых он и видел-то всего раз в жизни. Потом погоня продолжалась под водой и бегом, вода сопротивлялась, а преследователи передвигались по суше наверху. Вода закончилась, сопротивление же осталось… Впереди виднелась, казавшаяся спасительной, арка, в ней, в глубине проема, стоял все тот же Леха и махал приветливо рукой. У правой его ноги теперь стоял станковый пулемет «Максим» со снаряженной патронной лентой…, еще чуть…, руки людей или, теперь уже монстров, почти достают, уже рвут одежду, хватают женщин и почти забирают ребенка…, уже над их головами заносят свои кривые мечи…, но неожиданно, почему-то преследователи все бросают и растворяясь в воздухе исчезаю – оказывается свод спасительной арки, оказавшейся куполом Исакиевского собора, уже над головой!..

…Они все: Ильич, Лёвка, Ярославна, Ия и Ванечка, так ловко и быстро передвигающийся в свои годик, стоят у стены со связанными руками, и с грязными тряпками на глазах, смотреть может только он – Ильич. Против них пулемет, из которого Леха целится в них, делает очередь, не попадает, и явно специально…, встает и обращаясь к нему, развязывает руки, говоря голосом «Усатого»:

– Слышь, старый, че-то мне как-то неудобно, давай ты, тебе же привычно… – С какой-то надеждой Ильич ложится у пулемета, целится в откуда-то взявшегося «Усатого», тот улыбается, щелкает пальцами и прицельная планка сама переводится на остальных. Понимая свое бессилие и неизбежность, стараясь спасти дорогих и любимых им людей, он пытается хотя бы вынуть ленту, но пулемет начинает самопроизвольно выплевывать пули, летящие медленно и не падающие, как раньше у ног преследователей, а разрывающиеся в телах родных, предательски попадая точно в цель! Ильич вскакивает и кидается, что бы прикрыть собою дочь, но не успевает, слыша лишь:

– Спасибоооооо… – Следующая пуля должна разорвать его, но подлетая, останавливается и задирая переднюю часть острия, открывает, оказывается бывшее под ним, как под забралом лицо, которое сильно похоже на погибшего Сан Саныча, оно приближается вплотную, вырастает до размеров автобуса и:

– Бу! Что животное, думал не найдем и не узнаем, вяжи паскуду… – На последних словах тяжелые веки пришли в движение и через появившиеся щелки, будто еще во сне Ильич увидел, как четверо здоровых ментов ногами избивают не сопротивляющегося Леху, он словно мешок принимал в себя удары, выплевывая, будто выдавливаемую этими ударами из него, кровь…, молчал и выплевывал… Рядом переминался с ноги на ногу какой-то лысоватый с огромными бровями, он медленно повернулся:

– Во подонок… пригрел ты, батя…, ну ничего мы его на чистую воду выведем… О, кстати… – Пододвинув стул, Верхояйцев подсел к Ильичу, еле смотревшему на него черед затекшие и разбухшие веки, и с явным пренебрежением, совершенно не обращая внимание на его состояние, произнес:

– Пару вопросов и ты свободен… Пистолет там…, весь хромированный такой…, от куда взялся не знаешь? Так, фамилия твоя как?! Давай быстрей…, иначе забьем твоего…, этого… – И уже обращаясь к бьющим:

– Эй, гоблины, не переусердствуйте, мне его еще допрашивать…, давайте в машину, после закончите… – Повернувшись и увидев отсутствующие бессознательные глаза обожженного, пнул ногой его кровать, с ухмылкой поднялся и вышел. Уже идя по коридору, услышал раздающиеся с лестничного пролета протестующие голоса, принадлежавшие матери арестованного, сестре-хозяйке и доктору. Кричали они разное от предупреждения того, что нервный стресс от сегодняшних событий может подействовать необратимо, до:

– Как вы смеете, мерзавцы, дождитесь хоть завтра… – это же военный госпиталь… – фраза не успела закончиться, протестующие так и не дождавшись ответа, увидели отъезжающие милицейскую «буханку», и следом за ним красного цвета «Мерседес-Бенс», весь напомаженный и блестящий.

* * *

Не сопротивляющееся тело молодого человека, грубо затащили в отделение милиции и…, через минуту раздался грохот запирающегося замка двери темной квадратной комнаты – три на четыре метра, которая приняла постояльца на время не известное никому. Грязные, заплеванные стены, наверное единственный раз, еще при сдаче помещения, покрытые «шубой», и видевшие не одну голову, пытающуюся в подобной же ситуации расколоть себя пополам, и тем самым остановить жизнь на этом страшном этапе…

Ему уже не важно было где умирать, как это произойдет и что с его телом станет потом. Он нарочно, что бы сделать себе еще больнее, принял на деревянных нарах положение, при котором нестерпимая боль пронизала все его тело, и так и остался, но привычка втягивать эту самую боль внутрь собирая в одной точке, постепенно превратило ее в горячую попутчицу перипетий, которую даже стало жаль – все ее попытки досадить оканчивались неудачей и лишь помогали отвлечься от уныния и грядущего сумасшествия, в которое он впадал.

Возможно, именно это, через чур болезненное состояние и спасло его. Мысли начали оформляться, приобретать смысл и постепенно упорядочиваться. Одна из них заставила встрепенуться – врач сказал, что сыну требуется…, – что-то требуется…, а раз требуется, значит он жив!!! ЖИВ! ЖИВ! ЖИ-И-И-И-ИВ!!!

От этой мысли Алексей встрепенулся, попытался перевернуться, что бы больше сосредоточиться, но кроме того, что отец куда-то сразу упылил, ничего не вспомнил. Мама наверняка у Ванечки и не на шаг не отойдет. Мысли текли ледяным потоком, охлаждая жгучие воспоминания и восстанавливая события, которые он уже проговаривал иссохшим и окровавленным ртом, пусть и еле слышно: «Хорош отец! Сыну нужна была помощь, а я даже не понял этого!.. А может…, а может и Ия?» – ведь он так ничего и не знал о произошедшем. Все были настолько в шоке, что не смогли ни о чем говорить. Он точно помнит, что люди в машине, которая их везла, чем-то были заняты…, что-то делали, но ему не было видно!

Жена была накрыта простыней…, простыней…, ииии…, и точно – на ней не было пятен крови! Свешивающаяся рука Ии, которую он судорожно сжимал, была белой – не грязной, и ему сейчас казалось, что очень горячей и он чувствовал пульс, хотя в таких ситуациях можно «слышать» и свой. Подумав еще чуть, вспомнил, что был момент, когда ему показалось, будто ее рука сжала, не сильно, но сжала его кисть. И…, иии…, больше он не помнит ничего! Нииичееегооо!..

«Солдат» решил вспомнить все еще раз по порядку, до мельчайших подробностей. Раз за разом он прогонял события и они всплывали все четче и четче. ЧТО ПЕРВОЕ УВИДЕЛ, КОГДА ПОДБЕГАЛ И… КОГО? Именно «кого», ведь кроме родственников были, те кто заскакивал в машину, рванувшую с места перестрелки, он даже вспомнил часть номера, иии… навязчиво всплывало лицо человека, отставшего больше всех и сильно хромавшего… точно, перед самой посадкой он повернулся, но это Алексей видел боковым, периферийным зрением. Пусть так, но он руку на отсечение может дать – это был «Юрок», и это без вариантов!

Расстояние было метров 50 – многовато, что можно разглядеть, да иии…, может он ошибся? Это открытие многое объясняло, многое шокирующе меняло, но…, но не исправляло ситуации. В любом случае, важно одно – жива Ия или нет?! Остальное вообще пока не интересовало, даже то – зачем он здесь, и почему именно так с ним обошлись.

Он так и не смог себе представить ее смерть – такого не могло случиться! Ему казалось, что он чувствует ее присутствие среди живых и даже пытался каким-то образом нащупать супругу в пространстве. Начиная слышать какие-то голоса, наверное те, которые хотел и которые заставил появиться из подсознания. Поймав себя на мысли, что это похоже на сумасшествие, просто провалился в сон на несколько минут. Увидев в забытьи чтото мучительное, очнувшись понял, что должен хоть что-нибудь предпринять…

…Кое как он поднялся, появившаяся надежда дала силы – может все еще не так плохо и то, что сейчас с ним происходит – это самое худшее из происходящего в его семье. Он аккуратно поднялся, подошёл к грязной и обшарпанной двери, постучал и позвал, постаравшись привлечь к себе внимание. Каждый звук вырывающийся из его легких, да что звук, даже дыхание, вызывали боль – ребра видно поломаны, да он ещё и не отошел от последствий происходящего в ангаре.

Не страшно. Дико захотелось пить, но знать о настоящем положении дел гораздо важнее. Барабаня все громче и громче, после прислушиваясь и ничего не слыша, начинал заново, пока не начал приближаться шум, плавно перешедший в мат, ничего хорошего не предвещавший:

– Щас я тебя… научу чужой сон уважать…, ну ты, свиное рыло…, высунь-ка башку… – Маленькое окошечко открылось, Алексей опустил лицо на его уровень, открыл рот, с силой вдыхая воздух, чтобы выдыхая задать вопрос, и именно в этот момент получил заряд струи какой-то гадости из баллончика. Она попала и в глаза, и в глотку, и на руки. Дикая боль от слизистых покровов трахеи до слизистой оболочки глаз, разорвала криком небольшое пространство камеры, сквозь который слышался хохот человека, сделавшего подлость и явно получившего от этого удовольствие.

Не было ни воды, ни тряпки, руки в этой же гадости, боль все сильнее жгла и если хотя бы не попытаться смыть, то «привет» зрению или… С болью в избитом теле мужчина, скинув рубашку и экономно намочив ее собственной мочой – единственной доступной жидкостью, аккуратно попытался стереть хоть что-то или промыть уже выжимая ткань на открытые глаза запрокинутой головы. Что делать!!!.. Чем хуже и сложнее ситуация, тем быстрее он собирался с мыслями и концентрировался в поступках. Думать было некогда, на полную катушку работала интуиция…

Остатками прополоскал горло – никогда Алексей не думал, что будет экономить отходы жизнедеятельности собственного организма. Жидкость содержала соль, а потому хоть и разбавляла, и главное смывала консистенцию из баллончика, сама же продолжала разъедать обожженную слизистую, но уже ни так агрессивно, как сжиженный газ.

Ужасное состояние физическое усугубляла эмоциональная составляющая и еще больше отсутствие ответов на главный вопрос: «Что же с Ией и Ванюшкой!»

Глаза открыть было не возможно – распухли веки, слезились глаза. Каждый вдох и выдох причинял боль уже не только из-за поломанных ребер, но и по причине обожженных трахеи, слизистой полости рта и разбухшего языка. Все это требовало ухода и быстрейшего воздействия медикаментов, а не бездействия.

В результате к утру говорить он вообще не мог. Вся слизистая не просто покраснела и облипла, то ли слизью, то ли лейкоцитами, но и распухла так, что ни то чтобы слюну проглотить но и вдохнуть или выдохнуть составляло большую проблему – он уже начал задыхаться и хрипел, ловя сознанием последние утекающие мысли.

Впрочем, если бы не это состояние, в котором его обнаружили чуть живого, возможно Алексея забили бы до смерти еще до полудня, выколачивая нужные признания. А и не получив, тоже бы забили – другого не дано, ведь генералы не ошибаются!

«Солдат» был найден с утра в обмороченном состоянии, в почти коме, не способный дышать, с бурыми огромными распухшими веками, полностью сравнивающие глазные впадины со лбом. По всей камере кровь, как и он сам, и его разорванная рубашка – от куда в темноте и с обожженными глазами ему было знать, что в его моче больше крови, чем самой мочи!

Везение это или еще что-то – об этом он будет думать после, через несколько дней. Сегодня же бригада реаниматологов, приехавшая лишь через пол часа, хотя сам Верхояйцев ездил за ними, понимая, что если главный подозреваемый уйдет со сцены, его самого разорвут, а перед этим лишат «девственности», сразу взялась за дело, правда предупредив, что в случае летального исхода в документах напишут о состоянии больного, как о раненном и прошедшем через пытки и издевательства.

Состояние офицера, стало стабильным лишь к вечеру, но ни о каких допросах на три – четыре дня и речи быть не могло. Это спасло и его, и Ильича, но…, но поставило Алексея перед очередным выбором, который сделал его жизнь…, а жизнь ли?

* * *

Ничто не стоит на месте, тем более следствие, имеющее столь мощный стимул, и совершенно не разбирающее не только пути, но и человеческие судьбы – подобное отношение, ни в коем случае, не дань времени, а взаимоотношения закона с его исполнителями в случае отсутствия его – гаранта, то есть лица или лиц, имеющих возможность прогарантировать соответствие написанного в конституции государства…

…Найденный пистолет и очевидность произведенного из него, хотя бы и одного выстрела, не потребовали произведения экспертизы, хотя бы потому, что на наградном оружии находится маленькая табличка с обозначением кому и за что сей предмет преподнесен. Не составляло особого труда свести воедино показания очевидцев, которые, как не странно нашлись, и фамилию, имя и отчество хозяина оружия, с лежащим в госпитале Виктором Ильичом.

Не долго думая Верхояйцев выписал постановление об ограничении его свободы и взял с него «подписку о не выезде», предъявив для начала статьи «за хранение огнестрельного оружия и боеприпасов», с подозрением на превышение мер собственной безопасности и покушения на убийство, не пожалев старика, доведя до него, что именно он убил собственную дочь! А так как пределов его воображению не было, так же как и границ самолюбия, то это было лишь начало, концом чего, могло стать все что угодно. Его даже не смущало пользоваться одними и теми же свидетелями и их же брать в понятые, где бы преступление или обыск не произошли: Алексея ли, на месте несчастья или допроса Ильича в госпитале, или обысков в квартирах родителей первого и его же однокомнатной – и там, и там, и там подписи были одинаковые, при том что настоящие понятые – действительно соседи, были только у родителей, правда эти честные граждане отказались подписать протокол с ложным перечнем, якобы найденного. А зачем утруждать себя. Пока «маховик» взведенной системы находится в движении, его не остановить. А когда он остановится, обладатель тучных бровей будет уже прохлаждаться на пенсии в лаврах, почете и уважении.

Подключившиеся сослуживцы Ильича заставили подойти к расследованию серьезнее, но пока результатов это не принесло – все ждали основного фигуранта…

В одном проценте вероятности

«…В беде надежней всех

Не тот, кто мощен и широкоплеч, -

Одолевает в жизни только разум».

(Софокл «Алент»)

Григорий, после произошедшего, уже дважды имел встречу с «Седым», но как-то странно, не получил ожидаемого нагоняя, напротив, хоть и не похвалу, но разрешение на новый запускаемый проект и обещание помощи, если что-то пойдет не так. Алексеем же теперь тот собрался заниматься сам, впрочем предупредив чтобы «Усатого» не выпускали из видимости и пока вывели, вместе с участвовавшими в перестрелке «лианозовскими», из игры…

Сын Алексея был в стабильно тяжелом состоянии, если и витала надежда на его выздоровление, то только у родственников – все дыхательные пути мальчика были обожжены, хотя снаружи не было ни одного ожога, да и вообще ничего, что могло бы угрожать жизни. Если бы всего на пару минут раньше его вытащили из машины, то он отделался бы легким испугом, так как осознать потерю матери был еще не в состоянии.

Этот маленький человек, будто бы боролся со смертью сознательно, хотя бы для того, чтобы дать возможность отцу попрощаться с ним, еще не ушедшим в мир иной. Год жизни, который он прожил в совершенно счастливой семье, останутся всем, что будет напоминанием о жизни вообще Алексею, и о том, что она вроде бы, когда-то была еще долгое время, оставив огромный рубец на всю душу этого человека…

…Уже на третий день, когда все допросы еще были запрещены, а клиент ожогового отделения, охраняемый одновременно четырьмя сотрудниками новообразованного спецподразделения милиции СОБР, с пристегнутыми к кровати руками был посещен человеком, которого он узнал не сразу, а вспомнив, почему-то не был удивлен…

…«Седой», придвинув услужливо поданный стул к самому изголовью и присаживаясь, загадочно улыбался, глядя прямо в глаза больному, но это не выглядело издевкой, а скорее попыткой вернуть понимание многогранности и многополярности мира, в котором еще есть добро, надежда и спасение. Все, что нужно было человеку, одетому в белый халат посетителя – понять доходят ли его слова до сознания раненного арестованного или нет. Получив положительный ответ, моргнувшими глазами, гость начал, заранее попросив всех удалиться из палаты, очень внимательно глядя в, полуприкрытые опухшими веками, но смотрящие на него, глаза:

– Все очень неважно складывается, друг мой, единственный, кто может вам всем помочь, сидит сейчас перед тобой. Не верь ни единому слову, которые во множестве услышишь завтра. Хотя у Виктора Ильича то же далеко не все гладко – предъявленное обвинение в убийстве и…, но ни это главное, против вас включились силы, противостоять которым вам, в одиночестве, по крайней мере без поводыря, будет сложно. Суть – я предлагаю решение всех вопросов моими ресурсами в замен просто обещания подумать о предлагаемой мною службе…, не совсем государству, но Родине, кажется именно ты объяснял мне когда-то разницу между двумя этими понятиями. Я не требую ответа сейчас, просто… – Алексей с трудом зашевелил губами, что заставило пришедшего наклониться:

– Ииияяяя… – «Седой» сразу понял, что судьба супруги точно не была известна прикованному, в прямом и переносном смысле, к постели, а лучшим и полезным для дела станет только правда – по крайней мере сейчас:

– Алексей…, я не вправе лгать…, даже скрывать…, – эх…, ни я должен это говорить! Но раз так…, жив только твой сын, но состояние его не внушает надежд… – Глаза, внимательно слушающего, закрылись, мышцы расслабились распластав ноющее тело с растерзанной душой. Нет, слезы, такой киношной и такой нужной при описании и увеличении чувственности действия описанного, не было. Потухший огонек взгляда, как одиноко упавшая у камина искорка, еще каким-то образом жившая и дающая, пусть и микроскопический отблеск и даже не красного, а желтоватого оттенка, превратилась в пепел, как и все, к чему он теперь будет прикасаться…

Он не чувствовал ничего и не заметил как уходил «Седой», прежде вложив ему что-то в руку. Где-то вдалеке остались слова, произнесенные удаляющимся в никуда голосом о том, что с этим делать. Через какое-то время придя в чувства, Алексей вспомнил о них, взглянул на какой-то брелок, зажатый в ладони, но кроме светлого креста больше ничего не разглядел… Боль пронзила все тело, на немного задержалась в голове и медленно начала сползаться к груди, где все отчетливей проявлялась одной и той же пульсирующей мыслью: «Зачем мне все это, если ее больше нет?!»…

* * *

Следующий день показал правоту слов «Седого», правда на еле слышный вопрос о его жене, Алексей получал неизменный ответ:

– Да чо ты все о ней, забудь с твоим-то сроком и о бабе думать!.. – Правда, по мнению следователя в самый подходящий момент, чтобы расслабить и так уже выбившегося из сил и словно распятого на койке, как на кресте, что забавляло милиционера, он добил «Солдата»:

– А ты разве не знаешь, что твой тесть – «великий стрелок». Именно он первой же пулей и ухлопал дочь, аккурат в височек попал?!.. Нет?… Ну, тогда извини… – Такая ложь, правда, после оказавшаяся правдой, да еще в таком тоне, кроме негодующей ненависти больше ничего не могла вызвать.

Черствеющая душа уже более не могла противостоять желаниям мести, а виновность за происшедшее перекладывалась на сегодняшних мучителей. Ему все казалось, что не попади он сначала в отдел УВД, а после сюда, то смог бы что-нибудь предпринять, из того, что изменило бы ситуацию кардинально.

Совершенно не понятно было сказанное вчерашним гостем о состоянии сына, которое по его словам не позволяло на что-нибудь надеяться, но это была та самая малость, с которой человек начиная верить, убеждает себя, что все уже прошло и опасность миновала. А потом, он был уверен, что и мать, и отец, как бы им трудно не было, сделают все от них зависящее: нужно будет продать квартиру – продадут, нужно будет чем-то пожертвовать – пожертвуют большим, хоть самой жизнью. Но всего этого никому нужно не было – ни людям ни обстоятельствам, ни Господу, в непознанные планы которого ни оживление Ии, ни спасение Ванечки не входило:

– Что же тогда?!.. – Кричал он в своем сознании:

– Что! Почему он! Почему именно с ним все это произошло и происходит именно с ним!.. Происходит именно то, что в принципе не должно было произойти, на что любой разумный человек оставил бы один процент вероятности. Одииин!.. – Мысли, плескающиеся и бьющие по полушариям, причиняя небывалую боль – не физическую, на эту он уже не обращал внимания, а на ту, которая вела прямиком к безумству. Казалось, еще чуть-чуть и мозг отключит разум, оставив работающими лишь участки, отвечающее за жизнедеятельность в образе растения. Пусть так, пусть, лишь бы не чувствовать этой боли!

* * *

Действительно все, что с ним происходило три с половиной года после знакомства с Ией, казалось тоненькой дорожкой, лЕбезной и не видимой, и каждый следующий шаг он опасался делать так, чтобы не промахнуться, теперь же он много дал бы из того, что был в состоянии, чтобы путь его стал иным.

Но во-первых, кроме жизни и здоровья дать не чего, а во-вторых – из этого никому оказалось ничего не нужным, похоже даже следователю…

Прошло две недели после всего случившегося, «Седой» выполнил обещание – все обвинения были сняты, «настоящие» преступники найдены, правда, как оказалось среди них не было действительно настоящих. Сейчас же он стоял и еще слабой рукой держал ручку, которой только что подписал документ – он соглашался… «убить» своего сына, отключив его от аппаратов искусственно поддерживающих его жизнь. Шансов не было – мозг ребенка был мертв…

По левую руку от Алексея стоял отец, по правую бывший, хотя почему бывший, тесть – все в втроем были уверены только в своей вине и совершенной безвинности двух остальных присутствующих. Первым тишину нарушил батя «Солдата»:

– Чего ждем, господа офицеры, может на кладбище – надо все таки договориться о внуке… или нет, наверное сыне… Я никогда не был мстительным, но сейчас еле сдерживаюсь… – На услышанное уголки нижних век, расположенные у переносицы его сына, странно поднялись коснувшись слезными канальцами верхних век, так не понятно слегка опустившимся навстречу, непонятным образом немного уменьшив площадь глаз. Не сощурились, а именно уменьшились. Как это получилось – не известно, наверное само собой и в это время в глаза ему смотреть становилось крайне не приятно, что и заставляло отворачиваться:

– Давай, бать, а мне нужно долг отдать…

– Эээ… Алёх, ну ка погоди, ты что это задумал? А?… Мы с Ильичом… – короче, если уж что-то делать, так нам с Витей. Ты еще молодой… – Лев Георгиевич, в свои шестьдесят с лишним был довольно бодр, крепок, оптимистичен и сверкал взглядом как хищный стервятник, впрочем таковым его взгляд был всегда. Нос с горбинкой, черные глаза, волосы с проседью, тонкие черты лица, среди которых выделялись совиные брови и расплывающийся над ними широкий лоб мыслителя, со всегда спадающей, чуть длинноватой лихой челкой, формировали выражение лица человека прямолинейного, мужественного, не отказывающегося пред сложностями от задуманного, да и вообще никогда не меняющего однажды принятого решения.

Если серьезно, то знающие его прибавили бы озорной взгляд, проявляющийся только исподлобья и никогда не смотрящий так с поднятой гордо головы. Он любил в молодости покуролесить, но сдерживался в этом возрасте, хотя бывали иногда, в особенности, когда чувствовалась поддержка Ильича, дерзкие незлобные выходки, никогда не портящие настроение отдыхающего коллектива. Он обожал книги, взгляд его зажигался при виде незнакомого фолианта, которым он обязательно старался завладеть. Память его впитывала все до мельчайших подробностей, в нужное время вынимая из своих недр необходимое, удивляя собеседников редкой сегодня эрудицией.

Он был горделив, несносен в рассказах о предках, где мог что-то преувеличить, ибо хороший рассказчик не умер в нем, как и знатный насмешник, и прежде всего над собой. Средний рост никогда не смущал его, в случае обращенного кем-то на это внимания, он любил повторять: «Это ни я не высок ростом, а вы неоправданно длинны!» Он любил свою супругу, Татьяну Алексеевну, и был джентльмен. Он был настоящий мужик со своими положительными, и не очень, чертами, впрочем и то и другое считая необходимыми составляющими почти эталона, каковым в шутку себя называл…

§ Пааап, ты чо людей убивать что ли собрался? Вопервых – не дурите… Ну вы даете… А во-вторых, если думать об этом – у меня все равно, и именно по причине молодости, получится и быстрее, и надежнее… А в-третьих – я обещал одному человеку дать ответ и именно сегодня… – При этих словах он вынул брелок, оставленный «Седым» в день посещения им в больницы, покрутил в руках, и приблизив к глазам, прочитал, как будто начало римской проскрипции:

§ «ЧЕРНАЯ СОТНЯ»… Ннн – дааа… Часа через два буду на кладбище, а затем… найдемся…

Оставшиеся вдвоем мужчины, переглянулись – их озабоченность о сыне стала единственным важным занятием на сегодняшний день. Да, да о сыне – ибо для одного он был родным, а для другого стал то же тем единственным звеном, которое соединяло его со смыслом жизни. На самом деле Виктор Ильич Мороз из последних сил держался за это существование и в большинстве своем именно из-за Лёшки, которому было явно тяжелее и который кажется потерял основные ориентиры.

Судьба зятя была очень ему дорога и в тайне от всех он собирался оставить квартиру в Ленинграде именно ему, а сам… – а сам «отправиться» к Ярославне, Ии и Ванюшке. Правда был сон, которых он не видел уже лет двадцать, не считая конечно того бреда в госпитале, а этот прямо цветной, как наяву в котором они отталкивали его от себя, будто бы говоря:

§ Не вздумай! Если решишься покончить с собой, то мы никогда не будем вместе!.. – Он и не решался. Его девочки были верующими, а православие не только подобное осуждает, но и утверждает, что покончившие с собой, даже не захораниваются на кладбище, но вне ограды, и чуть ли не прямиком попадают в ад! А он был уверен, что те, кого он так любил, могут находиться только в раю.

Последнее время он ничего не планировал, только на завтра. Правда не завтра, а на днях он поедет в Рязань, к тому самому батюшке крестившего Алексея и венчавшего их с дочерью, просить направить его на путь… на какой-нибудь, он согласен на любой, указуемый священником, так как первый раз в своей жизни он не знал что делать. Лёвушка и Лёха не могли его поддержать. Лев работал и уже в эти дни отгулял все, что накопилось и даже возможное за будущее. Сын же пропадал днями на кладбище и не желал иного…, пока во всяком случае. Он просил не теребить его еще пару дней, с чем все согласились…

…Странным было то, что никаких последствий со стороны нападавших не было и никто не знал, что с этим делать. Скорее всего они просто попрятались и выжидают суда над теми, кого судят вместо них. Ужасно мало сил, а осознание бессилия делает тем временем человека, без мотива к сопротивлению этой навязчивости, слабым, податливым и апатичным.

Через пол часа, после расставания с отцами, хотя про это он уже забыл…, не то чтобы забыл, просто не обратил на это внимание, Алексей был на месте. Сегодня отсчет времени шел от момента подписания бумаги, которая освободила его сына от мук пребывания его души между тем духовным и нашим материальным миром – именно так он объяснил себе необходимость сделать то, что сделал. Но не желая отпускать Ванечку, пусть и такого, он не дал бы воссоединиться ему с матерью. Поняв это, ему сделалось еще больнее. Сегодняшнее же событие, как не странно, сбросило большой камень с его души…

…Сейчас, уже буквально перед входом в условленное ранее с «Седым» заведение, ему вспомнилось личико его мальчика, видневшееся через стеклянный кофр камеры, где тот находился. Несмотря на его младенческий возраст, выражение лица казалось осознанно-взрослым. Присматривающемуся через наворачивающиеся слезы, Алексею показалось, что младенец улыбался и радовался происходящей вокруг него суете по отключению всяких трубочек, резиночек, гофрированных шлангов и перевязочек с присосками и контактами. Возможно душа чувствовала приближение свободы…, но путь к ней лежал через потерю «Солдатом» последнего мостика со счастливым прошлым.

Он понимал, что сына сейчас увезут, после чего он сможет увидеть его лишь дважды: в церкви при отпевании и на похоронах. Представились физические последствия разложения, маленький гробик, ангельское личико, обрамленное кружевами и бутонами цветов – отец гнал от себя эти мысли, морщась и стараясь дышать глубже. Он пошатнулся, когда завернутое голенькое тельце пронесли мимо за стеклом бокса, хотел постучать и попросить, что бы…, но понял – нужно удержаться прямо сейчас… и навсегда…

…В ресторане никого не было, Алексей, подозвав официанта, показал оставленный ему брелок, как было условлено, последний кивнул, вернул вещицу и отошел, что бы через минуту пригласить к уже ожидающему господину. Им оказался сам «Седой»…

…Заведение было оформлено на китайский манер, восточной кухней, а еще точнее, именно стилизованной под эту самую кухню. В сереньком неприметном костюмчике, из легкой дорогой ткани, в некоторых местах плотно прилегающей к телу, тем самым дающей понять по выпирающим буграм мышц о физической подготовке его обладателя. Спортивность человека не вызывала сомнений, при чем не та, что имеет своей целью удивить окружающих, а та, что стала уже образом жизни и необходима для нормального функционирования организма, часто преодолевающего экстремальные нагрузки. Возраст, в отличии от подготовки был сложно определяем и помещался в предполагаемую вилку: 35–50 лет.

Сказать, что их отношения с Алексеем уже состоялись, значит не сказать ничего. «Седой» был из тех редких феноменов, которые обладают почти идеальной памятью и мгновенной реакцией на все происходящее, при всем при этом развитость этих качеств не была однобокой. Он идеально помнил не только то, что видел или слышал, но и что читал, а так же выводы вместе с анализами, в общем все, с чем когда либо носились в его сером веществе нейроны головного мозга.

Иногда он для большего воздействия на мнения собеседников и убедительности, пародировал… нет, скорее точно повторял не только голос и интонации, но и буквально буква в букву сказанное оппонентом в прошлом, после чего, как правило, необходимости убеждать больше не было. Ничего зазорного он в этом не видел, напротив, ссылаясь на историю, любил приводить в пример М.И.Кутузова, который в молодые годы, за подобное пострадал, и пострадал потому, как использовал свой дар не для дела, а смеха ради.

Обороты его речи были необычайны и прежде всего использованием их из разных времен и всевозможных притч, смысл которых был не всегда ясен. Правда все это не говорило о сложившихся отношениях между ним и «Солдатом», а ведь это отдельная тема, имеющая начало еще несколько лет назад.

Мы никогда не узнаем настоящих данных, этого опытного человека, серьезно подготовившегося к сегодняшнему разговору, кстати, что было совершенно ни к чему – ибо Алексей долги не только признавал, но и всегда возвращал, и к данному им слову, и не важно кому, относился серьезно.

Можно считать, что два этих человека на сегодняшний момент были в некотором смысле загадками друг для друга, все что было у них на душе – глубоко спрятано, несмотря на открытость и максимально допустимую откровенность. Изредка, внимательный глаз собеседника, участвующего в интересном обсуждении с одним из них, мог заметить, несмотря на всю увлеченность в беседе, его почти полное отсутствие.

Странным было, заметив подобное, наблюдать логичность мыслей непосредственно здесь, а так же живую, соответствующую моменту, мимику, нормальную реакцию на тему и на произносимое другими.

Собеседник, ловя себе на подобной мысли ощущал, вроде бы, его нахождение здесь, но при полном его душевном отсутствии, правда получая все интересующие ответы, невольно задавая себе вопрос – а если он не здесь, то где?

Итак, их отношения имели уже несколько лет, хотя представляли собой полное отсутствие общения в течении всего этого времени, но… все же «Седой» всегда помнил о курсанте, кое чем отличавшимся от большинства, из числа проходящих с ним собеседования. Привлечь его после выпуска из училища, значило не воспользоваться полностью потенциалом последнего.

Действительно, тогда селекция выглядела несколько иначе, если не сказать проще – выбрать лучших или же точнее более подходящих, подписать бумагу и по получению чина лейтенанта направить его на какое-нибудь местечко. Все было регламентировано и заранее определено: строитель – значит строить или содержать и обслуживать построенное…, хотя здесь тоже, как и везде свои нюансы, может одновременно и подсматривать и докладывать, правда последнее не для Алексея.

Вряд ли применимо это было тогда, но сейчас с его характером, качествами… – да даже дело не в них, а скорее в полном комплексе их и сочетания, подходил более чем.

У Алексея же не было особых причин вспоминать, а тем более думать о сегодняшнем собеседнике до попадании в больницу. В его жизни он появился, разумеется не случайно и, тем более, неспроста именно в это время. Он полагал, основываясь на своем убеждении, что все неизвестное когда-нибудь проявляется, и именно тогда, когда эта информация наиболее нужна одному и наиболее нежелательна своим открытием другому – всему свое время. На сегодняшний день «Покупатель» помог ему и его семье, то есть тому, что от нее осталось.

Совершенно точно понимая, что просьба, а точнее предложение, которое он сейчас услышит, будет адекватно оказанному одолжению, а значит отнюдь не участие в игре в футбол и не рыбалка, а нечто, что поможет достичь определенных целей, причем человек способный поменять местами обвиняемого, пусть даже огульно обвиненного, на такого же невиновного человека в самый разгар следствия, да еще не одного, наверное нуждается в услугах еще более серьезных. А потому Алексей шел с уверенностью в том, что вне зависимости от услышанного, согласие он все равно даст, чем бы этот возврат долга не обернулся.

«Седой» же, тоже в этом не сомневался, просто ответный шаг или плата за оказанную услугу, пусть даже это выглядело как возврат долга, как это определил для себя Алексей, не были его целью. Что же тогда? Работа на постоянной основе, но само предложение таило в себе опасность – ибо всегда существовало предположение: подобное «оружие» иногда стреляет не по назначению, а бывает даже поражает и хозяина. Потому все нужно было «обтяпать» таким образом, чтобы не выглядеть непосредственным собственником, оставив некую прокладку, от которой тоже, между прочем, возможно нужно будет избавиться.

Сейчас у «Седого» готов был план операции, выглядевший лишь звеном в целой партии, в алгоритме которой было заложено и уничтожение прежней, вышедшей из под контроля «машины», в виде недавно рассыпавшейся бригады «медведковских», некоторые осколки, которой создали свои, так сказать, структурки по отъему финансовых средств, крышеванию, и разного другого рода преступной деятельности. Сложилось так, что эта прежняя «шайка-лейка» попала в его поле деятельности и благодаря двоим участникам из этой среды – парни, сами того не понимая, выполняли задачи обусловленные целями поставленными «Седому» кем-то, находящемуся выше него самого. Могло бы это быть по-другому? Кто знает, но пошло именно так. Ведь на сегодняшний день почти ни одна структура не находилась в жестком подчинении одному лицу, а соответственно имела выбор, что порождало неуверенность не столько в завтрашнем дне, сколько, прежде всего, в доверии. С этого разговор и начался:

– Алексей, прежде всего, прими мои соболезнования, произошедшее ужасно! Я обещаю, независимо от финала нашей сегодняшней встречи, помочь тебе разобраться, найти виновных, ну а дальше, как сам решишь (неудивительно, ведь смерть этих «виновных» так хорошо ложилась в планы «конторского корректора»)…

– Спасибо…, ннн-дааа, не особо-то мы знакомы. Ну значит – так тому и быть… Спасибо, прежде всего за помощь, в этой ситуации… В общем, спасибо, чем смогу – послужу, рассчитывайте на меня, даже, наверное, так – я полностью ваш…

– Забегаем…, конечнооо…, ведь так говоря, ты даже не представляешь, что я могу попросить или какие планы строю с твоим участием…

– Ну почему же, человек обладающий такими неограниченными возможностями, которые вы продемонстрировали, обладает почти неограниченной властью, а раз так, то либо желает ее увеличить, либо удержать, что всегда сложнее. А это, как я понимаю, должно либо быть насилием, либо граничить с ним. Вы же тогда в училище не оловянных солдатиков собирать в свою коллекцию приезжали, хотя… кто вас знает зачем…

– Леш, давай так – прежде всего поговорим о взаимном доверии. Ведь доверие – консистенция не стабильная и больше газообразная, достаточно просто задуматься, и не правильно сориентировавшись, перестаешь верить. Даже у очень преданных людей может включиться механизм защиты, а у каждого он свой! Помнишь какие слова в житие у Николая Угодника, якобы им сказанные: «Золото испытывается огнем, а сердца верных во время искушений…»

– Возможно, но я эту часть истории вообще не знаю, и как мне кажется – это больше о верующих и об их вере…

– Именно, но все едино. А знаешь кто сказал: «Кто не со Мной, тот против Меня; и кто не собирает со Мной, тот расточает».

– К чему это все? К тому же я вообще ни с кем и не изза чего…, деньги не особо теперь важны, семьи нет, будущего тоже, дело доделаю… иии даже не знаю, чем жить дальше. Так что с вами, не с вами – это как получится, правда хотелось бы отплатить тем же…

– Вот именно – на важное нет времени, суета и печаль застили душу, а уныние поедает разум, что есть смерть при жизни. Между прочем…, гм…, в этой жизни почти все кажется настоящим…, до тех пор пока человек не встречается со смертью… – глаза в глазницы, и даже не со своей, а с чужой, тебе ли этого не знать?!..

– К сожалению так – подпишусь под каждым словом.

– Так вот по настоящему в этой жизни бывает только смерть, и чем ближе ты к ней, тем реальнее себя ощущаешь. Причем не только ты… А подходит время, когда для многих именно ты и становишься реальностью не оставляющей никакого выбора… В общем, Алексей, мне нужен человек, способный добывать информацию, обрабатывать, анализировать, находить, планировать, и осуществлять…

– И чего касается эта информация…, иии… осуществление чего?

– Жизни и смерти, друг мой… – Стало понятно, что сейчас беседа зайдет в русло, в которое нужно самому либо «заходить», либо отказаться, но «зайдя», выхода уже не будет.

– Другими словами найти и уничтожить, а кто же будет решать «кого», так сказать – «взвешивать и признавать ничтожным», или это вопрос доверия?

– Думаю, что так…, да кстати, фразу, которую я тебе привел – из «Евангелия от Луки», а слова эти принадлежат Иисусу Христу. Понимаю, что все вместе сказанное ни как не состыкуется. Возможно. Но не это главное.

– Что же?

– Придет время и состыкуется… – но это ты поймешь, лишь начав… – Их глаза встретились… Алексей знал причину, по которой взгляд напротив притягивал и поэтому фокусировал свой чуть глубже затылка, будто бы глядя сквозь, сам же уже автоматически сделал движение уголков век у переносицы на встречу друг другу. Этого последнего движения не ожидал «Седой», а точнее ощутил неожиданное – чем-то от этого резануло… какой-то неприятностью, а повисшая тишина создала неудобство неизвестности…

Просто Алексею или Лелику, как называли его только близкие и он сам, «про себя» разумеется, не было все равно. Он никогда не мстил, но сейчас при, рассмотрении нескольких фотографий, переданных «Седым», среди которых был «Усатый» и двое из «лианозовских», в нем боролись два чувства: воздать им должное, иии… не опускаться до этой грязи – сами свое найдут!

Первое подогревалось желанием опровергнуть свое бессилие, явно проявившееся в момент перестрелки, хотя его не было там, но он обязан был присутствовать, и убивать! А что же еще?! Тем более теперь, когда к этому подталкивало действительно чувство долга, а не долг…, долг выдуманный и подло образованный…

Еще лежа в больнице, «Солдат» дал себе слово: если «Покупатель» сдержит данное обязательство, то Алексей выполнит любой его каприз, даже если тот пожелает чтобы он сделал себе сёпуку – сделает, и с превеликим удовольствием.

Конечно принципы остались, но все происходящее выстраивалось именно так, что он имел возможность оправдать перед собой любой свой поступок, а ни это ли единственное необходимое условие? К тому же, он еще не встречал человека, который бы не произнес так или иначе фразу, узнав о его несчастье, о необходимости смерти тем, кто был виновен в произошедшем. Справедливости ради нужно заметить, что какая-то его часть сопротивлялась, наверное она называется совестью или душой. Но холодок начинающий замораживать чувства, оттеснил все сомнения.

Взглянув еще раз с неприязнью на фотографии, он произнес:

– Правильный расчет – они мне то же не нравятся, особенно вот этот, с усами. С чего и когда начинать?… – Вместо ответа «Седой» взял, лежащий на углу стола со стороны Алексея свой, оставленный ему в больнице, брелок, убрал его в карман, из другого вытащил коробочку из черного, тяжелого дерева с витиеватой инкрустацией серебром и золотом, с вплетенной в нее буквой «С», и протянул сопровождая словами:

– Римская цифра «С» – «100» – это ты. Я и те из немногих, которых я представляю, уже поняли и знают этот смысл, если увидишь у кого-то одну из цифр на подобном брелке, представляйся, как «сотый»… – И это означило, что теперь обратного пути уже нет. Затем вытащил из внутреннего, нагрудного кармана конверт и положил на стол:

– Здесь адрес, с которого можно начать. Достаточно одного «Усатого». Ни в действиях, не в выборе не ограничиваю. Если проблемы с «железом», скажи Григорию…, не смотри на меня так – у него нет такого предмета, как в этой черной коробочке, хотя и он, как и каждый из нас некий инструмент…

– Да, конечно…, впрочем, такой же как и я…

– Нет… не то, даже посыл не тот. Он служит двум господам… Между вами никогда не будет знака равенства. И не потому, что он другой – он не из нас. Скорее всего… я, ты, и другие погибнут, но со временем ты поймешь – это того стоило… Это и есть та причина, из-за которой не просто можно, но и нужно жить так – жертвуя всем. Вопросы?

– Национальный состав… вот с такими коробочками?

– Хм! Оригинально, но не лишено смысла – тебя устроит… Еще?

– Какая цифра у вас?… – Показывая на свою, на коробочке. Вместо ответа собеседник снял с указательного пальца правой руки перстень с прозрачным голубым камнем с обработкой «кабошон», сквозь который четко был виден мальтийский крест белого цвета, повернул обратной стороной, так что бы было видно латинскую буква L – «эль», означающую – «50».

– Не густо…

– Те, что предо мной – живут почти «вечно», то есть умирают своей смертью, и все же уходя, передают последующему… – Может все это и покажется интересно, и интригующе, но апатия, в состоянии которой находился Алексей или, как теперь «Сотый», было наилучшим состоянием, но все же не унынием, сопровождавшим его последние несколько дней. Сказать правду – восторга от услышанного у него не было, но появилась какая-то надежда в обретении смысла. Все что он понял из глобального: кто-то, с чем-то то ли борется, то ли противостоит чему-то, то ли…, в любом случае смысл должен быть, и он устраивает как минимум 99 человек и явно не самых глупых – либо все пройдет, как все проходит, либо наступит время, как наступает для всего, что имеет начало, пусть даже если это будет конец.

Разговор душ…

«Кто собирал много, не имел лишнего; Кто собрал мало, не имел недостатка».

(Второе Послание коринфянам Св…ап. Павла. Гл. 8 ст. 15)

Был вечер, направление следование Алексея – Введенское кладбище, или как в народе его называют – Немецкого, так как расположено оно было в Лефортово, то есть в том самом районе, где «гер Питэр» впервые знакомился с европейскими обычаями, носителей которых и хоронили в этой земле. Расположено оно рядом с военным госпиталем имени Бурденко, что на Госпитальном валу. Когда-то в этом госпитале скончался его дед, которого он никогда не видел. Он тоже носил имя Алексей, и покинул этот мир за десять лет до рождения внука. Похоронили предка на Преображенском кладбище, где и сейчас можно найти могилу Алексея Михайловича, к которому присоединились многим позже Татьяна Алексеевна – его младшая дочь, а так же Манефа Николаевна – супруга заслуженного воина, сыгравшего не последнюю роль в Великой Отечественной войне и чуть ли не главнейшую в обучении китайских военных в овладении реактивными установками и, который, как и отец Алексея, был для него всегда примером.

Сегодня «Солдат» появился именно на этом кладбище – в детстве ему нравилось здесь бродить так же, как и по дорожкам Измайловского парка. Что его привело после такого разговора, повернувшего судьбу в сторону, не предполагаемую им никогда?

Сегодня, через улицу, от этого тихого места сделал последний вдох, пусть и искусственный, его маленький сынишка. Деды занимались делами похорон, он же, тем что пытался поговорить может сам с собой, а может и с душей Ванечки. Слова обращенные именно к ребенку, катились редкими каплями жгущих слез – он их не сдерживал и наблюдал, наклонив голову, за их падением.

В тишине и безлюдье, только при шелесте листвы старых деревьев и перешептывании стел и памятников между собой посредством перелетающего песка с одних и бьющихся об ограды и каменные тела других.

Вот в такой вот тишине целые тирады оправданий и обещаний наказать тех, кто повинен в происшедшем, изливались из глубины уже пережитого и из того, что предстоит пережить. Самым большим виновником был он сам, а понимая это, искал для себя хоть какого-нибудь наказания. Не находя выхода, отдался течению происходящего и, похоже, согласился со всем, даже с тем, что претило и казалось безумным – вот и наказание!

Чуть успокоившись и присев на одну из лавочек крытых захоронений, достав пакет, переданный теперь уже соратником, пока еще не известно на каком поприще (и соратником ли) и распечатал. Толстая пачка денег зеленого цвета выпавшая из рук, подняла новую волну эмоций – ну зачем ему столько сейчас, когда он один?! 10 000 $ – это даже больше, чем все сбережения отданные этому Петру Семенычу…, и что тот сделал за эту сумму, и что поможет сделать эта?! Милиционер стал еще одним человеком, выстроившимся в «очередь», но для начала он соберет о нем все, что сможет и подробно узнает о его роли до… и после трагедии. Что-то подсказывало – вина есть, а время, усилие и терпение сделают свое дело и сведут все воедино, осветя деяния каждого из персонажей, упомянутых в списке, где первую строку занимал, разумеется, «Усатый». Этим он займется завтра, сегодня же Алексей обещал быть на Преображенском кладбище, куда и отправился на трамваях с пересадками…

…Двое, уже далеко не молодых мужчин, сидели против двух свеженасыпанных могил, один – с частично забинтованными руками и с повязкой на голове; другой – держащий два пластиковых стаканчика с водкой, из одного из которых отпивал сам, а из второго пытался настойчиво потчевать отказывающегося выпить друга. Они сидели сгорбленные и убитые горем, одинаково страдающие, несмотря на то, что один потерял все, другой только внука. Сзади подошел, третий потерявший…, потерявший, но уже не потерявшийся, что-то буркнул, двое привстали и чуть подвинувшись, снова присели, освободив небольшой краешек скамьи.

Присев, Алексей, принял стаканчик, отпил и будто не заметив гадкого, показавшегося теплым, напитка, вернул обратно слегка качнув головой. Все зависло в тишине – будто ветви деревьев, качаясь от легкого дуновения ветерка, не шелестели; пробегающие муравьи между ботинками сидящих, делали это беззвучно и незаметно; лепестки же разных цветов свежеположенных на почву, которая погребла двух женщин, трепетали, вторя нервам и уходящим чувствам. Хотя нет, чувства не уходили, но видоизменялись, превращаясь в нечто законсервированное, и все таки живое: тихо, тихо, с еле заметным биением сердца, в каком-то глубоком, то ли анабиозе, то ли летаргии, и под покрывалом какой-то, пока слабо воспринимаемой, одержимости.

На других концах двух бугорков, лицом к сидящим, стояли две фотографии в деревянных рамках, наспех приделанных к брусочкам, воткнутых в землю. Взгляды мужчин были прикованы именно к ним, причем молодой не отрываясь смотрел на юную, улыбающуюся и всю светящуюся от счастья, девушку – то самое увеличенное изображение со свадьбы, когда жених одевал туфельку, стоя на одном колене перед невестой. Второй не отрывался от лица женщины, очень похожей на свою дочь. Третий не в состоянии остановиться, переводил взгляд от одной к другой – это занятие совсем не успокаивало, но выбирало, как казалось, последнее, воспринимавшееся живым, общение.

Им вспоминались события недельной давности, когда два гроба, стоявшие в прикладбищенской церкви, освещались лучами солнца, и эти же трое: молодой, еще еле державшийся на ногах, и двое, уже стареющих но подпиравших его мужчин, стояли сбившись в кучку, словно растерянные дети, наблюдая за происходившим и повторяя шепотом все, что нараспев говорил протоиерей, тот самый, из рязанского собора, где не так давно проходило венчание упокоившейся ныне и, вроде бы, пока еще живущего, молодых людей.

Он приехал отпеть и проводить в последний путь своих духовных чад. На его глазах иногда появлялись слезы, как потом он объяснял, от радости, ведь они сразу прямиком попадали в Царствие Небесное, а в подтверждении этого, при прохождении за гробами к могилам, в момент погребения шел легкий дождик с теплыми каплями и радугой в двух местах. Слова батюшки, сердечные и настоящие пастырские проникали в самую душу, оставаясь там и леча раны…, те раны, которые никогда не уйдут, а лишь слегка зарубцуются…

…Стемнело. Но две зажженные свечки под пластиковыми обрезанными на половину бутылками, понемногу освещавшие лица на фотографиях, своим игривым пламенем чуть оживляли выражения лиц, когда-то живущих и все еще любимых, женщин. Кто-то окликнул, все трое обернулись – оказывается кладбище давно закрылось, а боязливому сторожу было все равно, кто и о чем печалится. Они встали и молча пошли, сегодня домой, а завтра дорога каждого приведет их к своему пути, разной длины, испытаний и окончанию, причем для каждого неожиданного.

* * *

Ильич уехал на восьмой день электричкой, отец Александр настойчиво просил, буквально умолял быть у него на службе и принять даров Христовых, то есть причаститься, а перед этим исповедаться, словно что-то предчувствуя. После похорон целую неделю тесть постился и что-то читал из оставленного батюшкой. За эти семь дней он много изменился, даже не хотел пригубить из пластикового стаканчика вчера, отговариваясь просто:

– Батюшка не велел, сами знаете, строг он и прозорлив.

Уже перед сном он подошел к зятю, сидевшего на кухне и как в последний раз обнял его, после протянув папочку с бумагами, словно напутствовал:

– Сын! Хм…, надо ж не думал, что вот этими всеми перипетиями сына обрету… В общем, владей. Здесь дарственная на квартиру – вчера с Лёвой оформили, все бумаги о смерти наших…, ну в общем, думаю скоро пригодится… Лёха посмотрел на тестя, обреченность которого излучалась в каждой нотке сказанного и попытался поддержать:

– Бать, ты что, говоришь так, как будто собрался умирать! Ты оставь пожалуйста эти мысли, я же обещаю, что подумаю, может и перееду к тебе в Питер, хотя мне кажется, тебе лучше к нам, сам продай эту квартиру и…

– Не могу я – вся жизнь моя там, сам ведь знаешь. Там еще завещания Ниночкино и Ии…, им вторю то…

– Какие завещания?… – Алексей схватил папку перебрал бумаги, отложив в стороны не интересующие и жадно начал читал несколько листков, заверенных у нотариуса. Каждая строка вшибала в пот, потому что казалась будто написана была уже кем-то после произошедшей трагедии.

Ярославна указывала, что хотела бы быть похоронена рядом с дочерью (значит предвидела, как минимум смерть Ии, либо раньше, либо одновременно с собой…), а значит в Москве, мужу предписывалось переоформить после ее смерти квартиру не на кого-то, а именно на зятя. Почему не на внука, не на Ию или не на Ильича, в конце концов, и почему написано было так, словно дочь уже при смерти и сама она словно на ладан дышала? Да и вообще Ильич ведь жив:

– Чтооо… зааа… – что это Ильич? Почему это? Как?…

– Ты не удивляйся. Я тоже по началу привыкнуть не мог – она многое наперед знала, не точно конечно. Помнишь тогда…, после первой нашей встречи, как настаивала, что бы ты на такси ехал. Ты ведь пешком пошел и попал в неприятность, она так и сказала… А позже… – Слезы, одна за другой побежали по лицу, но он не замечая их, торопился рассказать:

– А позже говорит Ийке: «Счастливая ты…, жаль только судьба у твоего вот так сложится – не будет у него спокойной жизни, куда его только не занесет, одно хорошо – всегда Господь с ним будет и Ангел, безотступно! Лишь за «пятьдесят» обретет спокойствие и стабильность, но до этого, хлебнет, ой так хлебнет…» – я честно говоря не удивлялся, ведь военная служба легкой не бывает, а здесь оказалось другое. Верующим…, им, не то что бы проще… – они уповают на волю Божию и верят, что все к лучшему. Человек умер – значит ко времени – отмучался. Ох друг мой, не знаю что уж там тебе предстоит, но помни – после все будет хорошо. Ниночка никогда не ошиба… ется… – И не договорив, сел закрыл глаза…

…Завещание продолжалось небольшими подробностями: не дорогой памятник, одинаковый с Ииным, обязательно православный крест, поминание в день смерти каждый год и надпись под фото и годами жизни – «Будьте яко дети»… – (Евангелие от Матвея)».

Ийкино Алексей уже читать сам не смог, присел рядом с Ильичом, положил на стол бумаги и не в состоянии ни о чем думать, вдруг произнес:

– Да будет на все воля Твоя, Господиии!.. – От куда это у него взялось – не понятно, но все присутствовавшие кивнули и разошлись спать. Мама Алексея уходила самая последняя, подойдя к сыну, поцеловала в лоб, посмотрела ему в воспаленные глаза, обняла голову и прижав к своей груди, тихо и ласково сказала:

– Ох, сыночка, не для того я тебя рожала… ох, не для того! Хочешь, перееду к тебе на время, чем смогу – помогу, ведь тяжело в одиночку такое переживать…

– Спасибо, мам…, не знаю…, я сам не знаю чего хочу. Давай сначала Ванечку похороним…

– Ох, Лёшка…, Ванечка…, береги себя…, пожалуйста и не наделай ничего страшного, а то мы с отцом уже чего только не передумали… Будь мужчиной… Спокойной ночи…

…По утру мужчины проводили Ильича. Виктор был серьезно настроен на предстоящее. Завтрашняя утренняя служба, а сначала сегодняшняя вечерняя, представлялись для него неким неведомым испытанием. Времени свободного на глупости у него не оставалось, к тому же постоянно с ним рядом должна была быть Лёхина «крестная» – баба Лида, это внушало спокойствие за его душевное состояние. Она строга в церковной службе и тестю поблажек не даст. Завтра же к вечеру он должен вернуться с бабушкой на похороны внука, о чем ему, уже вошедшему на подножку, напомнил отец Алексея:

– Вить, не забудь о Ванюше, мы тебя ждем… – В какой-то прострации и уже отчужденности, Ильич посмотрел через плечо в нашу сторону, но явно мимо и произнес, не громко, но так, что мы услышали:

– Да, да, конечно, помолюсь и все Ванечке передам… – Таким мы его и запомнили, совершенно поначалу не обратив внимание на смысл сказанного о Ванечке…

… Все прояснилось через день, когда всех ошарашил звонок крестной. Исповедавшись и причастившись, уже возвращаясь домой, они вдвоем ждали у пешеходного перехода зеленого сигнала светофора, мимо летели «железные кони», уже загорелся «предупредительный» сигнал, транспорт начал притормаживать, кроме иномарки, еще более разгоняющейся по самой близкой к центру шоссе полосе, невидимой для пешеходов, за уже почти остановившимися машинами.

Народ двинулся не замечая опасности, впереди всех, так бывает, шли девушка с мальчиком лет трех, он не поспевал за матерью и она подняв его на руки, прижала к себе. Послышался визг тормозов, Ильич рванулся вперед, интуитивно предположив вектор возможного несчастья, схватил еще не зажившими перебинтованными руками мать с сыном, оттолкнув их изо всех сил от себя, и соответственно от летящей машины сам же остался на месте, моментально попав под страшный удар вылетевшего джипа…

…Смерть была мгновенной, поступок, приведший к ней – достойным, и судя из последних его слов, сказанных нам на перроне вокзала, им предполагаемые. Бабушка Лида на это сказала, что Господь угодников своих предупреждает о дне смерти заранее, и дарует ее быструю и легкую.

Это не было уже слишком – это просто было, потому что так должно было стать!

Шаги в преисподнюю

«Для мертвых и живой – мёртв»

(св. еп. Игнатий Брянчанинов «Аскетические опыты»)

Прошло несколько дней, не принесших утешение никому из членов семьи, но унесших с собой в небытие несколько событий, которые в надеждах ими лелеялись последними, заканчивающими череду несчастий. Позади были похороны Ванюши и Ильича. Ребенка на том же Преображенском кладбище, а тело Виктора Мороза батюшка посоветовал хоронить на погосте при своей церкви, обещаясь служить по нему службу в день упокоения и поминовения погибших воинов, баба Лида поддержала – хоть о ком-то забота и не так одиноко. Спорить никто не стал, а других указаний никто не оставил.

Отец Алексея впал в уныние, но от водки совсем воздерживался. Слов успокоения не осталось, как и сил их произносить. Детский шум и топот торопливых ножек больше не будил взрослых и не мешал соседям. Ворох сложенных вещей малюсенького размера и немного пропавших дымом – огонь багажник почему-то не тронул, заполонивший комнату после сваливания их в кучу после неудавшегося отъезда, так и остался не разобранным. Касаться его никто не хотел и вообще, ни у кого не было желания посещать эту квартиру – она напоминала обо всем, что было еще недавно Лехиной Жизнью.

Лишь только приближаясь к ней, он начинал прислушиваться к передвижениям за дверью, чьей-то речи, детскому смеху и… ему казалось, что близость этого помещения сводит его с ума. Иногда он ловил себя на мысли, что начинал жить двойной жизнью, разговаривая про себя то с женой, то с сыном, вдруг обнаруживая себя совсем в другой ситуации – настоящей, той, в которой действительно протекало существование.

Становилось понятно, что если чего-то не предпринять в ближайшее время, все эти видения станут навязчивыми, ведь не один разум не выдержит такой бомбардировки. Собрав все силы, «Солдат» составил план и начал его проводить в жизнь, для начала пригласив три семьи из этого же дома, где только родились дети – это отчистило всю квартиру и не оставило ни детских вещей, ни мебели, ни игрушек. Иины вещи отдал матери для раздачи знакомым, правда, кое что все же оставил себе: настоящий китайский халат, туфельки расшитые золотыми нитями с загнутыми кверху носками, свадебное платье. Зачем? – Кто ж знает загадочную человеческую душу.

Ежедневно он начал изматывать себя кроссами, занятиями в спортзале, купил несколько книг, из которых в результате смог читать только истерические, не исторические романы, а именно написанное историками, так и увлекся жизнеописаниями Александра Македонского и всего, что касалось Эллады, времени до и после его деяний. Далее переехав из этой родительской квартиры в свою, где жили они с Ией до рождения ребенка, но через неделю не став себя мучить, снял другую, а эту попросил сдать маму за любую сумму или даже пустить туда на время каких-нибудь знакомых.

Время оставалось масса, и все его, без остатка, он посветил изучению адреса, который был в конверте с деньгами, переданный «Седым». Встреч ни с кем больше не было, да их и не хотелось. Единственный человек, с которым он общался, кроме редких разговоров с родителями, была та девушка, которую «Усатый» привез к ангару вместо его жены.

В те дни, покидая больницу, он незаметно проник в ее палату, к тому времени она только начала отходить, вкратце объяснил ей ситуацию, оставил какую-то сумму – впрочем это было все, что у него при себе было, и настоял, чтобы она при первой же возможности покинула это место, что та и не преминула сделать на костылях и буквально в больничном халате…

…Встретились они случайно позже, около глазного Федоровского центра. Алексей подъехал в этот район посмотреть машину, которую задумал приобрести, и в которой появилась надобность. Девушка же проходила лечение, и хоть и понимала опасность своего появления на улице, все же выхода другого не видела – по всей видимости такие раны быстро не проходят. Благоразумно рассудив, что если будут искать, то только в государственных медицинских учреждениях, приезжала сюда. На самом деле так и вышло и до этого центра «лианозовские» не добрались. Это было ее последнее посещение, целью которого был искусственный глаз.

Увидев молодого человека, девушка напряглась, но заметив лишь скользнувшую улыбку и сразу последовавшую за ней полную отстраненность, перестала переживать. Сделав, каждый то, за чем приехали в этот район, они встретились в какой-то кафешке неподалеку.

Более чем за полтора месяца все зажило – тело и лицо Милены, и это был не рабочий псевдоним «ночной бабочки», а настоящее ее имя, приняло прежний ухоженный вид, а небольшая серебристого цвета повязочка, как у заправского пирата, придавала ей больше загадочности и совсем не уродовала.

Еще не полностью привыкнув ориентироваться одним глазом, она часто крутила головой и Алексей, правда бесцельно, но все же имел возможность первый раз рассмотреть ее с близкого расстояния, не стесняя собеседницу. Он больше молчал, она же тихо журчала о своих страхах, и может быть, первый раз за много лет была откровенна… – ведь это был человек, переживший вместе с ней страшнейшую, в её жизни, трагедию. Подошел момент – что делать любая женщина, даже не одинокая и даже состоящая в счастливом браке, после 10 минут общения с мужчиной, начинает интуитивно, зачастую даже не замечая этого, примерять его на роль перспективного мужа, как следствие Милена поинтересовалась о реакции его жены на произошедшее.

Темная туча накрыла его сознание, еле выдавливая слова, глядя сквозь нее, потяжелевшим в мгновение ока взглядом, он сдавленным голосом, почти шепотом, произнес:

– Онааа не успела… онааа не успела об этом узнать…, ей повезло меньше чем тебе… – По изменившейся внешности, далеко не глупая девушка, поняла что речь идет о какой-то трагедии, вполне возможно несравнимой с произошедшим с ней, сегодня занимающей весь его разум, интуиция подсказала необходимость отвлечь этого человека, буквально спасшего ей жизнь…

Машину он не купил – оказалась развалюхой, зато Милена была «при колесах». Предложив прокатиться в место, где ей нравится бывать, получила одобрительный кивок, и молодые люди отправились слушать органную музыку в костел на Малой Грузинской улице. Мощные звуки, необычность обстановки и располагающее общество не просто интересного человека, но женщины, немного отвлекли его от навалившихся, ледяным свинцом, тяжелых мыслей.

Выходя из церкви, Алексей неожиданно сам для себя поинтересовался, что бы она сделала, при имеющейся возможности, с издевавшимися над ней людьми? Ответ шокировал его:

– Отдала бы оголодавшим «зечкам»… – и повернувшись к нему своим блеснувшим ненавистью живым глазом, добавила:

– Подруга мамина рассказывала, что те вытворяли в послевоенные времена – ужас… – И прислонившись к его груди всхлипнула, по всей видимости окунувшись в воспоминание того страшного дня…

Что у него, кроме этого мокрого привлекательного личика осталось?! Эта женщина была близка пережитым в период времени, когда все были живы, правда несмотря на это, ее близость не стала напоминанием чего-то неприятного или волнующего. Она искала защиты, он мог ее дать, но вряд ли был готов к близости физической, и совсем не потому, что перед ним стояла проститутка, правда уже бывшая, пусть и элитарная – как раз это-то и не волновало. И даже не то, что она стала инвалидом… Открытость, откровенность, доброжелательность и преданность, вот чем она светилась, а все ее поведение выражало желание быть рядом с этим несчастным, борющимся с непомерной тяжестью горя, сильным человеком. Они нужны были друг другу, и понимали это. Их привязанность, казалось, не могла быть роковой и в случае необходимости молодые люди могли расстаться, может и сожалея о прервавшихся отношениях, но не делая из этого трагедию…

…Некоторое время, по-прежнему живя отдельно, молодые люди встречались большей частью просто поддержать друг друга…, когда молча бродя по скверам или музеям, когда посещая театры, а когда устраивая вкусный ужин при свечах. Дальше не заходило, они могли уснуть и засыпали, не касаясь полуобнаженных тел: мужчина женщины, а женщина – мужчины, потому что оба не были готовы к большему. Пока, не были готовы.

* * *

За прошедшие три недели после встречи с «Седым», Алексей узнал все, что было необходимо, проанализировал все имеющуюся информацию и пришел к выводу, что единственный приемлемый вариант: переодевшись в одного из наркоманов, приносящих отсиживающимся по указанному адресу четверым «лианозовским» во главе с «Усатым», наркотики и пищу, проникнуть под его видом в квартиру и… будь, что будет. Он чувствовал в этом свою обязанность и его решимость была непоколебима.

Алексей купил идентичную носимой курьером одежду, пистолет ПМ остался у него еще со времен ЦДТ. Он отобрал это оружие у охранника Левона при последнем разговоре, когда бывший шеф пытался обвинить именно «Солдата» в проступках, к которым он не имел отношения. Коробка патронов была, плюс пустой второй магазин. Всего два снаряженных по восемь патронов, еще один в стволе и несколько россыпью в кармане на самый крайний случай. Даже при самом плохом раскладе хватит на всех, ну а если суждено остаться там, то уж «Усатого» то он точно «приберет» с собой прямиком в ад!

Расчет был в следующем: позволить курьеру занести героин с продуктами в квартиру, обычно тот уходил через пять минут, отсчитать еще 15–20, что бы они успели приготовить дозы, употребить и попасть под действие этой гадости. Вот здесь-то и сделать вид, будто курьер вернулся, что-то забыв.

Квартира находилась на первом этаже и имела одну особенность – погреб под лоджией с дальнейшим выходом в подвал этого же многоподъездного жилого дома, в котором и находилась эта квартира. Вот именно этим путем он и собирался отходить.

Курьер обычно появлялся около 15.00, соответственно уходил в 15.05–15.10. Сегодня в очень похожей одежде, в такой же бейсболке и с такой же сумкой, благо почти все закупались на одних и тех же рынках – понятие бутиков и фирменных магазинов только появлялось, благодаря чему Алексей стоял, не переживая о возможном описании своей внешности, которое может появиться со слов людей из подъезда дома, на лестничной клетке, где он сейчас в ожидании и расположился.

Юноша был пунктуален, и «Солдат», уже намереваясь, отправиться, услышал открывающуюся дверь на лестничной клетке, мимо которой ему предстояло пройти. Чуть задержавшись, специально, что бы его увидели и рассмотрели, разумеется все кроме лица, он двинулся по лестничному пролету вниз, а что бы заострить внимание, проходя мимо, нагрубил женщине и даже сделал вид, что попытался пнуть ее собачонку. Внимание и ненависть были обеспечены, пожилая женщина чуть ли не бежала за ним и должна была увидеть издалека в какой именно подъезд он вошел.

Прежде чем покинуть лестничную клетку, где он караулил курьера, «Сотый» высыпал из целлофанового пакетика два окурка, которые поднял вчера, следуя за курьером. Тот курил «Беломор-Канал», довольно редкие папиросы для молодежи, и как каждый уважающий себя курильщик сминал фильтр, как ему казалось, по-особенному, впрочем, сегодня вечером это покажется не только ему.

Войдя в подъезд, он поднял ворот водолазки до глаз, повернул кепку козырьком назад и опустил, заранее пришитую к кепке резинку, под подбородок, что бы бейсболка случайно не слетела, надел перчатки и уже хотел позвонить, как в замке послышался лязг открывающегося замка. Гость нырнул этажом выше, дверь отворилась и один из близких «Усатого» появился с ведром мусора…

Не заметив Алексея, он занялся своим делом. Мысли «Солдата» летели молнией… да, именно молнией, испепеляя все сомнения и освящая лишь одно правильное направление движения: «Надо пользоваться ситуацией, но если зайти сейчас, то в тылу останется этот парень и наверняка со стволом. Если стрелять в него здесь, а прибора для бесшумной стрельбы нет, всполошатся не только братки, но и соседи – все таки лестничная клетка! Нет сейчас внутрь…, пока открыта дверь…, успею отработать…, а не успею, значит так надо…» – при последней мысли он юркнул в оставленную щель – непростительная ошибка для ожидающих нападения – нужно было закрыть на замок. Одновременно снял с предохранителя пистолет, девятый патрон был в патроннике, взвел курок, продолжая про себя думать: «Так, всего девять патронов, иииии… – Сразу направо была кухня, где у плиты виднелись две спины. Явно не «Юрок». Ступая на полную стопу, бесшумно продвигаясь на полусогнутых ногах, до следующего дверного проема, на очередном шаге, отдался в волю больше слуха, чем зрения. Квартира буквально дышала звуками, стоило закрыть глаза и всплывала полная картина происходящего в трехмерной проекции.

Застыв таким образом на несколько секунд, он безошибочно определил месторасположение, издающих хоть какое-нибудь шуршание. Теперь можно продолжать – время не ждет…

В стекле одной из створок раскрытой двери, в отражении, был виден сидевший в кресле «Усатый», запрокинув голову с закрытыми глазами, держа между ног приклад куркового охотничьего ружья с горизонтальным расположением стволов, курки были взведены, а значит ружье точно заряжено иии… – он то ждет точно! Это был третий, четвертый выносил ведро: «Всё, все четверо…» – вдруг сзади открылась входная дверь и опешивший от вида незнакомого человека с пистолетом в руке, парень с грохотом выронил ведро, которое если и не разбудило, то только сдохшего гиппопотама на Мисси-Сипи. В замен ведра парень пытался выхватить пистолет из-за пояса, но… прозвучал выстрел:

– Раз!.. – Первая пуля выпущенная Алексеем, перебила одну шейную артерию и наполовину раздробила шейный позвонок, кровь хлынула пульсирующей струйкой, соответственно частоте сердечных сокращений, и остановить ее никому не удастся!

Приседая, «Сотый», заметил выглядывающее лицо из-за угла кухни и фаланга указательного пальца дважды плавно, но быстро нажала на спусковой крючок:

– Два! Три!.. – Лицо исчезло… Уже лежа, отталкиваясь ногами, стрелок передвигался в сторону дверного косяка комнаты, где он видел «Усатого». В том же самом отражении, он увидел целящегося в проем «Юрка», только сидел он не в кресле, а на корточках за спинкой кресла, в надежде прикрыться. Леха еще раз оттолкнулся, заранее выбирая угол относительно пола и совмещая с примерным направлением прицеливания… Вот и проем… – ружье наугад выстрелило первым, причем дуплетом – нервное напряжение плохой помощник концентрации, тем более без привычки. К моменту появления цели, свободный ход спускового крючка ПМ уже был выжат, «Солдат» немного скорректировал направление:

– Четыре!.. – Пуля полетела в горизонтально расположенную щель высотой около десяти сантиметров, между полом и низом кресла, которым прикрывался хозяин ружья, металл вошел в подъем левой ступни и вышел через ахиллово сухожилие, разорвав его. Боль подкинула «Усатого», судорогой заставив выпрямить ноги, после чего раненная нога не в состоянии удержать равновесие и служить опорой, подвернулась. Корпус потеряв под собой жесткую опору, согнулся вперед и подался через спинку кресла к сидению.

«Усатый» вопил от боли, все тело его трясло. Адреналином, из под действия наркотика, он вернулся к жизни и, как оказалось, не в самый приятный ее момент. Он висел на спинке, облокотившись на нее спереди тазом, не в состоянии перебросить через нее ноги, и не имея возможность вернувшись, спрятаться опять за спинку. Ружье вылетело из рук, да в нем, разряженном, и не было смысла искать помощи. Алексею не были нужны мучения человека, только его жизнь. Каким бы он не был, нужно всегда выбирать, либо одно, либо другое, никогда вместе:

– Пять!.. – Взгляд наполненный ужасом и обращенный в сторону стрелявшего, которому он причинил столько несчастья, потух в одно мгновение, голова с отверстием в верхней части лба, упала на сидушку и застыла. Тело размякло и неестественно удлинилось. Из дырки выдавилось поначалу немного крови, а следом, будто бы, надулся пузырек сероватого вещества, образовав небольшой шарик – может быть как раз та часть мозга, отвечающая за совесть и уже более не в состоянии, находиться с остальной массой поддавшейся власти наркотика.

Тоненькая слабая струйка сумела дойти до переносицы, остановилась, странным образом, поделившись на двое, образовав на этом месте, как у индусов, знак брачующихся, похоже в данном случае, со смертью, и не только здесь, на грешной земле, но и там, где вера переходит в очевидность!

Парень с ранением в шею задыхался, пол вокруг него, залитый его же кровью, скользил и не давал ни перевернуться, ни скрыться. Белоснежные белки его глаз, выделялись на перепачканном красном лице…, таком же красном, как и руки. Человека редко тошнит от вида чужой крови, другое дело своя! Но умирающему все равно, ужас охватывает его навязчивым пониманием овладевающей им смерти. Тем более это усиливается, когда все происходит неожиданно.

Еще минуту назад, он был уверен, что вернется, перетянет руку жгутом и темная жижа выдавливаемая из «баяна» (шприца), теплой негой растворит его сознание. Но он и не предполагал, что это будет не так как всегда, а ужасно страшно и совсем физиологично, с точностью до наоборот: вытекающая кровь забирала тепло, телу становилось холодно, а сознанию страшно – он умирал, и умирал очень быстро, не в состоянии сопротивляться этому, прощаясь с жизнью совсем молодым, в то время, когда собирался жить еще долго, правда забывая, что стремился убить себя, с маниакальной настойчивостью торопясь к смерти, напаивая свой организм «ширкой».

Он мог умереть каждый день, как уходят из жизни тысячи подобных ему от передозировки или последствий употребления. Он был к этому готов – так ему казалось. Но то, что произошло и происходит сейчас… – нет…, нееет…! Он так не хочет…, он так не готов!

Молодой человек, агонизирующим взглядом, посмотрел на осторожно приближавшегося, почти не обращающего на его состояние внимание, незнакомца. Последнее, что он почувствовал – формирующаяся мысль, глаза увеличились, голова повернулась в сторону кухни, где одного тошнило и он блювал стоя на коленях, держа руку с сжатым пистолетом в сторону проема двери, а второй, сидя на корточках за ним, будто прячась, пытался дослать патрон в патронник, забыв сначала снять оружие с предохранителя.

Губы захлебывающегося, шевелясь, старались произвести на свет какое-то слово, но какое понял только стреляющий – скорее имя человека, который не дав этого сделать выстрелил:

– Шесть!.. – Муки раненного прекратились, возмездие свершилось – пуля прошла через глаз, раздробив заднюю стенку черепной коробки и выплеснув часть ее вместе с кусочками мозга и сгустками крови на паркет, где и застряла в дереве. Это был именно тот юноша, который ради смеха выбил Милене глаз, вендетта была случайной, но лишь на наш, человеческий взгляд!

Оставалось двое, и обойму с тремя не израсходованными патронами Алексею показалось рациональным поменять на полную, что он и сделал. Щелчок вставшей на место затворной рамки, почему-то сорвал с места «тошнотика» и он с диким криком кинулся в проход двери из квартиры, стреляя куда попало. Оттолкнуться в луже крови товарища ему не удалось, не получилось и от его застывающего тела, и он со всей инерцией влетел, споткнувшись, о уже начинающий охладевать труп. Ударившись о стену лицом, он потерял ориентацию, но продолжал стрелять, правда уже в сторону ошалевшего от его поступка последнего четвертого:

– Раз! Два!.. – Беспорядочная стрельба прервалась прицельной, и третий застыл, облокотившись правой надбровной дугой, левыми же щекой и скулой о нежелающую уступать стену. Ноги упирались в труп первого, в результате прогнувшись несколько не естественно и перегородив вход в квартиру полностью…

…Оставался последний. В зеркале, весящим в коридоре и отражающим кухню, было видно только его плечо мерно подрагивающее – похоже рыдания съели последние силы и волю. Алексей было собирался сделать несколько не прицельных выстрелов высунув руку с пистолетом из-за угла, но… раздался выстрел и следующий за ним звук падающего тела. Все же два раза после этого выстрелив на случай возможной уловки, «Солдат» резко посмотрел и не стал убирать голову. Пуля стрелявшего в себя, вышла через макушку. По всей видимости покончивший с собой, вложил пистолет в рот – так и сведя счеты со своим существованием и со своей никчемной жизнью.

«Уходя – уходи, а не заостряй внимание, на том что нежелательно» – шептал уставший от напряжения мозг уже растворивший адреналин, но взгляд зацепил книжечку, похожую на еженедельник. Зацепив ее, «Солдат» исчез в погребе и был таков. По пути, в подвале дома, он вынул заранее приготовленный мешочек, переоделся в костюм строителя местного стройуправления и вынырнул через самый дальний подъезд от места, только что происшедшего, пропав, так никем и не замеченный.

* * *

Уже сидя в снятой квартире, приняв душ и утолив голод, «ОН» пытался собрать воедино цепочку событий, чтобы вклинить в свободные места, возможно заинтересованные в создавшихся ситуациях лица, но что-то не сходилось. Не мог сделать то, что сделал «Усатый» со своей шайкой по собственному посылу…, не мог! Тогда КТО и ЗАЧЕМ этим руководил?

Промучившись еще с пол часа, Алексей прошел в ванную, где были замочены еще с утра в порошке вещи, накопившиеся за несколько недель – каким бы занятым или отстраненным человек не бывает, а гигиена не должна отходить на задний план. Стирая и полоская, а параллельно следуя за текущей мыслью, он наткнулся на объяснение несостыковок – надуманное и мистическое вкрадывалось в реальное, мотивы становились неправдоподобны, а порой и непонятны.

Чтобы исправить положение, он изъял из цепочки себя, и перестал задумываться о причинах, приведших его к такому состоянию, в каком он был сегодня. Это позволило увидеть других в настоящем свете и не додумывать каждому психологический портрет, исходя из сегодняшнего своего, наверное, не совсем нормального.

В конечном итоге почти у всех определились цели, основа характеров и возможностей, от которых каждый, в достижении этих целей и отталкивался.

В открытую не «играл» никто, а значит и ему это было противопоказано. На сегодняшний день не понятна была позиция «Грини» – он несколько выпал из событий, возможно так только казалось, а еще точнее – это было обманчивое наваждение, рожденное отсутствием информации.

«Надо понимать» – пытался думать Алексей – «надо понимать, что «Седой» уже все о судьбе «Юрка» знает, но насколько все? Что он знает о Милене: происшедшее тогда у ангара и сегодняшние его с ней отношений…, хотя какие отношения?!.. Можно попытаться попробовать что-то разузнать наводящими вопросами при встрече – наверняка тот пожелает увидеться…, хотя нет – глупая затея. Лучше стараться в основном молчать, и для необходимости поддержать разговор, тому придется что-то говорить, быть может что-то, чему «Седой» не придает значение, просветит какую-нибудь мелочь, которая и станет отправным пунктом…»

…Опять таки, что Григорий? Он возможно поймет чьих дело рук «Усатый» со товарищи, мести не захочет, ведь он устроил бойню, и вряд ли по его указанию (если бы «Солдат» хоть на секунду бы подумал об источнике причины своего несчастья, исходящей от Барятинского, то того уже не было бы в списках живых), и наверняка постарается сделать соответствующее предложение, а может и просто скажет, как отрубит, безо всякого «может быть» или «хочу – не хочу», совершенно не оставляя никакого выбора. Размышления текли густым потоком все даль и все глубже проникая в хитросплетения истинного положения:

– «Седой» сказал, что Барятинский «не наш», а значит о наших с ним договоренностях рассказывать не стоит, мало того, даже отвечать на наводящие вопросы не имеет смысла. «Седой» – это «Седой», Гриша – это Гриша, а я – это я! Вот что нужно усвоить раз и на всегда. Ни друзей, ни товарищей, ни даже симпатий ни к кому из них – там где живут власть и смерть, друзей быть не может!..

«Солдат» решил пока не делать никаких шагов никому навстречу, но просто ждать, живя так, как начал жить до этого, оставив некоторые лазейки в виде появления в спортзале, правда уже не в «Бомбоубежище», но тоже знакомом обоим, и свою квартиру, где разумеется сейчас не жил, но появлялся ради предполагаемых встреч.

Так прошла неделя и началась вторая, пока он, может случайно, а может и нет, покупая продукты в магазине, не столкнулся с «Гриней» в сопровождении Димы «Хари» и водителя – Сереги «Пол порции». Оба сделали удивленные лица, правда «Сотый», лишь несколько секунд смог удержать это выражение, так как от вида и манер общения авторитета, которые кстати, не было присущи самому «Грине», а выработались со временем, в виде искусственной маски, уже прилипшей на уровне подсознания.

Ему стало тошно, да и последние два месяца Алексей вообще не улыбался – еще близко было напоминание о потери Ии и Ванечки. Память постоянно напоминала об их отсутствии на всегда, а убийство «Усатого» едва ли облегчило положение и лишь на время уменьшило переживания.

Приняв соболезнования и несколько неожиданно ошеломив собеседника вопросом:

– «Гринь», а от куда тебе это известно?… – И почемуто не получил внятного ответа, а что-то типа:

– Таккк… ииии все об этом только и бааазззарят…

– Что говорят-то? Что у меня семья погибла?… – На самом деле вопрос был не праздный, ведь узнать о том, что это была именно его, «Солдата» семья, он мог или от мента, или от «Седого», или от «Усатого», или знал все заранее сам. Имеется в виду вместе с теми подробностями, о которых он явно был в курсе. А потом, если даже Гриша узнал о случившемся из средств массовой информации, то почему не проявил себя и не пришел на помощь, ведь никто иной как «Северный» успокаивал и убеждал, что не только волноваться не о чем, и в случае осложнений Алексей может на него рассчитывать!

Лехе стало понятно, что Барятинский не готов к подобному разговору – не продумал свое поведение, не предполагая подобные вопросы, и не определил, чего можно касаться, а чего категорически не стоит. А раз так, то нужно пользоваться моментом и дерзать, общаться, общаться и общаться. Оказалось, что свободного времени у Григория не больше полу часа, что в принципе было достаточно:

– «Гринь», тебе не кажется, что есть смысл нам кое о чем поговорить?!

– Да, братишка, темки есть и перетереть надо, нооо… Так…, пойдем ка я тебе свое новое «корыто» покажу. Видал чо «Иваныч» по-босячи подогнал! Давай, залезай… – В машину – 140 кузов «Мерседес-Бенса» с объемом двигателя 6 литров и, конечно, купе белого цвета, они сели вдвоем, ребятки же остались болтаться снаружи. «Гриня» демонстрировал все возможности, Алексей слушал, на самом деле планируя разговор и через пять минут, позволив собеседнику увлечься, резко поинтересовался:

– Гриш, а где «Усатый»?! Ты же понимаешь, что у меня к нему теперь есть вопросы, хотя какие там вопросы – пули в лоб будет достаточно!

– Уже…

– Что… уже?!.. – Изо всех сил, пытаясь сделать удивленное лицо человека, неосведомленного в событиях полуторанедельной давности, ведь игра велась на самой грани. Григорий внимательно посмотрел и, не отрывая навязчивого взгляда, произнес:

– Вальнули Юрка по дикому, иии я думал, чтооо… – это твоих рук дело. Красиво исполнили: ни следов, ни очевидцев, все «стрелки» на какого-то барышку – добанчился.[36] Красиво, красиво… Неужто не ты, Лех?

– Что завалили – это радует, жаль не я – руки до сих пор чешутся. Признаться, как услышал сейчас, подумал – ты, ведь он тебя подставил и не один раз, а человек ты, по всему видно серьезный, и подобного не прощаешь.

– Да, да, братух, так и должно было быть, только…, только кто-то больно ретивый опередил. И… – Глядя прямо в глаза «Солдату»:

– И… я бы этому замечательному стрелку, многое мог бы предложить…

– Ну что ж, дело нужное, правда мне казалось, что у тебя всего достаточно, это судя по численности народа…, а я наверное в Питер подамся, квартира там шикарная осталась…

Лех, давай на чистоту. Все эти «лясем-трясем» оставим… – мне доподлинно известно, что «Юрка» ты «прибрал». Даже могу некоторые подробности рассказать… – Слова резанувшие по, даже отдаленному ото всего, сознанию, особенно последней своей аргументацией, произвели впечатление, чего «Солдат» не показал, но задумался и понимал – на пушку берет…, но: «Может записали? Ну неужели так все продумали, и на столько все рассчитали?! Но если так, то все что делал «Усатый», как минимум с Гришиного одобрения, вообще «конторская» манера, а это резко меняет дело и по-иному расставляет вектора!.. А может на «понт берет»?! Тяни, тяни Лелик…»

– «Гринь», даже если постараться представить что я такой монстр, то после всего, что со мной произошло: и…, потом ментовка, потом больница, да я и на ногито твердо только две недели назад встал. А потом…, где «Усатого» убили?

– Да на одной хате… какая разница?

– Как какая?! Да от куда бы мне о ней…, об этой хате, знать-то?!

– Ладно, останемся «при своих» – сам потом въедешь, но ты мне нужен…, и ты должен понять раз и на всегда – я от своих идей не отступаюсь! И раз посчитав человека своим… короче, по-другому не будет!

– Да не хочу я ко всему этому причастным быть, а блатной этот мир вообще на дух не переношу и ты это знаешь!

– А тебе и не надо, всего-то делов, коси и коси… У меня многие так говорили…, а теперь… вон у Олега работу выпрашивают… А мне нужен свой, а не Олега или Андрея… свой, понимаешь, которого никто не знает и кроме, как подо мной ни с кем не работает, вкурил? И чтоб делал на красоту…, вот как «Усатого». И не гони, все шоколадненько будет… А слова «нет», я не знаю. Ты, кстати, еще «Иваныча» не видел, да ты еще вааащще ничего не видел…

– У меня жена, можно сказать на руках…, сын… – нет их больше!!!.. А потом вся эта чехарда… И вообще, после того, что ты позволил «Усатому» со мной сделать… Ты, чо думаешь я в состоянии все это проглотить и забыть. Да, я помню…, если б не ты, окочурился бы на этой дыбе, но если бы не ты, то и не оказался бы на ней!

– Ты чо гонишь… – ничо не попутал, «Ус» – животное и свое получил. Мы с ним ваааще краями – у них свое, у нас свое! И что бы такого…, ни как с тобой, ни с этой шлюхой больше не было, будешь «концы зачищать» – можно сказать благородное дело – шваль разную с улиц убирать! ЧИСТИЛЬЩИК…

– Любопытно, а в эту «шваль», женский пол тоже входит?… – Тяжелый взгляд, не терпящего отказов человека, лег и буквально придавил всю надежду, хотяяя…, а что, собственно говоря, терял «Солдат»? Ведь от информации его отодвинуть никто не сможет и уж точно – так он быстрее докопается до истины, а не это ли было на сегодня важнейшим:

– Может и договоримся, «Гринь», но…

– Слышь, «Солдат», не гневи, не делай вид, что в себя поверил!.. Для мелочей и разного «мяса», которое и детей валить за кусок хлеба станет, достаточно. Ты мне для серьезных делюг нужен… Да ты сам раскинь – ты же галимый «чистильщик». У «воров в законе» – исполнители их приговоров по гадью разному, а у нас и с «ворами», и с повыше «босяками» в генеральских погонах все пучиком – общаемся на высшем уровне, кого надо «греем», кого надо поддерживаем, вот недавно одного «жулика» всероссийского уровня на «Огненный остров» выкупать за «лимон зеленых» ездили – Вася «Брилиант», может слышал…, мусора спалили и…, ладно потом дотрем. А по поводу не ясностей там разных, ну типа… смог бы «Юрок» сам или не смог додуматься или сделать чего – вижу об этом кубатуришь… Лех, да я не спорю, есть моменты в натуре мутные, но остались же еще и «Женек», и «Артур», и они с «Иванычем» нет-нет да общаются…, да с кем только не в нормальных, постоянно в движухе, сам видел…

– Хочешь сказать «Иваныч»…?!

– Да при чем здесь «Иваныч»…, хорош, давай подвязывай с этим базаром. Обещаю, чо узнаю – скажу. А тебя прошу помочь в одной… темке. Если не сам, то парнишку научи, ну… подскажи там, я не знаю… Давай так, завтра у меня в офисе на «Пятого года», там и перетрем, братух, щас уже лечу.

На последок Григорий отсчитал десять штук «зеленых», что было Алексею кстати, и они распрощались.

* * *

После того, как четыре трупа охладели и тишина, воцарившаяся в квартире, была подчинена смерти, правящей здесь бал, человек все же посмел вклиниться в это царство – ибо таковы были правила этого мира, называемые – законом.

Разумеется соседи вызвали милицию и она на удивление быстро прибыла, а уже через пол часа на месте работала следственная бригада в полном составе.

Петр Семенович нервно мял фильтр сигареты, которую не мог прикурить уже минут пять. Он стоял ровно на том месте, от куда «Солдат» сделал заключительный выстрел в голову повисшего на спинке кресла «Юрка». Знакомый милиционера оставался в прежней позе и теперь молчал… – не ехидничал, как всегда в бане, а молчал! Это радовало – Семеныч всегда радовался, когда кто-то получал по заслугам, с его точки зрения, конечно. Полковника совсем не интересовало кто бы это мог продырявить башку недавнему знакомцу, не волновало точно также, как и причина происшедшего.

Анализировать он не умел, думать не хотел, вспоминать было лениво, да и все что ему было неудобно, начальник УВД никогда не вынимал из кладовых памяти, и всякий раз злился, словно взбалмошная девчонка, когда кто-то ссылался на его прошлые промахи или слова не соответствующие, по его мнению, истине, и совсем уж бесился, когда кто-то из близких пытался поправить ход его мыслей или, хотя бы, намекнуть на их не состоятельность. О будущем он вообще думать не любил, а скорее, выбравшись на свет редкой трезвости, просто боялся его пугающей яркости.

Сейчас «Петрушу», как называл его папа – начальник огромного управления в министерстве на Житной улице, дом одиннадцать, куда входили и заботы по «убойной части», трясло и подбрасывало – это была уже третья «групповуха» за два месяца и число трупов в ней только росло. Отец, вынужденный тоже здесь появиться, зная пагубную привычку сынка, злился и винил его в ухудшении показателей не только в росте преступности, но убийств в частности, тем более и их раскрываемости. Можно говорить все что угодно, что «заказуха» именно так и делается, чтобы остаться нераскрытой, а можно сослаться на не хватку чего угодно: кадров, времени, профессионализма, технического обеспечения:

– Глупости все это!!! Глупости! Я ни разу в своей карьере не встречал преступника умнее милиционера и не встречу, а раз так, то любой из вас сможет сначала понять, а потом пройти по следам этого самого… Что тут у вас?! «Петрушааа»!.. – Генерал появился незамеченным из того самого подпола. Перехваченный еще на улице услужливым Верхояйцевым, предложившим ему пройти предполагаемым путем отхода киллера, что и позволило застать всех врасплох. Начальству сей маневр пришелся по душе, и его успех он, конечно, приписал себе, а заодно и выявление пути, которым ушел убийца:

– «Петруша», мать твою… ах, какую хорошую женщину, сегодня… гхы, гхы…, отымею! Что у тебя снова?! Я тебе такую территорию вручил, а ты папе чем… – опять дырки в головах! Когда уж в твоей то появится?! Может тогда дурь улетучится!.. – Папашку несло тем больше, чем вид его сына, уже еле держащегося на ногах, был неувереннее, как у обезьяны на льду.

Алкогольные пары, в свою очередь, действовали сногсшибательно и на родителя, от чего того тоже тянуло на употребление, тем более вид, уже начинающих пухнуть тел, оптимизма не прибавлял:

– Ладно расслабься, давай сюда свою фляжку… – И уже другим подчиненным:

– Так…, товарищи офицеры, кто уже в состоянии доложить что здесь произошло? Сколько вы уже на месте, что сделали и что удалось разузнать? О…, опять… Яйцев… Давайте, товарищ майор…, только сигареты вынь из носа…

– Верхояйцев, товарищ генерал…, а сигаретки запах отбивают…

– Что?

– Фамилия моя правильно звучит: Вер-хо-яй-цев.

– В управление ко мне перейдешь, фамилию сменишь?

– Есть…, фамилию сменить, когда… разрешите начинать?… – И получив в место ответа положительный кивок, предварительно вынув из ноздрей «Винстон», одну из которых и закурил поморщившись, разошелся не на шутку:

– Предположительно преступников было двое: один открыл дверь изнутри, но после был тоже застрелен подельником или… это вон тот, на кухне, похоже сам себяяя… того… – застрелился. Второй, по всей видимости, чему есть подтверждение, в виде показаний гражданки из дома напротив, иии… они, кстати, подтверждаются косвенными уликами… по особому свернутые мундштуки папирос, что само по себе редкость…, нууу эти должны будут еще пройти экспертизу в лаборатории… Так вот второй, по всем выкладкам и описаниям – барыга местный, в принципе мелкий, на побегушках, за ним уже послан наряд, принес «отраву» и ушел, но… некоторое время подождав в доме напротив – свидетель подтверждает полностью – очень грубый человек, отнесся к ней оскорбительно, потому и запомнила… чуть собаку ее не убил…

– Где он?! – Терпение генерала подходило к концу…

– Кто, товарищ генерал?

– Курьер – упырь!

– Поехали на адрес – известная личность, если дома застали, то уже в отделении…

– Сюда везите, здесь допрашивать будем, прямо у жмуров… Если его работа, то может и не выдержит – расколется, а если нет…, то в другом месте расколоть до самой ж…ы!

– Гениальненько, кресло министра по вам плачет!

– Не плачет, а жаждет, но ход твоих мыслей мне греет душу, выполняйте… – бегооом…, да не ты Яйцеголовый, здесь продолжайте.

– Верхояйцев, товарищ генерал. Так вот… Курьер… «курьер – упырь», подождав некоторое время, по договоренности с «поделом»… этот отморозок вернулся, последний открыл дверь…, возможно это не осталось незамеченным и что-то пошло не так. Думаю здесь крупная партия была…

Рабочих версий несколько: первая – по нашим данным именно «Усатый» организовал расстрел семьи того офицера, которого мы чуть было… гм, гм…, того… хорошо, вы, товарищ генерал, вовремя ошибку рассмотрели – нам всем урок…

– Дальше майор – это не то, покороче, и хватит мне ж…у лизать – залижешь, ср…ь не через что будет!..

– Хи-Хи… Вторая версия – наркотики: если он принес партию, то где она?

– Не нашли «марафета»?!

– Никак нет, все чисто. А третий – … – Тут вмешался Петр Семеныч, чем удивил отца:

– А третий – мои источники…

– Твоооиии?!..Уууу – ничё сее и кто же это?… – Удивился Семен Яковлевич.

– Это могу доложить только один на один, источник сообщил о наличии книжки с полной бухгалтерией этой преступной группировки…

– Ого…! Группировки, «Петруш», ты чо съел то – думай! У нас в стране нет группировок – неееетуууу… – запрещены!

– Пусть так, но документ то серьезный, и боятся многие…, там не только пути денег, но и фамилии, и уверяю тебя, отнюдь не преступников, а… потом доложу…

– А вот это действительно тема… – мо-ло-дец! Ну-ка пойдем, прогуляемся… – Пока продолжалась прогулка, главной темой которой был список людей могущих оказаться в этом «кондуите». Отца даже ни сколько не заботило, что одним из первых могла быть указана фамилия сына – не страшно, сойдет за оперативную разработку с героическим участием настоящего полковника.

Судя по данным «Петруши», полученным разумеется от Григория, разумеется не по доброй воле самого авторитета, а с чужой подачи. Мало того, «Усатый» к этому документу никакого отношения не имел, «Гриня» вручил его, якобы на хранение, заодно чтобы выразить и свое доверие, и дать понять, что «Юрку» ничего не угрожает. Все как по нотам – данные там были настоящие, просто никогда никем не собираемые в одном источнике. Фамилии и суммы тоже фактические.

«Седой» предусмотрел все, внес туда всех бывших участников «медведковских», тех самых, которые уже распались, разделив и имущество и коммерсантов, а главное – так «зарубили» бы только развивающуюся структуру – бригаду, над которой он столько корпел, и которая должна была сыграть важную роль в становлении криминала и разделе им влияния не только в Москве – что Москва? Все крупное производство от добычи до переработки всего возможного сырья, будь то метал, будь то нефть или лес – все это на периферии, деньги скапливаются в столице, но это уже другое дело и за это отвечал другой «номер».

Таких бригад естественно была не одна, Их приходилось создавать, что бы противопоставить оголтелым и неуправляемым… И жалко было загубленную тему о продаже…, но это уже та информация, носители которой долго не живут.

В списке не было тех людей из бывших участников, кто остался ему предан или не мешал. Попадание этого еженедельника в руки органов, лишь начало большой игры. Там были фамилии людей и уже попавших в высшие эшелоны власти и те, кто скоро обязательно попадет, иии… еще многое интересное, что можно было после использовать, как аргумент уже не просто услышанного в кулуарах, но и официально оформленного как вещественное доказательство, изъятое с места ужасного убийства, к которому косвенно можно было притянуть всех перечисленных в этом списке!..

…Леха, Леха – импровизация вещь нужная и редкая в наше время, но часто не только приносит пользу, но и некоторые непредсказуемые неудобства. Правда Алексею повезло – в списке людей, которым мог попасть сей дневничок, он числился последним, а вот все представители силовых структур побывавшие на месте, стояли выше него, кроме, разумеется генерала. Этот раритет пропал до его приезда – именно так сообщали источники, бывшие на месте.

Петр Семенович еще раз прошел по квартире, и не мог насладиться бурлящими чувствами, вскипяченными переменой отца после доклада о, возможно бывшей тетрадке и ее пропажи, и если все это… – Он окинул взглядом уже остывшие трупы, прикованные кровью по всему полу, теперь разнесенную сотрудниками, и продолжал пытаться напрячь нетрезвые мозги: «… если вся эта бойня из-за этих бумаг… нет, нет, нет, нет, только не это» – дальше думать он не хотел, пощупал пиджак, и не обнаружив в привычном месте любимой, а сейчас и спасительной, фляжки, впал в еще большее уныние. Не замечая, что продолжает двигаться в сторону большой комнаты с застекленными дверями, от куда санитары забирали то, что осталось от «Юрка», и уступая им проход, буквально уперся носом в стекло, еще недавно отражавшее «Сотому» целящегося из ружья «Усатого».

Сфокусировав взгляд на гладкой поверхности, полковник вдруг отчетливо увидел, человека осторожно приседающего к полу, он был в бейсболке, одетой козырьком назад с воротом водолазки, натянутым до глаз…, до глаз – они приблизились…, они… – этот пронизывающий холодный взгляд, словно всматривался в глубь него самого, пытаясь там что-то рассмотреть, и рассматривая, что-то увидел – что ввело этого человека в гнев, буквально обдавший жаром Семеныча.

«Петруша» отскочил от стекла, сбив своей непомерной массой, стоявшего позади Верхояйцева, терпеливо ждущего, пока шеф его заметит. Шеф заметил и от померещившегося страха, спустил «собаку» на подчиненного. Сразу стало заметно легче, но еще более полегчало, когда тот, попав под прямой обстрел обезумевшего начальника, не нашел ничего лучше, как предложить свою фляжку, реакция была незамедлительной:

– В…яйцев (так его звали почти все, сокращая фамилию фактически до безобразия, на что последний, впрочем, не обижался), ну ты… – фу померещилось что-то…, насмотришься за день…, молодец, знаешь, что товарищу в трудную минуту нужно! Непременно, когда время подойдет, заберу тебя с собой в управление…, аааа… сейчас копай, копай миленький, даже не представляешь какие горы можно свернуть… – Уже возвращаясь в УВД, полковник никак не мог отделаться от неприятного ощущения произведенного видением в отражении от стекла.

Лица он не рассмотрел, лишь глаза – этот взгляд…, совершенно не объяснимый, и то место, за которое, гдето внутри зацепились эти два вонзенные жала, болело – где-то в области сердца, и даже не болело, но немного пульсировало, тошнотно напоминая о себе. Иногда проходя, боль, появляясь вновь, вытягивала из пугающих глубин сознания и этот взгляд. Начальник УВД, уже на следующий день, начал ловить себя на мысли, что всматривается в глаза подчиненных, да что там – всех, с кем встречался взглядами, но не находил и близко искомого. Каждый раз он подымал свой взгляд, напрягая со страхом зрение, и облегченно выдыхал, когда испытуемый оказывался ни тем, с кем не хотелось бы встретиться – парадокс, но факт.

* * *

«Гриня», встречаясь в очередной раз с «Седым», даже не знал, что ответить по поводу еженедельника – «кондуита». Ему казалось, что он так замечательно все устроил, а произошло то, что даже предположить было нельзя! Ну кому понадобился потрепанный предмет, обычно все кидаются на дорогое и блестящее, часто в подобных местах преступлений пропадали деньги, драгоценности – жить лучше хочется всем, и если не ты, то другой…

…Редкий мог противостоять соблазну, лишь Мартын Силуянов – тот самый сыскарь – сослуживец Верхояйцева. Длинный, худой и неказистый альтруист, на сегодня перспективный пенсионер, имевший острый глаз и великолепную память. Он зашел в квартиру в числе первых и мог отдать любую часть тела на отсечение, в гарантию того, что никакого еженедельника там, к его приходу, не было, но о подобных вещах всегда, до поры – до времени, предпочитал молчать…

…«Седой» тоже не мог понять – кому могла запонадобиться потертая тетрадь! Сидя напротив Гриши, один на один, он внимательно смотрел сквозь него, пока полностью не уверился в его честности по этому вопросу:

«Этот действительно все сделал, как было приказано… Что же тогда произошло?! Стоит поговорить с «Сотым», может он что прояснит. Кстати, давно пора, тем более предварительная встреча с «Северным» у них уже была, и «Солдат» вроде бы согласился работать на авторитета, при всем при том, даже не обмолвившись о нашей встрече – сумасшедшая выдержка и сообразительность. И это в такой-то напряженный момент его жизни, где каждый последующий день все тщательнее пытается свести «старлея» с ума. Как ему это удается – держать такие удары судьбы? А может просто что-то не заметил и чердак уже давно съехал?

Да нет – так отработать, не одного лишнего выстрела… или сейчас спокойствие…, хотя «Гриня» отмечал во время их разговора некоторую нервозность, а с другой стороны, как еще человек может воспринять подобное предложение – стать «чистильщиком»! Да при этом еще быть обвиненным в убийстве, пусть и нужном, «Усатого» и его близких… ННН-да! Не надо «Грине» подтверждать, что это работа «Сотого», пусть все останется на уровне хоть и уверенности, но зиждущейся лишь на предположениях, пусть и им самим, «Седым», высказанным. Да встречаться нужно и чем быстрее, тем лучше!.. Кстати, «Солдат» вне подозрений – «отлично, отлично» – Последнее слово он сказал не про себя, а вслух. Гриша, подумалось, что ему:

– Да вам-то виднее, а чо будем делать с Лехой, раз он теперь в обойме…, думаю что мне лучше его в темную использовать, а то захочет с Вами встретиться.

– Не захочет…, пусть так и остается,, нечего ему что-то знать… Что с ним делать?… – Холить и лелеять. Выдай ему подъемные, скажи что бы машину поменял, а то смотреть жалко, хотя может он и прав – не приметно, вообще… – чем дальше, тем больше он мне нравится. Не ошибся я в нем, нет… – не ошибся.

– С чего это такие выводы, правда мне он тоже кажется стоящим кадром, посмотрим, как отработает… – На том и расстались. (Интересно наблюдать из-за кулисы, как человеку читающему роман, а не участвующему в его перипетиях, как меняются люди, попадая в разные ситуации, общество, среду. Язык общения Барятинского разительно менялся в зависимости от собеседника. Он мог менять его даже с одним и тем же, полагаясь на интуицию, которая его редко обманывала…, – точнее будет заметить: пока он прислушивался к ней, все было в порядке.)

После встречи с Григорием, настала очередь Алексея.

«Седого» предупредили, что он появится на каком-то частном сервисе – гараже с новоприобретенным «рыдваном», куда он и отправился.

Но несмотря на все, вопросов связанных с ним было больше, чем ответов – непрозрачный человек, всегда остающийся хоть чуточку непонятным. Или может быть так – человек умеющий удивлять. Сам же «ОН» – «Солдат», себя когда-нибудь назовет «человеком одного процента вероятности»…

Человек этого одного процента вероятности

«Легких путей нет, зато есть только твой, по которому можно идти, изображая легкую походку».

(из тюремных дневников автора)

Милена посмеивалась, конечно по доброму, когда явно заслуживающий лучшей доли, Лёля, садился за руль, внешне ушатанной, шестой модели «Жигулей» – ей хотелось, что бы человек, приобретший для нее столько смысла, как никто другой в ее жизни, пользовался всем самым лучшим. Она предлагала свой спортивный «Ланцер» – все таки Митсубичи, мало того совсем новый. Но он, слегка улыбаясь, называл его красивой оберткой для привлекательной дамы, и отшучивался, мол такой брильянт, как он сам, необходимо прятать. Правда ходовые качества и надежность машины, хоть и российского производства, еще ни разу не подвели и считались им достаточными.

Молодые люди так и не жили вместе, хотя кое что в их отношениях изменилось, а именно статусность, правда подтвердившаяся пока лишь один раз, и то «Лелька» назвал ее дважды Иечкой, от чего сам напрягся, и ходил виноватым мрачнее тучи. Может быть странным покажется появления отношений между ними, но на деле это единственный, для них обоих, вариант, причем способный преодолеть ту боль, по разному специфическую для каждого, в отношениях с противоположным полом.

Он и она – если кто-нибудь захотел бы присмотреться к этим людям, в принципе еще совсем и не пожившим, но уже многое испытавшим, пришел бы к выводу, что ни девушка – бывшая проститутка и ни молодой человек, профессиональный военный, вставший на путь никогда им не предполагаемый, не могли выбрать эти жизненные дороги сами, хотя бы из-за своей не предрасположенности к подобным занятиям.

Их характеры были диаметрально противоположны решаемым, на этих стезях, задачам, пусть и с успехом. Именно по этому, за такой короткий промежуток времени, они уже воспринимали друг друга родственниками, хотя во времени ли дело – скорее в его насыщенности совместными переживаниями и вместе пройденными испытаниями.

В очередной раз встретившись просто поболтать, они подошли к той грани, где друзья становятся любовниками. Что лишний раз подтвердило обоим: между мужчиной и женщиной понятия дружбы либо не возможны, либо редки по причинам каких либо несовместимостей – это просто отношения либо до, либо после постели…, но иногда…

Он совсем не обращал внимание на ее повязку, скрывающую отсутствие того, что там должно было быть, и даже проводя по шелковистым волосам, говаривал, что именно этот предмет создает некую загадку, мало того, возможно так даже сексуальнее, но это не значит, что нужно возвращаться к прежнему.

Постепенно уверенность Милены в свои женские чары возвращалась, но явно не они действовали на единственного сегодня в ее жизни мужчину, правда так ни разу, по сей день, к ней и не прикоснувшегося.

Положение девушки по-прежнему оставалось подвешенным, но спокойный и весомый тон его слов убедил, что нужно время и кое-какие усилия, чтобы о ней забыли. Лично он видит ряд возможностей и кое что сам предпринимает. Она знала – этот человек никогда слов на ветер не бросает. На сегодняшний день бывшая «ночная бабочка», ставшая дневным мотыльком, ведя свое нехитрое домашнее хозяйство, в глубине души мечтала о чем-то большем. Свои дети не казались теперь фантастикой или утопией. После произошедшего не было больше причин сомневаться в том, что между ей прошлой и теперешней воздвигся непреодолимый рубеж.

Еще пол года назад она никогда не поверила бы в сегодняшнюю спокойную жизнь, без тусовок, надуманного азарта наживы, без неприязни к этим ненасытным и по своему не нормальным клиентам, отдававшим ей сумасшедшие деньги за аренду ее тела и за умение доставить удовольствие, причем зачастую путями, над которыми тот же «Сотый», не то чтобы рассмеялся, узнав подробности, но отнесся бы к ним с отвращением.

Со временем Милене начало казаться, что нормальные мужики водятся только среди военных и бандюков, может потому, что с первыми она никогда не спала, а вторые веселились и жили, как будто в последний раз. Правда были и исключения, но… Последние полтора – два года ее жизнь стала даже какой-то предсказуемой – десяток постоянных клиентов, привычки и желания которых она знала на зубок, от нежелательных она избавилась и лишь просьба подруги по «цеху», привела ее к случайности, обернувшейся трагедией. А причиной было всего-то ее не желание «разнюхаться»[37] вместе с этими «лианозовскими». После чего, ее мало того, что «пустили по кругу»,[38] забрали все, что было, но и избили, сделав инвалидом. И если бы не присутствие Алексея и вмешательство «Грини», который, впрочем, жаждал ее до сих пор найти и уничтожить, как не желательного свидетеля, то все могло закончиться ямой в каком-нибудь лесу.

Подруга пропала, да с ней и не хотелось больше общаться, а эта ситуация скорее походила на подставу, которые не редко случаются либо по зависти, либо по желанию завладеть чужими клиентами… да мало ли бывает причин.

Для обслуживания избранных, которых она считала своими «священными овцами», приносящих и золотую шерсть со своего руна, подношения, и даже небольшие жертвы, в виде приглашения в заграничные туры или сопровождения в зарубежные командировки, от чего она старалась отказываться, довольствуясь нажитым здесь. Отдыхать предпочитала одна, не смешивая работу с наслаждением уединением.

Мужчин, желающих ей насладиться, не тянуло на разную ненормальную всячину. Те из них, с которыми она работала постоянно, а были они все люди с положением, вполне удовлетворялись человеческим…, ну максимум еще плюс одним мужиком, из числа своих друзей для нее, или еще одной девушкой для себя. Но секс втроем она воспринимала адекватно, как излишки специальности, к тому же все это оплачивалось отдельно.

К своему телу она относилась двойственно, то есть как к сменной одежде – рабочей и домашней, а «масок» в ее разнообразном гардеробе было хоть отбавляй. По окончании работы эти личины «снимались» и прятались в закоулках сознания, та же часть души, нежно сберегаемая, была скорее недотрогой, заботливой хозяйкой, женой, матерью, или кем еще положительным она себя могла представить, попав в свою небольшую, уютную квартиру.

Все эти личины и маски, и то «загрязненное» развратом тело, Алексей настоял «выбросить», одновременно избавившись и от специфических вещей, так и сказав, а точнее объяснив, что вместе со всеми причиндалами уйдет и вся мерзость, обволакивающая, как ему казалось, далеко не погибшую, чистую душу. Поверить ей в подобное было трудно, особенно в то, что и он сможет ее отчистить в своем сознании и воспринимать, как обычную женщину, а не как продажную шлюху.

Но вот как раз у него-то с этим проблем и не было. Правда настаивая выбросить, все до последнего предмета, Алексей позволил оставить лишь то нижнее белье, которое не участвовало в «работе», справедливо замечая, что не само расставание с привлекательностью дорогих кружевных шмоток, печалило ее саму, а скорее потеря того воздействия, оказываемого на мужчин этими вещами, надетыми на ее тело. Теперь же, что бы обратить на себя внимание, нужно быть просто естественной, что у нее так хорошо получается, и прислушиваться интуиции. А опасения – просто неуверенность перед непривычным будущим…

…Вкусный обед, приготовленный Миленой был съеден, они вместе, как всегда, убрали со стола. По привычке, Алексей взялся деловито мыть посуду, будучи уверен в том, что это не женское дело. Под журчание воды девушка в очередной раз говорила, что кажется, потеряла не только свой шарм, но и уверенность в том, что нравится мужчинам. Ей очень хотелось что бы он опроверг сказанное своим поведением или, хотя бы, блеском глаз, но все что она не предпринимала, правда не так явно, им словно не замечалось. Разумеется эта неуверенность гипертрофировалась, что бы он не говорил и не объяснял. Ей не столько был нужен сам секс, сколько именно мужское внимание, и именно этого человека.

Изредка оставаясь у нее на ночь, он засыпал, во-первых почти мгновенно, а во-вторых всегда выбирал в виде ложа все что угодно, но не ее кровать, на которой, засни он только, и она не оставила бы ему ни единого шанса ускользнуть не соблазненным – и проснуться бы не успел!..

…Недавно услышав по телевизору о страшном убийстве четверых человек, и увидев фотографии погибших, снятые с их документов, а потом мельком охваченную картину места преступления, она без «задней мысли» радостно бросилась его обнимать. Сильно прижавшись, Милена почувствовала жар его тела, и упругость мышц, особенно в одном…, причинном месте – он хотел ее, как минимум был возбужден! Хотел, но не подавал виду. Милена застыла от изумления и уже было ринулась в бой, но он как-то по родительски поцеловал ее в лоб, погладил по голове и сказал:

– Хороший мой – это еще не все твои враги, а только те, о которых ты помнишь… или еще помнишь… – Разумеется речь шла о показанном по телевидению убийстве «Юрка» с тремя «лианозовскими» – из новостей это было воспринято двояко…

…Ему нравилась эта «атаманка» – полудиван полукресло, сидя на которой он опять не хотел сдаваться. Что роилось в его голове не трудно было понять человеку, тоже потерявшему любимую женщину и ребенка и до сих пор не обретшему новую жизнь, которая могла стать счастливой, обрати он на нее внимание.

Наверное просто нужно было время и терпение с ее стороны, а с его… – вот здесь все было гораздо сложнее. Именно сложнее, как минимум потому, что решать сложнейшие задачи, работая на два фронта, не засветив не одного из них, противостоять унынию потери да еще думать, как спасти ту, которая так и льнет к нему, изо всех сил, стараясь привязать к себе и создать еще одно слабое место!

Ответить на это, когда везде мерещилась Ия – в воспоминаниях, сравнениях, противопоставлениях иии…, и еще многое, подсознательно не лежащее на поверхности, но бывшее таким же очевидным, как и опасность, грозившая Милене. У него начало появляться чувство привязанности к ней, и слейся он воедино в порыве чувств с ныне желанной…, конечно желанной девушкой, и страх потерять ее может достигнуть размеров шизофрении.

Он же пока, не был уверен ни в чем, свою жизнь считал подвешенной на волоске над самой пропастью и был прав, как будет в этом отношении прав все последующие десятки лет своих странствий по лезвию бритвы, на удивление себе и другим оставаясь живым, правда и таким же одиноким.

Одиночество его не будет выглядеть одиночеством, к которому привыкли все, кто об этом когда либо задумывался. Это не одиночество тела, или сознания, но души, где с каждым годом будет скапливаться все больше боли и усталости от неё. Он не сможет этого никогда выплеснуть полностью, хотя бы потому, что на это не хватит времени, а если бы и хватило, то вряд ли стало бы понято. Ибо понять возможно лишь пройдя тот же путь, тем же человеком, в тоже время и в тех же обстоятельствах.

Сегодняшние обстоятельства, подсказывали, что обретя эту женщину в душе и потеряй ее, как потерял Ию, он не сможет не просто жить хоть как-то, а вообще даже существовать. Хотя, как стало уже понятно – жизнь на пределе возможного стала его профессиональной особенностью.

«Солдат» постарался объяснить о своих опасениях, но не стал, да и не мог раскрыть все карты, а соответственно не был и понят девушкой, которая предположила было на мгновение – он боится!

Да нет, не может быть! Милена хорошо знала, как выглядят люди подверженные боязни, или чего-то опасающиеся. Этот же взгляд не выражал ничего подобного, встречаясь с ее, да и любым другим, застывал в чем-то, напоминающем маловыразительную улыбку, причем одними глазами, что создавало впечатление полного отсутствия опасности и внутреннего позитива. Что было понастоящему в этом сознании, могло сказать лишь время и то в виде предположений…

«Крепость» стояла, неуверенность барышни росла, как и не удовлетворенность собой, все это выражалось в эмоциях, которые мог видеть лишь один человек – тот, который был сегодня у нее в гостя, а других-то и не было, и не могло быть вовсе!

Конечно, он все это видел и все понимал, но дальше полумер пойти не мог. Что-то предпринять было необходимо или что-то дать взамен – эту самую уверенность, но только так, чтобы она пришла не из его доказательств и объяснений, а изнутри ее собственного сознания, так сказать интуитивно подтвержденное ей самой.

Осознав это, Алексей, уже домывая посуду и видя что отступать уже не куда прямо сейчас, предложил Милене небольшой эксперимент, обоюдополезный, и заключающийся в том, что бы девушка разделась, прося при этом снимать по одной вещи. Сначала это вызвало у нее злость и даже какое-то в нем разочарование, мол такой же как и все, хотя сама еле сдерживалась, чтобы не прыгнуть на него, еще пять минут назад.

Но он, не обратив внимание на эту реакцию, сел в кресло и как-то безразлично, отсутствующим голосом произнес целую неожиданную тираду:

– Дело не в том, что ты будешь ощущать при этом и какое именно произведет это впечатление, а в том, что именно сможет воздействовать на меня, как на мужчину, и тебе это нужно постараться прочувствовав, осознать в первую очередь. Почему-то я убежден, что нижнее белье, которое ты сегодня с утра одела, стоит в этом списке где-то в самом низу, а мой здоровый организм начнет реагировать еще до того, как ты снимешь джинсы… Прошу вас мадам, и включите какую-нибудь композицию с буйной экспрессией…, да…, самое главное – старайся это делать не как у шеста, а обыденно, будто ты одна…, совершенно одна…, но очень хотела бы, чтобы твое одиночество разбавили… – Сказанное ошарашило – еще никто не ставил над ней такие мудреные опыты… – нет, конечно, она и плясала и раздевалась, и по просьбе клиентов, и по подсказке своей интуиции, перед ними же, но никогда так, чтобы попробовать прислушаться к своим чувствам и ощущениям, в комплексе пытаясь разобраться, что же именно задевает в ней мужчин. И вдруг она поняла – осознание того, что цепляет не столько внешнее, поборет появившийся комплекс, связанный с увечьем.

В идеале каждая женщина должна не только знать, но и в совершенстве этим пользоваться, а значит, как минимум, владеть, причем не столько для кого-то, сколько для себя. Но как мы все можем убедиться, удается это единицам и то скорее не из-за совершенно точного понимания этого, а следуя подсказкам своей интуиции, что тоже, мягко говоря, очень редкая удача для женщины и большая опасность для мужчины.

Всегда все эти действа были рассчитаны на других. Это ее сковало и как-то заставило почувствовать себя не удобно – и это у себя-то дома:

– И как бы ты хотел, что бы я это делала?… В такт музыке?… Мы ж даже ни разу не переспали… – Но он почему-то не хотел этой темы касаться и заговорил несколько о другом:

– Ты очень привлекательная женщина, очень красивая и эта повязка совсем не лишняя, и не умаляет того, что тебе дала природа. Представь себе, что женщина более сексуальна, когда умеет прикрывать те места, куда стремится мужчина свей похотью и любопытством. Эта повязка всегда будет скрывать то, что никто не должен видеть…, и не увидит. Хотя не увлекайся этим, и не это, конечно, главная твоя загадка – найди ее в себе…, вынь ее, овладей и пользуйся, как секретным оружием, оберегая пуще зеницы ока. Обычно мужчины это называют «изюминкой» – это что-то, что привлекает, но всегда остается недосягаемым и не только в самой женщине, но и для нее же… Но и не это основное…

Ты можешь знать, что такое Солнце, видеть его и показывать другим, а можешь пользоваться им, скажем заслоняя жаркие лучи и создавая приятную и прохладную тень, а можешь наоборот убрать тень и позволить нежиться под теплыми лучами, а можешь взять лупу, сфокусировать в одной точке пучок света и обжечь до боли и ожога. И здесь очень важно знать, что именно нужно сделать, когда и как, то есть уметь… – Увлекшись не на шутку и увлекая за ходом своих мыслей Милену, он продолжал:

– Представь себе, что у тебя наконец-то получилось то, чего ты так давно добивалась, а впереди то, чего давно ждала…, иии до этого события осталось час или два – не больше. Тебе нужно выглядеть так хорошо, как ты никогда не выглядела… Ты одна в квартире, у тебя прекрасное игривое настроение, и ты только что пришла, но уже предвкушаешь грядущее наслаждение… Одно условие – ты можешь заниматься чем угодно, хоть порядок наводи в квартире, но делай это параллельно разоблачаясь от одежды…, не спеша…, хочешь в такт, хочешь пританцовывай, и постарайся разглядеть, что именно произведет на меня более сильное впечатление. Увидишь – это и придаст тебе уверенности, а заодно и прекратит твое отношение к подобным вещам, как к профессиональным действиям… Да, кстати, ты меня пожалуйста извини…, я потерял…, в общем… – это не важно должно быть для тебя…, и тем более сейчас.

Простоооо…, если ты думаешь, что не нравишься мне как женщина, то глубоко заблуждаешься…, я пока ещееее…, люблю другую, онааа…, она была…, была не лучше тебя…, она была просто любимой… – Милена слушала и успокаивалась. За звуком включенной разогревающей мелодии, слова его звучали приглушенно и ей приходилось вслушиваться.

Постепенно она поняла, что видит перед собой не парня, который хочет ее только отъиметь, а до этого как следует возбудиться, но очень несчастного человека, который превозмогая боль, режущую его изнутри, пытается помочь… ииии… ей просто нужно захотеть того же, о чем он говорит – найти недостающую часть себя, наверное, когда-то имевшуюся, но почти безвозвратно потерянную, задушенную или заваленную теми последними годами покалеченной жизни, после смерти матери, после всей этой грязи, которую ей пришлось пройти в начале этой карьеры… И он как раз тот, кто возродит ее, поможет отыскать и вернуть, даже если ни разу не коснется ее кожи, ни разу не поцелует и…:

– Попрооообуем… Да я знаююю, ииии…, и она никогда бы и не стала, той, кем стала я…, знаешь Лёль, ведь ты за последние несколько лет единственный мужик, которого я хочу как женщина… ииии, который мне безумно нравится, но при всем при этом я никак не могу тебя заполучить…, ни один устоять не мог…

– Может быть просто не пробовала по-настоящему, не фальшиво соблазняя по привычке, когда достаточно…, ну ты понимаешь…, когда клиент пришел за тем, за чем он пришел, а так, что бы выплеснуть все, что ты чувствуешь и все, что хочешь отдать… Я не тело имею в виду, а то, что там, гораздо глубже… – Вся эта ситуация, при всей внутренней расслабленности, настолько внешне напрягла девушку, что она уже минут пять теребила маленькие металлические пуговки на блузке, и по одной, не заметно для себя, отрывала их.

Вдруг, из-за его пристального взгляда, ей показалось, что тушь с ресниц ее единственного открытого глаза, слегка смазалась, и Милена повернулась к огромному трюмо, в одну из створок которого Алексей был хорошо виден и пробурчала, как будто обращаясь к самой себе:

– Из-за этого уродства хоть один плюс – экономия, теперь на один глаз подкрашивать надо меньше!.. – При этом непроизвольно покачивая бедрами…

Удивившись такой перемене, мужчина парировал:

– А мне вот… вообще нравится натуральный цвет, я кстати твоих ресничек без туши не разу не видел, и вообще… мне нравится больше, когда ты не накрашенная – зачем скрывать или менять то настоящее, что подарила природа, думаешь, можешь сделать себя лучше, чем тебе дано… Гм… пардон, конечно?…

– Лель, да моих ресниц вообще с их натуральным цветом видно не будет…

– Представляешь, я знаю человека, у которого строение глазниц и надбровных дуг создают странное впечатление…, на столько необычное…, – это притягивает, и пока ты не поймешь почему, оторваться не можешь своим взглядом от его глаз…, все смотришь и смотришь – так вот, ресницы у него на столько светлые, что кажутся прозрачными и их почти не видно. Воздействие этого очень сильное, думаю многие даже теряются… – Девушка задумалась на секунду, взяла какой-то тюбик, раскрутила и сделав несколько привычных и ловких движений кисточкой, всмотрелась в свое отражение и кажется поразилась тому, как необычно и вместе с тем привлекательно, выглядели серебристая повязка и теперь серебристые ресницы…

…Обычно, приходя домой, Милена скинув верхнюю одежду, расстегивала бюстгальтер – ей нравилось когда кожа груди начинала дышать. Наслаждаясь удачно произведенной переменой, без задней мысли, она расстегнула пуговичку спереди лифчика и лифы разъехались от центра, оголив красивую грудь, но все же, чуть прикрывая разбухшие от возбуждения розовые окончания. Все вместе произвело заметное впечатление и на молодого человека, что вместе с процессом постепенно начало увлекать ее все больше и больше.

Милена начала убираться, тем более это действительно требовалось, сняла джинсы, и накинула, по обыкновению, вместо блузки, оставшейся без пуговиц, легкий, полупрозрачный халат, который был наиболее уместен и к этому времени года, и к обстановке. Подмела и уже собиралась взяться вымыть пол, как заметила, может быть, из-за поменявшегося угла, падающего на Алексея из окна света, как у молодого человека периодически начинают нервно поигрывать мышцы под обтягивающей их рубашкой…

Ни один нормальный человек не будет перебарывать обуревающее его желание при имеющейся возможности его исполнения. Но «Солдат», разделился в себе – все тело и желания тянули к этой женщине, и он уже плохо понимал, как он сдерживается физически. Но та, с которой он привык быть счастливым, отсутствовала, и его разум, намекающий на подобный поступок, как на измену, вторил, что рядом не было и вообще не могло быть Ии, а раз так, то все это не уместно – бред конечно и это было понятно… Но спроси его сейчас – какого цвета нижнее белье у девушки – он не ответил бы без того, чтобы не посмотреть на нее – не обратил внимание! Какое-то сумасшествие, может быть нужна вспышка, хоть какаянибудь, но положительная…

Наблюдая за ее домашней суетой через одну из створок трюмо, он отмечал, что формам и пропорциональности ее фигуры позавидовали бы многие представительницы ее пола. Ноги были не просто прямые и с выраженными мышцами, но создающими «красоту целесообразности» переливающуюся в пластичную грацию. Мышцы есть у всех, но вот их форма и развитость как раз и создает ту животную притягательность, исходящую от предплечий, икроножных мышц и шеи, через легкие и плавные выпуклости, бугорки и выемки, перетекающие к центру тела. У Милены оно было подтянутым, и даже очень спортивно выглядевшим, не через чур, а именно на грани профессиональной спортивности, что еще больше выделял равномерный загар, тоже в меру…

Скованность ее спала и похоже все происходящее она воспринимала, уже не как игру, но необходимость…

…Алексей переставал контролировать себя и никак не мог совместить мучавшее его изнутри, происходящее здесь, и то желание, бывшее совершенно нормальным, мало того, исполнимым в данной момент. Но все никак не складывалось и мысль снова настаивала на том, что нужно было что-то предпринять: «Игра, игрой, но пора и идти – дел правда никаких нет, но и задерживаться вряд ли стоит…» – и уже вставая с пониманием того, что собирается не уходить, а убегать, будучи неспособен пересилить еще сильную зависимость от чувств к покойной супруге, не видя другого выхода, как бы оправдываясь, произнес:

– Ну вот видишь, все у тебя получается…, ну в смысле получилось… Что-то я себя…, пойду… – И уже почти поравнявшись с косяком межкомнатного дверного проема, услышал рыдания и ругань…, и кажется в свой адрес.

Не успев повернуться полностью в сторону девушки, почувствовал что в лицо ударило что-то мокрое…, потом еще и…, но от третьего удара тряпкой увернулся, наконец разобрал ее слова:

– Что, если б…ь, то уже и поиздеваться можно?! А я тоже человек!!! Скотина, скотина!.. – Бьющие кулачки лупили по всему, куда доставали, правда совсем не больно, но настойчиво и унизительно, а слова постепенно начинали напоминать больше мольбу, чем ругательства.

По началу Алексею показалось, что это крик гордыни и не удовлетворенной плоти, но и не вооруженным взглядом было видно, что пороки здесь ни при чем – одиночество, никому не нужность и просто необходимость быть желанной и любимой, а главное не одной, вырвавшиеся, сейчас наконец-то за столько лет, наружу!

Все… – бред сознания растворился и оставил «Солдата» один – на один с чувствами и желанием объявшими его, толкающими только в одну сторону – в объятия этой женщины:

– Так, ну как смирно!.. – Девушка застыла присев на корточках, успев руками только на половину запахнуть, в этом столкновении чуть не слетевший с нее, халат. Всхлипывающий носик, полускрытый челкой вместе с повязкой, требовал носового платка, Алексей присел рядом, достал свой, вытер ее слезы и снимая с себя намокшую от тряпки рубашку, уже улыбаясь, заигрывая, произнес:

– Так, постираешь и погладишь – за одно посмотрим на что ты способна… Ты сколько весишь?

– Ить, ить…, 55 кг – 90/60/90, натуральная блондинка…, может сказать сколько стоила…, ыыы… ить…?!.. – И совсем по детски захныкала. Этого вынести мужское сердце не смогло тем более… Подняв её на руки, он отнес ее в ванную комнату и глядя, как она с надеждой начинает суетиться, прижал к себе, чем девушка сразу воспользовалась и покрыла все, до чего достала, поцелуями, хотя на сколько он знал, «ночные бабочки» предпочитают этим не пользоваться, ну так то настоящие, а это уже мотылек, летящий на зов огня и совсем не думающий, что может сгорев, погибнуть… – «Так и стану звать ее» – и уже смеясь:

– А можно я буду звать тебя «Мотыльком»…

– Тогда я стану шатенкой!!!

– Заманчиво!.. Ладно, купаться будем в одежде!!!.. – Сильные руки увлекли ее вместе с собой в ванную, чему должна была уступить наполнявшая ее вода, избытки которой приняли на себя пол стены, зеркало и…

…Вечер проходил под эгидой смешанных чувств, но впервые в обоюдно приподнятом настроении. Временами он настороженно задумывался над тем, что не может иметь такого, как она, близкого своему сердцу человека, но взвешивая все «за» и «против», успокаивал себя тем, что не чувствовал сильной влюбленности – может еще рано, а может потому, что сейчас не хотел ни в чем разбираться…, что сделано, то сделано, и никакого сожаления.

За несколько месяцев это была первая ночь, когда в квартире, где он спал, был еще кто-то. Повязка сползала с ее лица, но закрытые во сне глаза, почему-то не выдавали ущербности, даже несмотря на небольшой провал на том месте, где обычно глазное яблоко придает закрытым векам шарообразную форму.

Милена была чудно хороша в лунном свете, проникающим через окно – свежа и совершенно не имела налета своей бывшей профессии, видно было то настоящее, что она хорошо прятала все эти годы, сумев сохранить и теперь «вынуть» на свет Божий. Он не мог ее воспринимать, как бывшую проститутку, не мог и не хотел! В постели она была просто…, просто любящим человеком…, очень любящим и…, и очень… – Но последнее было скорее плюсом, чем минусом, и пусть с ним кто-нибудь попробует об этом поспорить!

Проблема ее безопасности еще стояла, но от куда-то теперь была уверенность, что у него все получится, ведь у Алексея всегда все получалось и именно там, где остальные оставляли не больше одного процента вероятности на успех.

* * *

…Утро, а это было именно то начало дня, когда произошла последняя встреча «Грини» и «Седого», и именно после нее последний отправлялся в сторону какого-то гаража, где должен был появиться «Солдат».

Не надо быть наивным полагая, что для контроля человека необходима исчерпывающая информация, на самом деле достаточно и её небольшой части. Именно по этому «Седому» были известны лишь некоторые подробности, отношений с Миленой, так же не было известно, где находится снимаемая «Сотым» квартира. Не знал «Покупатель» и времени, и плана, которые стали отправными точками по уничтожению «Усатого» со товарищами по цеху. Его особенно это и не волновало, хотя посмотреть как тот работает было бы любопытно, но старый вояка всегда придерживался правила: лучше меньше, но надежнее и качественнее, нежели большой массив информации, но с мусором, из которого придется выгребать необходимое, и не факт, что получится это вовремя.

Итак, Алексей выезжая на импровизированный сервис, которыми в начале 90-х была покрыта вся Россия, был озадачен массой вопросов. Несмотря на свою молодость он прекрасно понимал, что ответов на многие из них искать бесполезно, а точнее и не стоит – те, что должны сыграть в его жизни важную, определяющую роль, появятся сами, причем, как нельзя вовремя. Это не значило, что нельзя спрашивать, просто делать это нужно осторожно и чаще не на прямую. Гораздо важнее не ошибиться с направлением их поиска и находить терпение, что бы сорвавшись, не упустить куш.

Один из таких вопросов касался книжки – еженедельника, который он, зачем-то следуя своей интуиции, захватил в квартире, где «Усатый» закончил свою жизнь. На всякий случай, первое, что он сделал – перлюстрировал (снял копию…) с нее всё до последней запятой. Понятно, что там содержалось много важного и правдивого, несколько озадачивали фамилии там мелькающие, но кто знает, с чем придется иметь дело, может и пригодится.

Спрятав ее в надежном месте – тайнике, подобные которому он будет менять одновременно со сменой квартир, Алексей решил помалкивать о бумагах до поры – до времени, по крайней мере до тех пор, пока не придет возможность их пустить в дело, скажем на что-нибудь обменять или пока они не подымутся в цене, если вообще таковую имеют. Если же это просто никчемная вещь, то тем более, и упоминать о ней не стоит.

Выходя из, снимаемой с недавних пор Миленой, квартиры и ловя себя на мысли, что перехваченный взгляд девушки теперь был совершенно другим, на последок вместо обычного «пока», негромко сказал:

– Береги себя…, все будет хорошо… – И в ответ услышал:

– Я буду скучать, помни – я всегда хочу тебя…, видеть… и чувствовать… – И услышав это, ощутил желание потянуться навстречу ее губам, со встречным поцелуем. Он опять сдался и чмокнув на прощание, погладил большим пальцем правой руки уголок ее губ, пообещав появляться гораздо чаще:

– Только…, только не требуй большего…, пока…, иии… я тоже…, мне тоже нравится быть с тобой. Кстати, какие цветы тебе больше всего хочется видеть в руках твоего кавалера?

– Нууууу… в твоих…, если ты будешь кавалером, тооо…, а какие любит твоя мама?

– Ну ты же не полюбишь те, что нравятся ей?!

– Ннн – да. Мне нравятся любые вишневые, толькоооо…, когда их много, или…, знаешь, такого рубинового цвета… – рубины мне то же нравятся…, только дарить их не надо! Ты лучше сам приходи, ииии… я буду твоей оправой…

– Как-то у тебя все наоборот, я всегда думал, что мужчина должен быть оправой женщине, и хранить ее, как драгоценный камень… – ведь чем надежнее оправа, чем она плотнее обжимает его, тем надежнее он сидит в…, хотя…, хм…, ааа ты не феминистка случайно? А то эти барышни, кажется, хотят странных свобод с выгодными обязанностями и равными правами…

– А что, здорово… гм…, гм… Прости… нет, я вполне придерживаюсь нормальных традиций, и мне безумно нравится, когда за мною ухаживают… и вообще мне нравится быть женщиной. А от хамства и рабства не спасет мнимое равноправие и… все это среди женщин, и среди мужчин, и друг к другу, и вообще… Я буду тебя ждать… иии, знаешь, если то, что вчера произошло, ты посчитаешь лишним в наших отношениях…, то пусть будет лишним…

– Все… побежал, а то сейчас до третьей мировой договоримся…, а вообще ты молодец…, ничего не бывает зря – все к чему-то!.. – И уже входя в кабину лифта, скорее для ее успокоения:

– В следующий раз встречай меня в том, вчерашнем халатике, и не вздумай сильно краситься… – Последние слова «съелись» звуком закрывающихся дверей, но не ушли от понимания интуиции Милены.

Сегодняшний ее мир такой маленьким и замкнутым, сейчас с приходом в него такого огромного, как ей казалось, её Лёли, стал достаточным и даже больше, чем был раньше, когда у нее было два глаза и она могла, этот мир обозревать весь, а не только половину. Есть тут зависимость или нет не это главное – ей было хорошо, и важным стало лишь время, когда он вернется, а он обязательно вернется – она знала и верила, что мужчины, подобные ему очень часто делают то, что не в состоянии сделать другие, именно делают, а не так получается само собой…

…Что бы «убить» время, да и держать себя в форме, она вставила видеокассету в новый, заморского производства, видеомагнитофон, пока еще редкость, и увлеклась на час аэробикой, выматывая себя, за тем еще час растяжкой, приседаниями и всем, что отложилось из физкультурно-спортивной жизни ее детства и юности…

* * *

Особых проблем в обслуживании автомобиля не было, но становилось понятным, что его нужно менять. Вообще, Алексей понимал, что надо завести привычку, если конечно, на то будут средства: иметь две машины, причем обе: и для бытовых нужд, и «рабочую», менять после каждого «дела». Не плохо было бы снимать и квартиру…, ннн-да сейчас все это казалось не возможным, ведь ни только финансовое положение его волновало, а вообще ЕГО положение пока было не понятным. В принципе не все, что хотелось, получалось и уж точно не все, как желалось или планировалось.

Решив…, нет, не отомстить – он так и не научится это делать, но наказать тех, кто повинен в смерти его родных, Алексей не довел дело еще до конца, а потому и был вынужден мириться с обществом этих людей, с их делами, их образом жизни. Уверенность в имеющихся и оставшихся в живых более важных виновников, а значит и несущих большую ответственность, нежели даже «Юрок», заставляла его закрывать глаза на многое, и не особенно задумываясь о последствиях, гнала лошадей его судьбы все дальше, все глубже, заставляя буквально застревать в условностях и зависимостях.

Каждый день становился все более тяжелее для осознания себя в обществе, и своего места в нем, но ему казалось, что дней жизни осталось не так много, а потому и задумываться о том, что может быть через год и более, не стоит – не его эта забота. Правда прибавилось новое, что он должен был решить – судьба Милены, но все, что он пока мог сделать – это попытаться решить ее сегодняшние проблемы. Когда его не станет, а это обязательно случится в ближайшее время, он не сможет ей помочь, не сможет быть рядом, быть опорой, а если и выживет случайно, то не сможет быть мужем, ведь оставшись живым сегодня, он скорее всего погибнет завтра!..

…Выслушивая замечания от автослесаря в отношение своего автомобиля, «Солдат» поймал себя на мысли, что кто-то стоит рядом и ждет, пока он освободится – мальчишка, лет десяти, протянул ему клочок бумаги, с надписью: «кафе напротив, как освободишься…» – под написанным стояла вместо подписи латинская «L».

Оставив машину на попечение мастера, он отправился по указанному адресу, пытаясь за одно осмыслить от куда «Седой» узнал, где его искать?

Тот кто мог дать на это ответ, через несколько минут именно с этого и начал:

– В этом районе всего три достойных гаража, куда ты захотел бы поехать…

– Мне кажется, я знаю больше…

– Нет, нет… ты не стал бы стоять в очереди – тебе нужно сразу, а раз сразу, значит дороже. Ты не стал бы спрашивать у кого бы то ни было из знакомых, что бы не светиться, где можно отремонтировать машину, а значит искал бы сам. Где и как? Конечно по пути следования, и скорее всего, недалеко от спортивного зала или магазинов, которые посещаешь. Круг сужается… – и вот результат… – Сказанное поразило не попаданием в точку, хотя спрашивать он действительно никого не стал и именно по указанной причине, а вот все остальное надумано, но вот ход и направление мысли, причем явно придуманной только что – это действительно интересно. Нужно взять на вооружение.

Почему «придуманной только что» – да потому Алексею было сразу понятно, что о его посещении кто-то подсказал, а выявлять все гаражи, выискивать оптимальный…, да и адрес снятой квартиры никто не знал, поскольку «Солдат» «проверялся», скорпулёзно прощупывая каждую возможность преследования и каждое подозрение, соответственно и пути следования никому не известны… Скорее наоборот – теперь отталкиваясь от этого гаража – сервиса можно попытаться найти его дом, но это еще та затея, поскольку глупо было бы с его стороны посещать сервис рядом с домом – это элементарное правило звучало примерно так: что не удобно тебе самому, не может быть удобно и просто желающему тебя найти… Да, да…, именно так, ведь в этой «шкуре» ликвидатора преподаватели либо те, кто хочет тебя убить, либо те, кого убиваешь ты…

И еще он понял, что информация по нему собирается, но далеко не полностью, а главное, квартира Милены «Седому» не известна, иначе место встречи было бы другим. Что подсказали – тем и воспользовались…, хотя он сам, имея бОльшую информацию, дабы не спугнуть интересующего его человека, воспользовался бы именно наименее ценной информацией, и сам бы устроил подобную встречу в самом отдаленном от адресов посещения месте. Но и это предположение опровергалось, поскольку место ремонта автомобиля и есть наиболее ценная информация, поскольку имеет статус часто и периодического посещения, мало того нет ничего проще заставить человека приехать туда в нужный день, заведомо испортив его машину.

В свое время именно так и именно сервис будет использован для устранения «Иваныча» – там заложат взрывное устройство…, впрочем, как и место подрыва, и само мероприятие, и количество присутствующих при этом его подчиненных, которые собственно и стали очевидцами его гибели, и первыми экспертами, установившими факт его смерти… Смерти «Бога», оставившего после себя огромную империю, как когда-то Александр Великий своим диадохам.

Не взирая на величину наследства в сравнениях, на самих последователях, да и на эпоху в целом, дележ перепавшего им, продолжением своим всегда выльется в кровопролитные войны, смерть, уничижение ранее достигнутого, воцарением других, зачастую более мелких, а то совсем ничтожных и временных владык, совсем не понимающих что, как, и с кем делать, и уже точно никогда не в состоянии достигнуть былой славы и величия ушедшего сюзерена, наводящего страх и после своего ухода, словно присутствуя рядом с живыми, держа скипетр и державу, владея короной, и иногда оживая, словно в виде издевательского напоминания о своем прежнем бессмертии…

Как правило они объединяются в одном – преклонении и обожествлении сплотившего и поднявшего их на небывалый уровень власти, но на сегодня усопшего «Царя царей»…

Очень интересно состояние духа эпохи, уровня морали и стремлений характеризуют надписи на надгробиях: «Поторопитесь восхититься Человеком – ибо упустите радость!» – так написали о нем современники, соратники, друзья…, в течении короткого времени перебившие друга, ради овладения тлена его дел, праха его планов и краха мнимой власти, уничтожившей его самого, а после и всех, кто к ней тянулся… Смешно, но история повторяется не дважды, а всегда! Что хотели они сказать? Кто может получить радость от созерцания гранитного постамента, каким-то образом выделившегося при жизни человека? Может быть те из них, кто получил большое наследство, имели в виду первую радость от осознания нечаянно свалившегося богатства…

…Хотя этот гараж и был недалеко от спортзала, который он иногда посещал, но все другие точки были не здесь, а почти на другой оконечности столицы. И в этом тоже был урок – не устраивать все, что ему нужно в шаговой доступности от места проживания или от очередной адреса работы. Это не удобно, не практично, наверняка съест много времени, но позволит не засветить Милену. Если конечно не будут использованы варианты слежения с помощью электронных средств, но он не считал «себя персоной равной Черчиллю» и прекрасно понимал, что из пушки по воробью лупить никто не станет – не дорос еще! Но ведь когда-то дорастет, если успеет, и вот здесь придется задуматься…

Опыт пополнялся, после этого дня он начал «проверяться» более тщательно и извращенно, изматывая себя получасовыми нелогичными поездками, искал арки, узкие проезды, тупики, проходные дворы, отмечал их в памяти, вспоминал и о том, что знал раньше, о чем-то читал и о чем-то додумывался сам. В его обиходе появились, так называемые «разведпризнаки». Алексей старался замечать все – сразу это не получалось, тогда самое необходимое, просто взращивая привычку, аккуратно и терпеливо воспитывая навык соблюдения средств собственной безопасности.

Подобное, ничего не гарантировало, но шансы на выживание возрастали, и возрастали тем больше, чем он серьезнее к этому относился…

…Беседа не клеилась, никто из обоих, в ней участвовавших, не хотел ничего рассказывать, по крайней мере, конкретного. «Сотому», это было на руку – он прекрасно понимал, что лишь ленивый теперь не станет пытаться собрать на него какой-нибудь компромат, что бы привязать еще покрепче! Собеседник же не желая начинать тему «Юрка «, предпочитая чтобы ее начал Алексей. Но на что готов был терпеть второй, не желал первый.

«Седой» очень нуждался в информации о пропавшем еженедельнике, и именно здесь и сейчас что-то можно было прояснить:

– Мне нужен от тебя четкий ответ, от него многое может зависеть, в том числе и для тебя. Интересует еженедельник, бывший на той квартире, ты разумеется, мог его и не заметить, но что-то мне подсказывает…, «Юрок» не знал его цену…

– Какой-то книжечкой тот, о ком вы упомянули, был занят…, ну не то что бы занят, больше другим…, она должна была остаться недалеко от него, если конечно…

– Что? Что «Если конечно»?!!!

– Кто-то не забрал… – Очевидная заинтересованность радовала – наконец-то у него есть предмет торга. Насколько и в чем это может помочь Алексею, он этого не знал. Пока было понятно, что это некоторая ценность. Но что за нее можно получить: услугу или пулю – оставалось выяснить:

– Ннн-да, еще сложнее – ничего не прояснилось… Ннничего больше не заметил?

– А что случилось? Вообще я совершенно не в курсе, кроме того, что собирался делать сам и того, что предполагалось. Может быть было бы по-другому, если бы я заранее ставился в курс дела…, хотя ваша воля.

– Наверное ты прав. Видишь ли, сама по себе книжица имеет цену не большую, пока не станет вещдоком совершенного преступления, то есть вещью оформленной официально, только тогда возможно будет иметь дальнейшие рычаги оперирования. Сейчас она где-то…, и этому человеку не понадобится…

– Если бы это знать заранее…, хотя что бы это дало? Честно говоря непонятно, что и сейчас дать может, ведь насколько я понимаю, протоколы уже написаны и заверены или что там…

– О протоколах не переживай…, в них – то как раз все есть – самого вещьдока нету!

– Что-то может принять не желательный оборот?

– Не важно, друг мой, не вааажжжно… Поговорим о Григории. Я так понимаю, тебе предложно чем-то заниматься?

– Странное у вас к нему отношение – вроде бы помогаете, а вроде бы только пользуетесь… Было такое. Предварительно я не отказался, но только предварительно, и «не отказался», то есть не дал еще согласия. Честно, сам не пойму, зачем это мне? Не лежит у меня к этому душа, не мое это, к тому же одно дело иметь отношение с вами, другое – к этими…

– Ты и имеешь только со мной, там же до поры, до времени. Вообще мне нравится, как ты работаешь, как мыслишь и вообще пытаешься выглядеть проще и глупее, чем есть на самом деле. Пока всего сказать не могу, но прошу: пролезь ближе к Грише, попробуй проконтролировать его отношения с…, есть такой Петр Семенович – полковник, эта двойка может натворить глупостей, особенно, если пойдет на поводу папашки милиционера. С осторожностью относись ко всем ставимыми перед тобою задачам, но в некоторых из них, наоборот, если начнут затягиваться, то выступи катализатором. Это касается тех людей на фотографиях, которые я тебе в прошлый раз показывал, напомнить?

– Не стоит… – это те, что раньше с Гришей в одной бригаде были?

– Ннн-да. Те, с которыми он был, причем далеко не с первым голосом. Эти Рылевы еще – присмотрись к ним, хотя сразу много…, лучше старайся уединяться и действовать в одиночку, а встречаться только с Барятинским. Стань «машиной», но только его.

– Он хочет, что бы я кого-то, чему-то научил, так что одному не получится.

– Это для твоего контроля, какой-то…, кстати, из «лианозовских» – придется потерпеть. Не глупый, но не «исполнитель», барышень в себя влюбляет, а потом все ценное из квартиры выносит – нет, такие не убивают, но про осторожность все равно не забывай. Если этот райончик за год не отчистим от этих беспредельщиков… «Удав», «Стас», Леня и иии… еще один «Леня» – эти не остановятся и… все выйдет из под контроля, правда это уже не твоя забота…

…Так…, вот тебе на первое время, пока «Гриня» не поймет, что ты достоин большего…, а здесь пару стволов – «чистые». Остальное требуй от «Северного», он конкретику любит, и разумеется веди себя, как человек сдержанный в расходах, но нуждающийся в деньгах, придумывай, фантазируй, расти, импровизируй. На всякий случай – место встречи ресторанчик, где мы пересекались в прошлый раз… Метродателя помнишь…, покажешь ему перстень, подаренный в прошлый раз – не потерял?… – Алексей перевернул ладонь вверх – украшение было одето сапфиром внутрь на указательный палец правый руки. Полупрозрачная притягивающая синева сыграла бликом, отразив на просвет белый мальтийский крест. «Седой» кивнул и улыбнувшись, продолжил:

– … так…, и обязательно с обратной стороны покажи, что бы видел «цифру»…, через день, в тоже время, в которое разговаривал с ним, встреча состоится… Ннн-да, ааа еженедельник…, вдруг что-то услышишь… Гриша тоже в курсе… И ещё…, я должен ответить тебе…, ради поддержания доверия… Ты хотел узнать, почему такое отношение к Григорию, и почему все выглядит, так будто я им пользуюсь… Так вот – его хозяева в другом месте…, понимаешь о чем я? Сейчас «контора» может быть одна и та же, но люди разные, а значит и задачи разные, даже до противоположности… Мало того…, у нас цели не меняющиеся столетиями… Ну это уже другой уровень… Скажем, если кто-то посчитает необходимым продать и распространить стрелковое оружие на Украине – это сейчас не желательно…, а кое кто это готовит… Нельзя служить двум господам… – нельзя! Впрочем, в прошлом любого из нас, под личиной полезного и значимого, хранится много пустого и безумного…

Многое для «Солдата» прояснилось, но не многое из этого стало понятным до конца, лишь некоторые направления. Руку отяжелял пакет с двумя пистолетами и, по всей видимости, патронами к ним – этим он займется завтра, а сегодня…

Алексей, уже в машине, открыл конверт – все та же сума, только удвоенная. Посмотрев на содержимое, он решил: «10 000$ положу в тайник, с остальными… – время покажет, а пока к родителям – обещал заскочить на пару часов, да и сестренку проведать – мадемуазель уже повзрослела, правда еще школьница, но кажется собирается выскочить за муж. Со всеми проблемами и бедами я совсем упустил это дело. А ведь старший брат, должен за всем следить, не дай Бог чего! Что хоть за парень выяснить бы?!» – с такими размышлениями Алексей покинул гараж и отправился в сторону улицы Плещеева, где жили родители.

А потом…, а потом…, всплыло лицо и улыбка Ии…, и мысли потекли, ставшим привычным за несколько месяцев, руслом минорного окраса. Иногда они прерывались отрезками мелькающей Милены, но она пока лишь неопределенное настоящее, в его, скорее всего, склоняющейся к закату жизни…

Мама

«Но Господь сказал мне: «Довольно для тебя благодати Моей, ибо сила Моя совершается в немощи».

(2 посл. коринфянам св. Ап. Павла Гл.12 ст.9)

Чем стало сегодняшнее существование? Чем же пытается человек обычно заместить потери? Есть ли вообще этому хоть какая-то возможность?

Человек молодой, скорее всего, посчитает, что вряд ли – ибо прожитая до происшедшего несчастья жизнь, из-за своей краткости еще не позволила заиметь опыта и поверить в то, что время действительно – доктор, а не только враг, забирающий постепенно, с завидным постоянством, минуты жизни.

Алексей был на том удалении от постигшего его горя, где осознание потери уже давно пришло и медленно, но верно подталкивало к смирению с таковой. Как только подобное происходит, наступает вакуум. Что он втянет на место пустующее и разряженное, зависит от очень многих факторов, и уж если говорить о предположениях и возможностях, то явно не в этом случае.

Всегда опасен человек, не определившийся, так как своими метаниями способен сбить с панталыку великое множество, подпадающих под его влияние, людей. Знающий же чего именно хочет от жизни и как этого добьётся, скорее навредит больше себе, чем окружающим, поскольку имеет позицию твердую и открытую, то есть некие известные правила, по которым, если хочешь – оставайся и играй, а не хочешь, в случае неудовлетворенности ими – уходи и забудь. Конечно, здесь речь идет об «игре» открытой и бескомпромиссной.

Приняв решение, этот человек уже не сворачивает с выбранного пути и всегда обозначает рамки, которых будет придерживаться сам. Если окружающие его люди принимают и включаются в это действо, исходя из того же, а не из своих принципов и желаний, то все будет предсказуемо и гладко, пока кто-то не забудет о том, о чем забывать не следует, в вопросах и делах жизненно важных в прямом смысле, то есть о вопросах жизни и смерти.

Поняв что, мир его окружающий устроен таким образом, что возможно свершаться тому, чего быть не должно, и тем более усилиями людей, не имеющих на это право не только по рождению, но и по избранной стезе, Алексей решил поменять и свою, дабы попытаться что-нибудь исправить. Думаете это смешно, и ничего не зависит от человека? А как же выбор и следование ему?!

Его совершенно не волновало, что он не имеет на это право, даже после всего, что сделало его несчастным человеком и перевернуло всю жизнь, а теперь безвозвратно и безостановочно тащило туда, где выход становился все уже и уже, не говоря о входе, в который войти было легко, лишь переступив грань между добром и злом, а вот покинуть это поле, опомнившись или отрезвившись…

Что послужило принятию такого решения? Возможно то, что закон созданный людьми вроде бы был одинаков для всех – этому он учился, и был, разумеется, с этим согласен, но почему-то эта одинаковость через призму, именно его судьбы, виделась какой-то избранной. Мало того, он все время оказывался бессилен перед происходившим, а при некоторых стечениях обстоятельств, и вовсе не понимал что делать.

Встав на путь человека поворачивающего судьбы других людей к несчастью, а то и вообще останавливая их, он не особенно задумывался куда это его заведет, но был уверен в следующем: он будет стараться избегать случайных жертв, никогда не подымет руку на женщину или ребенка, и однозначно все это когда-нибудь закончится. На сегодняшний день «Солдат» отмерял себе от года до двух и откровенно был этим доволен.

Разумеется такая жизни не может быть спокойной или проходить в бурном общении. Круг знакомых необходимо уменьшить, родственников почти лишить своей персоны, и постараться не иметь слабых мест. Обреченность обреченностью, но зачем же делать врагам подарки! Правда не совсем было понятно, как можно поступить так с матерью, с сестрой, да и с отцом? Все это вызывало двоякую реакцию, к тому же они тоже переживали стресс, и в этом свете еще больше беспокоились о его судьбе.

Его мама попала под машину, и не без последствий – оперированная несколько лет назад раковая опухоль дала метастазы, и женщина чахла на глазах, правда прилагаемые ей не человеческие усилия, сделали эти муки почти незаметными для домочадцев, пока не настал день, когда скрывать это стало не возможным. Боли стали нестерпимыми, ноги уже не держали, а сознание, покидавшее периодически больное тело, мест для этого не выбирало.

Пока мать, любившая сына больше жизни, и лишь о нем и молившаяся, приближалась к уже видневшемуся концу своей жизни, ее чадо делало все, что бы приблизить смерть другого человека и именно поэтому не имевшее возможность видеться с ней. Это будет еще одной причиной, по которой «Сотый» позволит своей совести грызть себя в любое время дня и ночи, на протяжении всей своей жизни.

Красивая женщина, периодически сводившая отца с ума, причем при этом почти ничего не делавшая, и так же любившая его пол своей жизни, даже в минуты воинственного настроя и состояния войны, она признавала его лучшим из мужчин. Но что делать, два сильных характера, постоянные искушения и жизнь в частой разлуке – нет ни они делали существование вместе не всегда возможным, но не признание своей вины, как всегда сопутствующее осуждению и не прощению. А ведь лишь не имеющий грехов может бросить камень…, но именно Он всегда и прощает! Время все ставило на свои места и мучимые души находили друг друга в безвоздушном пространстве и снова соединяли тела.

Но настало время, когда душа одного из них собиралась покинуть свою физическую оболочку, с чем был совершенно не согласен Лев Георгиевич и их дети, но все имеющее начало, имеет и конец.

Алексей узнал от вышедшей только что замуж сестры, для поздравления с чем и встретился с ней и её мужем, о том, что мать попала в больницу. Особенного, поначалу, значения этому никто не придал – в это время она всегда ложилась на профилактику. Предпоследнее такое посещение было, как раз перед аварией, о которой Алексей узнал тоже случайно, и которое буквально сломало Татьяну Алексеевну.

Женщины, лежавшие вместе в одной палате, в предоперационном отделении Онкологического Центра на «Каширке» девять лет назад с таким же диагнозом, а было их семеро, умирали почти каждый год. На похоронах каждой, оставшиеся в живых, собирались, понимая, что не далек тот час, когда уход следующей из них станет причиной их очередного сбора. Оптимизма это не прибавляло, но давало какую-то силу и понимание, что не пресловутая избранность есть причина этого несчастья, и если не норма, то просто один из факторов, причем из множества возможных, укорачивающих человеческую жизнь.

Следующий после похорон ресторан, был не пессимистическим подведением итогов и констатацией готовиться к худшему, а признанием еще одного прожитого года, расцененного, как ДАР. К тому же врачи убеждали, давая с каждым годом все большую надежду, что если после операции пройдет 10 лет, то метастазы более не появятся. Так вот на предпоследнем посещении профилактики, Татьяна Алексеевна осознала, что осталась последней, а до заветного десятилетия не так далеко.

Прошло всего-то пол года и она вернулась сюда последний раз, что бы начать умирать… – какое странное словосочетание, казалось бы не сочетаемого, но кратко и лаконично передающее суть состояния человека в этот промежуток времени…

Ее Алешенька примчался с полусумасшедшим видом, явившись ни от куда, и поговорив с врачом, пока она приводила себя в порядок. Он понял примерную картину заболевания, и сделал соответствующий вывод о скором расставании «на совсем». Мать появилась в плачевном состоянии, буквально состарившись за несколько недель, исхудавшая, с впалыми, но по-прежнему горящими любовью к нему и жизни, красивыми зеленеющими глазами.

Ее вывезли на кресле – каталке, и он не в силах переносить это зрелище, аккуратно поднял ее на руки и перенес на мягкую кушетку, поближе к окну в уединенный уголок. Его переживающий, и даже испуганный, за нее, взгляд, стал нектаром на ее материнские чувства. Вопросы сыпались нескончаемо, от всех подробностей самочувствия до ее желания переехать в отдельный бокс. В результате она быстро устала и почти уже говорила шепотом. Почувствовав это Алексей просто взял ее руку и долго держал, периодически целуя, пока рассказывал о себе, придумывая на ходу всякие истории, конечно, избегая острых моментов.

Скоро пришел врач и попросил вернуться в палату для прохождения терапии. Перенося маму на руках до самой кровати под умиляющиеся взгляды несчастных женщин и прощаясь с ней, он заметил скольких невозвратно потраченных сил стоило ей даже слушать его.

Все что мог сделать заведующий отделением – направить сына к непосредственному начальству и пожелать удачи. Главврач сочувственно выслушал и объяснил, что не только свободных одиночных боксов нет, но и свободных мест, а крики умирающих и вонь – это неизбежные попутчики смерти раковых больных. Впрочем он может поговорить с главврачом нового корпуса, правда еще не «заселенного», то есть не сданного в эксплуатацию, если конечно, это, и соответствующая плата не смущает…

На следующий день все новокупленное: огромный телевизор, видеомагнитофон, напольный кондиционер и всякая всячина, окружала постель больной в светлой новой комнате – современном боксе, правда еще полностью не оборудованном даже подачей кислорода, но… здесь не было криков, стонов, никто не умирал и пахло свежо и приятно. Дежурившая сиделка выполняла все требования, правда их почти не было – Татьяна Алексеевна либо спала большую часть суток, либо находилась под действиями обезболивающего, приходя в себя лишь на час – два в моменты посещения родственников.

Ощущения от происходящего были тяжелые, хоть и смешанные – хоть Алексей уже и начал нести смерть, но привыкнуть к ней едва ли было для него возможным, тем более к смерти ни тех, кто ее искал, а как сейчас, близкого и любимого человека.

Семья собиралась вместе: бабушка – мать мамы, отец, дети, мамина сестра, шурин, и две её подруги: Таня Соколова и Люда Серова. Втроем эти женщины были настоящими друзьями и такого неподдельного чувства нужно было еще поискать между мужчинами. Все втроем подходили к рубежу всего-то 50 лет, что не так много, и достаточная часть жизни могла быть еще впереди, но красавица Танюшка, кажется собралась их покидать, а женщины, как и мужчины – не только не любят таких потерь, но еще и переживают их более тяжелее, ощущая и всю боль детей, остающимися сиротами, не в состоянии помочь.

Хорошие женщины и Алексею они всегда нравились, нравился и их маленький коллективчик, но сын умирающей тоже был бессилен, хоть и питал какие-то еще надежды. Надежды эти растворились с приездом, по его просьбе, друга – начальника хирургического отделения одной из скоропомощных больниц Москвы Локтева Володи. Жизнь их свела на почве занятия спортом, и в этом отношении врач был непререкаемым авторитетом, сумевшим в свое время занять пятое место «на Москве».

Приехавший переговорил «по-свойски» с докторами – все тайные пелены были сняты, и напрямую сказано, что матери «Солдата», в лучшем случае, осталось жить не более двух недель. Метастазы проникли везде и надо отдать должное мужеству женщины, терпевшей до самого конца и боли, и приступы бессилия, и это при полном-то понимании своей обреченности…

…Ровно через две недели и три дня состоялось отпевание в том же храме, при Преображенском кладбище, где отпевали Нину Ярославну, Иичку и маленького Ванюшу. На последнем пути упокоившейся к могиле так же шел легкий дождь, к чему, Алексей уже знал, но не мог понять, где сейчас находится его душа, только начинающая осознавать новую тяжелейшую утрату.

Убитый горем отец сгорбился и из последних сил пытался сопротивляться. Временами он бредил на яву, но все равно не сдавался. Еще год назад он имел полного жизни и планов друга и родственника – Ильича, тестя Лёхи, приятную в общении и загадочную Ярославну, сноху – красавицу и умницу Ию, внука, – смышленого и тянущегося к нему Ванечку и Танюшу – женщину всей его жизни…

…Все разошлись, у могилы остались стоять трое, как год назад, только с того момента место Виктора Ильича заняла сестра Алексея – Светлана, и сегодня вместо двух бугорков, был один, но человек, покоящийся под ним, приходился не просто всем им родственником по крови, но матерью двоим и супругой третьему, много определявшим для жизни каждого, из оставшихся стоять над ее могилой.

Отец, занявший место в центре, взял за руки детей и произнес:

– Ну…, сиротинушки…, нет больше мамы…, и как будто ничего нет… – Крупным слезам вторил мелким дождик, а тишина, как отсутствие звуков – отсутствию перспектив и надежд. Так было сегодня, но так не должно стать завтра.

В ресторане звучали теплые слова, хорошие воспоминания, откровенные соболезнования и увещевания о том, что такие люди, как Татьяна Алексеевна попадают прямиком в рай – все это не столько успокаивало, сколько отвлекало. По окончании тризны и выхода из помещения, оказалось, что дождь закончился…, и сил ни у кого не осталось. Такси развозили всех по домам и последним остался Алексей. Немного подождав, он вернулся, подошел к метродателю, который по «совместительству» был его другом детства, еще с самого детского садика и клялся, что отдавал ему свою порцию черной икры (от куда в детском садике черная икра – он умалчивал):

– Дрончик, спасибо тебе…, а ты вообще как часто тут работаешь?

– Три дня здесь, день дома… – заходи.

– Заскочу завтра – послезавтра, будет к тебе, некоторым образом, деловое предложение. Вкратце – нужен свой человек, так сказать глаза и уши, ничего опасного или не законного, но для меня жизненно важно, а для тебя еще и не бесплатно, это как некая сверхурочная работа, требующая обоюдного доверия… – надо друг другу помогать! Ладно…, увидимся… – «Пойманное» официантом такси ждало…, захлопнувшаяся дверь машины и трогание ее с места подсказали об окончании еще одного отрезка жизни и об очередном опустошении в душе этого человека.

Алексей вышел за два квартала до новой, только снятой квартиры, прошелся по скверику, но нывшая новая рана в душе требовала хоть какого-нибудь тепла и лечения. Обычно он заезжал к Милене не чаще двух, ну максимум трех раз в неделю, да больше и не получалось, хотя хотелось уже чаще. Его всегда встречал неподдельная радость и светящийся если не восторгом, то почти счастьем, взгляд единственного, но прекрасного глаза.

Созданный уют и обволакивающие его чувства окунали в атмосферу, из которой совершенно не хотелось уходить, а уходя, он тешил себя тем, что вернется, ведь она ждала его всегда – каждый час, каждую минуту…

Прибавив шаг, «Солдат», чуть ли не бегом, отправился в сторону квартиры девушки, которая все больше и больше становилась его слабым, даже болевым местом. Но не сдайся он тогда, может уже и сошел бы с ума – кто знает…, кто знает…

Быстрым шагом идти было не больше получаса, да так и спокойнее и безопаснее. Она открыла дверь, распахнув свое сердце, встретив его неописуемым восторгом ребенка с повышенным тонусом – двухнедельная разлука, хоть и вызвала небольшую обиду, но зато увеличило чувства.

Она не спускала с него глаз и не «слезала с колен», пока наконец не спросила:

– Как мама?

– Мамы больше нет…, мама…, мама упокоилась, и сегодня были похороны… – За окном опять шел дождь, и казалось, что разбивающиеся о подоконник капли, долетали до их глаз…, трех глаз, на них же и высыхая…

…Крепко обнявшись, они пролежали до полуночи в тишине, пока нервы не потребовали от обоих эмоционального выплеска. С первыми полетевшими на пол вещами, постепенно, правда частично, сползала и тяжесть сегодняшнего дня. Остальное растопило ее горящее тело и по особому сладкие поцелуи. Кажется сегодня Алексею первый раз показалась мысль о переезде к Милене, а скорее ее к нему, не такой уж и глупой, к тому же, вроде бы «Гриня» о ней забыл. Правда это мало успокаивало, но все же…, но все же она хороша и… кто знает, может быть со временем, если он останется жив, она и станет матерью его ребенка…

Смысл

Человек, которого по просьбе Григория необходимо было научить, как и каким образом уничтожить очередного авторитета, где-то перешедшего, кому-то дорогу, оказался неспособным на выполнение поставленной задачи, но зато явно хорошо справлялся с действительно возлагаемыми на него обязанностями. Будучи просто «хвостом», он пытался «вилять» тем, к кому был приставлен. Влияния этого не имело, прежде всего из-за нерациональности предлагаемых действий и необходимости результата.

На сегодняшний день его задачей было ждать в машине метрах в пятистах, от предполагаемого места покушения. Уже несколько часов «Сотый» лежал в подлеске, метрах в 50 от многоподъездного девятиэтажного дома на юго-востоке столицы.

Шел дождь, пузырящийся каплями в лужах, а значит явно не на один час. Его маскхалат типа «леший» был гарантией не обнаружения – сделанный собственноручно из тряпочных полосок, пришитых на сетчатую тканевую основу. Своими разными выцветшими тонами, от темнозеленого, до светло-серого, они создавали впечатление бесформенности и, бесцветности, что пропускал любой взгляд, особенно, когда это сливалось с чем-то, хотя бы отдаленно напоминающим гамму расцветок на этой одежке.

Уже промокло все до нижнего белья, но образовавшаяся лужица, под неподвижно лежащим человеком нагрелась его телом и теперь надо было стараться не выпускать эту воду из под себя, проще говоря, вообще не двигаться, что совпадало с привычной тактикой.

Выходящий парк прямо к жилому массиву, был замечательным прикрытием и гарантией безопасного отхода, и разумеется, не к ожидающему Павлу, тому самому приставленному человеку, а совершенно в другую сторону – через лес, к заранее припаркованной своей машине, стоящей там уже третью неделю. Вчера Алексей приезжал и подзаряжал аккумулятор – состояние же очередной новой «Нивы» не вызывало вопросов или сомнений. Он полностью оборудовал ее на свой вкус и на свое усмотрение. Дистанционный запуск двигателя, только появившийся в продаже, был хорошей проверкой на счет наружного наблюдения, надо было лишь не забывать ставить на «повышенные обороты» и снимать ручку переключения скоростей с передачи. И если кто-то вел за автомобилем слежку, то заведшаяся машина наверняка стала бы сигналом к началу их действию.

Но сейчас Алексей думал о другом – это была уже четвертая его «работа» и в случае «удачи» восьмой человек, которого он лишил бы жизни. Пока все шло гладко, но иногда, и именно в такие моменты, когда до выстрела могло остаться несколько минут, его посещали размышления, возможно рожденные муками совести, которые он старался сдерживать, заглушать, и как-то объясняя, оправдывать свои действия, что совершенно не составляло труда, ведь каждый человек занимается подобным оправданием каждый день, правда не по такому серьезному поводу.

Больше всего его волновал вопрос: имеет ли он право, причинять боль родственникам погибших и как к этому относиться, ведь застреленных им людей он не жалел – тут все было четко и понятно: каждый из них выбрал путь своей жизни и направил его по наиболее приемлемой для него стезе, в конце – концов они воспринимались, как просто мишени.

Все они отчетливо представляли, чем это грозит и всяческими способами пытались избежать возможной угрозы. Но так ли уж это зависит от самого человека? Ответ, имеющийся у него был – совершенно не зависит, и вовсе не потому, что он возомнил о себе, как о «биче Божием», но скорее отталкиваясь от своего прожитого и испытанного…

«Солдату» вспоминался Ильич – мог ли тот представить, что из своего наградного пистолета застрелит собственную дочь – из того самого оружия, которым гордился и не только не выпускал из рук, но и прекрасно владел им?! Нет не мог, так же как и не был в состоянии предвидеть все последствия и саму свою смерть!

На сегодняшний день, бывший зять считал его отмщенным, а точнее, людей повинных в случившимся тогда – наказанными, а значит и душу отца Ии, успокоенной. То, что эти понятия вообще не связаны, его совсем не беспокоило, скорее наоборот, узнай Алексей о каких-нибудь новых подлостях «лионозовских», и не убей их, смог ли он в последствии быть спокоен, понимая, что был в состоянии предотвратить подобное?

Но все это другое, все это не то. Родственники! Безусловно некоторые из них, не только не заметили бы исчезнувшего из семьи наркомана, но и перекрестились, а возможно даже, в глубине души сказали «спасибо». Но подавляющее большинство посчитало бы по другому, все предоставленное о жизни их погибших родственников, вообще не поменяло бы их отношения, как и не менялось еще при их жизни… Кто мы чтобы судить?!

О чем-то могли не подозревать родители, но жены?! Правда думая о себе, он понимал, что в случае чего, его близкие не должны знать ничего, иначе станут источником информации и скорее всего пострадают, но ни один нормальный человек не станет прикладывать столько усилий, сколько приложит он, чтобы скрыть или изменить о себе всю информацию, в конце – пропав и сам.

Те, за кем он охотился, сами все понимая, объясняли близким о возможности случиться чему угодно, но одно дело объяснить, а другое приучить к этой мысли. А как это сделать, когда сам человек, со временем начинает думать о своей избранности, так же, как и о невиновности, и о недосягаемости. Нет, положительно невозможно приучить близких к мысли о том, что их отец, сын, брат, муж ходит ежедневно по лезвию, с одной стороны, которого смерть, а с другой тюрьма. Каждый вечер его ждут, и если и сомневаются что он придет, то уж конечно по причине, которая завтра этому помешать точно не сможет, если, разумеется, в семье все в порядке. Но так не думает рассматривающий свою жертву через прицел и решающий когда остановить течение его жизни – сейчас или в более подходящее время для мишени.

Очень важно, чтобы этот стрелок не возомнил себя «бичом Божиим», или еще хуже – богом…

Представляется, что «Солдат» не очень-то думал о последствиях смерти человека, в которого угодила точно и расчетливо пущенная им пуля или которого разорвала на куски заложенная им взрывчатка – … просто мишень, ставшая ей по собственной воле, следуя собственному выбору!!!

Наверняка он задавал себе вопрос: «А не жестоко ли?» – и сам отвечал: «Если нет мук, то не жестоко». Да…, жестоко по отношению к родственникам, но это уже не его выбор, точно такое же отношение он ждал и к себе, после сделанного своего…

Гораздо худшим казалось, когда место захоронения для родственников оставалось тайной, в случае гибели в каком-нибудь лесу, болоте или озере, куда не возможно было прийти и навестить. Но это мнение было основано на своих ощущениях, а других он не знал, но догадывался, что именно так!

Не нужно думать, что многие, выбравшую стезю криминала, имеют другие понятия. Точно так же и теми же самыми словами, они говорят стоящему перед, выкопанной самой же жертвой, ямой на краю какого-нибудь соснового бора, в которую через секунду свалится уже бездыханное тело, только – только реагировавшее на услышанные слова дрожью, холодным потом, ознобом, гневом, а может и обмокшими штанами… Но каждый из стоящих и стоявших думал о своей исключительности, во что-то верил, или хотел верить, обманываясь на чей-то счет, что и привело к этому незавидному концу!

Сегодня кто-то говорит, возвышаясь и радуясь или делая это из-за кажущейся необходимости, лишая жизни вставшего на пути, а завтра сам слышит очень похожие интонации, сжимая в кровь завязанные руки, матеря судьбу, человека стоящего сзади с удавкой, ножом, пистолетом, то и просто металлическим прутом или битой, которую после содеянного, скорее всего не выбросит, но оставит для услаждения своей гордыни и напоминания о миге осознания себя не «тварью дрожащей, а право имеющей», мига, когда он смог переступить через страх Божий, даже не поняв что это такое! Переступить, чтобы потом, уже сидя на скамье подсудимых прийти к выводу что содеянное тщетно, и сделано в погибель души своей, и для испытания тяжелейшего, растянутого на всю жизнь, причем не только свою, но и многих близких, любимых, родных, и что тоже многое поменяет в их, предполагаемым иным, будущее.

Не было в нем сожаления к тем, кто позволял себе приговаривать к смерти и убивать других, и он точно знал, что не стал бы ничего менять, представься ему такой случай, но горе тех, кто остался, вызывало как минимум сопереживание и соболезнование. Именно это и не давало ему делать все хладнокровно и не задумываясь, но пропуская все через себя.

Слишком много он пострадал сам, и не понаслышке знал насколько это не переносимо! Тогда какой смысл?! Он ведь не считал себя не «санитаром», не спасителем и даже не имеющим на это право. Мог ли он остановиться после первого раза? Кто знает, обычно ответ на этот вопрос очевиден только после попытки. После устранения «Усатого» и его близких особенного облегчения испытанно не было, но…, но определенный самому себе долг, был выполнен, что и явилось подталкивающим, может быть и не необходимым, но точно достаточным, условием. К тому же было совершенно понятно, что не в своих только интересах «Юрок» предпринимал то, что предпринимал. А выяснить, и значит доделать до конца было возможным, лишь делая то, чем он, старший лейтенант в отставке, был занят, причем все время замечая – подобные действия присяги не изменяли, а присутствие «Седого», вроде как и придавало некоторый смысл, о котором, читающие могут лишь рассуждать и предполагать.

В результате всех этих измышлений разум, лежащего сейчас в луже и ожидающего своей очередной цели, «Солдата», приходил к одному и тому же выводу: «Смыслу этих убийств противоречило лишь следующее за ними горе для родственников. Товарищи же погибших в душе, зачастую, больше радовались, потому как со временем занимали их места с соответствующим повышением прибылей, доходов и долей, зачастую в десятки раз. А раз так, то на весах остаются одинаковые противовесы, ведь люди становящиеся его жертвами, как любил говаривать Олег Пылев «не дети из песочницы» и сами были причинами гибели других, а значит таких же бед и несчастий. А как известно, при прочих равных, «минус» на «минус», дает плюс!

Возможно и даже скорее всего – это ущербная философия, но прибегающий к ней имеет ли другие логические цепочки, рассуждая и находясь не вне системы, а в самом, что называется, ее центре. К тому же было и еще одно успокаивающее условие. Все кому не лень называли происходящее войной или немного принижая происходящее – войнами, а дальше каждый на свой лад: бригадными, воровскими, беспредельными, за «свое» и так далее… А это слово, как нельзя лучше было понятно «Солдату», и тем более закрывало вопрос о жертвах, ведь и не сведущему очевидно, что пока жива «голова» гибнут члены «тела», но лишь только убирается главный, как вопрос решается сам собой и смерти прекращаются.

ТАК НЕ ГУМАННЕЕ ЛИ СРАЗУ БИТЬ ПО ГОЛОВЕ И ПРИЦЕЛЬНО?! Скольких бед и несчастий можно избежать, сколько трагедий можно предотвратить и сколько сохранить жизней?! К тому же смерть одного может стать предупреждением для других, правда такое случалось не часто, и поначалу мерцающие, но сами плывущие в руки власть и деньги редких не смогли соблазнить.»…

…Размышления прервал шорох послышавшийся не вдалеке и вдруг затихший. Подождав две – три минуты, медленными движениями, почти не различимыми в темноте, «Сотый» приподнялся и почти на корточках двинулся выяснять причину.

Сегодня он ждал больше обычного – уже на два часа, ноги затекли, но слушались и не создавали нежелательного шума, очень осторожный и медленный шаг – один в 15–20 секунд. Метров через десять-пятнадцать начала различаться фигура прислоненная к дереву. Обходя ее с тыла, Алексей определил по очертаниям силуэта Павла:

«Что он здесь делает? Явно не ищет его, что бы поздравить с днем рождения… (тем более он зимой, а не осенью). Что же тогда?!» – Автомат остался на месте лежанки, ножа с собой не было, да и надо-то было всего напугать его, что бы подобное больше не повторилось, но это в том случае, если его привело любопытство…

Вдруг послышался звук двигателя и фары подъезжающего автомобиля резанули по лесу – возвращаться Алексею было поздно, да и казалось необходимым сначала выяснить, что этому «перцу» здесь нужно. Уже почти подкравшись сзади, он разглядел в левой руке чуть блеснувшую вороненую сталь, что интуитивно остановило:

«Пусть действует.» – Напарник двинулся прикрывая звуки своего движения работающим двигателем… Уже была видна лежанка, о точном месте нахождении, которой Павел знать не мог и скорее всего шел наобум.

«АК» Солдат оставил неприкрытым и тот установленный на небольшие «сошки», отбросил еле заметную, но определяющую лежанку тень, от света, все еще паркующейся машины, несмотря на то, что почти весь был обмотан старой ветошью.

Парень хоть и не обладал хорошим зрением и даже водил машину в очках, но что-то заметил. Быстрое изменение, заставило его застыть, а вновь пробежавший по лесу свет фар испугал в конец и он выстрелил с характерно приглушенным звуком в предполагаемого стрелка, исходя из местоположения оружия. Если бы «Сотый» лежал, то Павел не нашел бы ни его, ни оружие, но находясь под, пусть и приблизительным, прицелом, стрелок мало что смог бы сделать. Сейчас уже подкравшись сзади и разумеется все поняв, Алексей нанес сокрушительный удар под основание черепа, хозяин которого рухнул, словно никогда и не стоял. Еще два движения и бывший напарник или надсмотрщик – как угодно, успокоился навсегда, дальше мысль работала моментально, но казалось, что не быстрее, чем он двигался.

Прильнув к оружию и прицелившись в выходящего, из наконец-то, удобно припаркованного джипа, мужчину, опознав его как заданную цель, выстрелил. Прозвучал слабый, растворенный в воздухе, хлопок и почти одновременно клацанье, от возвращающегося и досылающего патрон в патронник, затвора. Невдалеке хлюпнула, упавшая, но не зарывшаяся из-за слипшейся под дождём листвы, отработанная гильза. Затем последовал второй выстрел, в почему-то не сразу бесконтрольно упавшего, но застывшего на коленях с опущенной головой и безвольно болтающимися руками, «авторитета», после чего тот сложившись пополам, упав, исчезнув из поля зрения стреляющего.

Далее, не ставя на предохранитель, аккуратно приладил отработавшее оружие к телу лежащего рядом, в позе стрелка, Павла, таким образом, что бы осматривающий место преступления человек, мог понять, что перед ним действительно стрелявший. Вложил боевую рукоять автомата в голую руку и именно в левую – погибший был левшой, вынул документы и очки из внутреннего кармана его куртки и, конечно, забрал пистолет. Необходимо было найти гильзы от ТТ, но на это не хватало времени и Алексей уповая на то, что милиционерам не нужны будут эти факты, ведь преступление раскроется по «горячим следам», и скорее всего гильзы пропадут, что бы не было лишнего, затоптал свои следы и рванул в сторону припаркованной за лесным массивом «Нивы».

Уже отъезжая, он осознал чего избежал, но это было позади, от чего остался лишь легкий мондраж. Прежде всего необходимо было вспомнить посекундно все происходившее за десять минут до смерти Павла, а после попытаться вспоминать все без исключения, связанное с «Гриней» и «Седым» по этому моменту. Было очень странным, то обстоятельство, что Павел подошел за пять минут до появления цели, спокойно прождав от обычного два лишних часа, и пришел, будто зная заранее время подъезда машины, и явно убивать. Причина должна быть, и причина веская!

* * *

Смысл! Опять поиск смысла. Для Алексея это стало какой-то навязчивой идеей. Причина, смысл, мотивация! Но ведь слова именно из-за того и разные, что смысл их разнится – может чуть, но другой!

Единственное место, где он мог спокойно подумать находилось в четырех километрах от Москвы, в никому не нужных Вешках, где он купил землю и потихонечку строил дом, то есть земля была уже с «коробкой», и даже накрытой крышей, а потому приходилось извращаться, чтобы вышло нечто путёвое и соответствующее его вкусу. До конца строительства оставалось еще долго, но одна комната, с готовой отделкой, а все строение уже отапливалось и вполне подходила для уединенной беседы с самим собой.

По пути, сразу после, пока представляющейся нелепой, гибели Павла и устранения очередного авторитета, отзвонившись Григорию и вкратце шифром объяснив суть произошедшего, отпросился до утра, сославшись на плохое самочувствие и еще что-то, чуть ли не легкое ранение. Барятинский не на шутку насторожился, и все же настоял на встрече, хотя бы через два-три часа, что тоже, в свою очередь, напрягало.

Опять «Солдат» стоял перед выбором: либо ехать и рисковать, либо податься в бега навсегда. На последнее готов он, но не все остальные, кто был к нему близок, хотя при чем здесь это, ведь изначально было понятно, что возможно придет время, после которого Алексей никого из них больше никогда не увидит.

Мало того, уже состоялся такой разговор со всеми, кроме отца, но почти никто так и не понял серьезности и прежде всего по причине невозможности раскрыть перед ними все карты. Сестренка опечалилась, Милена, оставаясь как всегда оригинальной, высказала все, что было в этот момент на уме:

– Леля…, ааа может ты научишь меня всему что умеешь сам, или… тому, чему посчитаешь нужным…, ну…, что бы я смогла быть тебе полезной. Я правда смогу жить где угодно и ждать сколько придется! Я не знаю чем смогу помочь…, ну хочешь я буду сторожить твою машину… Ииии…, ну конечно, ты в праве делать, что решишь, только ни говори, что делаешь это потому, что я тебе надоела, ведь если бы это так и было, ты прямо так и сказал?!.. – В конце концов, эта девушка стала ему единственным товарищем, на которого он мог положиться, так сказать, по совместительству деля с ним и кровать, и судьбу.

Удивительно терпеливая и нелюбопытная, даже иногда становилось стыдно, когда он ловил себя на мысли, что находится с ней в одной квартире уже несколько часов, но не замечал ее и даже не поздоровался, занятый вечными размышлениями, ошибка в которых могла стоить жизни. Милена называла его в этом состоянии – «котом – мыслителем», очень волновалась, когда замечала такую отчужденность и переставая дышать, ждала пока он очнется. Ну как можно ее оставить? Подумав, он произнес:

– Ну хорошо…, правда я не совсем понимаю чему особенному я смогу тебя научить, ведь ничем таким и не занимаюсь…, конечнооо…, не беспокойся ты не останешься без твоего молчаливого друга – «котейки – мыслителя», кто меня еще такого будет терпеть без объяснений и без явных перспектив на создание семьи, а тебе нужен только я, пока во всяком случае… Хочешь я построю тебе замок изо льда в Ледовитом океане и буду тебя часто навещать…

– Зайкааа, ааа… где-нибудь в Африке не получится?

– Не-а, ты же знаешь, я жару не люблю, а потом всех ублюдков именно в тепло и тянет – вон уже пол Греции и Испании оккупировали… Зато ты станешь Снежной королевой и на твой трон никто, из-за холода, претендовать не будет…

– Ладно, если ты будешь королем, я согласна…, кстати, не хочешь погреться?!.. – Этот разговор произошел всего неделю назад, и стал как будто сном в руку!..

…Что делать?! Поразмыслив и придя к выводу, что все же лучше сдохнуть, чем жить в неизвестности, Алексей, превозмогая пеленающий его сон, отправился к «Грине».

Уже подходя к дому, в котором Барятинский снимал квартиру (а машину он, по уже вполне сформировавшейся привычке, бросил за несколько кварталов), стало заметно, что «Северный» резко перешел на «военное положение» – что ж, это один из факторов, говорящий что произошедшее явно исходило не от него. Тогда от кого?!

«Солдата» встретили у подъезда старый знакомый «Харя» и таких же размеров Эдик:

– Здоров Лех. Тут это…, какой-то кипишь, мы делов не знаем, но «Гриня» приказал все валыны при входе сдавать, ты это… не обессудь. Ты вроде как с ним в близких, но если он узнает…

– Да не стесняйтесь, парни – долг прежде всего и… – теперь я точно выражу ему свое недовольство… – Последние слова заставили их остановиться и задуматься. А после того, как он рассмеялся их растерянности, Димон брякнул:

– «Солдат», да мы за тобой хоть на стрелу, хоть в тюрьму…, извини, братух, мож я че попутал. Его ж в натуре не поймешь – сегодня так, завтра по другому…

– Пацаняки, а в честь чего вас столько понагнали-то?

– Да вродеее… вальнули кого-то из наших. Мы думали тебя Гриша по тому же поводу тянет…

– А ты не думай, делай что должен, и пусть будет что будет. И вообще: чем меньше знаешь – тем больше шансов, что живым проснешься…

Григорий встретил Алексея в длиннющем махровом халате, поверх которого был надет ремешок с деревянной кобурой под АПС, сам «Стечкин» мирно покоился на столе рядом с огромным бутербродом бережно накрытым сверху огромным куском буженины. Мозг авторитета явно был перегружен, раз он пошел открывать дверь без пистолета, о чем «Солдат» и констатировал, получив в ответ:

– Да не…, современные технологии – вона рация, пацаны маякнули… Леха, а ты чой-то без валыны, все на кипише и стреме, и только ты, как лох – на спокойняке?

– А зачем? Ты ж знаешь, я сам оружие…, а главное, бегаю как метеор!

– Нууу… так-то да…, но ааа так-то… нет – мало ли что!

– Да, да – простооо ууустал! Лучше скажи, какие мысли по поводу Пашиного «выступления», причем в «кредит», может…

– Лех, а вы там, случаем не в контрах были?!

– Давай на чистоту – он бы тебе об этом в тот же миг доложил…, ну понятно же зачем ты его рядом со мной поставил.

– Нннн-да, слил бы точно…, что же тогда?

– Давай сложим наши мысли воедино, может картина и прояснится.

– Не получится, есть то, что…

– Что мне знать не нужно…

– Не совсем, скорееее – не полееезно… Короче – это либо «Женек», но… почему ты?!

– А может через меня тебя подставить хотят. Хотя меня никто не знает и даже если бы и нашли там мой труп, то ты все равно вне подозрений – кисляк какой-то!

– Не совсем. Если заранее предупредить о готовящемся покушении и пообещать выступить тем, кто опознает тебя…, но тогда получается, что тот, кто на это согласился уже переметнулся… – крыса…, я ему падле в тухляк по самую рукоять «справедляк» вгоню!!! Тварь тухлодырая! Псятина! Ливер свой же хавать заставлю! В натуре, Леха, в натуре, в самое яблочко!

– Да ты объясни…

– Васяня, да мы в такой замес попасть могли…, все ништяк, братулец, все ништяк…! Ты даже не представляешь, чо мы щас замутим, сссуки, сссукиии, сукиии, требуху свою на продол выкидывать будут – не прощу! Всю шкуру на ремешки сам реееезаать буууудууу. Леехаааа, ты в натуре крассссава! Точно все по твоему раскладу и было?! Давай все по порядку. Ништяяяк, я в натуре в тебе не ошибся!.. – В течении десяти минут Алексей рассказывал заново все по-порядку, при этом выдвигая свои версии и свои предложения. Григорий слушал внимательно, но лишь для того, что бы кому-то преподнести покрасивее то, что уже разыгрывалось в его голове, и явно было не известно «Солдату».

Уже одевшись и собираясь уходить, «Гриня» взглянул на него, залез в свою сумочку, достал несколько листов и протянул Алексею со словами:

– Теперь пора, но «прибрать» этих нужно быстро, еще вчера!..

– А по-другому когда-то было?… – На каждом был написан адрес, имя, «погремуха» и в лучшем случае фамилия. Повертев в руках, в недоумении Алексей поинтересовался:

– С этим быстро не получится, ты же не думаешь что я волшебник?… – Барятинский будто что-то вспомнил:

– Не волшебник, но многое можешь, я тебе к этому своего «Пол-порции» выделю, он остальное добавит.

– Ну спасибо хоть за «половинку». Кстати, «Гринь», я конечно не альтруист и потерпеть могу, но вот валыны без патронов даже плеваться не станут, так что позолоти ручку.

– Дааа, че-то я подзабыл…, да нет – это ты давно не заезжал. Давай так, с Серегой повстречаешься, у него и возьмешь, или до вечера потерпи, все равно подскочешь… ииии… еще – «Иваныч» хочет с тобой о чем-то перетереть…

– Да я его даже не видел ни разу…

– Увидишь, может завтра-послезавтра… – На этих словах Барятинский зашел в лифт в окружении пятерых здоровяков и умчался навстречу чему-то новому. «Солдат» же подождал, посмотрев, как отъезжают три машины: «Мерседес-Бенс» 140 кузова, белого цвета – купе, умчавший Григория, и два «Гранд-Чероки» – черный и зеленый. Красиво пошли, нечего сказать – хороших пантов нарезали, но слишком привлекательно! Подождав еще немного, на всякий случай, потопал сам – дел невпроворот, а спать хочется, как младенцу.

Договорившись с Серегой «Пол-порции» встретиться через три часа у «Садко – Аркада» на стоянке, Алексей сразу туда и поехал, что бы на месте, не тратя время, перехватить пару часов сна на заднем сидении своего «железного коня».

Водитель Гриши, почему-то очень спешил и толком они поговорить не успели, единственное, о чем этот не высокий и смешливый человек успел сказать, так это о том, что решается судьба «Женька», и будут думать, как его выманить, чтобы безопасно для себя, и навсегда надежно поставить окончательную точку в его жизни. Короче, ищут его все и по всей Москве.

Вот это Алексею не понравилось! Любимов, он же «Женек», точно знал кто еще, а главное как, был причастен к гибели его семьи. «Солдат» долго ждал этого момента, и кажется теперь мог опоздать, и тогда многое из того, что он сделал, не имело бы смысла. Именно смысла! За это время несостоявшийся отец и несостоявшийся муж, сумел собрать приличный объем информации о «лионозовских» и ничего не предпринимал, лишь потому, что необходимо было найти возможность переговорить с самим «Женьком». К нему лично, до сегодняшнего выхода на арену Паши в новом амплуа, претензий не было и его жизнь зависела от дальнейшего поведения, но так было день назад. Возможности пообщаться тет-атет, до сих пор не представилось, поэтому сейчас был последний шанс попытаться выловить его, и кажется, если он не ошибался, то главшпан из Лианозово должен был появиться через несколько часов у барыги, банчущего ширевом и возможно в одну харю – уж очень жаден.

Через час «Сотый» стоял невдалеке от Алтуфьевского шоссе, сразу после поворота на Бибирево, здесь был тайничок, где и происходил обмен. Женек захотел так сам, а поскольку клиент был постоянный и брал сразу помногу, то барышка, против обыкновения банковать в своей квартире, пошел навстречу, чем оба они упростили задачу не только друг другу, но и ждавшему их с нетерпением у этого тайника человеку.

Уже смеркалось, «продавец счастья» уже сделал закладку и вот-вот должен был появиться покупатель. Нервы «Солдата» гремели как надрывающиеся струны, не из-за переживаний. Скоро он сможет узнать недостающие звенья в причинах своей трагедии, которая совсем не забывалась, а кровоточила, съедая изнутри.

Он долго ждал и сегодня будет вознагражден, что делать дальше, будет видно из услышанного, но что-то подсказывало, что узнанное шокирует и, может быть, приведет в тупик. Но в любом случае цель поставлена и должна быть достигнута… Послышался визг поворачивающего в нужную сторону автомобиля, им оказался черный «Гранд-Чероки», на котором передвигался «Женек».

Поджидая приехавшего, Алексей пытался разложить все по полочкам в дилемме произошедшего между ним и Павлом, но это не получалось, слишком все не сходилось и кто-то, где-то, то ли не доработал, то ли дал осечку и этим человеком явно был не он. Попытка следовала за попыткой, но результат оставался прежним: «Если предположить, как думал Григорий, что «лианозовский» решил переметнуться со всей своей шайкой-лейкой к тем, против кого велись «боевые» действия, при этом желая продать себя, как можно дороже, то чтобы доказать причастность Барятинского, им необходим был я, вот только умереть должен был именно я и непосредственно перед приездом «Удава». Но если Женек продался именно ему, то приехавший вчера человек, которого я застрелил, совершенно четко должен был понимать, что увидит, или меня уже мертвого, то есть будет лицезреть предотвращенное на него покушение, либо…, но в любом случае он должен был быть уверен, что это получится!

А что же я видел? Человека, вышедшего из машины – «Удава», предположим не его самого, преспокойно направившегося в сторону своего дома и даже не думающего осмотреть работу Павла!.. Итак, либо это был не «Удав», либо Павел преследовал какие-то свои цели и никто никуда не переметнулся. Может быть зависть? От себя ли он это делал? Дааа, Женек может прояснить многое… Странно, если он знает, что его план провалился и Паша погиб, но что он тогда делает здесь – лично я на его месте уже давно куда-нибудь исчез!..

…Так, к действию варианта два, можно посмотреть куда он поедет дальше… Нет, нет – идти и прямо сейчас!» – Машина «лианозовского» была не заперта и «Солдата» тот не видел, что позволило Алексею юркнув на заднее сидение, там и затихориться.

Прошла ровно минута, водительская дверца открылась и наркоман буквально запрыгнул на свое место, сразу вставил ключ в замок зажигания и завел машину. Двери заблокировались, одновременно с этим «Сотый» перебросил латунную проволоку через голову водителю и притянул к себе, затем концы ее свел вместе и начал быстро затягивать, поворачивая по часовой стрелке, образуя таким образом петлю, снять которую без посторонней помощи не представлялось возможным. Таким образом авторитет оказался прижат к подголовнику затылком и чтобы убавить хотя бы немного давление на шею, «Женек» постарался его вынуть из отверстий в спинке, но сильная рука давила подголовник сверху, а вторая пропихнула короткий, металлический прут за петлю, в виде воротка, что бы удобнее было сдавливать. Попав в ловушку и получая все меньше кислорода через и так пережатую трахею, но все же получая его, близкий «Юрка» вновь судорожно пытался найти выход.

Руки нащупывали проволоку, старались ее разорвать, или найти узел или…, в это время чьи-то руки быстро его ощупали, и скорее самого хозяина обнаружили пистолет, чего и лишили, как последней надежды! Поняв что проиграл «Женек» поднял руки, надеясь на то, что жизнь ему оставят, ведь если бы хотели убить, то давно бы это сделали. Он услышал кого-то напоминающий голос:

– Поговорим?… – На что разумеется кивнув, разобрал следующее:

– Что должен был сегодня сделать Паша?

– Какой?… – Вороток сделал пол оборота, уменьшив петлю в диаметре, намекая на то, кто именно имеет право задавать вопросы и на то, что все должно быть понятно с первого раза. Допрос продолжился:

– Зачем тебе понадобилась смерть «Солдата» и ты приказал убрать его Паше?

– Да я этого гадёныша…, Пашу этого…, как прибрали «Уса», только раз и видел то. Последний две недели назад…, послуш…

– Когда последний раз говорил с «Удавом»?

– Твою…, да вообще не говорил! «Гриня» с ним в контрах, Пыли в хороших, и «Солдата» как огня боятся! Слышь, слышь, братух…, в натуре, роднуля…, у меня здесь десять грамм «три девятки»…, я…

– Отвечать, а не болтать, если жить хочешь! Кто причастен еще, кроме «Усатого» к убийству семьи «Солдата», хорошо думай…, и кто был в курсе?

– Жизнь оставишь?!

– Слово даю… – И немного подумав, добавив, скривив гримасу отвращения и к человеку, и к делаемому:

– Да все, в натуре, Васяня, все!.. – Вороток сделал еще пол оборота уже серьезно перекрыв дыхание, «Женек» замахал руками и замычал – вороток вернулся в прежнее положение:

– Вот, вот…, фуууу: знали и мент – он вообще пес при делах…, и мент сдохший… – «Солдат» понял, что «мент сдохший» – это погибший лейтенант, к поступку которого он проникся уважением… Вороток рванул на полный оборот:

– Врешь скотина, он жизнь свою положил за них!!!.. – Тело «Женька» выгнулось и вновь забрыкалось, запахло дерьмом, и вороток вернулся в обратное положение. Возобновившийся доступ кислорода огласился свистом втягивающегося воздуха, а после частыми конвульсивными вдохами:

– Еще раз – и не только «крыса лагерная» обосрёшься, но и сдохнешь в своем дерьме!

– Да, да, но он был не в курсе – слово «порядочного», он свои обязанности выполнял, этот «полкал» его науськал о всех движухах цинковать, и тем более об отъезде, чтобы безопасность якобы обеспечить…, в натуре весь в дерьме, во фаршманул ты меня паря…, ну тот и брякал по каждой движухе. «Усатый» пас хазу «Солдата», ну и когда, тот решил соскочить, «Полкану» цинканул летеха…

– А тот?!!! А тот кому, говори, завалю!

– Тот «Грини»…

– Какому «Грине», ты чо несешь, метла поганая?!

– «Северному», братуха, век воли не видать – это с начала его тема, сдался ему накой-то этот «сапог».

– И что «Гриня»?!

– Приказал задержать с отъездом служивого, только аккуратно, но «Юрок» же только ширяться и фуфло двигать может – дебил… – «Сотый», не веря услышанному, отвалился назад, все перепуталось, все тело размякло, захотелось убивать… убивать… убивать, всех от «полкана» до Рылей…:

– Кто такой «полкан»?

– Да мусор этот, «Семеныч», начальник УВД местного… – В это мгновение пролетела черная, такая же наглухо, как и джип «Женька», тонированная «девятка», почему-то Алексей обратил на нее внимание, и явно почувствовав что не зря. Проехав метров сто, она припарковалась, постояла, затем резко развернулась… «Женеек» по-прежнему о чем-то бормотал, кажется предлагал ширнуться, но взгляд «Солдата» не отрывался от медленно приближающихся черных «жигулей». Мелькнула мысль расслабить проволоку, стягивающую шею авторитета, но… заднее окно, едущей на встречу машины быстро открылось, от туда появился ствол… Женек все предлагал и предлагал – теперь уже забрать Алексею «Черокана» и всю «отраву»… Поравнявшись с джипом торчащий из окна ствол «выплюнул» пламя и заплясал, за чем последовали не видимые глазу, вылетающие пули калибра 7,62 мм дырявящие, что было уже видно, обшивку машины, начиная с капота, медленно приближались отметинами к лобовому стеклу, далее к рулю и, конечно к, притянутой проволокой, голове водителя «Гранд Чероки»…

«Солдат» не стал дожидаться, быстро раскрыл противоположную, от предполагаемых выстрелов, заднюю дверь и выскользнул в нескошенную траву, которая тут же его и скрыла. Дверь захлопнулась, оставив в салоне дрыгающееся от пронзающих тело, заостренных с одной стороны, металлических цилиндриков.

«Девятка» остановилась, стреляющий, на ходу меняя магазин, и досылая патрон в патронник, подбежал к изрешеченной машине и уже в плотную сделал еще десяток контрольных выстрелов. Затем осмотрев мельком свою работу, так же быстро ретировался, что бы исчезнуть в черном теле автомобиля, увезшего его с места расстрела. Алексей, еще не ощутив в полной мере, чего смог избежать, благодаря своей интуиции и не особенно задумываясь над тем, что произошло, подобрался к машине пригибаясь к земле, как можно ниже, открыл переднюю пассажирскую дверь, всю заляпанную изнутри стекающей кровью, кусочками вибрирующего от работы двигателя мозга, с прилипшими к ним осколками костей черепа и имеющую пробоины от последних выстрелов, заглянул в салон, уже бесхозного автомобиля, хотел отвернуть проволоку, но этого не понадобилось – вместо головы болтались бесформенные куски кожи, мяса. Артерии выплевывали сгустки артериальной крови, пульсируя в такт почему-то еще работающего сердца, обливая бесформенные края развалившихся челюстей. Тело в последних конвульсиях мелко подрагивало, подбрасывая развороченных попавшей в него пулей, но не оторвавшей полностью, язык над раздробленными костям основания черепа, поэтому петлю можно было просто снять через верх того, что осталось от головы и бросить тут же в салоне, все равно не поймут для чего она применялась.

Нет в смерти ничего красивого и возвышенного, таковыми могут быть лишь путь к ней или принесённая жертва, этим окончившаяся… Тела без души – тлен и прах, то есть мусор, быстро гниющий и съедаемый простейшими созданиями Божиими. Все мы станем такими и никто этого не избежит. Если о ком-то и запомнят, то след этот сотрется тысячелетиями, лишь Господь Всеведущий и Всемогущий знает о каждом из нас все…, в нашем прошлом, настоящем и будущем, причем еще до нашего появления…, и лишь ради этого стоит что-то делать!

Внутри салона все было так же заляпано той же кровью и теми же мозгами, перемешанными с другими шмоткАми органики и волос в уже застывающей темно красными сгустками слизи. Такое впечатление, что человеку вставили гранату, причем наступательного действия, в рот, а чеку с кольцом подарили на память, пусть и короткую, вложив в руку.

Времени оставалось мало, схватив окровавленную барсетку «Женька» и завернув ее в, тут же лежащую, почти не запачканную газету, тем же путем, он теперь уже выполз, а не выпрыгнул, и пытаясь не привлекать внимание любопытствующих, вылезших в проемы окон дома, находящегося на противоположной стороне улицы, неспешно удалился, надеясь, что сошел за просто прохожего.

В свою машину ему идти представлялось глупым, хоть она и стояла метрах в 100, но ее все равно могли «пропасти» – на что выпадал один процент, о котором «Солдат» всегда помнил, как и то, что вероятность его стези постоянно выбирает именно этот шанс!

Добравшись домой, «Сотый» быстро умылся, переоделся, снятую одежду упаковал покрасивее, что бы выбросить где-нибудь подальше от снимаемой квартиры, и желательно в большую помойку, где постоянно рыскают бомжи. Кровь с барсетки задела рукава лишь немного, но эта одежда – лишняя улика, в любом случае, подлежащая уничтожению…

…Почти все вставало на свои места. Теперь уже Алексей был уверен, что Паша действовал с подачи «Рылей» и это совершенно не требовало никаких доказательств, а его почти одновременный, с подъездом «Удава» приход – не что иное, как совпадение.

Вывод был прост и очевиден: своей близостью и подчиненностью только Григорию, а так же ювелирностью и надежностью своей работы, «Сотый» нажил смертельных врагов, о которых и сказать никому нельзя, и устранять пока тоже накладно. Но теперь все было уже гораздо проще, ведь предупрежден – значит вооружен! А сейчас необходимо быстрее выдвигаться в сторону «Северного», создавая себе алиби, ведь не дай Бог, как-то узнает, что он успел пересечься с «Женьком»! Ннн-да, и то, что он услышал от погибшего, действительно произвело нечто, сродни шока, но «Солдат» был вынужден быстро разогнать, завладевшие его разумом, темные тучи.

Все казалось каким-то нереальным, и «лианозовского» он обманул – не отпустил…, но здесь он уже был бессилен. Итак на сегодняшний насыщенный день, ему осталось выдержать лишь встречу с шефом. Поймав такси и назвав адрес за несколько кварталов от места проживания Барятинского, Алексей попросил водителя не будить его в течении часа, даже если они доедут раньше. Правда проснулся уже через 30 минут, как раз на подъезде.

Квартира «Грини» была забита молодыми людьми, лениво ничего не делающими, зато создающими своей массой видимость безопасности. На появившегося «Солдата» никто не обратил внимания, что было не удивительно – помещение напоминало дом Кшесинской в предреволюционный период, где большевики что-то пытались придумать и как-то подстроиться под ситуацию, чтобы хоть что-то урвать, сориентировавшись в хаосе. А что бы осознать себя в хаосе, надо самому стать им или же до этого самому создать его…

…Супруга шефа уже перебралась на другую свежеснятую квартиру. Муж же пытался урегулировать, сами по себе, меняющиеся потоки приходящей информации, раздаваемых задач и принятых решений – ибо успел не только, устать, но и запутаться в том, кому и что говорил.

Алексею пришлось подождать минут 15–20, пока шло большое «совещание» с присутствием обоих братьев, самого Гриши, «Культика» и «Дракона». Такая представительность о чем-то да говорила, а со временем обсуждаемое откроется и ему.

«Заседание» подходило к концу, когда выскочил «Пол порции». Поискав глазами, он подошел к «Сотому» и нагнувшись, на ухо прошептал:

– Леш, там… это…, тебя просят зайти… – какие-то непонятки, все на измене, че там было то?

– Где?… – «Чистильщик» сделал вид, что не понимает о чем речь, что уже давно вошло в его привычку – нужно будет, скажут другие. Серега же в недоумении попытался продолжить:

– Ну там, где «Удава», завалили…

– Сереж, я не знаю. Паша застрелился это факт…, а чо «Удава» ухлопали?

– Дааккк… эээ…, вроде ты ж и того…, его того…

– Ой Сееерееега, «того и того», че «того»-то? Я вообще только приехал… и тебе советую о том же всем рассказывать, а то можно и следом…, чих пых…, угареть. Ты будто в Африке живешь посреди пустыни, а здесь ушей больше чем донов Педро в Бразилии…

– Да я ж только с тобой, да и «Гриня» сам говорил…

– Он если и говорил, то тебе…, короче, хочешь чтобы тебе веры не было?!..

– Да что я, сссука что ли?! Ни шерсть какая-то! В натуре ты «Солдат»… – это…, в натуре солдат…

– Ладно, пошел я… – Все пятеро сидели за круглым столом, «Сотый» вошел и улыбнулся мелькнувшей в памяти аллегории: «Круглый стол короля Артура…, и кто ж из них Ланцелот?» – но кажется среди присутствовавших не было ни того ни другого…

…Сильный голос и поданная для приветствия рука, как всегда с примкнутым к ладони большим пальцем, Ананьевского прервал его размышления:

– Леш, приветствую дружище…, присаживайся. Не смотри, что нас так много – все в курсе…, расскажи как все было…, ну с этим…, как его…, да и кто в «Удава» все таки стрелял – ты или Паша?

– С чего начинать? С того, что у нас с Пашей добрососедских отношений не было? Или… – Барятинский по всей видимости хотел оставить некоторые подробности Пашиного наличия рядом с «Солдатом» в тайне и потому вмешался:

– С «или», с «или»…, ну там…, короче, что мне рассказывал, то и… повтори… – Рассказав с небольшими отступлениями и предложив свои выводы, разумеется без услышанного от покойного «Женька», Алексей, тем самым запустил небольшую интрижку, сформированную и произнесенную, как нельзя вовремя, заключавшуюся в мысли о том, что все это, может быть, имеет отношение только к нему лично, либо истекает из личной неприязни, либо из опасений какого-то иного порядка. Говоря все это и зная настоящую причину и виновников – братьев Рылевых, ему очень хотелось посмотреть на их реакцию.

Разумеется открыто никто на них и слова не скажет, тем более что и он только предположил, без указания на личности, но в головах эта мысль обязательно осядет и всплывет в подходящий момент, ведь любое произнесенное слово рано или поздно материализуется, нужно лишь о нем помнить, чтобы вовремя успеть им воспользоваться.

Только услышав об опасениях в отношении «Солдата», младший Рылев – Олег, вскочил и нервно жестикулируя руками, громогласно начал уводить тему в другое русло, рассказывая, как его парни, кстати «на красоту», исполнили сегодня «Женька» («вот кто» – пронеслось в голове Алексея – «значит подчищают концы, нечего сказать оперативно»), и что теперь касячить побаивается вся бригада, и что именно им Гриша теперь должен быть благодарен за дисциплину. Правда после немного спохватившись и обратив внимание на знаки, подаваемые братом Андреем, в попытке остановить его речь и сказать что-то самому. Но что произнесено, то произнесено и Гришей было услышано, и что, разумеется, не осталось без ответа:

– Братан…, ты ща про дисциплину в укор мне что ли втер? Твои «морозяки», конечно, многое делают, но и других усилия тоже надо учитывать. Че то ты с «жуликами» на терки в «Фиалку» не очень-то любишь ездить, «бубнилу» твою вообще не слышно…, а как твои головорезы, два рожка в темечко – любой высадить может… Ну сегодня, базара нет, красавцы: и прочухали быстро и на куски разорвали псятину…, ты там сам пацанов поощри и я от себя тоже выделю…

– «Гринь», о чем базар-то, я ж не терпилю…, братуха, и меня с удовольствием многие на погосте рады видеть были бы. А пацанов, конечно…, вон уже и Иришке в турагентство позвонили, на две недели на Канары поедут красавцы…, че уж, пусть оттянутся по полной и лавешек подкинем – да все правильно будет. А Леха вощщще молодчага – всех моих стоит, «Гринь», ты б ему Греческую ксиву справил… – Тут встрепенулся «Культик»:

– Да, «Гринь», давай расходы мы на себя возьмем, вон «Валерьяныч» с «Матроски» сквозанул, и уже какой-то там «Попандопулос», и операцию ему оплатили и дом сняли, давай…

– Да дел, Серега…, сам знаешь… – вон «Иваныч» с этим… из Логоваза закусился… забыл что ли, просил «сделать» – и кому, как не Лехе это поручать! А уж потом…

– Да, Иваны… – это точно…, но это послеее… завтра. Кстати, Лех, набери мне, «Гриня» циферки даст… А с этим я что-то и не понял… Что вопрос убит?… – Снова включился Олег, желая реабилитировать себя:

– А чо, «Гриня» правильно сказал – валить всех оставшихся, и эту мразь Артура, понтареза вонючего – только откинулся, звать никак и есть никто, а лезет везде, мало того, на «доляну» напрашивается…, весь на «мумрмулете»[39]…, сопли пузырем…, да кто он в натуре, братуха, чо крепимся, чо ждем, благотворительный фонд что ли, чтобы разное гадье кормить?! Да на нож его, глянь, он «терпила» голимый, а «бродягу» из себя корчит, с «Женьком» на пару весь общак у «лианозовских» проколол, крыса пиканосая…

– Справедливо, Васянь, справедливо, но общак «лианозовских» – это дело «лианозовских», а у них там после сегодняшнего кипишь и дербан (волнение и суета с дележкой). Артур этот – в натуре «порожняк», но кто знает…, прикинь на терках руку жмет, а другой из кармана в карман валыну перекладывает, со мной бы такое сделал, в «бороду пропилил»[40] бы…, но с «жульем»,[41] типа, на коротке, а «Иванычу» на него вооще по…, типа «ваши терки – вы и трите». Тихорнись малеха пока, хазы кнокай,[42] а ко времени и копыта подпилим и роги пообломаем. Да Серег, надо пошевелить за него на «централе», есть кто в «Бутырках»?[43]

– Конечно.

– Чешет, что на «расстрельном коридоре», на «Бутырке» три года чалился, может здесь фуфло двинул – тем и придавим…[44] А с Пашей, думаю, пока точка, «Удав» представился, «Женек» сгинул – все путем, все ровничком… Ну чо братва расход по мастям… – Усталость валила с ног, все эти массовые мероприятия «Солдат» считал вообще лишними для себя, и всегда пытался избегать их. Сейчас, при первой возможности, он было схватил «мобилу», рассчитывая раствориться под шумок… Да куда там, «Гриня» окликнул и кратенько объяснив, что Алексея ждет «Сильвестр», и нужно дождавшись «Культика», ехать с ним к «Иванычу».

Избежать этого, как прежде не получалось, осталось только принять неизбежность, но постараться, что бы произошло это самым приятным и полезным образом. А вообще-то, на одни сутки все это было через чур! А все, что было «через чур» находилось в компетенции Милены, кому он и позвонил, на только что подаренную ей «трубу», такую маленькую – не больше ладони, серую «Моторолу» – закрывашку. Для звонка пришлось попросить Сергея по пути остановиться у телефона – автомата… – безопасность стала для «Солдата» вопросом номер один – не удобно, зато воздается сторицей…

…Услышав, ставший уже родным, женский голос, предупредил, что будет ночью, но когда не знает. Спросил что купить и получив в ответ радостный победный клич вместе с просьбой моря шампанского или ручеёк красного вин, а праздничным ужином она будет кормить его в приготовленной ванной, из своих рук, что успокаивало, умиляло и тянуло к ней еще больше – ну хоть где-то все нормально!..

* * *

Входя в ресторан «Арбатский», Алексей дал себе слово, что завтра или послезавтра перевезет Милену в только что снятую квартиру, в которую еще сам не успел перебраться, это будет ей подарком. Он нарочно искал с тремя комнатами, а не с двумя, как раньше. Место уютное, хоть и на одной из центральных трас столицы. В этом же доме размещался магазин «Мегаполис»: большой поток машин, много народа, железная дорога, в строении рядом контора «Михайлов и компания», где работал его друг детства Макс Корсаров или «Корсар», с которым их связывало не только бывшее футбольное прошлое, как и с остальными друзьями детства «Дроном», Славиком и «Рыжим», но и нынешние совместные выезды на пикники, рыбалки и охоты, которые он им изредка устраивал в недавно построенной маленькой усадебке в Калужской губернии, куда его однажды привез новый знакомый, казавшийся порядочным человеком и мировым парнем – Роман Глинский. Через него Алексей попал в узкий круг близких к главе местной администрации «Анатольевичу», а значит имел возможность делать все, что заблагорассудится, в рамках приличия, конечно, ибо другого этот человек не допускал…

Место расположения новой квартиры было еще и удобным с точки зрения и места, и собственной безопасности, и именно благодаря «железке», ведь что бы «провериться», можно было бросить машину по другую ее сторону и пройти через весь сортировочный парк, а можно припарковать машину у магазина и изображая покупателя юркнуть в арку рядом с входом – здесь как раз и подъезд, и третий этаж…

…«Культик» проводил в казино рядом с рестораном и попросил подождать… Через пол часа «Солдат», удивленный и озабоченный садился в такси, держа под мышкой пакет с деревянной коробочкой, скрывавший подаренный «Сильвестром» «Тульский Токарева», образца 1933 года. Несмотря на годы, совершенно новый и даже имеющий следы заводской смазки – бездонны склады МО. В некотором роде это можно было считать редким знаком отличия за добросовестную «службу» и, конечно, считать себя принятым в узкий круг его приближенных.

«Иваныч» Алексею понравился: ни одного лишнего слова, ни одного не нужного движения, какой-то необъяснимый, но точно не наркотический, блеск в глазах и создавшееся впечатление, что человек этот уже добрался до высот, с которыми приходится считаться всем, даже ему самому. Показалось, что он обладал тайной, к которой прикасались до него всего лишь несколько человек. Однозначно – личность, и разумеется ведущая вперед. Где он только этот «перед»?!

Он таки и сказал: «Дошедшие до конца, будут жить лучше богов!»

Алексей отказался от предложения работать с ним, и удивился этой некорректности по отношению к Грише, отговорившись, что и так выполнит любое его поручение, не противоречащее его принципам.

Возможно, в некотором роде, это была проверка, которую он прошел. Знакомство состоялось, в кармане лежал записанный номер телефона авторитета, что было увесистым аргументом во многих вопросах, и возможно одной из козырных карт в вопросе о судьбе Милены, ведь он так еще не решил его и строго – на строго запрещал ей выходить без особой надобности одной из дома, а в виде компенсации устраивал ей загородные прогулки и, конечно, брал на все мероприятия с друзьями, которые к ней прониклись теплым чувством, как к избранной им женщине.

По пути к Милене «Солдат» провалился в сон и проснулся от грохота упавшей коробки с пистолетом – хорошо водитель не видел, что выпало из нее. Собрав все причиндалы, он попросил остановить машину, как всегда минутах в пяти от дома девушки и подходя уже к подъезду, вспомнил о решении сделать предложение с переездом – это прибавило сил и прогнало сон, к тому же 20 минут «провала» сознания в такси, тоже чего-то стоило.

Дверь открыла свежо выглядевшая, несмотря на два часа ночи, Милена, она всегда таяла перед букетом роз – с вишневыми лепестками и пахнущими жизнью. Девушка сама казалась феей, то растворяющейся, то появляющейся, но всегда радующей и всегда ждущей. Присев на пуфик и сняв обувь, молодой человек попытался резко встать, но в голове помутнело, из-за резко оттока крови от мозга, страшного перенапряжения, приведших к сиюминутному сбою вестибулярного аппарата и как последствия сбившейся ориентации в пространстве – последствие более чем двухсуточного напряжения на голодный желудок и постоянный «недосып».

Осталась только фиксация памяти и возможность наблюдать за происходящим. Он упал на колени и поймал себя расплывающимся на мысли, что так наверное чувствовал себя и «Удав», когда пуля прошла на вылет через верхнюю часть головы. Алексей уже начал падать так же, как позавчера убитый – вниз лицом и подумал: «Хм, не ужели и я так же, вот бы на последок пощупать дырку в голове и понять по раневому каналу, направления выстрела… А зачем? Ааа… точно – чтобы посмотреть в глаза (почему-то представляя себя иногда убитым, он ловил себя на мысли, что хочет обязательно посмотреть в глаза убившему его)…» – на этом и очнулся, все так же стоя на коленях с опущенными безвольными руками и опираясь на испуганно стоящую… фею – «и правда оживила!». Из глазика катилась огромная слеза, нижняя губка немного дрожала, а пальцы настолько сильно вцепились в его волосы, что именно от этой боли он и пришел в себя. Тишина «разорвалась» ее шепотом:

– Лель, ты ожил?! Ты меня напугал, я так уже целую вечность стою, а ты все молчишь и стоишь, стоишь и молчишь… ты претворялся? Ты белый…, совсем…, как простыня…, ты больше не делай так, ладно… – И уже почувствовав возвращающиеся в его руки силы, начинающие обнимать ее талию, расслабилась и целуя, продолжала, еле слышно говорить, в промежутках вытирая хлынувший поток слез:

– Господи, какие холодные у тебя губы…, пойдем я тебя покормлю… Ты когда последний раз ел?… – И тут он вспомнил, что принимал последний раз пищу позавчера – батончик «Сникерса», когда лежал в ожидании «Удава», а пил…, чего-то вроде бы пил, часа за два до встречи с «Женьком». Плюс к тому, а скорее это минус, не спал полноценно больше трех суток! И все ради чего?! И это, когда все, что ему нужно находилось совсем рядом!!!

Он попросил бокал красного вина, которое купил 15 минут назад. Пока его спасительница ходила он припомнил, что и помыться у него возможности тоже не было, причем дольше, чем он не спал. Раздевшись и направившись в ванную «Лёля» столкнулся и захватил с собой растерявшуюся девушку. Уже лежа в теплой, быстро наполняющейся ванной, наслаждаясь ее прильнувшим телом, сказал ей о предложении переехать к нему.

Силы были явно не равные, а если честно, то никто и не сопротивлялся, а потому женский пол, в порыве всплеска чувств и желания, буквально изнасиловал мужской, после чего сил у обоих хватило, что бы лишь добраться до постели и моментально заснуть, даже не вытираясь.

Проснулись оба одновременно – черед полтора часа, а точнее их разбудил голод, утолив который, они возобновив сценарий, примерно тех же действий, произошедших почти два часа назад, любви и чувственности, вновь погрузились с наслаждением в царство Эроса, с вновь плавным переходом в соседнее королевство Морфея.

Так закончился этот марафон смерти, длившийся почти двух суток, успев вместить в себя события, которые у большинства людей Провидение распределяет на течение всей их жизни!.. И сколько еще их будет?

Суета

Утро следующего дня, а если быть честным, то уже день, бывший в самом разгаре, начался мощным вдохом и приятными ощущениями отдохнувших мозга и тела. Несколько секунд наслаждения давно не испытываемого – наверное последний раз в день смерти Ии, и с ней же, приятно пробежались по всему телу! Лишь только «Солдат» вспомнил это имя и все связанное с ним, а значит и с лучшими годами его жизни, прибывающие воспоминания начали накладываться мощными пластами в вперемешку с переживаниями и тяжелейшими мыслями, накопившимися в последние времена.

Крайний слой вчерашнего в памяти накрыл темной пелериной все впечатления легкости и приятности сегодняшнего пробуждения.

Узнанное вчера о подробностях самого страшного дня его жизни снова начало перевертывать конструкцию причинно-следственных связей окружающего сегодня мира. Григорий в своей статусности, выстроенной Алексеем, резко перебрался из человека, которого он, пока, вынужден был терпеть, в проявляющегося врага – человека, который возможно и стал причиной тогда произошедшего. Останавливало что либо предпринять в отношении его жизни лишь то, что именно он остановил расправу над ним и Миленой, но что-то теперь подсказывало, что им и организованную.

Вчера «Женек» успел сказать, что именно «Гриня» дал приказ «Усатому» задержать отъезд семьи Алексея в Питер, что и закончилось трагедией. Правда было якобы сказано, что пройти это должно осторожно, но как именно – это представить просто не возможно! Что значит «осторожно»?! То есть, кто-то должен подойти и запретить уезжать, и это обращаясь ко взрослым и свободным людям?! Да кто вообще что-то может запретить?!

Теперь уже «Сотому» все это казалось бредом, просто не реальным в принципе, но как-то произошедшем. Уже выходя на улицу, он никак не мог собраться, что бы прогнать от себя навязчивость противоречивости происходящего: те кто жить не имеют право – живут, а кто должен – умирают. Разумеется в число первых он справедливо зачислил и себя, правда с небольшой оговоркой – до поры до времени: еще не всех наказал, а дальше…

…По пути стояла старая церковь, почему-то потянуло войти в нее, как правильно это делать «Солдат» так и не усвоил, но его, проходящего мимо ларечка в притворе, окликнула служка и поинтересовалась не нужны ли ему свечи и объяснила, что вообще-то служба будет только вечером, на что молодой человек спросил:

– А просто постоять нельзя, знаете…, что-то на душе тяжело, прямо тьма какая-то.

– Тьма – это потому, что покаяния не имеешь. Исповедовался когда-нибудь?

– Да вроде нет…, да я даже не знаю с чего начать… Ну что, пройти то можно?

– Ну ка, подойди ка… вот тебе молитвенничек… – вот этот вот канончик прочти, авось полегчает. Только вдумывайся… и не хулиганить там! У нас протоиерей знаешь какой строгий… у-у-у… – иди, иди в уголочек встань…

– Спасибо, бабушка…

– Не спасибо – спасиБог… и тебя, милочек… Господиии!.. Какой молодой, а уже потерянный, спаси Господи, душу его грешную!.. – Последнее было сказано уже в след уходящему и расслышано мужчиной, сжимающему молитвослов, не было.

Выбрав уголок, недалеко от распятия, по совпадению (по совпадению ли) именно там, где приносят бескровные дары «за упокоение» и вставив в специальные углубления свечи, только что приобретенные и сейчас зажженные, неумело перекрестившись, подумал: «Что я делаю?!» – Алексей начал запинаясь, про себя произносить не спеша слова «Канона покаянного ко Господу нашему Иисусу Христу».

Слова читались, но не складывались в смысл и, как будто, пропадали где-то, так и не доходя до разума, мысли же текли самопроизвольно и плавно, обвиваясь вокруг образов Ии, сына, Ярославны, Ильича и почему-то Сан Саныча, того самого молодого лейтенанта. «Сотый» не мог найти успокоения, не находя его в наказании виновных, и не в любви Милены – женщины, к которой отношение свое понять пока еще не мог, но очень привязался и заботился о ней, даже больше, чем о сестре.

Он читал, и параллельно этому, перебирал в памяти все, что сделал не так или что вообще не сделал, хотя мог и должен был, где не сдержался, разозлился, кого обидел или оскорбил. Список всего этого был, каким-то нескончаемым и при каждом слове, обозначающем то, от чего совесть его восклицала самообвиняющим недовольством, а в груди все больше и больше накалялся комок, разогревая не сердце, а что-то за ним – не анатомическое, не материальное…, но он читал и читал, пока не заметил, что зациклился на каком-то странно звучащем абзаце, в конце которого была приписочка в кавычках (Дважды): «Како не имам плакотися, егда помышляю смерть, видех бо во гробе лежаща брата моего, безславна и безобразна? Что убо чаю и на что надеюся? Токмо даждь ми, Господи, прежде конца покаяние.» – Комок раскалившийся до предела, выплеснулся какими-то неконтролируемым потоком слез. Их и слезами-то назвать было нельзя – «Солдат» не мог их видеть, но явно чувствуя их солоноватый привкус, подумал: «Не кровь ли это…, Господи! Чем же я стал?!» – Ответом была раздавшаяся тишина, испугавшая каким-то вакуумом незаполненности, он огляделся – воздух казался не совсем прозрачным, но насыщенно густым.

Дом Господа не был пустым, и Алексей почувствовал, что не один…, оглянулся еще раз и вдруг, прямо в полушаге увидел стоящего батюшку, еще молодого или выглядевшего молодым, но взором явно казавшимся умудренным. Взгляд располагал к себе и к беседе:

– Человек не бывает один…, дааа, иии всегдааа, если захочет, то может почувствовать это. А у вас слезы покаяния – давно такого не видел у таких, как вы. Все мы грешны, брат мой, все, и не нам судить кто больше, а кто меньше…, дааа. А знаете у кого считается покаяние идеальным?

– Нет, батюшка… Вы извините…, я сейчас уйду…, знаю что не положено…

– Дом Божий для каждого открыт в любое время, а считать, что для покаяния нужно подбирать время удобное для кого-то вовсе – совершеннейшая глупость. Вот разбойник, распятый рядом со Христом – Господом и Спасителем нашим, не задумывался о времени раскаяния – как захотел, так и преступил, но на то была воля Божия. И его-то покаяние Святые отцы Матери-Церкви и считают идеальным. Представьте себе…, дааа…, вот так вот, всю жизнь свою зло творил, а перед самой смертью разглядел Спасителя и…, и между прочем первым в рай попал…, дааа…

– Непривычно у Вас здесь…, но как-то спокойно…, хотя я и делать-то не знаю что, и молитв не знаю… Да и вообще, честно говоря, как-то случайно… Вот мимо шел…, на душе что-то тяжко стало…

– Так-так, брат мой, случайно ничего не бывает, так же как и в церкви именно душу облегчить хочется…, дааа…

Сдается мне, что и место вы у распятия, не случайно выбрали, то есть не задумываясь…

– Ваша правда, отче… – даже не знаю…, распятие вот… и тут для свечей место…

– Таких мест в нашей церкви несколько – но именно это для поминовения усопших… дааа, знаете ли, сейчас редко родственников поминать приходят, а ведь для них каждая свечечка, каждая молитовка большое облегчение…, дааа…, и для самого пришедшего деяние большими буквами его Ангелом в книгу Жизни, записываемое…, дааа… А знаете, что даже если убийца за убиенного молится, то со временем и душа упокоившегося о своем убийце молить Господа начинает?! Они словно родственными становятся! Дааа… вот, а они-то за себя молить уже не могут… – только мы, ныне живущие. А чем заняты – одна суета, день ото дня не отличается, а проходят сутки, вспоминаешь, а оказывается и нечего припомнить-то… Вас вот как величать?

– Алексеем, отче…

– «Защитник страждущих» – стало быть. О как громко – хорошее имя, многих хороших людей, носящих такое же, знаю. А кто небесный покровитель?

– Даже… как-тооо не задумывался…

– Так то вот, чадо, так то вот… Спасаться одному негоже – все к погибели, дааа…

– Так Вы ж сказали, что Господь всегда рядом…

– Сказал и повторю…, только много ты к нему обращался-то?… Дааа… Отец ваш многим вам поможет, если вы его замечать перестанете, слушать прекратите, не поверите сказанному им о том, что помочь вам сможет, да и вовсе не попросите, а то еще хулить и ругать начнете, да и посмеиваться?! А к Господу нашему Иисусу Христу, не так ли относитесь?! Он то ждет, Он всегда рядом…, Десница Его всегда для помощи протянута, многие ли на Нее опираются…, дааа… А многие ли уповают, веря что по молитве дастся?! Вы вот случайно зашли и чудо на себе испытали, но поди и не заметили!.. – На этих словах батюшку позвали и он должен был идти, напоследок просил посетить его по возможности и напутствовал:

– Просите, просите уважаемый, только помните, что Господь дает не в ваше время, но в Свое – для вас же оно и есть более нужное, только узнаете вы об этом гораздо позже. Господь с тобой, чадо!..

Смешанные чувства, овладевшие Алексеем гнали его куда угодно, только не на встречу с «Культиком». Присев тут же, у храма, он задумался над услышанным. Действительно, слишком много совпадений: «… и свечи в нужное место, и время подходящее, и поп этот прямо в цвет…, да и с души скала упала, и мучащее перестало зудеть, многое прояснилось…, слезы еще эти – ннн-да, чуднннооо! Надо на кладбище съездить, да и действительно заходить…, а к батюшке-то и впрямь…, тяяянееет… Ох ни тем я занят…, ни тееем… Может как-то выскочить?! НЕЕЕТ! Нужно все доделать!..»

Как часто мы бываем в шаге от спасения, и кажется уже есть понимание, что именно нужно делать, но то ли кажущийся долг, то ли абсурдность открывшегося из-за не осознания сути простого, уводит нас в противоположную сторону. Именно, кажущаяся ненадежной или невероятной жизнь, проста, а привыкли мы, как раз, к усложненному, принимая мир нагромождением условностей, исключений, правил, не нужных необходимостей и всего, что с успехом составляет ежедневную суету, кажущуюся нам хорошо продуманным планом и логичной линией поведения.

Все же, как представляется – частности, в которые эта прямая зачастую утыкается, видятся нами чем угодно, и на кого же угодно и списываются, но принимаются в виде нормальных отклонений, в принципе объяснимых, и кажется решаемых, пока решаемых…, пока человек, подобно Алексею, не встает перед проблемой, которую оставшись прежним, решить сам не может, а потому вынужден делать выбор, который и оправдывает перед собой же всю свою оставшуюся жизнь…

Раздавшийся звонок телефона вернул «Солдата» на грешную землю – звонил Ананьевский, прося приехать не вечером, как договаривались, но прямо сейчас. То, что стало сегодня жизнью, продолжалось, и все дальше, и дальше отдаляло «Солдата» от нормальности ее восприятия, и от привычки видеть ее такой, какой она должна быть в действительности!

* * *

После встречи с «Культиком» Алексей торопился перевезти Милену на снятую им квартиру. Задача казалась легкой – вещей было не много, а адрес совсем близко от ее дома.

Управившись с основным, наняв «Газель», и «добив» оставшееся уже к позднему вечеру на своей машине, он вымотался как бесхозный пес в поисках съестного. Еле успев принять душ и немного разобрать перевезенное, как почти праздничный ужин был подан полуобнаженной богиней охоты, как он называл хозяйку «нового очага».

Девушка действительно без отрыва от ведения домашнего хозяйства умудрялась часа полтора – два уделять физическим нагрузкам и добилась за годы занятий, начиная буквально с детства, поразительных результатов. Хотя поразительным скорее было то, как ей удавалось подобную форму сохранять почти не выходя из дома. Когда на очередной вылазке на природу ее увидел в купальнике его друг «Доктор» – тот самый хирург разговаривающий с врачами о маме Алексея, то сразу начал уговаривать ее выступать профессионально в соревнованиях по фитнесу и все восторгался формой ее задней двуглавой мышцы бедра, как он говорил: «…такая форма – это же мечта многих не только женщин, но и мужчин в спорте».

Вообще нужно заметить, что Владимир был не столько бабник, сколько ценитель женского тела, и получал огромное удовольствия от красоты и шокирующей, но не навязывающейся пластичности, очаровавшей его спутницы, «Солдата», он даже не заметил ее увечье, и даже то, что его прикрывало.

Алексей ненамеренно пытался создать параллели с Ией, ведь и она была для него Артемидой, правда тогда все было другое, и сейчас, конечно, не могло быть по прежнему. Поначалу ему даже было больно такое сравнение, но после он привык, тем более, что для этой женщины было тяжело придумать что-то более подходящее, но если только Венеру, что казалось некорректным, не говоря уже о том, что статуи с изображением этой богини ему не очень нравились. Мало того, ему доставляло удовольствие наблюдать за ее занятиями, и не важно, в чем именно она упражняясь. В движении Милена казалась совершенством, хотя и в стационарном положении трудно было найти хотя бы один изъян.

Сегодня, после нелегкого, хотя не настолько, как вчера, трудного дня, Алексей наблюдая, за переливающейся пластичностью и грацией, овладевшей его вниманием нимфы, размышлял над тем, что эта представительница противоположного пола должна была бы достаться другому – более подходящему и более заслуживающему это. Он, конечно ценил, но не мог воздать ей должного, хотя бы потому, что не имел на обладание ею никакого права, а с сегодняшним своим положением Алексей вообще не должен был допускать рядом с собой кого либо, в ином случае обрекая человека, ставшего ему близким и дорогим, на смертельный риск.

Для поддержания хорошего настроения «Солдат» попытался рассказать хоть что-то, и случайно попал прямо в точку, интересовавшую и его подругу:

– Друг мой, а знаешь, где я сегодня был?

– Не друг, а подруга…, хотя и правда друг!.. И где же?

– Хорошо, моя обворожительная половинка, вобравшая в себя все, что мне нравится… только не егози!.. А был я сегодняяя… в церкви, что напротив. Представь себе…

– Странно, как тебя туда занесло?… Ну в смысле – здорово, даже очень – просто неожиданнооо… как-тооо…

– В том-то и дело – каким-то чудесным образом, иии… странно не это, и не то, как ко мне отнеслись, а как я к себе отнесся.

– Что именно?

– Я читал какой-то… не помню как называются, чтото там… покаянный…

– Канон?

– Угу…, хм, ну да канон. Иии даже потерялся в мыслях, а после и вовсе слезу пустил… – Она посмотрела на него внимательно, но промолчала. Он же не замечая пристального взгляда, продолжал:

– А потом, от куда не возьмись появился батюшка, такой высокий, с интересным лицом, немного монголоидного типа, но точно русский…

– Протоиерей Иоанн?

– Что?… Почему прото…, и почему Иоанн…, хотя кажется именно так его и…, ааа ты то от куда…?

– Вообще-то живу я здесь неподалеку…

– Благодарю вас мадемуазель, я заметил, просто тоже как-то неожиданно. Ты что тоже…

– Бывает даже на его службы хожу, а проповеди у него – заслушаешься… А еще…

– Только не говори какие-нибудь гадости, я все равно не поверю!

– Про него-то?! Никто и не скажет – не о чем. Он както странно угадывает, но не то, что ты от него ждешь в виде ответа, а то, что…

– И оказывается наиболее важным, причем ты это понимаешь уже после…

– А ты от куда знаешь?

– А тоже удивил? Что-то наподобие и у меня сегодня проскользнуло. Как-то вот…, он уж очень вовремя появился, и будто слушал мои мысли, ааа потом…, так говорил о том, в чем я «не в зуб ногой»…, и я не только все запомнил, но и понял. Признаться честно – я до их пор под впечатлением. Как-то все сказанное им вроде бы близкое сердцу, но какое-то непривычное и предопределяющее, будто, знаешь…, ну вот кажется, пока не взялся, никто не спросит и не накажет, но стоит только чуть этого коснуться – и то, что ты узнаешь и поймешь из «можно и нельзя» и «хорошо и плохо»…, уже не оставит без наказания…

– А может, через это и спасение?!.. – Он поднял взгляд и ему показалось, что на него смотрят два глаза, как-то внимательно, почти как Ийка когда-то, когда он касался ее отношений с церковью. Прежде чем ответить, она всегда старалась понять праздный это интерес или действительно, что-то зацепило ее Леличку и отвечать нужно серьезно и обстоятельно. Правда взгляд его покойной жены был пронизывающе глубоким и отрывался лишь когда нащупывал ответ. Милена же искала не то, на деле просто пытаясь понять этого человека, а еще точнее понять – здесь он, с ней или мысли его где-то витают, а основная жизнь проистекает в местах ей недоступных.

Но даже будучи «где-то там», Леля все равно был рядом, слушал ее, обнимал, улыбался, сопереживал, и даже, как ей казалось – любил, но именно иногда, как-то урывками, то ли когда мог себе это позволить, то ли когда могли позволить обстоятельства.

Большинство их общения он был нормальный мужик или как она говорила – «ее сбывшаяся мечта», но бывало грань нормальности, казалось, смывалась и проявлялась что-то отражающее то ли муку, то ли нечто неразрешенное и не разрешаемое, что давило до боли изнутри. В такие моменты его не становилось жалко – напротив, появлялась даже какая-то зависть к тому, как этот человек умеет все скрывать и, может быть, небольшая радость – ведь что-то глубоко запрятанное проявилось на его лице, именно потому, что он был с ней, как бы чувствуя себя возможным расслабиться хотя бы на чуть-чуть, а значит она для него чего-то да значит!

С ним она научилась понимать человеческие чувства без слов, потому что, как он говорил: «… выдавить из себя слово гораздо легче, чем сделать что-то, подтверждающее свое настоящее отношение…» – и она это без слов понимала, особенно когда он незаметно приносил охапку цветов, или один, но такой, что глаз оторвать было не возможно. Приносил и где-нибудь клал в незаметном месте, так что бы она нашла случайно, но обязательно нашла. Это вызывало восторг, и неожиданную радость от понимания того, как к тебе относятся. Сам же он с нетерпением ждал этого момента и видя восторг Милены от находки, радовался не меньше, правда сдержанно, но как всегда откровенно.

Был уже поздний вечер, день вышел снова перенапряженный, и совершенно не понятно, когда он успел купить и как незаметно завернул в ее халат, длиннющую розу с огромным бутоном, уже начинающую распускаться, и как всегда ее любимого цвета… Ей показалось, что такая красота будет лучше смотреться на фоне полностью обнаженного тела, в свою очередь покоящегося на почти черных простынях. И не ошиблась – любимый вошел в спальную комнату и…

«Гипотетика»

«Зло малое великим да не станет»

(Софокл «Идип – Царь»)

Встреча с «Культиком» была посвящена, как и было оговорено, небольшому экскурсу в истории отношений «Сильвестра» с неким Березовым, имевшим в своих активах треть советского легкого автопрома, банки и многие вспомогательные структурки. Вектор действий последнего был направлен не только на увеличение своего холдинга и прочего хозяйства, но и намечалось некоторое движение, пока слабозаметное, в сторону семьи президента, что вполне, со временем могло вознести его на вершины могущества. Сегодняшний же конфликт с «Иванычем» «весил» ровно сто миллионов и совсем не в американской валюте, которые авторитет считал своими, но кажется не совсем имел на них право. Далее следовали рассказы о нескольких встречах, с некоторыми подробностями и наконец суть – адреса, по которым этот человек появлялся.

Определенное неудобство, заключающееся в недавно состоявшемся покушении на него посредством направленного взрыва, при котором погиб водитель, что повлекло за собой усиление охраны и передвижение буквально «рысью», а соответственно и усложняло задачу многократно.

Смущало то, что этот гражданин не был похож на представителя криминальной структуры, но рассказанное о нем, представлялось еще более худшим вредом, нежели несли представители организованной преступности. Несомненно и «Седой» знал о готовящемся, и если не считал нужным что-то поправлять, значит все ложилось ровненько и в его планы.

Одно место, у какого-то малоэтажного дома с надписью «Банк…», торцом выходящего на Садовое кольцо, показалось интересным, но все равно, только для «работы» из машины. «Солдат» понимая необходимость делать срочно и аккуратно, поставил несколько условий: предупреждение о появлении клиента заранее (по возможности, конечно), что оказалось не всегда вероятным; предоставление автомобиля пригодного под эти цели, можно и старого, но надежного и желательно минивена с открывающимися окошками по бокам, именно салона; винтовку, в случае, если имеющиеся в наличии не подойдут и полное невмешательство, что выполнили частично и чуть было, именно этим «частично», не нарушили планы.

«Фольцваген Т-2» с задним расположением двигателя – не очень большой, но в хорошем состоянии, пришлось дорабатывать совсем немного, как раз с недостающим окошком. Все получилось, как нельзя лучше, правда бывшее в наличие СВД не помещалось на какието 10–15 сантиметров. Обрисовав необходимую длину и мощность патрона «Солдат» получил гражданского племянника этой снайперской винтовки – «Тигр».

Съездив в «леса» и сделав из него пару сотен выстрелов, чтобы понять плавность (хотя какая там плавность) нажатия на спусковой крючок и привыкнуть к его свободному ходу, да и вообще срастись с «машинкой». Все устраивало от точности боя, до размеров и других ТТХ, конечно, исходя из сегодняшней ситуации.

Через неделю «Сотый» начал выдвигаться на позицию, стараясь вставать на место ненадолго и мотивированно. Когда становилось известно, о появлении Березова заранее, вмешивался и Ананьевский пытаясь помочь, как координатор. Избавиться от него не получалось, а помощи особенной не было, если не считать 30 лишних секунд, на которые тот раньше замечал приезд кортежа, что особенной роли не играло. А вынужденная рация с гарнитурой для общения с ним, была лишним предметом и явным «запалом» в случае интереса органов, но…

Уже дважды они наблюдали прибытие бизнесмена и оба раза, не то чтобы, выстрелить или прицелиться, но даже разглядеть этого человека с его небольшим ростом среди окружавшей его и быстро передвигающейся охраной, было невозможно.

Алексей уже было задумался, а не поменять ли место, хотя вряд ли оно могло быть выгоднее: здесь и «отход» попроще и движение автотранспорта насыщеннее. А в случае невозможности уйти на автомобиле, в его распоряжении был «отход» пешим – просто великолепен: людская толпа и метро рядом.

Но ведь на то и интуиция, что бы к ней прислушиваться, а она подсказывала, что ждать нужно именно здесь. В очередной раз заранее предупрежденный о появлении клиента «чистильщик», «выставился» на привычной точке, ни что не предвещало чего-то неожиданного. Вчера вновь расстреляв еще сотню дорогостоящий боеприпасов, потратив на них приличную сумму – всяк пригодится: и навык оттачивается и уверенность укрепляется, а за одно и некоторые эксперименты пользу приносят.

Узнав степень защиты автомобиля на котором передвигался интересующий человек и по случаю достав боковую стойку от кузова подобного же, к одной стороне которой примыкало лобовое стекло, а к другой, при закрывании подходила вплотную дверь. Он попробовал выстрелом ее на прочность и оказалось, что даже не бронебойная пуля пробивает на сквозь этот компонент. Если его не ввели в заблуждение и бронирование салона не образовывало полностью «живую капсулу»,[45] то эта стойка действительно слабое место. Как этим воспользоваться – пока не ясно, но иметь в виду необходимо и прежде всего при разворотах, и поворотах, везущего «клиента», броневика.

В этот раз Алексей припарковался первым. «Культик» подъехал через четверть часа, дал по рации о себе знать и эфир застыл в ожидании гостя. Что-то предвидя шестым чувством «Солдат» вынул и собрал винтовку и заранее занял позицию, вставив оружие в приготовленные крепежи собственной разработки, крепящиеся к потолку и позволяющие, в случае необходимости, менять угол атаки на 10–15 градусов, при дистанции в сто – сто пятьдесят метров бОльшего и не требовалось.

При появлении Березова необходимо было лишь приоткрыть глазок на круглом окошке, и принять удобное для выстрела положение. Все это быстро и просто: к глазку, через маленький блок крепилась леска и достаточно было легко коснуться ее кончика, как отверстие освобождалось. То же движение возвращало небольшой кружок в исходное положение, ну а для занимания позиции необходимо было просто встать, упереть одно колено в сиденье дивана, вклиниться плечом между прикладом и боковой стенкой машины иии… и начинать…, целясь, выжимая свободный ход спускового крючка…

Сергей прошипел в рацию необходимость готовности к встречи, да Алексей и сам уже видел заполонивший всю улицу кортеж и ответив через горловую гарнитуру о готовности, занял позицию. Комочек напряженности начал нагреваться внизу живота, сделав десяток коротких вдохов в наклоне, всего при двух выдохах с сопротивлением, через почти сжатый рот, с упором рук в колени, насытив тем самым легкие кислородом, «Сотый» выгнал эту напряженность к щитовидной железе и медленно, вздохнув полной грудью, начал медленно, медленно выдыхать через нос, стараясь расслабить все тело, при этом глаза были полузакрыты, а голова опущена. Почувствовав облегчение, он пристроился к «Тигру».

Оставалось дослать патрон в патронник, предварительно сняв оружие с предохранителя… Подведя правый глаз к оптическому прицелу, стрелок увидел открывающуюся дверь и уже в предвкушении появившейся возможности, начал выбирать нажатием крайней фаланги указательного пальца первые миллиметры хода спускового крючка, одновременно совмещая верх угла галочки в центре оптики с перспективным местом появления головы цели. Но через чур суетливая манера Березова двигаться сыграла роль телохранителя – непомерная дерганность управляла этим человеком и он уже высунувшись, сразу убирался обратно и делал так трижды, пока не вылетел в кучу охранников, как воздушный шарик, так и не дав шанса выстрелить в себя.

Возможность была вновь упущена, и пришлось констатировать необходимость ждать выхода. Несколько часов, прошедших в ожидании, внесли свой окрас в характеристику человека, которого Алексей ждал. Вновь и вновь прокручивая в памяти моменты выхода «мишени» из автомобиля, стараясь уцепиться за какую-нибудь мелкую подробность, предшествующую появлению хозяина всей этой кавалькады, «Солдат» не находил ничего, и был вынужден признать, что движения были хаотичными и не вызывались логичной последовательностью, скорее всего, моментально меняющими друг друга мыслями, которым тот так же быстротечно следовал.

Очень не спокойная натура из-за попытки концентрации сразу на многом, одновременно многое и сделать, а значит шансов на статику почти нет, если только…, если только не стрелять приблизительно, через другого человека или во время движения к машине не произойдет какой-нибудь форс-мажорчик, или пришедшая гениальная мысль не остановит физически ее несущее тело…

…Дверь входа открылась, выбежал какой-то человек, что-то сказал водителю – на всякий случай Алексей занял позицию… – вышел другой, осмотрел местность, что-то сказал в рацию и исчез туда же, от куда вышел. Лихорадочные мысли в голове Алексея, именно лихорадочные, а не лихорадочно бегущие, ложились на основное. Смешивалось и кусками проявлялось недавно испытанное в церкви, даже вспомнились те строки из канона, на которых он тогда зациклился, за них цеплялись всплывшие в памяти радостные всплески Милены после переезда к нему и ее неожиданная просьба «сделать ей ребеночка»! Она не была глупой, и он не мог видеться ей бессердечным – о причинах этого нужно подумать… Тут же пронеслись последние разговоры с Ией – сегодня они казались с каким-то налетом обреченности… Ванечкатопатун, несущийся в руки отцу, и попавшийся в сильную хватку, смеющийся от удовольствия свободного полета под самым потолком и вцепляющийся маленькими пальчиками по приземлении в шевелюру родителя…

Какое-то шевеление и одновременно шипение в гарнитуре сфокусировало внимание на происходящем через стекла прицела. Быстро вышли несколько человек – похоже охрана, за ними еще и еще и…, и вдруг, не так ерзая по ходу движения, как раньше, с телефоном, прислоненным к уху, вышел какой-то расслабленный Березов.

Рядом, в полунаклоне суетился то ли клерк, то ли лизоблюд, но явно что-то выпрашивающий или неинтересно объясняющий, делая это постоянно, пересекая предполагаемую траекторию полета пули. Палец уже почти выжал свободный ход спуска и подошел к критической точки, как вдруг бизнесмен исчез наклонившись к открытой дверце – видимое левым, тоже открытым глазом стрелка, говорило, что уже поздно.

Если бы не мельтешащий проситель – все было бы уже сделано… Вдруг Березов выскочил из автомобиля, как прежде и кому-то махнул, снова попав под речи просителя и в перекрестие снайперской оптики. Палец опять двинулся и Алексей четко решил, что будет стрелять, даже если это придется сделать через чье-то тело. Рядом появился некто, кого жестом подзывал бизнесмен, и как-то не удачно опять же заслонил своего хозяина…, палец по-прежнему продолжал плавное, но уверенное движение. Очертания облысевшей головы замечательно угадывались, за двумя другими…, осталось чуть – малюсенькое движение, которое и не почувствуешь на ощупь…, но «Сотый» чего-то ждал…

В дико напряженной концентрации движения людей виделись чуть замедленными и ему верилось, что он мог предупреждать их, реагируя на начало и рассчитав их окончание, совмещал с линией полета маленького снаряда и… голова просителя уже отходила чуть в сторону, а у подозванного человека она начала отклоняться назад, правда так и не открыв прямую видимость, но зато позволив выпущенной пули провести свою траекторию, через челюсть второго. Далее по касательной, лишь задев черепную коробку первого, назойливо пристававшего, оторвав ему часть уха, влепиться аккурат в лоб Березова, проделав в ней чуть продолговатое отверстие, своим металлическим немного развернутым положением корпуса, от соприкосновения и рикошета с чужими телами. Далее, разворотив верхнюю часть мозга и вылетая, уже потеряв инерцию, а потому и вынося большой кусок кости и кожи из верхней части затылка, строго по центру.

Среагировавшая охрана, увидела троих падающих людей, один из которых делал это оторвавшись слегка от асфальта и уже не контролируя себя. Голова его, несколько не естественно, запрокинутая назад, потеряла свою форму из-за заляпанности лица чужой кровью раненного в челюсть и выплескивающейся своей, окрашивающую заднюю часть головы. Телефон летел рядом и казалось, выроненный из моментально разомкнутой кисти, с удивлением «наблюдал» за очень быстрыми изменениями, происходящими с его хозяином.

Если присмотреться на упавшее тело, то оно могло показаться чуть вытянувшимся, но это не вызывало удивления в сравнении с тем, что правый глаз оказался выбитым, несмотря на то, что пуля прошла на вылет через лоб – кость от челюсти другого раненного нанесла это увечье, которое в принципе особого значения, для уже погибшего, не имела…

В гарнитуру несся трехэтажный мат, закончившийся резким перепадом на спокойный тон:

– …ну значит так и надо! Красавец «Солдат» – уходим… Давай ты первый, подстрахую… – Но Алексей не спешил и просил подождать, хотя бы пять минут, иначе его отъезд могут воспринять, как бегство и возможно будет погоня. Он более чем был уверен, что из-за расположений строений не возможно будет на звук отраженного от них эха определить место положения стрелка, к тому же привычка ждать нападения снайпера сверху, заставляла очевидцев трагедии таращиться на верх…

…Быстро убирая в огромную люстру освещения в потолке минивена, сделанную на заказ, разобранный «Тигр», «Сотый» не отрываясь смотрел на происходящее на месте преступления. Охрана разбежалась и попряталась, сидящий на земле, в неудобной позе, человек с развороченной челюстью, но зато живой, смотрел на лежащих рядом второго, с непонятно чем, вместо головы, явно находясь в шоковом состоянии.

Третий, раненный в голову лежал контуженным без сознания и явно нуждался в срочной медицинской помощи. Все вокруг них застыло на минуту, точно так же резко, как и закружилось и завертелось через 60 секунд. Тело Березова подхватили, быстро забросили в лимузин. Площадка перед банком мгновенно отчистилась. Из зданий выходили люди, толпились, скучивались, обращаясь друг к другу с заведомо безответными вопросами: «А что случилось?»; «А вызвали ли милицию и врачей?»; «А этим кто-нибудь может помочь?»; «Куда милиция смотрит?»;

«А сколько он украл?»; «А сколько человек убили?» и так далее.

«Скорая» прилетела почти через 40 минут, когда остальных раненых кто-то уже увез в больницу. К моменту подъезда милиции от «Культика» и «Сотого» след простыл.

Расчетливый «Сильветр» незадолго до этого дня заключил вынужденный мир, и попросил Ананьевского ускорить это мероприятие – не собираясь прощать подобного, к тому же это был не единственный камень преткновения в отношениях между ним и Березовым!

Немного поразмыслив, «Иваныч» пришел к логичной мысли, что он в принципе в случившемся будет совершенно ни при чем, и не один здравомыслящий человек на него не подумает, к тому же договаривался он и мирился, разговаривая с бизнесменом из одного из «лубянских» кабинетов, соответственно, в присутствии тех людей в погонах с синими просветами, что были заинтересованы в мире между двумя, набиравшими силу монстрами.

Наш «герой» получил благодарность, денежное вознаграждение, разрешение покинуть на две недели Родину и направиться в какую-нибудь теплую страну. Разумеется он не стал упираться, а захватив с собой Милену, рванул за кордон по поддельным документам, и через три дня уже грелся на пляжах Турции в Фетхие. Почему именно там? Да потому что все остальные предпочитали другие места, и в этой стране он вряд ли с кем-то мог встретиться.

Белое и черное

«Мы живем в мире чудес и безобразий, не замечая первого и увлекаясь вторым»

(из тюремного дневника автора)

Есть ли смысл перечислять и описывать все приятное из обрушившегося на эту пару, когда каждый читающий переживал подобное и, если не то же самое, то весьма близкое хоть раз в жизни. Для обоих это решение было неожиданным и не совсем логичным, если подойти с точки зрения безопасности. Но как известно все чувства со временем притупляются и обосновать, отталкиваясь от них, свою мотивацию все труднее и труднее.

В этом отношении «Солдат» был непонятным исключением, но что-то необъяснимое тянуло на эту поездку. К голосу интуиции он прислушивался и уважал его не меньше выводов разума: первая именно подталкивала к желаемому обоими молодыми людьми – вояжу, второй же был совсем не против.

Милена услышав просьбу дать свой заграничный паспорт, поначалу не поверила своим ушам, а после никак не могла избавиться от мысли, что это не шутка.

На самом деле нелегко понять женщину, а женщину далеко не глупую, образованную, красивую и до сих пор, очаровывающую мужчин, несмотря на увечье, наложившее неисправимый отпечаток, а скорее неизлечимую рану, и вовсе понять невозможно.

В нашем случае все достоинства ни причем, но вот появившийся физический недостаток гнал ее к поступку, результат которого касался обоих, и разумеется, принимать решение необходимо было тоже вдвоем. Но все, что Богом не делается – все к лучшему!

Уютные, фешенебельные номера, вид на море, отдельные домики, а значит и некоторая обособленность и уединенность, наконец само море и постоянное нахождение молодых людей вместе, подогреваемое ничего не деланием – все это подчеркивало их чувственное отношение друг к другу, а сильные и здоровые тела дополняли положение нормальным желанием друг друга, как у женщины к мужчине, так и наоборот. Мест, где можно было насладиться уединением хватало и все что им иногда мешало – это периодически посещающее их сожаление о кончающемся «отпуске».

Давняя мечта Милены – ребенок, могла воплотиться своим началом прямо здесь, на песках этого, насыщенного историей, моря. И как ей казалось – не может дитя, зачатое в таком месте и на таком всплеске эмоций, быть несчастливым.

Примерно месяц назад ее возлюбленный мельком затронул тему какой-то необходимой для него поездки за рубеж на довольно продолжительное время, чуть ли не на пол года (причиной было получение греческого гражданства, о котором Милене знать было ни к чему, пока во всяком случае), поначалу это опечалило ее, но теперь, понимая что забеременела и подсчитав время примерного его отъезда и возвращения, смогла предположить, что до времени предполагаемого отлета, ее положение будет хоть и на грани обнаружения, но не очевидно, а по возвращению Лёли, ребенок успеет родиться и возможно она частично сможет восстановиться.

В любом случае девушка решила рискнуть и причин здесь было масса: от его генов, которые, глядя на него, она считала идеальными, до возраста и чувств, в конце концов!

Почему бы не сказать ему? Да очень просто – любимый опасался обзаводиться семьей, по причине раны нанесенной гибелью Ии и сына, и она хорошо это понимала, как женщина прозорливая и опытная. Должно было пройти много времени и не факт, что этот маленький его изъянчик пройдет, а ведь время не ждет. И потом, она понимает – скорее всего он единственный, кто обратил на нее внимание и то, может быть, из-за вместе перенесенной трагедии – так ей казалось, и кто знает, права она или нет – ведь только время все расставляет на свои места…

…По появлению ребенка на свет, Милена собиралась побыть с ним до возвращения возлюбленного, а затем отвезти, как это водится у современной молодежи, их чадо родной тетушке, души в ней не чаявшей. Денег хватит в любом случае – из тех отложенных, что были накоплены у нее и тех, что постоянно, как-то не считая, давал бедующий отец. Получалось неплохая сумма. Сама же тетушка, хоть и не была скаредной, но жутко экономной, и сама работая в каком-то «совместном» предприятии, получала достаточно, поэтому финансовая сторона вопросов не вызывала.

В размышлениях о том, правильно ли она поступает по отношении к «Лёли», однозначного ответа у нее не было, ведь положение, в котором она находилась, было действительно двояким. Первый раз на ее «пробный шар», Алексей даже не ответил, наоборот молчал весь вечер, второго раза она просто опасалась, боясь показаться навязчивой. Если же со временем их отношения обретут иной статус, при котором появление ребенка будет желательным, тайна раскроется.

Какой будет его реакция не известно, но всегда можно «потрудиться» еще над одним чадом, в любом случае мужчинам это проще, а со временем, конечно, все образумится – все же своя кровь, а потом, зная своего Лёличку, она была уверена – проблем не будет. Но сейчас все выглядело иначе, а потому пусть будет тайна…

Алексей в свою очередь прекрасно понимал, что его женщина часто думает о ребенке, но не мог же он ей объяснить, что с его родом занятий не то, что ребенок не возможен, но и сама жена – опасность и слабость непозволительная.

По придуманной легенде, специально для нее, он работал наемным инспектором ЧОПов – профессия довольно редкая и заключалась в проверке их работоспособности и профессиональности кадров. То есть ее молодой человек был специалистом по созданию экстремальных ситуаций, причем близких к настоящим, для охраны всяческих объектов, телохранителей и применяемой ими спецтехники.

Разумеется Милена о подобной профессии никогда не слышала, но все звучало очень правдоподобно, а появляющиеся иногда приборчики, куча прослушиваемых им маленьких кассет и заполняемых после этого тетрадок, создавали вокруг него ореол человека, обладающего специальными навыками, чуть ли не спецагента, ну ни как не бандита и уж тем более не того, кем он был на самом деле. Правда на случайно обнаруженные у него, почему-то, сразу два огромных пистолета, он спокойно объяснил: «Один для тренировки, другой служебный, со специальными резиновыми пулями. А «флажки» предохранителей на разных сторонах, чтобы можно было тренироваться стрелять и с правой, и с левой руки.» – что тоже показалось логичным.

Честно говоря, закрадывались у нее некоторые подозрения, уж больно ловко и даже, наверное любовно, он обращался с этими железяками, ну а если уж разговор заходил об оружии вообще, то время можно было считать для женщины потерянным. Но заметив, он перестал когда либо касаться этой темы.

Но подозрения – подозрениями, а все о чем она могла пофантазировать, так это о борьбе с какими-нибудь мерзавцами типа тех, кто тогда распял его и чуть не убил ее. Между прочем их гибель она записала на его счет и искренне думала о содеянном, как о настоящем мужском поступке. В прямую же он этого никогда не касался, а она никогда не спрашивала.

Итак, в Москву молодая пара возвращалась уже не столько в вдвоем, но почти в втроем, ведь не только ктото уже начал формироваться в материнской утробе, но и к этому «кому-то» уже была присовокуплена душа, а значит уже полная человеческая единица, о которой правда так многие не думают.

Для Алексея Милена была почти идеалом женщины, правда из живущих, по понятным причинам. Но если Ию он любил, не представляя другого к ней своего отношения, то испытываемое к девушке, готовящейся стать от него матерью, что пока для него было тайной и не проявлялось в виде явной формулировки, возможно изза опасения ошибиться, было похоже на сильную привязанность, вытекшую из сопереживания и дружбы, пока не оформившуюся во что-то более мощное. Однозначно сравнивать два разных отношения к двум представительницам «слабого» пола было не возможно. Скажи ему сейчас, что карьере «чистильщика» конец и он свободен, наверняка через пол года – год «Солдат» предложил бы «руку и сердце», хотя кто знает, одно точно – задумался бы…, и задумался серьезно!..

* * *

…По возвращении Алексея с нетерпением ждал Григорий и несколько «работ», которые, как всегда нужно было сделать еще вчера. Отдых лишь чуть развеял и совсем не отвлек от тяжких мыслей, к тому же мужчиной, которого он ранил по касательной, правда ранение было не тяжелым, оказался действительно просителем, а еще точнее директором «загибающегося» детского дома для детей с умственными отклонениями.

Не известно получил бы он от Березова хоть копейку или нет, но точно, что стрелок лишил его этой возможности и оставил на время лечения и реабилитации детей без заботливого…, вроде бы заботливого, чиновника. Правда, через год с небольшим, совершенно случайно «Сотый» узнал из новостей, что раненный попался на какой-то махинации, связанной именно со средствами, выделенными одним из меценатов для этого детского учреждения.

Но почему-то легче не стало, так же как и от понимания того, что сумма, которую он послал на счет этого детского дома, скорее всего тоже сгинула в кармане доброго дяди – недобитка.

Григорий до сих пор находился в эйфории от манеры исполнения этого преступления и собирал лавры падавшие на него при каждой встречи с «Сильвестром» и его близкими. На радостях «Гриня» подарил Алексею подборку статей освещающих исполненное последним, с собственноручными резюме, что наверное должно было выглядеть помпезным знаком отличия, и добавил от себя же, правда лежащий в пластиковой коробке, австрийского производства «Глок 19». Это было уже интереснее, но правда говорило о том, что Барятинский испытывал некоторую ревность и пытался превознестись крутизной подарка над «Иванычем».

Это совсем не зацепило, мало того сыграло скорее негативную роль, особенно памятуя об узнанной от «Женька» информации. Унося подарки, первый из которых он сожжет через несколько месяцев, случайно обнаружив их при очередном переезде, а второй…, а у второго своя история, которая так и останется нам неизвестной.

Так вот покидая квартиру «Северного», получив и подарки и новую задачу, он пришел к выводу, что ее необходимо обсудить с «Седым», так как она не укладывалась в голове и прежде всего из-за просьбы «валить всех, кто будет на встрече». По словам «Грини» – «так будет проще потом решать вопросы».

Правда душу сверлил и еще один вопрос – причина гибель семьи. Теперь было ясно, что остался буквально шаг до разгадки, хотя и так все было почти очевидно. Алексей чувствовал необходимость переговорить с Григорием один – на один так, что бы рядом никого не было, ведь этот разговор может закончиться чем угодно. И именно это его сейчас заботило более всего.

Появилось мнение, преследующее его, при чем с каждым разом все более и более, обоснованное и заключающееся в укрепляющейся уверенности в виновности «главшпана». Скорее всего так оно и есть! Мучительные мысли окончились одной, и как показалось, очень удачной, а именно – задать этот вопрос «Седому». И сделает он это буквально завтра, так как сегодня условно сообщил о ее необходимости…

…«Покупатель» – «Седой» (Алексею больше нравилось первое – и появилось раньше, и к истине было ближе) обосновался в самой дальней комнатке, используемой обычно для обслуживания четырех персон и имеющей отдельный выход, предназначение которого, пока было не известно. Мужчина был чем-то явно озабочен, но старался скрыть это под маской неважного самочувствия. Пять минут беседа, начавшаяся с гибели Березова, имела подтекст сожаления им о его преждевременной кончине и еще большего разочарования попытки выхода бизнесмена из под контроля и желания стать фигурой самостоятельной, хотя каждому понятно, что желание подняться на очередную ступень по пути к власти сопряжена с массой обязанностей, невыполнение которых обычно чревато… Чем? Ну по-разному бывает, в этом случае так… А здесь еще удачно подвернулись несколько конфликтов, в том числе и с «Сильвестром», который правда успел уйти из под подозрений, мало того и свою карту разыграть умудрился. На вопрос «Сотого»:

– Неужели гибнут только не нужные и вышедшие из под контроля?… – Он услышал, будто заготовленный ранее, ответ:

– Ну во-первых не всегда гибнут, иногда…, хм…, и «садятся». А во-вторых – разве ты знаешь другие варианты?… – Немного поразмыслив, более молодой собеседник пришел к выводу, что имея, пусть, и небольшую информацию, опровергнуть только что услышанное не может, и даже скорее наоборот – похоже это так и есть.

Откушав один «капучино» и одно «Терамису», «Седой», посмотрев вопросительно, поинтересовался:

– Ну-с, Алексей, что же все таки на сегодняшний день вынудило тебя к встречи? На сколько я знаю, вокруг тебя тишь и благодать…

– Да в сущности пока три вопроса. На первый я уже получил ответ – то есть, если нет специальных указаний на встречу, то задачу, поставленную Барятинским или «Культиком» стараться выполнять однозначно.

– Нуууу… почти так. Но если есть сомнения, то их лучше развеять… – Произнесено это было с интонацией, подчеркивающей, что происходящее, а так же исходящее от этих двух людей уже одобрено, и им в виде разработанных планов с «небес» «спущено»… Алексей продолжил:

– Второе – как раз о сомнениях. Что вы скажите о «Шерхане» и…, иии о том, что «вместе с ним нужно валить всех», кто там будет.

– Не то что бы ты меня озадачил…, нооо начну с конца. Валить, то есть ликвидировать всех не нужно никогда…, даже тогда, когда это надобно… – На этом он немного задумался, еле слышно напевая строчки из гимна СССР, и через пару минут, глядя сквозь переносицу «Сотого» произнес:

– Аааа «Шерхан»…, а кто сказал, что он в колоде лишний?… – Странная перемена скорее произошла не из-за неосведомленности, а в виду услышанного нюанса «валить всех», из чего стало понятно, что кто-то пытается воспользовавшись ситуацией, убрать мешавших именно ему…, а вот кому? Это многое меняло, к тому же, если учитывать работу «Грини» еще на одну структурку, задачи с которой явно расходились в этом вопросе, векторы кажется начали меняться… «Солдату» показалось не лишним пояснить свою точку зрения, а за одно и опасения:

– Впервые я услышал от «Грини», а дует ветерок от «Иваныча», хотя кто знает… – может и не дует, а и его обдувает… Вам виднее, а мне не хотелось бы в «жир ногам въехать»! Ведь первым крайним, как не крути, мне быть!

– Разумно, разумно…, уууу-гу, а главное интуиция у тебя пугающая. У отца твоего, говорят, такая же…

– Не мне судить…, иии даже не мне спрашивать…, аааа кто говорит?…

– Да так…, сослуживец его один, ооочень хорошо отзывается… Так…, так, тааак… дайка мне один день… Наши за ним по следам «ходят» – лапа в лапу…, и врагов у него…, брата вот его недавно, «Культик» замечательный, между прочем того… Но это-то не лишнее было… – ослабить никогдааа не лишнее…, да и больно там много, из того, что не должно быть… Значит так, послезавтра в ресторане твоего друга, я тебе точно скажу что делать… Ты говорил три вопроса. И какой же следующий?

– Семья.

– Что семья?

– Вы обещали узнать некоторые подробности о том дне…, я конечно, со временем и сам узнаю…, вообщем-то… – «Гриня» меня интересует. Шепнул мне тут… одииин… навечно замолчавший…

– Алексей…, Алексей Львович…, я вот за тобой посматриваю уже не первый год, и сейчас смело могу констатировать, что в твоей голове, далеко не глупой, уже все разложено по полочкам, а мне ты это говоришь, чтобы узнать насколько потеря для нас этого человека, Барятинского я имею в виду, желательна или наоборот. Я тоже не очень глуп, а потому лгать тебе не собираюсь. Дикая самоуверенность ведет этого человека не совсем, для нас, в нужную сторону, мы постараемся его притормозить… своими методами…, пока так… – для тебя он неприкосновенен…

– Прошу прощения, пусть все «так». Но если бы не он, у них…, у моей семьи…, были бы шансы не попасть под «Усатого»?!.. – Сказанное задело «Седого». Не то чтобы это был бунт, хотя выражение чувств им явно не приветствовалось, а тем более их наложение на работу, но показавшаяся прозвучавшей нотка, позволила предположить возможность самостоятельно принятого решения на устранение Алексеем нужного пока «Северного», что было недопустимо и никак не входило в планы, а скорее наоборот – могло пагубно отразиться на их воплощении. Поэтому он постарался заговорить именно о раскрытом виновнике произошедшего тогда, одновременно радуясь отсутствию своего имени в «черных списках» своего подопечного, и не столько из-за страха, сколько в виду своего, чуть ли не отеческого, отношения к «старлею»:

– «Усатый» – его человек и не мне тебе это объяснять. Ты, друг мой, мне тоже нужен был и тебя я «пас» еще от первой встречи твоей с другом твоего командира, сразу после твоей демобилизации. Вина моя в том, что я упустил тебя из ЦДТ…, то есть, скорее она не столько моя, сколькооо…, другими словами тебя и направили туда специально, а этот… Левон все испортил, за то и пострадал…

– В каком смысле – «пострадал»?

– В привычном для тебя. Один «добрый» человек, за его ненужностью и дуростью, просверлил ему сквозное отверстие в голове… – «Нет ничего тайного, что не стало бы явным!»…

– Почему было прямо не сказать?

– Прямо? Умно, нечего сказать, а проверять тебя в «свободном плавании», как прикажешь? В теории часто не получается… Судьба, конечно, тебя трепанула, и именно тогда, когда я наиболее был удален. Ты долго ждал, я могу настоять или даже приказать, но в этой ситуации я просто прошу: подожди… Скоро все проявится. Нам нельзя совершить оплошность с «Шерханом» – важная фигура, ни незаменимая, конечно, но достаточно важная. Все личное после…, иии я хочу услышать, что так и будет.

– Так и будет…

Через день встреча состоялась лишь к вечеру. Задача поставленная «Седым» скорее оказалась из разряда фантастики, чем реализма и заключалась в следующем: работать по «Шерхану» нужно качественно и четко, но он должен остаться живым и здоровым, окружающие его не важны – этих можно убирать хоть всех, кто бы там не оказался…

…Через несколько дней Григорий при личной встрече дал указание приготовить винтовку для стрельбы примерно со ста – ста пятидесяти метров и быть готовым…, но вот к чему – не сказал! Понять было не просто, поскольку работа сразу велась по нескольким персонам…

Алексей, предполагая что подготовка касается именно человека, о котором шел разговор с «Седым», выбрал мелкокалиберный «Аншутц» с интегрированным глушителем и четырехкратной оптикой. Пули из нее ложились на этом расстоянии в пятачок, а при увеличении расстояния еще на 20 и более метров, буквально рассыпались по мишени, из-за потери пулей инерции. В крайнем случае он сможет сослаться на неправильный выбор, ведь если выстрел направить на предельной дистанции, то есть на излете попадая точно в цель, то ранения окажутся легкими и пули вынут буквально пинцетом с глубины в сантиметр, максимум – два. Могучее тело «Шерхана» обладало большим запасом толщины мышечной массы и жировой прослойки, но это было слабым успокоением. Если дистанция окажется 100 и менее, то как увильнуть, сегодня совершенно не понятно и придется ориентироваться на местности.

Прошло две недели и Алексей уже начал подумывать, что необходимость делать задуманное отпала, но поздний звонок Барятинского ориентировал его на завтрашнее утро. Было сказано буквально следующее:

– Леш, то что я просил, готово?

– Разумеется «Гринь».

– Хорошо, братух, не подведи меня завтра – подъезжай к 9.00. на Красную Пресню, там тебя найдут «Культик» и «Ося», покажешь им что ты приготовил, а дальше – что они скажут. Думаю просто хотят показать свою значимость – короче там увидишь. На всякий случай даю тебе «Пол порции» с машиной, располагай им как хочешь. Удачи братулец… если что, ну там какие непонятки, я на связи… Давай…, не лажанись… – Алексею не совсем было ясно зачем что-то проверять, ну раз надо, значит надо.

Винтовку целиком упаковать в заранее приготовленный синтезатор не получилось и пришлось отпиливать приклад, заменив его раздвижным из углепластика. Казалось бы утро, не предвещавшее ничего серьезного, с каждой минутой подгоняемое и предчувствием, и событиями становилось все более угрожающим. Одеваясь и готовясь к встрече, Алексей немного подумав, решил все же хотя бы наклеить бороду и взять сменную одежду, а за одно и машину оставить квартала за три, прибыв к указанному месту, воспользовавшись услугами Гришиного водителя и его автомобилем.

Как оказалось, все приготовления были не зря, так же как и предварительная встреча с «Седым».

Показывать самому ничего не потребовалось, зато показали ему… – заранее снятую квартиру и сектор обстрела, угол которого был крайне неудобен – пришлось бы высовываться для произведения выстрела из окна не говоря уже об отходе, через всего один имеющийся в доме подъезд, находящийся не дальше 50 метров от места обстрела – каким бы прытким не был «Сотый», но выходить прямо на тех, в кого только что стрелял…, ну просто верх неосторожности.

Точка на чердаке того же дома оказалась еще неудобнее и по тем же самым причинам.

Поиск места моментально взвалили на него самого, предупредив, что времени осталось не больше трех часов. Ему повезло, но не совсем – точку для стрельбы он нашел и даже очень подходящую, но от расположения позиции, до предполагаемого места появления цели расстояние было ровно сто метров, а значит, чтобы оставить человека в живых придется изворачиваться…, и пока совершенно не понятно как!

Все приготовив, и прежде всего пути отхода, введя в заблуждение всех разными вариантами, в том числе и водителя «Грини», Алексей занял исходное положение, тем более, что человек, в которого он должен был стрелять уже приехал и был показан «чистильщику». Крупный кавказец в окружении таких же здоровых и крепких мужчин – хорошие мишени, промазать трудно.

Путь же к исполнению задачи поставленной «Покупателем», случайно указал Ананьевский, настояв на том, что стрелять необходимо в область «солнечного сплетения». И еще было сказано, точнее повторено:

– Валить всех!.. – Пока не зная как, но Алексей предчувствовал, что все получится, конечно, жертв избежать не выйдет, ведь все прекрасно знают, как он стреляет и в промах никто не поверит. Но он уже и не собирался мазать, а жалеть, как его уверили, бандюганов, выбравших свою стезю, смысла не было, ведь в этом отношении выбор сделан и им самим, и давно…, хотя с другой стороны – а кто смеет утверждать, что среди них одни нелюди?

…«Шерхан» должен был выйти приблизительно через два часа отсчитывая от момента приезда. Оставалось минут пятнадцать, напряжение росло и в самый раз было приступить к дыхательной гимнастике, призванной насытить кислородом организм и немного расслабить тело, и нервы, а заодно и на чем-нибудь сконцентрироваться, что бы затем отстраненно перенести это на появившиеся цели.

Подогнув ноги под себя, усевшись на пятки, заранее вынув и положив перед собой маленький семизарядный «Вальтер ППК» 7,65 мм, с накрученным глушителем, о наличии которого у него никто и не знал, «Сотый» мысленно растворив все мышцы в воздухе задышал под счет: шесть счетов вдох, четыре задержка, шесть выдох, четыре задержка. Через две минуты промежутки увеличились на две единицы и казалось, что ощущается колыхание бродившего по чердаку легкого сквозняка, каждое шевеление было слышно и не только происходившее на улице, но казалось и в квартирах.

Судя по шуму кто-то вызвал лифт…, потом поднялся на нем на последний этаж и явно вышел, направляясь на чердак…, но пока это не важно… Отчетливо слышались приближающиеся шаги, но мысли «Солдата» была не здесь… Чердак имел форму буквы «П» и когда песок по полу начал скрести уже после поворота к его позиции, а медленные и осторожные шаги уже явно приближали опасность, его тело обрело подвижность и мозг единственную мысль – «оборона».

В темноте не было видно ни знакомого силуэта ни, тем более лица. Оставшиеся пятнадцать метров и крадущаяся манера приближения не оставила выбора… Мягко перекатившись через левый бок, в сторону, где было свободное место и сразу же разворачиваясь, перекатившись обратно, вместе с движениями всего тела снимая большим пальцем правой руки с предохранителя пистолет, досылая патрон в патронник другой, и выводя ствол на линию прицеливания, одновременно быстро, но плавно выжил спуск.

В момент, когда выходящий на свет человек совместился с траекторией полета пули, прозвучали два звука, не похожих на выстрелы, тело упало и…, упало таким образом, что лицо оказалось не только смотрящим в верх, но и хорошо освященным в луче света проникающим в слуховое окно, которое Алексей собирался использовать, как бойницу.

Застреленным оказался какой-то новенький из «одинцовских», бывший сегодня рядом с «Осей», к тому же переметнувшийся, толи из «курганских», толи из «измайловских», но думать об этом было поздно…

Подтащив убитого (и что ему тут было нужно – не понятно) ближе к винтовке, предполагая с ним сделать тоже, что и с Пашей, после выстрелов по «Удаву», а сейчас с бешенным сердцебиение устраиваясь у «бойницы» и уже видя начинавшуюся суету, «Сотый» постарался привести свои нервы и дыхание в порядок, и совсем не для точности выстрела – не та дистанция для беспокойства, но для быстроты и точности мысли. Кислорода не хватало, зато адреналина хоть отбавляй, его и нужно было «разбавить»! Двери бани, а это были именно «Краснопресненские бани», открылись и высыпала кучка из нескольких человек. «Шерхан» выделялся бежевым длинным кашемировым пальто, надетом на мощное тело, и лысеющей головой. Времени на обдумывании остались секунды, срежисировать что либо не в его власти и он решил начать с того, что имел, а именно с настойчивого указания «Культика» стрелять в область подвздошной артерии. Совершенно точно, что место, где она подходит к сердцу и чуть ниже, защищено и мощным хрящом и мышцами и в добавок тканью пальто, что в купе с дистанцией и слабым патроном даст гарантию всего лишь легкого ранения, особенно, если стрелять под углом.

Сомнений не было и как только пойманный в перекрестие оптического прицела замедлил движение, палец дожал спусковой крючок и, вместе с начинающим выдохом, послышался легкий хлопок, полностью оставшийся в помещении. Тело от попадания пули вздрогнуло, его нервные окончания сообщили мозгу о какой-то проблеме, природу которой нужно было еще осознать, человек сделал еще два шага, но ни у него и, что характерно, ни у стрелка, который готов был произвести следующий выстрел, мыслей по поводу следующего движения не было никаких. Но на помощь пришла реакция организма и «Шерхан» издан крик от боли, а может от понимания, что по нему стреляли!..

…Свободный ход спуска почти выбран, а в «полной луне» прицела, кроме не очень ясно видной гримасы, не видно ничего. Оба глаза: правый через оптику, левый свободно, вперились в небольшую площадку у стоянки, время говорило и даже настаивало на продолжении, интуиция умоляла подождать – умение ждать всегда приносит плоды, так было и в этот раз. Окружавшие своего шефа бросились кто куда, разумеется наобум, не понимая от куда ведется стрельба. Все, без исключения смотрели на дом, стрелять из которого Алексей отказался – и не зря! И лишь один, еще больший по размерам, чем его друг, человек, по виду телосложения борец, с мощной шеей, без растительности на голове и мощными надбровными дугами, бросился, даже не пригибаясь, толи к оступившемуся, толи… старшему товарищу…

«…Хороший путь к смерти для настоящего мужчины…» – пронеслась мысль у «Сотого» – «…и завидный поступок…, эх жаль…, но нет другого выхода. Если бы этот человек действительно знал весь расклад…» – огромная фигура заслонила раненного, мощные руки поддержали и оба собрались попытаться уйти из под обстрела… Второй выстрел прозвучал еще более тихим хлопком, пуля прошла над самым ухом и образовав маленькое входное отверстие, прошла треть мозга и теряя инерцию, трансформировала энергию в микроразрывы тела серого вещества, моментально причиняя повреждения не совместимые с жизнью.

Миша – вроде бы так его называл «Ося», прибавляя еще что-то, показывая на группу входящую в помещение бань. Михаил сраженный в голову наповал совсем маленькой пулей, которая не смогла преодолеть и трети его головы, рухнул подкошенным на, потерявшего равновесие, «Шерхана», совершенно закрыв его жизненно важные органы, что в последствии составило стрелку полное алиби в его невиновности. Но было еще восемь патронов в двух обоймах и несколько человек, которых приказано было убивать, а в случае же не выполнения этого, а теперь еще и казуса – оставившего в живых чьего-то злейшего врага, других вариантов не оставалось!

Выбрав наиболее не прикрытого и точно упоминаемого «Культиком», как близкого кавказцу, снайпер двумя выстрелами в шею и голову «завалил» его, и посчитав дело сделанным, на «мягких лапах» покинул неприветливый чердак, разумеется заменив себя на убитого им молодого человека, собрав гильзы от своего «Вальтера», который теперь придется выбросить и тем раньше – тем лучше и покинул, ставшее опасным, место.

Уходя, он оглянулся и по охватывающей его эйфории от увиденного, по телу пробежали мурашки холодка: из темноты фигура полусидящего с винтовкой была похожа на него самого и не факт, что так не должно было произойти с ним самим после выстрела, ведь зачем-то этот человек пришел и зачем-то делал это тихо и, как оказалось, с пистолетом за поясом брюк – это он обнаружил, когда устраивал покойника у «бойницы»…

Место преступления опустело – а как Алексей мог его еще воспринимать?! Именно так сегодня – завтра его назовут по телеэкранам, если конечно, это событие посчитают достойным упоминания. Так вот, уходя, и предпринимая все, что бы не попасть ни в засаду, и по глупой случайности туда, куда не следует попадать такому как он, «Солдат» пошел не к «Пол порций», и не в сторону, где «сильвестровские» обещали для его прикрытия поставить двух автоматчиков (а для прикрытия ли), а прямехонько в обход всей этой камарильи, к своему автомобилю, по ходу движения разобрав и выбросив в разные мусорные бочки пистолет, одежду, которую поменял в подходящем для этого подъезде и снятую искусственную бороду.

Проехав недолго и проверившись, Алексей остановил машину и поставил ее на пустынной улице в прямой видимости из кафе, находящегося метрах в пятидесяти, куда и зашел, что бы отдышаться и подумать, а за одно и понять – не ищут ли его «семерку»! С собой он захватил небольшого размера «Беретту» модели М1931, спрятанную в автомагнитоле, которую положил рядом на стол – это не вызывало подозрений, ведь каждый уважающий себя водитель забирал этот предмет, покидая своего «коня».

У «Сотого» было две таких автомагнитолы «Клерион», сделанных на заказ. Один под пистолет, второй под двухсотграммовый заряд тратила с электрохимическим взрывателем и дистанционным инициатором взрывного устройства, причем эта игрушка была совершенно независима от внешнего питания, а вставленные и одна, и вторая работали, как приемники, а не магнитофоны.

Сидя в ресторанчике, вмещавшем за раз не более 15 клиентов, и заказав полноценный обед, «чистильщик», как его называл «Седой» и приучал воспринимать именно так эту работу самого носителя этого смысла, обдумывал сложившуюся ситуацию. Пока он здесь, она не так волновала, но стоило представить себя в общении с любым из персонажей, завязанных на сегодняшней трагедии и все начинало видеться в другом свете, причем более тусклом, а значит и опасном. Все усугублял застреленный молодой человек, которого он оставил на чердаке. Надо «ждать время», но хоть Алексей и умеет это делать – его просто почти не было, а оставшееся протекает сквозь пальцы, оставляя все меньше и меньше шансов, а вот на что и кому, покажет тянущаяся за этой невидимой, но всеми ощутимой субстанцией, развязка.

Итак, остается попытаться представить произошедшее с точки зрения каждого из участников сегодняшних событий…

Причины и следствия

«Видеть многое – не значит многое замечать»

(из тюремных дневников автора)

«Капучино» успел остыть и вообще – это была уже восьмая чашечка, каждая из которых отсчитывала получасовые промежутки. За эти четыре часа никто не позарился на транспортное средство Алексея, иное дело его жизнь. Три с половиной часа назад, то есть через сорок минут после последнего выстрела, «Солдат» все же позвонил Григорию и хоть не первый, но доложился со всеми подробностями. Суть подвоха была в высказанных опасениях по поводу поднявшегося на чердак «одинцовского» боевика, в неясности его намерений, да еще за минуту до появления цели (ну тут он немного сбрехнул, что казалось не только допустимым, но и необходимым, да и проверить этого никто не мог), к тому же у этого парня в руке был пистолет, а лица видно не было.

Другими словами заронив толику подозрений в тщеславную душу «Грини», заранее понимая, что шеф не станет ни с кем обсуждать, а саппелирует прямиком к «Сильвестру», тот же скорее примет именно их сторону, потому как и сам перебежчиков не любит.

То, что поставленная задача по «Шерхану» не выполнена – вина явно не стрелка, и это в последствии подтвердит наблюдатель, специально оставленный «Культиком» в снятой для стрельбы квартире. И как было сказано на разборках – остальную часть снайпер выполнил на все сто процентов. На вопрос же:

– Почему он не стал стрелять в голову?! – Алексей спокойно ответил:

– Я бы и стрелял, но мне четко ставили задачу – бить в область «солнечного сплетения». Вот ребятишки проверяли, подтверждают, что пуля легла ровно в указанное место, а дальше все просто пошло не так, как хотелось бы. Ну кто ж знал, что среди его близких есть достойные уважения люди… – вот этому здоровяку и досталось. Спросите у тех, кто видел…

– Да, пацаны, так и было. Здоровый такой… – перекрыл все что можно… В натуре…, своими глазами видел. Леха его лихо снял, подкосил что надо, тот и плюхнулся на грузина… А третьего он ваааще, красава, снял как в фильме…, ну в этом…, там еще Клинт Иствуд…, короче, я и до двух досчитать не успел… – смотрю еще один с погостом сравнялся… – Не выдержав такой тирады, вмешался «Культик»:

– Потом мы узнаем… Нас сейчас другое интересует… Ну ладно, с «солнечным сплетением» я лоханулся или Лехе надо было что-то мощнее выбирать…

– Сереж сказано было сто метров прямой видимости – для этого и «мелкашки» довольно…

– Во-первых, сейчас я договорю, а во-вторых – была бы, скажем, СВДшка, то не было бы этого второго «швили». Неее…, претензий никаких – отработал, все говорят, даже менты, высший класс! Но вот чего-то с этим «васяней», который от «курганских» переметнулся, и вроде бы проверенный был, непонятное ты намутил. «Гриня» тут предъявляет…, а чо за чо – лажа какая-то!.. – Не дослушав, в терки включился «Ося» на «ры»:

– Леха, ты какой-то, мутный, что ли, типа, не подозрительный, а… ну я все понимаю, но пацаненка то зачем вальнул, да еще к стволу притянул… не…, ну так-то все ясно, ну а так…, ну чо, не ужели не видно было! «Иваныч»…, да нас так всех по незнанке порешат. Че я теперь братве скажу!?

– А так и скажи, что не в бирюльки играем! Какого… он туда попёрся, ну вот зачем ты его туда послал, да еще за минуту до выхода этого… Вот и расскажи своим…

– «Иваныч», да я этого придурка за пол часа до этого послал – он сразу и ушел… – На что Григорий справедливо заметил:

– Ну и где же он пол часа бродил? Может куда зашел, с кем-то о чем-то перетер?!

– Так хорош рамсить!.. Всё, забыли!.. И всё было сделано профессионально, и нечего предъявлять, че-то из вас никто сам не взялся. «Солдат»-молодчага, а не «черт закатай вату», таких бы побольше! А этого добьем еще, но чуть позже, когда вернется с лечения, хотя говорят уже бегает вовсю…

…Таким образом, одним намеком на подвох, Алексей столкнул две гордыни: «Осину» и «Гринину» – разделяй и властвуй, но этот разговор состоится только поздним вечером в одном из помещений клуба «Арлекино», а сейчас мысли сбоили одна другую, почти складываясь, но после вновь разлетаясь, не находя себе скрепляющего, для полной ясности картины, фактора.

Начиная заново, по порядку, снова и снова, перебирать каждого, «Сотый» не унимался, пока наконец не пришел к удовлетворяющему выводу примерно следующим образом: «Сеедооой» – так…, этот всем будет доволен. На парня, оставшегося у винтовки ему наплевать. Скорее всего он перед «Гриней» примет мою сторону. Мало того, точно поймет мой ход мыслей и тогда, и сейчас, и обратит внимание авторитета, на то, что спускать такую «непонятку», как появление за момент до выстрела чужого человека за спиной стрелка нельзя! И не порядочно предъявлять за то, что профессионально подготовленный человек поступил практически по инструкции, во-первых убрав свидетеля, во-вторых предотвратил возможное нападение на себя, то есть продолжил операцию, когда времени особенно разбираться не было. А в третьих – упразднил возможную преграду, ведь никто так толком и не скажет, что он там делал. А раз так, то Барятинский скорее всего воспользуется всем этим, что бы поднять мой, а за одно и свой, рейтинг, уколов «Осю» его же просчетом, а это действительно просчет!

Таким образом после моего звонка шефу с подробным объяснением произошедшего, с вектором на волнение за свою безопасность, а значит и его престиж, и разговора Григория с «Седым», а он обязательно состоится, мало того – в ближайшие часы, я могу пользоваться ими обоими, как опорами! Правда «Покупатель» никогда не выйдет на «сцену», а значит фактически есть только Гриша – маловато!» – заказав следующую чашечку «Капучино» и порцию двойного зеленого чая, «Сотый» продолжил ход мысли: «Ося», без вариантов, займет позицию против меня и даже уступив, поначалу, затаит до поры до времени обиду, правда скорее виня во всплытии своего просчета не меня, а «Гриню» – как человека, который решил воспользоваться этой неудачей…

Дальше, дальше… давай, давай, давай… Как бы заронить недовольство от возможности просчитать следствием случившегося принадлежность этого убитого к «Осиной» бригаде. Это может быть очень опасным: ведь кого здесь выберут крайним пока не ясно, хотя Гриша, раз за меня впрягшись, уже не будет иметь места для маневра, а раз так, то всеми путями будет стараться придать себе вес бОльший, чем Сергей, да и масса у «медведковских» несоизмеримо больше, не зря же «Сильвестр» Тарцева с его рынками под нас поставил, пусть и с долями для тех же «одинцовских» и «ореховских».

Далее…, «Культик»!.. А что «Культик»?! Я ему явно импонирую, да и Дима «Плосконос» явно понимает выгоду моего присутствия, пусть и под «Грининой» волей. Итак, многое будет завесить от Ананьевского, и разумеется все от «Иваныча», а значит точно судьба моя сейчас в прямой зависимости от мнения этих двух людей в отношении моей работы по «Шерхану». А раз так, то здесь комар носа не подточит – все выглядит именно так, как я представил и не один человек, кроме «дорогого и любимого» в бассейн с акулами не бросит чтобы посмотреть – выживу или нет?! Хотя сделал я все именно так, как ему надо – это и есть гарантия, что Григорий им направляемый, будет упираться и ни за что не отдаст меня на «разрыв»! Да и не похоже сегодняшнее моё положение, на «разменную монету»… Ну а если что-то пойдет не так, придется стрелять…, и стрелять много и точно.

Что еще? Так-так!.. «Сильвестр» может быть не доволен ситуацией в виду не достижения…, точнее на сколько будет доволен тот, кто эту цель обозначил, на меня же злиться ему причин нет, даже если органы докопаются кому принадлежит труп на чердаке и в какой бригаде хозяин этих останков состоял…, впрочем тут может быть и хитрость – он вполне может сойти и за «курганца» – надо подсказать, а то в запарке пропустят простую мысль! Кто знает, ведь то, что на поверхности, часто не замечается.

Так…«Иваныч»…, «Иииваааныыыч», а что «Иваныч»? От этих «курганских» и «одинцовских» до него путь не очень далек и ему в принципе не особо важно «кто», хотя «курганские» к нему близки, а «Валерьяныча» (Солоника)… – так он вообще…, вот именно, меня наравне с ним воспринимает…, мало того, я для него «ювелир», и рядом с ним таких боле нет… Он очень рад будет. В крайнем случае примет под свою опеку. Хм…, ну да, и тогда убивать придется каждый день… Нет, думаю до этого не дойдет, но как запасной вариант принят. Да и Гриша никому не уступит, бояться будет, штаны от страха намочит, а не уступит. Именно так. – И раз это сейчас единственная надежная опора, то именно ее и укреплять надо, а за одно понять, кто еще на его, Алексея, стороне, прощупать на чем взять «Культика», хотя здесь-то все понятно – это пусть и жесткий, но честный человек и свои слова подтвердит, мало того рациональность – одна из движущих им, сильных черт характера, а именно сегодняшняя ситуация и выглядит до безобразия рационально. К этому тоже нужно подвигнуть шефа, буквально напичкав его этими словами и фразами, что бы повторял их, а когда именно – сам определит, с этим у него все в порядке»…

…Расплатившись, «Сотый» вышел, сделал на всякий случай круг пешком для проверки и прыгнул в машину, предварительно позвонив своему человеку «Санчесу» – капитану ГРУ на отдыхе, большому знатоку электричества и электротехники, отвечавшему в свое время за спецсвязь в одной из латинских стран. Саша «выставился» у рабочей квартиры Алексея, проверяя: есть ли у кого-то интерес к ней, а после и к поставленному рядом с ней автомобилю. Сам же «Солдат», пересев на его «Жигули» 2108, поехал в сторону жилища «Грини», чтобы пронаблюдать движение и постараться сделать хоть какие-нибудь выводы об обстановке у его квартиры.

В течение трех часов все было спокойно, наступило время, назначенное шефом на аудиенцию, куда наш «герой» и последовал. Сегодняшнее стремление выпутаться с помощью Гриши из создавшейся ситуации превозмогло все более растущую неприязнь к нему, которой никогда и ни к кому более не появилось.

Заходя в квартиру и обнимаясь, приветствуя авторитета, «Сотый» уже знал, что никто не сможет встать между ними и заслонить собой или своим ресурсом этого человека, чем помешать его смерти от руки жаждущего ее, отца и мужа, потерявшего и ребенка, и жену. Но что бы это сделать нужно преодолеть сегодняшние невзгоды, которые, кажется, никогда не закончатся!

Беседа была недолгой, и состояла из объяснения Барятинскому точки зрения подчиненного, с которой тот согласился. А также высказанной Гришей благодарности и не только от себя, но и от «Сильвестра», с которым тот уже не раз переговорил, и вообще общим восторгом от провернутой «Солдатом» операции. И еще «Северный» добавил:

– Леха, «Иваныч» сказал…, как бы поточнее, типааа:

«Таким качеством работы наш рейтинг растет гораздо быстрее, чем колличеством…» – че-то как-то так. И вообще, завтра поедем тебе выбирать машину – «Иваныч» сказал: «любую». А то, что не удалось… на то свое время, ну ты знаешь…

– Ну, «Гринь», ты ж понимаешь – что смог, то сделал. Если б еще не этот пацаненок – кто его знает, чего он там делал… Надеюсь претензий не будет.

– Хорошь, «Васянь», какие там претензии после такой «делюги»! Заметь, не к «курганским» за «Валерьянычем», а ко мне обратились и тебя попросили, а это знаешь ли, уже уважуха, брат, нашего уровня. Саня, да будет тебе известно в «Глобуса» у «ЛИС'С» из СВД с оптикой шмалял с 60 метров и в живот ему попал. Так что ни о чем не думай, все путем, братуха. Ладно поехали, «Иваныч» с братвой в «Арлекино» уже ждет…, вон звонит. Сегодня – гуууляяяяй рванииинааа!

…Уже выйдя из кино-концертного комплекса, через несколько часов, и поймав такси…, только тогда Алексей смог выдохнуть все напряжение сегодняшнего дня. Но груз с плеч не упал, потому что он только что слышал скольких уже «пожрала» эта ненасытная резня и скольких собираются принести ей еще в жертву, при этом говорившие совершенно не предполагали, а лишь изредка бравировали бесстрашием своей, возможной, смерти! Скольких еще заберет эта бессмысленная и невообразимая война!

Выйдя за квартал до своей припаркованной машины, «Солдат» зашел в ларек, работающий и ночью, купил цветы – 30 насыщенно вишневых роз на длинных ножках и усевшись в автомобиль, попробовал собраться с мыслями на завтрашний день. Прежде, чем вставить магнитолу, которую он возил с собой и к Грише домой, и которую пропускали через все металлоискатели, в том числе и сегодня в «Арлекино», он достал уже полюбившуюся, небольшую «Берету», в перчатках вынул магазин, экстракцировал патрон из ствола, вставил его обратно в обойму, которую вернул на свое место в рукоятке и поставил оружие на предохранитель – на сегодня все!

Захлопнув металлическую крышку корпуса, скрывавшую ствол, вставил магнитофон в предназначенное для него гнездо в «торпеде», включил, нашел нужную волну и под «Вальс цветов» Чайковского, отправился в сторону, где его с надеждой на его появление ждала Милена…

По прямой было ехать не долго, но проверяясь от предполагаемой слежки – минут сорок. Подумать было о чем, но почему-то вспомнилось показавшаяся небольшая полнота девушки, в принципе ни чуть не портившая ее фигуру – просто пропала рельефность, что даже нравилось больше, тем более округлость форм тоже изменилась в лучшую сторону. Возможно, это подействовала увлеченность домашними делами. Он, даже ради интереса, в тайне от нее, пытался найти хоть пылинку, но все тщетно, а ее праздники, устраиваемые для его живота, вообще нечто не сравнимы ни с чем! При всем при том, какая-то терпимость и не навязчивость интриговали, а загадочность ее всегда счастливого вида делала и его, если не счастливым – это вряд ли, счастлив он был лишь с одной женщиной и не одна больше не сможет повторить тех дней…, то по крайней мере, довольным сегодняшним положением в их отношениях.

Наивная мужская слепота и какая-то, наведенная будто злыми чарами, не прозорливость очевидного, делали незаметными для Алексея журналы о детях, беременности и воспитании, лежащие аккуратными стопками на журнальных столиках, а во время их выездов на природу, по пути, и обязательные посещения детских магазинов, которые якобы попадались случайно по дороге ко взрослым бутикам, которые они тоже посещали. Но как-то странно – ничего в них для Милены не покупали. Однажды, шутки ради, он спросил с улыбкой заглядывая ей в глаза:

– Друг мой, а мы не в «интересном ли положении»… знаешь, ты так аппетитненько выглядишь и прямо вся так похорошела… – ну вся светишься воплощенным счастьем?!

– Да?!..Ты заметил?… Дааа… – я такая не была пока одна жила…, я рядом с таким как ты…, ты, Лёля, даже не представляешь, как много мне дал. А ведь на меня такую даже никто и не смотрит…

– У-гу… – я заметил, между прочем, на тебя засматриваются добрых четыре пятых от попадающихся на встречу мужиков…, ты правда хорошенькая и я, честно говоря, уже забыл, что у тебя, якобы, что-то… А с этим модным протезиком…, если бы не чуть другой цвет зрачка, то и вообще бы забыл каким глазиком ты не видишь.

– Ну еще бы, столько денег отвалить…

– Извини, Малыш, я просто подумал…, иии мне показалось, что ты давно об этого хочешь…

– Перестань… Круче только тучи – здорово, что ты тогда меня спас и буквально выгнал из больницы. И как здорово, что мы потом встретились. Леля, а ты мне подаришь большую, плюшевую собаку?…

– А может я лучше неё…, я все таки настоящий…, ну если ты, конечно, хочешь… – И уже весело смеясь своей же шутке и обнимая за талию:

…Ну если ты захочешь, я могу надеть плюшевый костюмчик…, только не на долго…, и не рассчитывай, что сам таким же стану… – я кремень…

– Давай в честь твоего «кремня» по бокальчику красного – пить хочется… – Так проходил следующий день и еще много подобных, вплоть до его отъезда в Грецию, для получения тамошнего гражданства. Он уже поменял не меньше пяти фамилий и легенд, оставаясь для будущей матери его ребенка, о чем он даже и не подозревал, просто Лелей – а большего счастливой и влюбленной женщине и не надо…

Вино оказалось терпкое, дорогое, а главное полезное. И хоть бокалов было два, разделили этот красный напиток на троих, как оказалось по данным обследования УЗИ: третьим была девочка – маленькое и беззащитное существо, уже человек, но о существовании которого знали из этих троих только двое – и обе женского пола, из которых младшей из них еще предстоит сыграть важную роль в жизни, пока еще не подозревающего, о своем грядущем отцовстве, Алексея…

Охота

«Охота – это когда охота, а сейчас когда я проехал 350 гребанных километров, совершенно расстроив свои здоровья и нервы, я должен восстановиться! Ваше здоровье, девочки и мальчики!»… – Такой серенадой началось новое утро по приезду Алексея и его друзей детства, совершенно не имеющих никакого отношения к криминалу, но половину своей юности отдавших СДЮШОР ЦСКА, образца 1967 года.

Эти слова принадлежали «Рыжему», заботливо приготовившему свой фирменный коктейль, пока остальные, только проснувшись, силились понять где они находятся. Напиток состоял из мелко колотого льда, заполнившего пять пивных кружек на две трети, туда же были отправлены по двести грамм водки и выжаты по два лайма в каждую. Обалденный «опохмел» названный «Путики-путики» в честь иногда напеваемой «Солдатом» песенки, как нельзя лучше пришелся к сухому нёбу, обезвоженному организму и потерявшим «биогироскопы», головам друзей.

Присосавшись к кружкам, как младенцы к материнской груди, все, как один, осушили по половине, и немного помолчав, наиболее быстро отошедший от вчерашнего самогона Пал Степаныча – самого великого из здешних охотников, Макс, поинтересовался:

– Парни, а чёй-то?… – Имея в виду состав выпитого.

– Уже без разницы, пей, потом поймешь… – Олег «Рыжий», довольно крупный молодой человек, бывший в молодости полузащитником, немного беспардонный тип, за что и был дорог, со своим весом за центнер, переваривал любое количество спиртного, и всегда предполагал, что окружающая его среда, в том числе и его собутыльники, способны уничтожать такое же количество, как и он.

Опустошив целую кружку своего шедевра он с нетерпением ждал последствий, хотя «лечить» ему в принципе было не чего, о чем он и сообщил ребятам.

Время раннее – до рассвета пол часа и нужно было успеть добраться до поймы маленькой речушки, где на, наполнившимся при разливе ее водами, пространстве можно охотиться на всякую пернатую дичь. Вся развлекуха состояла в том, чтобы на резиновой надувной лодке, оборудованной бесшумным электромотором, пройти по руслу и незаметно подкрадываясь к уткам на воде или тетеревам на берегу, «брать» неосторожную дичь, пока еще сумерки.

В конце мероприятия, а точнее по окончании его, друзей ожидали уже разведенный костер с кипящей водой и лагерь, который заботливыми руками управляющего усадебки Алексея должен был быть создан из ничего и целого кузова вещей и приспособлений, разумеется заранее припасенных. Милена с девчонками – женами приехавших мужчин, должны были подкатить вместе с ГАЗ-66, как раз ко времени окончания охоты, которая их в принципе и не интересовала.

Но утро не задалось, даже, несмотря на поднявший дух, волшебный напиток «Путики-путики»…, и причиной был выводок крыс, который крысе-маме обязательно необходимо было разместить в прогрызенной лодке, причем в трех местах. Обнаружилось это у самой реки, и все что оставалось – это идти по воде в забродных сапогах. Разумеется утки и все кому не лень разлетались за километр, дивясь странной кавалькаде молодых людей, подбадривающих себя шутками и виски, заботливо прихваченными всеми ими в разных емкостях.

Поля были не ровными, а соответственно затопленные места чередовались сухими прогалинами, и вот на одном из них, правда, по другую сторону речки, были замечены тетерева. Двоих из них удалось «взять», но «взять» на языке охотников, не значит прижать к груди добычу, а застрелить и признать, как добытый трофей.

До добычи, мирно лежавшей на другой стороне реки, было в плавь не больше десяти метров и еще пешком 30–40. Счастливый фант выпал «Дрончику» и он разоблачившись до нижнего белья, а затем решив не мочить, сняв и последнее, что прикрывало срам, оставив лишь, обрезанную им же самим зачем то майке, и поплыл за трофеями.

Успешно справившись с первой половиной задачи, он отказался от второй, что не было глупо, напротив, смысла переплывать обратно не было никакого, ведь лагерь должны были разбить именно на его стороне, только километрах в трех – четырех от этого места. Согласившись с ним, друзья пообещали, через минут сорок уже добраться до брода, перебраться на ту сторону и забрать его на имеющейся там машине. Отходя от места, где его оставили, еще раз обернулись и посмеявшись открывавшемуся виду: «Дрончик» прохаживался, с перекинутым ему через водную преграду ружьем на плече, в короткой, до пупа майке ииии… ниже, вообще без штанов, зато сохранив сухими трусы и все остальные вещи, разумеется оставшиеся у нас, так как перекинуть их не представлялось возможным из-за кустарника.

Добравшись же до уже готовящейся шурпы, накрытого разборного столика, гости Алексея, во главе с ним обнаружили, что все это находится не на том берегу реки, на котором они рассчитывали, по сколько на предполагаемый, из-за чрезмерного наводнения, попасть было не возможно, а потому путь до их оголенного, но вооруженного друга, мог составить часа полтора в объезд. Но делать было нечего и «66» отправился в дорогу…

…В дохе, на голое тело и гордо держащего двух тетеревов, Дрончика привезли через три часа, довольного сытого и во хмелю. Молодые люди время зря тоже не теряли, и сабантуй шел полным ходом. Жануля – незабвенная супруга нашего единственно чиновника, получила своего мужа в целости и сохранности, и совсем успокоившись, поинтересовалась, на половину в шутку, на половину в серьез:

– Андрюшенька, а чем же ты, милый мой, занимался с этими двумя пернатыми?… – Муженек в карман за словом не полез и рубанул правду-матку:

– Жануля не поверишь! Ребята уехали, а я остался, и только начал понимать что зря не одел исподнее, как слышу за бугорком звук какой-то, вроде двигатель, ну думаю – вот это друзья, неужели бегом бежали?! Ну и потопал… гм-гм…, как есть, им на встречу, а звук все нарастает и нарастает. Чувствую, че-то не то – машина одна должна приехать, а тут кажется их несколько… Ну в общем закрыл причинное место птичками: одной задницу, другой…, гм…, гм…, передницу иии… сталкиваюсь «лбами» с УАЗом «Анатольича»…

– А кто это?

– Здравствуй, ж…а, новый год!.. – Глава местной администрации, а с ним все охотники, московские гости…, ну там генерал, зам. Министра какой-то иии… несколько иностранцев. Корочеее феерия с аншлагом полная и… при параде! Объяснять без толку – не поверят…, хотя зарубежным гостям растолковали, мол голый, что бы зверь не почуял запаха одежды, а совсем голый…, ну тут вмешался Пал Степаныч: «Так ведььь эта…, примета у нас, стало быть, такая: если на голый х… «возьмешь» зверя, весь год сытый будет.» – Изумленные охотники и «Анатолич» на него вперились, мол, чушь не неси, а его как волка прет:

– Так мы вчера маво «первача» (самогона) жахнули…, ну и это…, выбрали достойного и в «ночное»…, вот он красавец, весь год нам и обеспечил!» – И полез обниматься, как будто я и в правду его спас!.. – Тут «Дрончик» пустил слезу, вспомнив, что весь разговор проходил с оголенным задом, и лишь только после объятий с охотником ему дали с барского плеча вонючую, но теплую шкуру…

Шутка Пал Степаныча удалась, хотя иностранцы восприняли чудаковатость русской души за чистую монету и даже успели с героем охотником «щелкнуться» на память, до того, как на него успели что-то накинуть.

Настоящая история была воспринята гостями «Анатольевича», да и им самим, как розыгрыш над другом, а он в свою очередь напоен, накормлен, одет и благополучно оставлен заснувшим посреди огромного поля…

Именно поэтому Жануля и не унималась:

– Андрюшенька, а девочки там были?

– Конечно, какая охота без… – Но вовремя спохватившись:

– Жануль, да от куда там…, ты что, это только вы у нас – где мы, там и вы.

– Ладнеее… – дома поговорим… – Разговор дома не получился – Андрюха принял необходимое «на грудь» заблаговременно, и доказывал свою преданность фактическим методом, посредством прилюдного приставания, таки добился своего, за что был прощен даже поощрен разрешением одиночной поездки в следующий раз…

…Настоящая баня и веник привели всех в пригодное для разумного отдыха состояние, и все разбрелись по своим комнатам на необходимое время, так сказать – для уединения с любимыми женами, после чего собрались в зале и продолжили то, за чем приехали – нет лучше отдыха, чем с настоящими друзьями, на природе и вдали от забот.

Милена была в восторге от этих поездок, а ощущая себя хозяйкой компании раскрывала свои самые лучшие качества человека доброго и хлебосольного. Эта женщина, не легкой судьбы, всегда помнила кем она была и кто именно сделал ее поверившим в себя человеком, вытащив из болота. Это редкое качество, тем более у субъекта, который некогда рассматривал людей, как источник наживы, а свое тело, как средство для бизнеса. При этом обе стороны совершенно забывали морально – интеллектуальные качества, которыми обладала этот незаурядная представительница своего пола.

Алексей же напротив совершенно не придавал значения своим поступкам в отношении ее, обычными для мужчины, а то, что она была рядом с ним, скорее заслугой именно девушки, а не своей милостью. Считая Милену своей женщиной, «Солдат» будто забыл о гнетущем вторую половину прошлом, которое другие скорее всего почли бы неуместным и даже не возможным для своей супруги.

Жизнь этого молодого человека, а точнее ее насыщенность, подсказывали через прослушанные телефонные переговоры, наблюдения за разными личностями, да и просто знания, приобретаемые в процессе его существования, что лучше иметь не предающую и не обманывающую тебя женщину, пусть и бывшую проститутку, чем изменяющую, лживую и развратную шлюшку в виде жены, которая совершенно без зазрения совести коллекционирует ветви твоих рогов. Да и вообще Алексей не видел большой разницы между проститутками и шлюхами. В сущности и те и другие делают одно и тоже, с той лишь разницей, что одни сначала зарабатывают, а потом на заработанное приобретают необходимое, в том числе и удовольствие, а вторые – сразу получают и то, и другое очень часто не нуждаясь жизненно настолько, насколько нуждаются первые. Зато порочное прошлое одной особы, никак не может сравниться с порочным настоящим и будущим другой.

Тут позволим себе отступление, что бы представить, сколько жен и мужей изменяют друг другу не только телом, но и душой! Продажная же женщина имеет возможность, правда слабую, вторую ипостась сохранить, при этом обретя семью, по многим причинам предпочтет хранить верность – ибо понимает и цену доверия и зыбкость отношений, которые, как никто другой и чувствует, и умеет поддерживать. Но не нужно пытаться ориентироваться или искать подобие, потому что все это редкость, как и преданные жены, настоящие отношения и чувства, а еще реже долгие и готовые на продолжительное самопожертвование, так и достойные стать женами, представительницы самой древней профессии.

Возвращаясь с отдыха, «Солдат» по обыкновению высадил девушку в Королеве, где в десяти минутах ходьбы от станции жила ее тетушка Элеонора, с которой он знаком не был и не имел понятия, где именно находится ее дом или квартира.

Следующий пункт назначения был китайский ресторан, где работал друг детства «чистильщика», и где была назначена «Седым» встреча.

Подарок

«Бренно все, кроме правды, но часто и она не истинна!»

(из тюремных дневников автора)

Отдельное помещение, оборудуемое по необходимости прослушивающими устройствами, имело огромный аквариум с карпами и омарами, которых можно было заказывать себе в пищу.

Что бы не быть записанным на пленку самому, Алексей садился к самому стеклу, именно в том месте, где стоял мощный кислородный компрессор, работа которого создавала массу шума, забивавшего запись на пленке. Сегодня на этом месте уже устроился прозорливый «Покупатель», но не по недоверию к своему визави, а лишь по привычке:

– Здравствуй, здравствуй, охотник, и не жаль зверушек?

– Да я в крупных не стреляю, да и то, последнее время, как на двуногих начал охотиться, так меньших братьев вообще жалеть стал… Так, если только птичку на току или вальдшнепа на тяге. Рыбалка как-то больше цепляет, а вообще главное природа – она и тянет.

– Не поспоришь…, а про двуногих…, хм, надо бы запомнить. Неужели из этих никого не жаль?

– Из этих никого…, родственники – другое дело, никак к этому не привыкну!

– И не привыкнешь, и не пытайся…, собой оставайся и не ищи оправданий. Те, которых ты валишь, оправданий не ищут, мало того в них и не нуждаются… Да уж…, не стану я тебе рассказывать, сам со временем поймешь, что для современности, а точнее людей, которые в этой современности наверх карабкаются, морали нет, а соответственно и пути, и средства достижения целей чем гаже, тем лучше…

– Ну а мы то чем отличаемся? Вот вам пожалуйста: «взвешиваем», «определяем признанными ничтожным» и «негодными»… и в расход! А кто я, чтобы судьбы человеков решать?! В своей бы разобраться…, дико все и не определенно, живу, как в зеркально – перевернутом мире, кажется весь изнутри выгорел, дотлеть осталось. Хоть ввязывайся во что-нибудь, что б в пыль стерли…

– Что свою жизнь не ценишь и потерять ее не боишься, с одной стороны хорошо, толькоооо…, кажется мне, что инстинкт самосохранения, при всем при этом, у тебя более чем у многих других развит… Угу…, и мало того…, если интуиция тебе подсказывает, ты к ней прислушиваешься, ааа не вопреки поступаешь…

– Я еще не все долги роздал… – ваша правда, а против природы переть – себе дороже… другое волнует… – Алексей держал в руке только преподнесенные собеседником часы в золотом корпусе, с сапфиром, на кожаном ремешке и надписью на циферблате: «От президента России». На обратной стороне было крупными цифрами выгравировано «05/99», такие же были и у самого дарящего…, или передающего подарок.

На вопрос, что это значит, «Седой» ответил просто:

– Заслужил – носи… Других объяснений не будет… – Спрятав коробочку, с убранными в неё своими часами, и надев подаренные, приятно тянувшими тяжестью кисть к низу, Алексей с трудом снял с указательного пальца перстень с сапфиром же.

Проникающий от аквариума сквозь камень свет, отражался от белеющего под ним мальтийского креста и рассеиваясь по голубевшему телу драгоценного материала, создавал впечатление глубины и чистоты. Не раз «Сотый» всматривался в это чудное сочетание, не раз его увлекали необычные мысли, будто скопленные в воображаемом бесконечном мирке, так легко носимого на пальце…

«Покупатель» терпеливо ждал, прекрасно понимая необычную способность этих перстней…, он сам не знал, кто и когда их делал, от куда они, сколько им лет и какое количество избранных ими обладают, или они ими… Он даже не имел понятия, разлучатся ли они после его смерти, или их вместе положат под спуд земли и могилы… Однозначно следующее – если суждено пропасть без вести, а ведь на все воля Божия, то эта вещь достанется либо тем, кто это устроит, либо…, здесь ему всегда думалось: «может именно этот необычный перстень и есть проводник по его стезе» – ведь зачастую, как сейчас «Солдат», он принимая тяжелые решения, углублялся именно в глубины камня, растворяясь на поверхности креста, который, кстати сказать, не всегда был и виден… Не было случая, чтобы проявляясь из этого подобия транса, он не выходил с уже принятым решением, будучи уверен в его безоговорочной правоте…

Блуждающая в камне мысль, вернувшись голубыми с золотом искрами, прожгла взгляд и вернула сознание. Алексей встрепенулся от пробежавших по спине мурашек, перевел взгляд на «Седого» и глядя сквозь него, словно пытаясь донести до того хоть хвостик своих рассуждений негромко, но уверенно произнес:

§…Не пойму я что-то, к чему и почему все так усложнено, ведь все настоящее всегда простое и на виду… Вот этот предмет… – что это за цифры и почему мальтийский крест – не масонская же это общество?

– Да, дааа…, именно просто – потому и рассмотреть сложно. Ты ведь историей, вроде бы, увлекаешься…

– Да как увлекаюсь – читаю…

– Так вот, помнишь, что происходило в одном замечательном железнодорожном вагоне в Компьенском лесу…

– Кажется, кайзеровская Германия капитуляцию подписывала по окончании первой мировой…, так нас вроде бы лишили удовольствия быть среди победителей, Россия еще умудрилась и побежденной выглядеть…

– Алексей, суть не улавливаешь. А что в этом же вагоне и в этом же лесу через два с копейками десятилетия происходило?!

– Понятно… те же народы, только ролями поменялись. Их же дубиной, им же по темечку…, аналогии только не вижу…, не свастика же это, да где я, и где… нацизм.

– И правильно, здесь не аналогии искать надо, но пример очевиден – возвращение истории в туже точку…, да вот только ситуация…

– Все равно туманно.

– Понимаю, понимаю – это ведь про человеков в Библии написано, запамятовал только в каком месте именно…, ну да… примерно так: «Как же вам Господа невидимого, полюбить, когда вы друзей, ежедневно видимых полюбить не можете!» – суть примерно такая. Любовь – это то, что объединяет, и это ее основное свойство. Но для любви нужна вера без оговорок и сомнений – немотивированная к предмету своего чувства…

– Так вроде бы и в Библии…, и вообще не понятно, разве можно убийство оправдать Библией, правда как я вижу, многие за этим в церковь и ходят…

– Оправдать нет – и слово не правильное, и посыл не верный…, если ради освобождения Отчизны…, вспомни от Святослава и Дмитрия Донского до Великой Отечественной…, и о благословении подумай – о нем и речь!..

– Хм…, нооо это уже недосягаемые сферы и выше моих знаний…, н-дааа…, но благословение – это уже то, что можно не только понять, но и принять – ваша, правда… Только кто ж на такое благословит?…

– Не в этом дело…, все это касается только тех, кто либо уже обладает властью, либо стремится к ней… Тиран вот опасность, диктатор дело другое, но лишь тот, кто выбран, в свете римского права и римской же истории, конечно…, иии, который после ответить согласиться. В России только единоначалие…, ньюмонархия, если хочешь, где ответственность, и долг с молоком матери… Не знаю возможно ли такое, но жесткая рука точно нужна, пусть и скрытая, но к каждому одинаково прикладываемая…, к каждому! В общем работаем…, власть этого человека – единственная монополия, все остальное многосложное и соперничающее друг с другом, разумеется на основе закона, гарантия которого Государь – помазанник Божий и есть!.. Когда существует система противовесов, есть выбор, а значит и какие-то границы, переступив которые можно натворить дел и оказаться вне игры. Управлять этим процессом не возможно, но пытаться контролировать и не допускать до крайностей…, большего я пояснить не могу, да не многим больше и сам знаю. Могу тебе сказать следующее, что жертвами мы уже, да и не только мы – все…, стали, ну…, в смысле принесли себя… Но ты и я, в отличие от подавляющего большинства…, ннн-да…: «…Жертва Богу – дух сокрушен; сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит…»…

– Что, что?… Этооо…

– Ииизвини…, задумался… – это псалом 50 – … Псалтырь… Давид – царррь и пророк… в общем жертвенность наша нами же и выбрана, она должна осознаваться каждым из нас, и тогда и жить, и умирать гораздо легче…

– Не знаю умереть проще за семью, за любимого человека, за кусок земли, на которой родился, потому, что только здесь ты свой…, а сейчас я нигде ни свой, я уже забывать начал кто я, зачем живу… да я скоро убийство за норму воспринимать начну… Хотя может в этих условиях…, кто знает…, в любом случае – решение принято и я с вами – будь что будет. Может страна, которой я хотел служить, хоть на чуть, но чище станет – сейчас может быть по-другому и нельзя, а после пусть другие думают… А почему, кстати, не оставить все как есть криминал сам себя частично пожрет – перестреляют друг друга, ведь дележка – понятие постоянное, и если сегодня свое отстоять перед кем-то, возможно, то завтра перед другими нет!

– На самотек пустить не получится, «блатные» пока придерживаются понятий, хотя уже и отходят – время знаете ли, технологии, а о возможностях залезть в чужое или бывшее народное, и хапнуть – я вообще молчу. Представляешь себе, то жили за счет, так сказать взносов, и масть воровскую строго блюли, потому как кроме них силы более ни у кого не было, принципы там… все такое. А сегодня беспредельные морды с «калашами» на перевес – многое они им объяснят?! Не станут «жулики» такими же методами отвечать – не то воспитание, свои правила своей же кровью запивали. А авторитеты молоды, дерзки, кроме силы мало что понимают, пока конечно стараются придерживаться хотя бы внешне, но «законников» потихонечку валят исподтишка и будут валить, наберут вот таких как ты…, ну не таких…, но корочеее… наберут… армию и вперед «мясо»! Неее… придется уравновесить… до поры, до времени, так сказать систематизировать и распределить противовесы и меры, а потом все равно все под себя контора подомнет, которой тоже, в свое время, противовес понадобится – это же очевидно и по-другому не бывает. А мы, как всегда, в теньке останемся…, если будет кому, конечно, остаться.

– То-то и видно – пока славяне славян отстреливают, а третьи пытаются этот отстрел отрегулировать и «уравновесить», обязательно кто-то еще влезет. А об этом даже сил думать не хватает. А главное, что Русь многострадальная, со всем своим многонациональным народом благополучной не станет. Кто-то постоянно накрывает ее тканью из искусственных противоречий: все есть, а ничего нет; богатейшая держава, а народ нищий; умнейшие люди, а из них постоянно дураков делают. Все кто лучше, полезнее, крепче – самую элиту генов и мозгов или на погост, или вынуждают уезжать. Такого человеческого материала, конечно, много, но не безгранично же! Когда конец-то?! Государь? Го-су-да-рь – где он? Разве такое возможно, у нас ведь, как говаривал наш ротный: «Либо член пополам, либо вагина вдребезги!»… Но вам лично, без инициалов и фамилий…, просто «пятидесятому» верю…

– Благодарю – это, кстати, если заметил, взаимно. А конца, никогда не будет… Никогда!.. Видно крутой и справедливый ваш ротный был и о России правильно заметил…, правда с точки зрении иностранца и несколько поэтично…, хотяяя… Сегодняшний мир кровожаден, причем жадностью благополучия каждого из нас, в котором мы сами не видим предела, всегда и играют…, а лучшее, как известно, всегда враг хорошего. И чем дальше, тем больше. А ведь пробежит искра и… – От этих слов по спине «Сотого» повторным разрядом, словно под кожей, медленно и чувствительно проползли те же, что и прежде, мурашки… Фраза продолжалась:

§…и перестанет народ, этот самый, шутки понимать…, а между прочем, у нас в России и гражданская война – «Битва народов»!!!.. Живем в мире чудес и безобразий, совершенно не замечая даже на себе первого и с наслаждением увлекаясь вторым…

– Где-то в глубине разума мерцает мысль, что все правильно и по-другому никак, и ведь приносить себя в жертву, совсем иное, нежели приносить в жертву других.

– Понимаю…, тяжко. Кстати…, с этим… у бани, я тебя буквально на амбразуру бросил, извиняться не стану, потому, что порой правильное решение принять не зная всю обстановку не возможно, для этого и есть такие, как ты, с набором качеств, соответствующей подготовкой и образом мышления… – идеально отработал, а мои наставления и подсказки лишили бы тебя свободы действий и правильности выбора. Теперь, надеюсь, видишь… – Березова «сняли» с пробега, другого оставили…

– А не ошиблись…? «Иваныч», кажется это так не оставит…

– Угууу, и кого же пригласит в виде «исполнителя»?

– Да уж, в логике вам не откажешь… Знаете…, хотя если это все воспринимать, как некий контроль над криминалом, то все встает на свои места…, а вот все с диктатором связанное…, как-то, мягко говоря…

– Это потому, как ты римское право не изучал. По нему «диктатор», в определенное время развития Римской империи, конечно, лицо избранное, и не более, чем на год, с возможностью пролонгации полномочий, в случае, если его действия за этот год нашли поддержку в сенате, а если нет – ответит по полной…

– Нет…, что-то при сегодняшних условиях, я бы подобному не поверил…, что-то так…, как-тооо не реально звучит, тут и до «проскрипций не угодных» недалеко…

– По поводу диктатора – это мысли впитавшиеся у меня с кровью предков…, но это ни так интересно, хотя имеют и в современности некоторую подоплеку.

– И все же…, а что за цифры на обратной стороне хронометра, надо ж…, «От президента России»? Это ведь, как я понял, вещица не простая?

– Эээтааа точнооо. Начнем с того, что золотые, и опять с сапфирчиком…, считай тебе, как знак отличия за проведенную операцию. Не теряй и всегда имей при себе…, даже если на трупе твоем найдут – мы узнаем и выводы нужные сделаем, хотя достаточно и перстня… А цифры…, цифрыыы – «пятый», «пятерочка», на деле же код сложности операции – ты за все время пятый, справившийся с таким…, и этооо, что бы не забыл в свое время, зачем и почему сделал, что должен… Кстати, из пяти всего двое в живых после этого остались, ты второй…

– А 99?

– Всего таких, или около таких, как ты 99, только не думай, что ты к первому в четырех шагах…, тыыы в четырех шагах от смерти, а первый у нас – 99, хотя тоже не совсем все так просто…

– Где же тогда место «Сотому», если всего 99?

– Одно место у вас, в сфере криминала, всегда пусто… – «первое», наверное чтобы «главшпана» себе не искали, шучу…, не знаю почему так… Так и все, да и какая разница… «Сотый» – это, если тебе будет проще для понимания, как имя, данное родителями при рождении. Ааа… «5/99» – имя данное при крещении, и напоминающее о чем-то только тебе – одно известно всем, другое лишь тебе…, а можешь стать монахом и при постриге получишь третье, а при пострижении же в великую схиму, Господь дарует еще одно – оно и есть конечное, становясь единственным…

– Что-то как-то…, не в монахи ли вы собрались?

– Мысли есть, но лишь мысли… – слаб человек…, но Господь силен…: «Что не возможно человеку, возможно Господу!». Кто знает, если сподоблюсь, пропав насовсем и навсегда от этого мира…

– Далеко, далеко мне еще до этого, я даже понять не могу, как вы все это вместе совмещаете…, правда чувствую – подвоха нет, но умом не понимаю…, действительно – слаб человек!

– Вернемся к прежнему… А что сейчас, в середине то наших девяностых, делается не криминальным путем?! Везде, где серьезные вопросы и деньги – все только так. Много ли наворотили, народ спрашивая? Вон, поинтересовались по поводу раздела Союза, получили от граждан отлуп…, ну и что – испугались, а водки выпив, все равно сделали… не кон-сти-ту-ци-онннно! А значит незаконно. А Севастополь все равно наш будет – в первый раз что ли!!! Ну это я так. Надеюсь, вопросы закончились, остальное сам додумаешь… Так «Рыли» что-то замышляют. Учти, кстати…, у них есть ресторанчик, так вот там имеется аквариум, а за ним станковый пулемет… – и это не шутка… когда-нибудь пригодится. Вход в эту комнату через туалет в подсобке, а мусорный бак, припирающий потайную дверь-муляж.

– Пока не знаю, зачем это мне, но учту.

– Дальше…, с «Гриней» может случиться некоторая неприятность – не лезь, но постарайся воспользоваться этим для сближения с братьями, они же постараются тебя либо убрать, либо…, либо сделать своим. Будь осторожен, лишний раз не рискуй, если что я буду готов к встрече уже через пару часов по твоему запросу, просто скажешь время и место. Теперь по твоей «группе» – … давай ка ребят, и «Санчеса» и» Чипа», и этого третьего, подключай. Их задача – информация: прослушки, слежка и электроника, в курс дел не вводить. Ребята грамотные, умеющие, знающие… – профессионалы. Спуску не давай…, дисциплина и дисциплина. Подбирал тебе их со всей тщательностью…

– Да вроде бы за пол года претензий нет…, выпивают иногда, особенно «Чип», но пока вроде бы все безвредно, а умницы действительно… – молодцы, многое мне упростили…, правда теперь по четыре – пять часов приходится слушать телефонный бред… Надеюсь с Гришей случится не «на всегда»?

– «Сотый», я все помню. Случится то, что случится и не сомневайся. Заодно посмотрим, каков он будет, когда сам на дыбу попадает. Да, кстати, а что это у тебя за барышня такая появилась? Смотри, разумно ли это?!!!

– Она со мной, потому что без меня…, ну короче, так…, так случилось, убили бы будь все по-другому – долгая история. Надеюсь противопоказаний нет, и кстати, может по поводу нее ваша помощь понадобится…, или…, ну в общем, «Гриня» на нее виды имеет, и если узнает, что она жива – здорова, прикопает, а я не дам, потому как это даже наших дел не касается. И вообще, кто ее тронет либо меня должен будет убить, либо сам сгинет.

– Слабая точка! Не должно быть у тебя таких. Ох…, ну что ж – все люди, только терять их тяжко… Я ведь и сам когда-то, как и ты, примерно так же жену потерял – до сих пор один, никак не могу перешагнуть через одиночество иии… решиться. Дело твое, тем более, если как ты говоришь…, но помни и всегда имей в виду, что может появиться необходимость и ее придется оставить моментально. А так, чем смогу тем помогу… – На том и расстались, правда Алексей удивил «Седого» подарком – той самой тетрадкой, которая исчезла с места убийства «Усатого», сославшись на помощь при ее поисках, именно на Милену, что заимело для нее, в глазах «Покупателя», приличный бонус, правда, как и в чем она могла помочь, так и осталось для него загадкой…

Каждый обдумывая результаты, в принципе, остался довольным этой встречей, как всегда для обоих собеседников, принесшей не только ответы, но вновь вопросы, усилив, как не странно при этом и веру в общее дело, и доверие друг к другу – такие вот люди…

Грядущее что-то обещало и Алексей чувствовал перемены, а значит и все, что им может сопутствовать…

Неожиданности

Лето! Это разумеется было очередным, и если бы Алексей попытался вспомнить, чем оно отличалось от предыдущего, то скорее всего нашел бы не много различий и все они касались бы воспоминаний чьих-то жизней или смертей, но эти события не имели никакого отношения с законам природы, а значит и о самом времени года вспоминать было нечего. Причина была простой, даже банальной – некогда было смотреть и разглядывать окружающий мир прекрасного – ибо его полностью заслонял мутированный мирок, измененный до неузнаваемости самим человеком.

Но это лето он запомнит, и виной тому такие же события, только разворачивающиеся по более сложному и непредсказуемому сценарию. Началом стала ошибка, допущенная им самим, заключающаяся в «засветке» очередной снятой им квартиры, куда по просьбе Григория он пустил на пару недель «Пол порции». По понятным причинам жить там сам он не стал, но вот аппаратуру для прослушивания и спецтехнику, только приобретенную в непростой фирме «Ноулидж Экспресс», на сумму 50 000 $, а так же свои носимые вещи и некоторые личные документы оставил – девать их было не куда.

В этот день «Солдат» собирался приобрести четыре специально заказанных помповых короткоствольных ружья со специальной ременной обвязкой, что с успехом и сделал. Но проявив какую-то слабость, и позволив на несколько минут своему вниманию рассеяться, он не придал значения изменившем свое положение «разведпризнакам»,[46] которые обычно оставлял на двери, что говорило о проникновении в квартиру. Нельзя сказать, что это была халатность, так как с утра должен был заехать водитель шефа, он и мог это сделать.

Но «Сотый» спешил и положился на волю случая, тогда как в такие моменты необходимо проверяться, правда у «Пол порции» не было телефона, а ждать ответа с пейджера времени не было, да и возить с собой покупку не безопасно.

В общем бежал, даже летел Алексей от милиционеров из устроенной засады, которая оказывается ждала за этой дверью, не касаясь ногами ступеней лестницы…, и ведь ушел, правда открытая по нему вслед стрельба, зацепила двоих прохожих, что естественно списали на него.

За два дня до этого удалось уйти из подобной же засады Солонику. Сейчас же они смотрели друг на друга, а «Валерьяныч», естественно «прискакал» моментально – ибо как и Леха в случайности не верил, но звенья в одну цепь не ложились. Кто-то сдал, хотя круг был настолько узок, что и подозревать было либо не приятно, либо опасно.

«Солдат», оставшись без аппаратуры, с одним используемым комплектом документов и одним запасным, средней паршивости, буквально голым и безоружным, так как шмотки нужно было покупать, а оружие либо выкапывать, либо забирать в усадьбе, к тому же передвигаться сейчас было не на чем! Понимая все это, он предпринял следующее: залег на дно, соответственно спрятав и Милену, и воспользовался помощью «Седого», помогшего и финансово, и со стволами, мало того обещал дать на время человека, появление которого должно было удивить Алексея.

Чем-то, правда совсем мизерно, помог и шеф, отправив к старшему Рылеву, как содержателю «общака». Этой встречей «Сотый» воспользовался, как попыткой наладить хоть какие-то отношения. Андрей оказался разумным и взвесив каждое слово, сделал вывод, что собеседник настроен мирно по отношению к нему и брату, в отличие от «Грини», именно для создания такого мнения Алексей очень постарался!

Не прошло и недели, как поразило известие об аресте Барятинского, «Пол порции» и брата «Оси» – «Зомба». По всей видимости попытка предыдущих арестов и удавшийся этот – просто очередные ступени общего плана.

Подумать было о чем, в особенности почему «Седой» предупредил о неприятностях, зависших над Гришей, но не словом не обмолвился о «чистильщике» – подстава?! Но все размышления приводили к выводу: «Эти события не относятся к задумкам одного человека, как минимум попытка взять «Солдата» точно из другой оперы!

Солоник? А что Саня, у него своих проблем и врагов множество, к тому же у него гостей каких только не бывает, и без этого он жить не может, когда-нибудь эта привычка закончится неприятностью, может быть даже последней!»…

В принципе, отсутствие «Грини», из-за его ареста, давало возможность подобраться к Пылевым еще ближе, и здесь случайно завязанные отношения с Андреем, стали неплохим подспорьем, к тому же деньги забирать теперь приходилось именно у него. «Солдат» предпочитал в этой ситуации появляться неожиданно и инвестироваться сразу на большой промежуток времени. Никто не был против – доверие доверием, но встреча с человеком, способным лишить тебя жизни, приятной быть не может. А если еще «Гриня» узнает, когда выйдет, а он точно выйдет, что с его «ликвидатором» налаживают мосты…, а узнают, опять таки, обязательно, то закончится, может все плачевно.

То, что пока нет «руля и ветрил» его никто не тронет – было для «Сотого» очевидным, но привычка всегда предполагать опасность, чтобы ликвидировать ее или избежать, заставляла быть подозрительным, постоянно искать и анализировать, что, впрочем, давало свои плоды.

Иногда он сопровождал Милену, выезжавшую по делам или в магазин, но делал это незаметно для нее и соответственно для перспективного «хвоста». И как оказалось не зря. Уже через месяц после ареста шефа, Алексей «проведя» возлюбленную почти до подъезда, а так он поступал периодически – это была обычная практика безопасности, ведь следить за женщиной проще, а результат один…, и уже собираясь припарковать свою машину во дворе другого дома, как вдруг заметил, как к ней, вынимающей покупки из багажника, подскочили два парня и настойчиво, с толчками и издевкам, принялись к чему-то ее принуждать.

Растерянная и испуганная до шока, она выронила пакеты и буквально опустилась, опираясь спиной о стену дома, на асфальт и от беспомощности зарыдала. Конфликт, природа, которого была неизвестна «Солдату», сопровождавшийся начавшейся истерикой, были на лицо! Думать было некогда и «Сотый» несясь сайгаком, перескакивая и не замечая на ходу попадающиеся машины, поначалу предполагал, что с его женщиной уже что-то сделали. Он настолько разогнался, что останавливаться не стал, и всей массой в прыжке через капот «Митсубичи» Милены снес обоих, одного навсегда, размозжившего себе голову о тротуарный бордюр при падении, второй – ненадолго потерял сознание.

Пока «Леля», кратко с установкой интонаций, объяснял в конец обалдевшей девушке, что нужно делать и упаковывал обоих налетчиков в ее автомобиль, еще живой «второй», начал приходить в себя, что и показал своим шевелением, это была его ошибка. Уже отъезжая от дома, и хорошо, что это был поздний вечер – никто ничего не заметил, телодвижения очухавшегося заставили водителя остановиться и вежливо попросить бедолагу эти самые чувства на время потерять. Важно было не переборщить, потому как оставшийся, пока в живых, правда о смерти первого Алексей не знал, должен был о многом рассказать, а пока рассерженный кавалер связал обоих их же брючными ремнями.

Добравшись до одного лесочка, тайными тропами преодолев посты ГАИ, заехав поглубже и перетащив «пленнённых» в овраг, Алексей попытался выяснить: а собственно говоря, какого…, они пытались сделать?!

Приглядевшись к мертвому, и поняв, что тот уже не живой, «несущий смерть» узнал в нем одного из Гришиных пацанов. Это заставило задуматься, а заодно и составить ряд вопросов, задать которые, появилась нежданная возможность. Передавать происходящее смысла нет, тем более что избиений и пыток не было, а каждый вопрос получал длительное и подробное объяснение.

В целом картина выглядела следующим образом: ребятки искали именно ее – Милену по заданию «Грини», имея на руках какую-то, ветхую фотографию, правда помогла им и марка машины и приблизительный цвет, от куда-то у них появившихся. Найденную мадам нужно было не только найти, но и привезти в заранее обговоренное место – на строящуюся дачу Гриши, где разумеется, ее ничего хорошего ждать не могло. Одним из главных вопросов, который интересовал, оказывается авторитета – на сколько плотное отношение к ее исчезновению из больницы имеет «Солдат»? Это было неожиданным и настораживало. Мало того, те же ребятки пытались проследить несколько раз и за ним, но он все время уходил, не оставляя им не единого шанса – мальчишки, а все туда же! Сегодняшняя находка была случайной и о ней никому сообщить не успели. Странным еще было и то, что на сегодняшний день Барятинский был в местах отдаленных и недосягаемых.

Оказывается парень, кое что знал и о его семье, именно при нем Гриша давал команду «Усатому», задержать отъезд Алексея, но при этом просил «особо не разворачиваться». Немного потеряв нить рассуждений после услышанного и помолчав минут пять, что бы собраться с мыслями, «Сотый» задал два последних вопроса:

– Друг мой, значит сам ты тоже убивал?… И кого же?…

И скольких отправил на тот свет?

– Да ни кого я не убивал!.. – И уже совсем не выдержав зарыдал, уткнувшись лбом в ствол, подставленного напротив головы, пистолета, от чего вздрогнул, почувствовав холодный металл и заикаясь промямлил:

– Вот эта девка и есть моя проверка, только вряд ли я смог бы…, вот он меня затащил…, говорит: «Хорошие пацаны, хорошие «бабки», сила и все такое…». Гх-гх…, неее убивай…, а я все что хочешь…, – Глядя на этого мальчика, в принципе не на много младше самого «Солдата» – каких-то семь лет, Алексей силился понять, что толкает подобных этому, не глупых, но главное не готовых к подобным испытаниям, молодых людей, на такие шаги, как этот?! Ну ладно, он сам уже пропащий вместе со всей своей душещипательной историей, но эти-то совсем салажата. Правда, собираясь в кучу представляют себя волками, и как-то странно – «одиночками», хотя как раз в одиночку из себя что-то представлять и перестают.

Парень сидел, весь дрожа, со связанными за спиной руками и стреноженными ногами. Глаза, находясь на «мокром месте», и толи из-за боязни, толи из-за стеснения не сосредотачивал взгляда на задающего вопросы, а усердно уткнувшись в его ноги, не желали более ничего замечать.

Хлюпающий нос покраснел и стекающие вдоль него слезы, перескакивая пухлые губы, терялись в отпущенной редкой бородке – эдакой понтовой фенечке, предающей своеобразное отличие от других. По мнению тогдашних молодых людей, убивших хотя бы одного человека, или возомнивших о себе, как о уже состоявшихся киллерах, правда ведущих себя не соответствующим образом, носили как доблестную особенность – бородку в стиле Ильича. В придачу с очками она представлялась кажущейся безопасностью от милиции, а главное делала их внешность загадочной для окружения, чем собственно на самом деле и привлекала внимание внутренних органов, у серьезных же людей вызывая улыбку.

Человек, находящийся уже продолжительное время в розыске, живущий по поддельным паспортам и прошедший не одну проверку, и понимающий, что лишь легко и быстро меняющаяся внешность, надежная легенда, игра, равная актерской, конечно деньги, неприметные образ жизни и поведения – вот залоги успеха конспирации в нелегальной жизни и то, лишь в случае, если все это базируется на осторожности и терпении!

Парень своими глазами, которые, в моменты большего испуга, буквально таращил, напоминал «Сотому» обреченный взгляд косули, застрявшей в болоте, куда ее направили загонщики. Тогда он так и не смог выстрелить. Взгляд животного был полон жизни и ее желания – думалось, что люди так не сморят, потому что слишком много о себе мнят. Тогда на охоте из канатика он соорудил петлю, набросил на шею погибающей в трясине животине, вытянул на сухое место и опешил. Толи что-то понявшее парнокопытное, необычайно красивое и грациозное, толи просто из благодарности, она подошла вплотную, мотнула головой, сбросив веревку и, как показалось, медленно поклонившись до самой земли и лизнув в ухо, исчезла в ближайших зарослях.

Странно, но косулю больше не видели ни загонщики, ни стоящие на «номерах». Хотя все было перекрыто, обладательница огромных глаз и благодарного действа словно испарилось, правда навсегда оставшись в памяти человека, который иначе иногда относился к людям…

Посмотрев документы Михаила – именно так того назвали родители, стало понятно, что он здесь если не по глупости, то явно случайно попавший пассажир. Лишать его жизни, просто чтобы обезопасить свое существование, казалось не возможным – сдаст, так сдаст, не имеет он, «Солдат», на нее право, в принципе и на остальные то не очень, но там другое дело! Что ж – эту жизнь он может спасти, конечно, при условии, что Михаил сам ее впоследствии не загубит.

Посмотрев на обреченного вида молодого человека «пятый из 99» поинтересовался, чисто автоматически, уже заранее решив его отпустить:

– Что и исчезнешь, и в другой город к бабушке уедешь?… – Парень первый раз поднял на Леху глаза, в них отражалась надежда и зарождающаяся благодарность, которая находит своего благодетеля, даже через года, что не ускользнуло от цепкого взгляда решающего сейчас судьбу этого человека.

– Я…, я…, да…, да я в Карелию, к деду…, навсегда…

– Ты хоть понимаешь, что после того что наговорил мне, совсем не жилец, а Грише попадешься, так он из тебя ремни резать будет… и ты…, хороший мой, все обо мне расскажешь! Что ж с тобой делать то?!.. – Этот юноша, почти еще мальчик, которому не было еще и двадцати, вызывал доверие, «Солдат» ошибиться не мог – этот точно сквозанет, и не то что бандитствовать, но и красть теперь не будет.

Неожиданно выхватив, засунутый было за пояс пистолет и дослав патрон в патронник, Алексей выстрелил совсем не целясь – пуля прошла совсем рядом с виском, лишь чуть зацепив ухо:

– На всякий случай, что бы помнил – следующая твоя! Дашь мне адрес, где осядешь, соврешь – достану, увижу тебя в Москве – пеняй на себя, вообще услышу о тебе – копай могилу, уверяю – большую не успеешь… Да, и вот еще что, «Солдат», телку которого вы искали – это я…, и с коровами я не живу – это была моя женщина…, но тебя, с этого момента, это не касается…

– Ууууу… ууууу… эхм… спаааа… спас… си…их… бооо… – Уже в машине, парень отойдя от шока, клялся и божился, а в конце и вовсе обещался помочь если что. Правда вся его помощь, по его словам, могла заключаться лишь в предоставлении дедовского дома, пищи и рыбалки – а что еще надо?!..

Снабдив парня деньгами, гораздо большей суммой, чем нужно было на билет и посадив его на поезд, с обещанием обязательно приехать порыбачить и привезти хорошие новости, «Сотый» вернулся в лес и доделал дело до конца – перевезя труп человека, пытавшегося насильно увезти Милену, на МКАД, и положив тело под мостом, таким образом, что бы создавалось впечатление падения с этого моста, как раз на парапет головой. Ремни особых следов на запястьях не оставили, так как были надеты после смерти и поверх нижнего края рукавов пиджака. Почему именно так?… – Что бы нашли, да и потому что Алексей считал важным для родных знать, где покоится их родственник.

Может это и малопонятное рассуждение, но исходя из своего понимания жизни, мироощущения и желания, а он, не боящийся смерти, переживал скорее не о том, что могут убить, а о том что захоронят, как собаку в безвестном лесу. И переживал он не за себя – ему то будет все равно, где гнить, а вот отец, сестра и другие…, и знал это точно, будут маяться… Так что, лучше так, как он сделал. Авось и с ним так же поступят.

Доведя до логического конца не им начатое, отправился успокаивать будущую маму, по пути захватив две бутылки красного испанского и огромный букет ее любимых роз.

Вернувшись на, только два дня назад, снятую им квартиру, где ждала Милена, Алексей застал ее еще в состоянии близком одержимости шоком. Все было перевернуто вверх дном, слезы так и не кончились, дрожь раз от раза пробегала через все тело, всегда поражавшая своей натянутостью осанка «сломалась», голос осип, стал низким и хриповатым:

– Я больше так не могу жить, ниии мооогу, ни могу…, ни хочууу!!! Я не хочу ждать и переживать, не хочу оглядываться, я хочу здесь и сейчас…

– И чего же?… – Гримаса усталости, перемешанная с безысходностью, полоснула спокойное обычно лицо «Солдата» – это сразу привело девушку в чувство и напрягло, вернув память на три часа назад. Это испугало, но прекратило истерику:

– Господи! Ты же чуть не погиб, а я…, фууу…, а я вообще… – я так испугалась, когда увидела этого…, он же тогда в ангаре был… ужас, ужас… Я подумала что всё! И как это ты…, прям я и понять ничего не успела, и подумать не могла…

– Не ты одна, они тоже…

– А куда ты их отвез, ты же их не убил?… Хотя надо бы…, особенно этого… – так меня по животу ударил… ой, по груди…, посмотри какой синячище… воть…

– Не переживай, ты их больше не увидишь. Тот что тебя обидел сошел с ума, и я отвез его в клинику, пришлось правда потратиться. Представляешь, врач сказал, что это скорее не последствие удара, а чего-то содеянного. Что-то наподобие нервного перенапряжения, повлекшего отключение мозгом какой-то своей ооотчень важной части… – я не запомнил. Родственники не в претензии наоборот благодарны, что подобрал – он же ничего не помнит, а я быстренько чего-то придумал…

– А второй – совсем мальчик…

– «Совсем мальчик», пожелал заниматься сельским хозяйством и виноделием в предместьях Парижа у своего родственника… – вообще чего он тут делал!? Кстати, обещал в виде извинения присылать «до востребования», с каждого урожая ящик своей продукции, специально для тебя… – За все время пока он говорил не одна мимическая мышца не изменила своего положения, что породило в голове Милены непонятное впечатление, поселившееся ровно посередине между ложью и явной правдой. Губы ее открылись, но так ничего и не произнесли, все что он говорил, могло быть несомненно правдой, правда только в случае если с момента происшествия прошло бы пару недель, но так складно и вкрадчиво звучавшая речь, уже не останавливающаяся на протяжении пятнадцати минут, причем без запинки и с подробностями, придумать, которые, по ее глубокому убеждению, просто невозможно, что заблуждение стало паническим, резко перешедшим в гомерический смех.

Тем временем, видя что его рассказ достиг цели и наконец-то заставил выплеснуть энергию переживаний, он продолжал:

– Ты что, не веришь мне что ли?! Ты мне не веришь?!! Хорошо, вот смотри – он уже прислал две бутылки, не обращай внимание, что испанское, он просто по пути во Францию завернул к двоюродной бабушке в Севилью. Она, кстати, живет… представляешь – соседка Севильского цирюльника…, ну в смысле тех, кто сейчас занимает этот дом. Сущий, мамой клянус!.. Вот и письмо прислал… – Сил смеяться больше не оставалось и Милена уже икая, и слезно умоляя прекратить пытку, держалась за затылок, мышцы которого затекли от постоянного напряжения смехом. Нужна была концовка для полной разрядки и уже откупоривая бутылку из провинции Риоха, Алексей ляпнул совсем противоположное:

– Да не переживай, отомстил я за тебя – застыдил их в конец, и они вырыв себе одну на двоих яму, просто умоляли пристрелить их… Представляешь, стоят на коленях и умоляют, не можем, мол, с таким позором больше жить…

– Ха-ха-ха… и что же… ты же…

– А что я…, я бы с удовольствием…, да «пестик» свой на жвачку променял, хочешь попробовать?…

– Нуууу прааааавдаааа, я сейчас умру…, ну же, Леля!!!..

– Леля, Леля…, да живы они…, вон до сих пор на коленях стоят…, выгляни из окна увидишь… – Девушка было рванула, но после уже совсем без сил подошла на цыпочках, обвила его шею руками и уткнувшись в его плечо тихо, тихо произнесла:

– Почему ты такой хороший – все, все понимаешь, все умеешь…, я тебя очень… люблю… Ты можешь не отвечать… – и так хорошооо. Еще час назад с ума сходила…, а сейчас… уже не от горя и страха, а от тебя… пошли…

Из искры возгорится пламя

«Я на душу смотрел,

А она на меня -

Сквозь коросту

Из дыма, камня, огня…»

(из тюремных дневников автора)

Найдя еще одного Гришиного врага и уничтожив его в спортивном зале недалеко от Белорусского вокзала, «Сотый» мог пока успокоиться, да и сам «Северный» в своих малявах из тюрьмы его постоянно упоминал и просил «Сильвестра» присмотреть за ним, и помочь в случае неприятностей. Все эти бумаги проходили через братьев и соответственно держали их не только в курсе дел, но и давали понять, что предпринимать можно, а что нельзя.

Прошло пол года с момента ареста Гриши, адвокатам дело развалить быстро не получалось, и все же момент освобождения «главшпана» хоть и откладывался, но сомнений не вызывал.

Какая-то необходимость, кажется, передача приобретенного «Солдатом» оружия, привела его в дом Олега Рылева, а точнее в квартиру, которую тот снимал. Неожиданно она оказалась, возможно на время именно его приезда, насыщена человеческим материалом постепенно перерабатываемым в машин – убийц. Каждый, из здесь присутствующих: Рома «Москва», Юра «Мясо», Леха «Кондрат», Вован «Булочник», Серега «Камбала» и Витас… – просто Витас, имел на своем счету по несколько человеческих душ, причем половина их «работ» выглядела ужасающими и нерациональными.

Скажем двое из них всаживали в головы своих целей по обойме, от чего те почти разлетались и становились малопригодными даже для похорон в открытых гробах! Один «красавец» имел привычку убивать не только указанного человека, но и всех, кто это мог видеть, а поскольку мест для стрельбы он не выбирал, то поле его деятельности зачастую носило вид массового убийства.

Исполнительность и неразборчивость в средствах были важнейшими для них качествами и ценились, хотя оплачивались «так себе». Зато многое спускалось им с рук, пока, во всяком случае, в том числе и наркотики, которые в скором будущем всех их, за исключением Сергея и Алексея, свели в гроб, разумеется не совсем естественной смертью.

Пока Олег был занят разговором с приехавшим «Петровичем», которого между собой называли «Слюнявый», за некоторую, вполне выходящую из погремухи, особенность нижней губы.

Ребятки расположившись в огромной зале с белым роялем, камином и барной стойкой, непринужденно забивали «касяки», каждый на свой вкус и со своими ингредиентами. Отравой потяжелей «убивались» к ночи, что бы днем быть работоспособными. Окружив со всех сторон Алексея, и признавая в нем чуть ли не учителя, которого младший Рылев уже всегда ставил в пример, засыпали вопросами и предложениями поучаствовать в раскурке:

– Не, пацаняки, от всей души… Я уже раз попробовал – до сих пор все болит…

– Чем же ты так раскумарился то?…

– Ну не знаю…, поехал с «Африканцами» – Юркой и Димкой в Загорск, на день рождения к «Дроздам», вроде бы пил умеренно, уже собирался свалить, да приехали какие-то, кому-то близкие, и привезли от «ганджубаса до паласа» и понеслась душа голыми пятками в сортирную дырку! Кому что, а у меня сосед слева, «торчубас» плановой конченный… – пыхает и пыхает, я уж и под дым попал и, вроде бы, из-за стола выполз, а он как хвостик все ближе и ближе, а косяк все больше и больше, мало того радостно мне так сообщает: «У меня еще целых два «корабля»…, планокур хренов…, ты кажись тоже не «винтовой», давай «накурю»… – голимый «Спайс», тут еще такого не пробовали!»… – Достал короче… Ну я и «дунул», все равно уже ехать. Сделал один напас, второй, на третий он остановил: «С него прихода не будет, зато плющит, как плюшевого мишку…, хорош пока, больше трех опасно – слона уволакивает»… – Сели мы с этим…«Слоном», голова тяжелеет, все звуки будто издалека, но воспринимаются…, как-тоооо…, все раздельно – каждый разговор, каждое слово, не смешиваются в какофонию, а как ноты в мелодию собираясь, образуют общий фон, не шум, а именно фон, и каждому я могу ответить, потому что каждого говорящего понимаю, вот только…, и тут ловлю себя на мысли, что все происходящее будто помимо меня – ничего себе «прихода не будет»! Вдруг исчезает свет, но я все вижу, правда, как в замедленных съемках, проходят в зал какие-то одинаково одетые люди…, думаю – прогнал скотина, намешал че-то, а сам прется, ржет, слюни разбрызгивая и этих, в камуфляже, водкой опрыскивает и крестит: «Чур меня, чур меня!» – говорит…, пока его под стол не запихнули и прыгать на нем не начал…

– А ты то че?

– Ни чё… – получил свое, били, пока все не отбили, до слюнявого поноса…, вместе с желанием вот эту гадость употреблять. Ну это так, к слову. И вам, красномолодцы, тоже не советую…

– Да ладно, Саныч (Олег Рылев) разрешает, да и сам приобщается…

– Ох выбьет из вас судьбинушка нелегкая всю дурь, смотрите только, как бы не вместе с мозгами!.. – Тут позвали «Солдата», и он захватив сумку с привезенным, удалился на аудиенцию. Молодые люди переглянулись и один из них глубоко затянувшись и подождав с пол минуты, выдыхая и кашляя, поинтересовался:

– Чей-то он – гонит что ли?!

– Да говорят, у него после смерти семьи ващщще крышняк сдуло, валит всех подряд. В день по два жмура – тииипа день с этого начинает, а без этого ваааще клинит. Ни бухло, ни вот это ни вшторивает. Кремень парень, гнет на холодную…, видал сколько у него валын, так это для разминки – всегда с ними ходит, в натуре «чис-ти-льщик»!

– Да ладно, не гони, Саныч вон базарит, что Леха правильный пацан…

– Ага. То-то он нас сюда столько нагнал… – боятся они его…, не управляемый он, в натуреее мааашшшина.

– А «Гриня»?…

– Его одного и слушает, чо тот скажет, то за положняк и держит. Знаешь, как с двух рук выджигеривает?

– Как… – Парень взял у другого косяк, затянулся с двух дуплетом, подержал и выдул сразу через нос и рот:

– Во как?… – Юное ржание выплеснуло накопившуюся негативную энергию и разговор принял обычное русло перемалывания косточек и обсуждения новостей криминального направления…

Алексей зашел в комнату напоминающую своими белизной и освещенностью хоккейную коробку. «Солдат» прищурился и присел… в уголок, так что бы тень падала на его лицо и хоть как-то прикрывала глаза. Олег и еще один человек, не отходивший от него ни на шаг, расположились на солнечной стороне, освещающейся светом из окна и отражающегося от белых стен и белого мрамора, покрывающего пол. Молчание не прилично затянулось и гость, расстегнув сумку, поставил ее на середину комнаты. Младший Рылев показал глазами и громила, опирающийся сзади него всей своей массой тела на стенку, оттолкнулся от нее спиной, подошел и начал вынимать и раскладывать стволы, один лучше другого – Леха специально покупал только эксклюзивы, сделанные по чьемуто заказу, но перепавшие именно ему за чуть большую цену. Глаза всех троих заблестели – какого мужчину не волнуют идеальные линии и строгие холодные формы оружия, назначение которого состоит в убийстве себе подобных. Этот культ, поддерживаемый любым, кто имеет не только «бороду и яйца», но в основном и дух воина, который как становой хребет в современности перестал быть нормой, потихонечку замещаясь увлечением всевозможными безделушками, цацками, шмотками и беспонтовыми, убивающими здоровье и интеллект, тусовками. Здесь же других не было, а потому все, кроме Алексея – он уже насладился в одиночестве сразу после приобретения, через минуту увлеклись рассматриванием, примеркой, прицеливанием и поглаживанием, позвав даже некоторых из большой залы…

Проникшись такими босяцкими подгонами, Олег разоткровенничался, на что и рассчитывал дарящий:

– Ну уважил, братух, ну уважил…, что ж отвечу… – молва о тебе Леха, прямо легенды, с кем не встретишься, все только о тебе и интересуются…, дааа мне бы такого… одного вместо этих…

– Да ладно тебе, Олег, головорезы – что надо, наверняка и не жалко…

– Да…, за исключением «Камбылы»…, а может другим и думать то и не надо… Андрюха просил поинтересоваться, все ли у тебя ровно, нет ли в чем нужды? Тут, кстати, двое Гришиных пацанов пропали – не расслабляйся…

– А от куда предположительно ветер дует?

– Да хрен его знает…, есть никто и звать никак, мож «бауманские», а мож «измайловские»…, как с документами, мож помочь?

– Да не, вроде бы все пучком, если че нужно звони, чем смогу – помогу.

– Ладно, правда номера твоего нет…, лучше ты сам позванивай…, а «варенье» – то!.. – И с этими словами вынув из портфеля крокодиловой кожи приличной толщины пачку купюр зеленоватого оттенка и протянул «Солдату». На том и расстались…

Мостик был положен, а недостающее восполнит время, если, конечно, оно у них будет, ведь все располагают разными его отрезками, о величине, которых имеют весьма смутные представления, впрочем, как и все мы, вместе взятые, и каждый из нас в отдельности!

* * *

Наконец настал день, когда чаяния воплотились в материализовавшегося на свободе «Гриню», постройневшего, осунувшегося, но довольного. Он был встречен как герой, хотя таковыми были скорее адвокаты, члены его семьи и парни, занимавшиеся его содержанием в заключении в славном городе Иркутске. Но как всегда об этом бытовом и ставшем теперь не нужным, история умалчивает, отдавая все лавры «главшпану», бывшему в явной печали все эти восемь или девять месяцев, и гневно требовавшего убыстрения его освобождения – ибо, по его словам это не только для его здоровья, но и общего дела, большая пагуба.

Встреча с «Иванычем» и его близкими: «Культиком», «Осей» и «Плосконосом», была скорее похожа на церемонию вручения «Оскара», от куда он уехал не только с дюжинной дорогих подарков, кредитной картой, с соответствующей суммой, но и на новом «Мерине», 140 кузова с максимальной мощностью двигателя, то есть в «шоколаде»…

Очередь Алексея подошла быстро, гораздо раньше братьев, что последних напрягло до полубезумия, но сказать, что такое внимание его обрадовало, вряд ли можно, и причины тому были. Во-первых на своего шефа с некоторых пор он поглядывал как на жертву, судьба которой уже решена, оставалось лишь дождаться удобного момента, а во-вторых показавшееся желание Григория побольше хапнуть и исчезнуть, просматривалось не только сквозь гладко выбритые, воскового цвета, щеки, но и по какому-то новому, всему не довольному и всего опасающемуся взгляду.

Разумеется, уходя он мечтал хлопнуть дверью, и желательно так, что бы она осталась стоять, причем закрытой, а все, что осталось вокруг неё – рухнуло! Позаботиться об этом и должен был «Солдат».

По плану для изымания и накопления денежных средств была придумана целая монстрообразная цепочка причинно-следственных связей, повлекших в ближайшее время отъезд Барятинского в… Киев, где якобы он собирался организовать бензиновый бизнес, который в основном заключался в высылании ему из Москвы огромных миллионных средств, причем в наличном варианте, то есть не учтенных никем, кроме него самого. Результатом чего стало появление большого дома на Канарах за миллион долларов…, остальное от глаз было скрыто, по причине занимания гораздо меньшего места, в портмоне «Грини», в виде кредитных карт.

Хотя есть и еще одна, не известная нам, сторона – Гриша Барятинский был зависим не только от «Седого», но и от еще одной структуры, о чем знал» покупатель», и именно поэтому не мог считать его преданным делу, справедливо предполагая противостояние, рано или поздно появляющееся в таких ситуациях.

Однозначно, после тюрьмы Григорий не желал продолжения прежнего и всеми силами старался отгородиться, и в конце-концов исчезнуть из этого мира, правда ему для этого нужен был «Солдат» ради устранения всех, не желавших как его исчезновения, так и его существования. Мерцая между двумя огнями, он двигался к заветной цели, что само по себе, может и не плохо, но не одна «лягушка» не может стать в этой бочке самостоятельной, и тем более, не в состоянии выбраться из нее сама!

Разговор же, состоявшийся при этой первой встрече, скорее носил вид монолога и начал его «Северный»:

– Братухааа…, хааа…, кааак яяя рад тебя вииидеть. Знаааю, все знаю… Красава… исполняешь тыыы… ващщще на красоту – по ходу один ты за меня здесь мазу тянешь. В натуре, Леха, пока на нарах чах, братишки эти… оба, все рамсы попутали…, на меня уже пацаны косяка давят и за фуфло безпонтовое держат – по ходу все под себя подмяли! Один ты правильный пацан…, ни чо, дай день – другой и всю эту шерстюгу в петушиную масть загонииим…

– «Гринь», чо случилось-то – весь на мурмулете[47]… За ними чё, косяки какие…? Я вообще не в теме, ты поясни…

– Братуууха, из всей этой псятины только у тебя по жизни все ровно, ни чо, с каждого спросим…, гнуть на хааалодную бууудееем… Это гадье – Олег, двух моих штемпов на погост отправил и на тебя засматривался… – ничо, братулец…, «дыры» беспонтовые эти «Рыли», ща я дела на мази поставлю…, а расклад – нормалек, лавешек столько обломится, что ни в одном «воровском кармане» не вынесешь. Ништяк, братуха, ништяяяк!.. Так Леха, давай собирай все, чо у тебя есть, валыны готовь – работы немеренно, сукой буду – с каждого за пронос спрошу, за каждый косячок… прикинь, в общаке ни копейки, мне блевотину какую-то прогоняют, а сами на таких лайбах…, думают в общак нырнули, и еще падлы базарят, что на тюрьму и на мой суд все ушло – забыли, что стрелочник хуже гомосека! Я за то напомню…

– Да как скажешь, «Гринь»…, циферки то у тебя прежние, а то опять на следующий раз через «Рылей» связываться придется, думаю это не желательно. Иии, с твоего позволения, мне бы по конкретнее задачи знать… Так-то у меня всегда все готово – ты же знаешь!

– Таааккк…, значит…, значит… давай завтра у «Петровича» в офисе…

– Да, там народууу – чего светиться?…

– Завтра никого не будет, только «Иваныч» еще приедет… – Все было мутно, не понятно и казалось через чур преувеличенным и дерганным. Григорий явно был «на нерве», да что там на самом пике его, и явно не полностью отдавал себе отчет о произошедшем за время своего отсутствия. Боязнь, что его «отодвинули», и вышедшие из этого ошибочного представления мнения, вели его через, все более растущую боязнь, толи к тирании, толи к мании преследования, толи вообще к фобии потери власти.

Разумеется многое изменилось, но бразды правления вернулись к нему, как и раньше – их никто не позволил бы забрать, ведь кроме Рылевых в «бизнесе» были и «Культик», и «Ося», и наконец сам «Иваныч», которые о других вариантах и не помышляли.

Сам же шеф Алексея, кроме всего перечисленного, как ранее было сказано, решил попытать счастье и «соскочить» с поезда, который уже завез его один раз в тюрьму. Но для этого нужно было убрать почти всех, кто хотя бы раз упоминался в этой книге! И в этой части пьесы он собирался выпустить «Солдата», правда не зная, что одновременно он еще и «Сотый», к тому же уже держащий его самого в перекрестии своего прицела!

Лишь только «чистильщик» скрылся за углом, подъехала машина, в которую и юркнул «Северный». Путь его лежал в один из фешенебельных ресторанов в «Садко – Аркада», где его уже ждал незабвенный Петр Семеныч, выросший в чинах и не преминувший, по традиции, осушить пару стаканов «виски с колой».

Барятинский действительно не только считал, но и верил в преданность Алексея, и был убежден, что это единственный, правда, и достаточный, человек, на которого можно положиться. Следующий по доверию, среди своих был именно «Петруша», что тот прямо сразу и попытался доказывать, «докладывая» о всем чем мог, человеку, который на ряду с папой, буквально строил его судьбу:

– Ну наконец-то, тысяча шлюх, я уже думал тебе там начало нравиться! Что за привычка у вашего уголовного брата – хоть раз, но без тюрьмы обойтись не можете. С почином и со свободой! Ох и натерпелся я, за тебя переживая… ииии спасибо, что за конвертики не забыл… Ну давай сначала ты, а после я все расскажу – многим порадую.

– Здравствуй, здравствуй герой-любовник, как ненаглядная, уж больно хороша, братишь…

– Да уж пока ты чалился, я весь измочалился, даже задумался – может жениться?!

– «Петруш», ты чо, в натуре или гонишь!? Да я те порядочную найду, хочешь бывшую арестанточку, изголодавшуюся какую-нибудь…, знаешь какие есть… уууу!

– Нет уж, благодарствуйте, Григорий батькович, если ни эту, то уж какую-нибудь ментовочку, знаешь какие у нас старшенькие лейтенантики и капитанчики горячие имеются…

– Да видел я твою пресс-секретаря по ящику в хате, и загар ей идет… Спасибо тебе, Петь, за хлопоты и бате твоему передай, надо бы как-нибудь лично ему засвидетельствовать почтеньице. Устроишь? Менты то твои, при тебе пока?

– И «Силуяныч» и «яйцеголовенький» – все Гриш, при мне – такими кадрами… – знаешь как выросли, Верхояйцева батя себе забирать хочет, а там он попрет… Мама дорогая, да я и сам между прочем… на генеральское кресло уселся… пока ты баланду трескал, но все твоими и папиными молитвами… – все помню, дорогой… ВСЁ!!! Ну давай по стаканчику… А за батю не волнуйся – сделаем…

Петр Семенович немного слукавил, поскольку на генеральскую должность он, конечно метил, но пока лишь на этом и остановился, что правда не говорило о его бесперспективности и нерентабельности, просто семейный тандем «папа – сын» выжидал лучшего управленческого поста, вот-вот должного освободиться.

Относительно друг друга оба имели достаточно весомые планы: милиционера интересовали финансовые отношения, авторитета же больше мысли, которые он собирался воплотить в жизнь сразу после чистки, проведенной в рядах своих соратников, на поле официального бизнеса и даже политической нивы. И нужно отдать ему должное – ничего не выполнимого в этом не было, но…, но лишь после работы, которую он собирался поручить «Солдату»…

…А что же Алексей? Для него все складывалось наконец-то в прозрачных тонах и полной ясности. Определенность была непривычна и даже пугала, но сквозь нее проглядывались и окончание подобной жизни, и прощание с криминалом, даже, что его раньше смущало – возможная семейная жизнь. Препятствий было несколько в виде Григория, Петра Семеновича и возможно двух братьев – это все преодолимо! «Седой»? Что-то общее связывало с ним и что-то подсказывало: здесь сложностей не возникнет, хотя иногда и придется чтото делать, ведь это отношения двух единомышленников, которые, как теперь стало понятно, никогда не закончатся сами собой…

У «Сотого» создавалось впечатление, с одной стороны чего-то нового грядущего, но несмотря на это, очень знакомого и желаемого. Жаль, что нельзя все было пустить на самотек – не те люди, лишь что-то почувствуют и последствий не предсказать. А он отдавал себе отчет о том, что находится на грани своих нервно – психических возможностей. Нужна была передышка, и ей могла стать поездка в Грецию, ради получения эллинского гражданства, возможно сейчас вопроса номер один – ибо не одним хорошим документом, определяющим его личность он на сегодняшний день не обладал. Можно было, конечно в очередной раз воспользоваться возможностями «пятидесятого», но он предпочитал пользоваться чужими услугами, как можно реже – это сохраняло информацию, которую он желал оставить неизвестной.

Из вышеперечисленного вытекал один вывод – сначала Греция. Весь процесс должен был занять от четырех до шести месяцев. В процессе возможно придется приезжать либо для подготовки, либо для работы, как предполагал «Солдат», по Григорию и еще некоторым представителям мужского пола.

Итак, «коридоры» были заранее обговорены – все маршруты проложены через третьи страны, Милену он оставлял на попечение своего самого старого друга Макса «Сопрано». Странная приставка к директору ЧОП приклеилась еще в детстве, и друзья же только пользовали её. Параллельно с занятиями футболом, Максим умудрился учиться в музыкальной школе и вообще обладал изумительным сопрано, просыпавшимся в нем исключительно на дружеских застольях, причем только на свежем воздухе.

Поначалу он работал в банке, постепенно переросшим в мощную финансово-инвестиционную структуру. Немного набравшись опыта он доказал, что легко потянет сеть обменных пунктов и еще кое-какую структурку, и наконец возглавил мощный ЧОП. Лучшей кандидатуры было не найти и друзья «ударили по рукам».

Кровь с молоком

«Ты думаешь, что в твоей жизни одни победы, а на деле крах за крахом, ты уверен что твои побуждения основаны на высоких смыслах, но они пронизаны желаниями эго.

Ты убежден, что посадил дерево, построил дом и родил сына, а на деле это выглядит как: вырубил аллею своего счастья, разрушил надежду и оставил детей сиротами!»

(из тюремного дневника автора)

Последний день перед отъездом Милена и Алексей провели в снятом на сутки номере гостиницы «Метрополь», куда и заказали шикарный ужин, шампанское и десерт. Девушка немного прибавила в весе, что придало ей необычный шарм и какую-то взрослость, но не в смысле возраста, а какой-то внутренней осмысленности своего существования, предназначения и духовной мудрости, будто жизнь ее приняла некий крутой поворот, изменив все прерогативы в жизненном цензе, чем придала иной смысл. Конечно, это не осталось незамеченным, но то, что будущая мама уже перешагнула шестимесячный рубеж своего «интересного положения», и если честно, еще неделя и – и скрывать его стало бы не возможно, возлюбленный не знал, да и не мог даже подозревать…, ведь если женщина хочет…

Чем объяснить такую «слепоту» гражданского мужа? Причина может быть только одна – овладевшие им более серьезные мысли о их совместном будущем, о котором Милена и представить не могла! И все же большая часть разума была занята более близкими предстоящими событиями, информационной подготовкой, которой занимались «Санчес» и «Чип». Идеальным было бы поймать нужных фигурантов в одном месте, скажем на какой-нибудь «стрелке», и инициировав небольшую перестрелку, убрать «Гриню» и еще двоих бывших его близких – последних по просьбе «Седого». Но такое бывает разве только в кино.

Вечер казался волшебным, но оба его участника несмотря на расставание, были радостны каждый своими, известными только ему, перспективами. Взгляд девушки светился ярче двух глаз, любого счастливого человека, и вся благодарность за это обильно орошала её Лелю.

В свою очередь, молодой человек старался делать некоторые намеки на возможно грядущие изменения, чем немного напрягал, не совсем понимающую его Милену. Ей казалось, что он что-то заподозрил, о чем и пытается узнать поподробнее, только как-то странно. Но как бы все завуалировано не выглядело, оба решили по воссоединению все рассказать друг другу, так сказать, поставив перед фактом.

Эх, если бы человек знал, что его предположениям не только не суждено сбыться, а просто не возможно, и прежде всего по причине своей недолговечности, то наверняка он попытался бы все сделать иначе, а именно – прямо сейчас…

Вечер закончился тем, чем должен был завершиться запоминающийся на всю жизнь праздник, оставив в памяти, может и не фееричные, но очень приятные минуты. Правда при обращении к этому дню, в памяти окрашенному печалью, невыносимой грустью и сожалением, того, что он предварял отъезд «Сотого», вместо того, чтобы быть просто очередным праздником. А вот поездку следовало вообще отложить. Но человек предполагает, а Господь располагает!..

Наутро «Санчес» отвез обнадеженного Алексея в аэропорт, а замечательный и преданный Макс «Сопрано», Милену на новую снятую квартиру, специально в том же доме, где находился офис его ЧОПа – береженого Бог бережет! Максим сразу обнаружил беременность своей пассажирки и объяснив, что учитывать это важно для обеспечения ее же безопасности, сразу получил признание, естественно порадовался за друзей и посетовал, что подобные вещи от его товарища скрывать было нельзя – в конце концов это не просто обоюдное дело, но и радость, и счастье, принадлежащие им обоим! Правда дал слово никому, ничего не сообщать, а войдя в положении, пообещал помогать всем, чем только возможно.

Постепенно было решено, что наиболее спокойное место – частный, пусть и не большой дом тетушки Элеоноры в Королёве, а потому половину недели Милена проводила там, наслаждаясь уходом и заботой родного человека, тоже с нетерпением ждавшего этого ребеночка, а половину приходилось проводить все же в столице из-за наблюдения у врачей, всяческих подготовительных мероприятий и приятных хлопот, которыми молодая мама увлеклась не на шутку, наверное, все таки кое в чем перебарщивая. Подготовительные занятия для родителей Милена посещала и за маму, и за папу, впитывая все услышанное, как губка.

Здорово было и то, что эти курсы посещали и уже родившие, и даже откормившие грудью – хорошая и благоприятная тенденция, приучающая к присутствию малыша, а заодно и служившая наглядным пособием и за ухаживанием, и за воспитанием, а более всего показывающая, что опасаться нечего, что и вселяло уверенность, и придавало силы.

Всегда вместе с ней эту подготовку посещал и телохранитель, приставленный другом Алексея, он же был и водителем, и помощником в походах по магазинам, и поездкам в Королёв и обратно. Парню хорошо платили, а кроме того в его семье тоже ожидалось прибавление потомства и тоже первенец, только в его случае мальчик.

В одно такое занятие, когда и охранник, и его подопечная пытались запеленать правильно куклу – муляж, это заведение посетила Миленина бывшая подруга и бывшая «товарищ по цеху» – Анжела, как раз та, что подставила ее под «лианозовских», мало того, как раз та самая барышня, охаживавшая Петра Семеновича, и в которую тот был безнадежно влюблен.

Амплуа содержанки, столь модное нынче, было ей более по душе нежели работа проституткой, пусть и в «Космосе», но все же… Все деньги очень быстро перекачивались на счет рачительной любовницы, которая все больше и больше настаивала на замужестве, ради чего решилась забеременеть, что и подвигло посетить это, подготавливающее к материнству, заведение, где и встретились две бывшие «подруги».

Встреча не напрягла и не испугала не одну из них. Георгия, игравшего роль мужа Милены, сразу записали в идеалы мужчины, к тому же он единственный, кто был на занятиях из мужчин постоянно и действительно готовился стать отцом, выполняя более, чем берут на себя обычные папашки.

Это пересечение судеб не было отмечено чем-то выдающимся и окончилось обычными фиктивными поцелуями и расставаниями до следующего раза. На единственный вопрос, касавшийся увечья, супруга Алексея ответила давно придуманной историей какой-то болезни, поразившей зрительный нерв, а далее и весь глаз, ни словом не обмолвившись о произошедшем когда-то, по вине подруги, несчастии.

Анжелика, разумеется придя домой, поделилась с «Петюней» новостью о встрече, впрочем не произведшей на него никакого впечатления, но как и у каждого «следака», пусть в его случае и бывшего, отложилось где-то в глубине памяти…

…Тем временем Григорий перебрался в Киев, но иногда посещал на день – два Москву, ради встреч с «Иванычем» и его близкими. Последняя была буквально за несколько дней до смерти последнего, заодно «Гриня» умудряясь провести с десяток других, среди которых были пересечения и с президентом «Золотца» Тарцевым, которого Барятинский предпочитал курировать лично, никого не допуская и считая, чуть ли не своей личной дойной коровой.

С момента отъезда Алексея прошло уже более двух месяцев, но они уже успели раз повстречаться на нейтральной территории – острове Крите, от куда «Северный» отправился паромом в Италию в сопровождении «Культика» и Солоника, который уже не только успел посетить модный и недавно созданный, специально под содержание ГКЧПистов, тюремный централ, но и свалить с него, бежав как заправский скалолаз, утянув с собой и несшего там службу сержантика, правда, на его же погибель. Неделю назад вся компания провела неплохую и даже бурную неделю, всколыхнувшую не только их нервную систему, но и предместья Афин: Миниди и Варрибоби, где находились точки интересов и проживания молодых людей.

Алексей остался не столько ради продолжения оформления гражданства, сколько для «охоты» за предводителем «измайловский» «Акселем», который должен был посетить колыбель классицизма человечества по той же нужде, что и «Солдат»…

…Две недели назад погиб «Сильвестр», что и стало причиной смертельных противоречий между некоторыми его близкими подопечными и противопоставило «Культика» с «Осей», «Акселю». Эта смерть повлекла много изменений и переделов, что в свою очередь и стало предтечей новых убийств, расстрелов и пропаж – в общем-то вещей закономерных и предсказуемых, возрождающих именно те периоды жизни общества, когда профессиональные характеристики и умения, которыми обладал «Сотый» бывают нарасхват, как и услуги гробовщиков и служителей кладбищ, правда чаще в таких ситуациях к услугам последних не прибегают, тщательно своими силами удобряя телами своих врагов близлежащие леса и водоемы.

До «Акселя», живущего привычками рыси, дотянуться в столице было сложно, а потому и было решено привлечь Алексея. В помощь к нему вызвались «Валерьяныч» и «Ося», которые должны были подтянуться, через пару недель. Пока же «охотник» пытался вычислить ареал интересов и обитания «измайловского» предводителя в одиночку.

Пока первый блин оказался явно не у того, у кого нужно – просмотрев поворот такси, затерявшегося среди себе подобных, преследователь потерял «цель» и машина с шашечками, везшая «измайловского» авторитета, свернула в переулок незамеченной.

Милена же ровно в этот день благополучно родила девочку 52 сантиметров ростом и весом в три килограмма, шестьсот граммов. Через неделю фиктивный папа перевез их в Королев, куда привозил раз в неделю все необходимое, в течении ближайших трех месяцев.

Алексей звонил каждый день, но так и не узнал о настоящей причине всегда счастливого голоса женщины, которую начал постепенно считать своей второй половиной. Соблюдая слово, данное Максом Милене, он тоже ничего не говорил, хотя видит Бог, еле сдерживался каждый раз от поздравлений. Но, даже понимая, что может в случае утечки информации получить по-дружески бланш под глазом, все равно молчал, предполагая, что тому есть веские причины.

Место нахождения «Акселя» было случайно подсказано человеком встречавшим его и его спутницу в аэропорту, и по совпадению подружившегося с умевшим располагать к себе людей, «чистильщиком».

Ничего не собираясь предпринимать до приезда навязавшихся подельников, он спокойно наблюдал за передвижением пары, состоявшей из высокого, спортивно сложенного, брюнета и стройной, со вкусом одетой блондинки, но это в основном вечером, а до этого тратя все время на посещение музеев и памятников истории, подобных Парфенону, и местам частной торговли, типа барахолки, расположенной у основания горы, вершину, которой и венчал прежде указанный памятник.

Любовь к древностям, артефактам и истории, привитые еще отцом в детстве, притягивали и не могли сравниться, по понятным причинам, ни с местными увеселительными заведениями ни, тем более, с подготовкой к покушению, к которой Алексей отнесся явно халатно, заранее предполагая глупость задуманного, а потому решив лишь делать вид активной подготовки, «собирая» выдуманную из головы комбинацию проведенных мероприятий по слежке и поиску информации, где настоящим были лишь четыре или пять мест, где искомый объект действительно появлялся. Правда весомым доказательством его чрезмерного напряжения были три десятка уже отпечатанных фотографий, на которых действительно были лица и мужчины, и женщины, смерти которых так жаждали «главшпаны».

Две недели пролетели незаметно, причем как для Милены, так и для Алексея, ставшего отцом. Но эти результаты и направления деятельности родителей были диаметрально противоположны и вели к двум антагонистам – к жизни в первом случае, и к смерти – во втором.

«Ося» с «Валерьяном» вернулись и уже хотели окунуться с головой в процесс, как вдруг на следующий день, правда с предшествующим предупреждением от «Культика», появился господин неопределенной внешности и неопределенного рода занятий, напоминающий представителя «конторы» (бывшего КГБ), и, по всей видимости, до сих пор им являющимся.

Прибыл он не один, а в сопровождении дамы интересной профессии, представившейся как «гейша». Уже не молодая и вот-вот подходящая к моменту переспелости, но по прежнему интересная и способная увлечь собой две трети всего мужского населения земного шара, в переносном смысле, конечно. Ей кем-то увлекаться было не обязательно, а вот её, пока еще упругим телом, никто кроме «Солдата», не побрезговал. И дело даже не в этом – она оказалась интересным собеседником и прозорливым человеком, и была очень благодарна, за предоставленный отдых в номере Алексея, которому явно было не до нее, хотя все были уверены, что он то, задерживающий мадам, дольше всех, либо монстр, либо гигант.

В благодарность она оставила ему все привезенные книги, а в Греции с достойной печатной продукцией на русском языке есть некоторая проблема, и что не менее важно – не стала его подробно отмечать в своем рапорте по начальству, отозвавшись, как о простом клиенте, бывшем в компании. Заодно намекнула, что не следуют делать ни лишних движений, ни разговоров в присутствии ее провожатого.

Сопровождавший ее был выше среднего роста, далек от спорта, но достаточно крепок и явно умен. Цель его приезда была не до конца понята и самим «Осей», хотя чувствовалось их давнее знакомство, и скорее всего касалась ознакомления новыми, оставшимися после гибели «Сильвестра», «главшпанами». Он был весел, но не беззаботен, вроде бы ничем не занят, но постоянно «висел» на трубке своего мобильного телефона, очень любил шутить, но плохо понимал чужие шутки. «Солдат», иногда ловивший на себе его пристальный взгляд, начал чувствовать исходящую от него опасность, не сиюминутную, но все же безошибочно грозящую. В выражении его глаз, была явная беспринципность, бессовестность и бесчестность, а вместе с тем жгучее желание воплотить свою властность, которая была единственным его увлечением, и даже скорее тем воздухом, которым он мог дышать. Власть была для него всем, и он всем без разбора расплачивался лишь бы испытать это сладостное чувство. Но не все это пока понимали, видя в нем человека, на которого можно не только положиться, и частично доверить некоторые тайны, не без подстраховки, конечно.

А еще через день Алексей нашел записку под щеткой стеклоочистителя на лобовом стекле автомобиля, где был указан адрес и время. Вычтя из каждой цифры пять, он понял, что до встречи осталось не больше трех часов, а вот на «отвод» времени почти нет. А раз так, то нужно просто исчезнуть и объявиться лишь после мероприятия, сославшись…, скажем на любовную историю.

Подпись была в виде римской цифры «50», а потому ошибиться было сложно в лице написавшим эту записку.

«Солдата» ждали в одной из грязных забегаловок, куда не заглядывал не один его соотечественник, что и было гарантией безопасности. «Седой» выглядел, как-то, не совсем привычно, даже повадками и поведением походил на местных завсегдатаев и оказывается, знал местный диалект, насколько именно, понять было не возможно, но все равно это впечатляло. Теперь «Сотый» мог на практике впитывать пример работы настоящего профессионала. Очевидным было и то, что этот человек не на солнышке погреться приехал.

Взяв по тарелке барабули, оливки, хлеб и местное дешевое разливное вино, мужчины совместили приятное с полезным. Начал «Покупатель»:

– Не стану интересоваться как твои дела, меня интересует ваш недавний гость. Где он остановился?

– В одном отеле со мной, номер…

– Когда уезжает?

– Нет информации.

– А должен бы знать все… Ладно…, что за мамзель с ним?

– Да похоже из вашей же «конторы».

– По осторожнее, юноша – в мире много королевств… Наше с ним противостояние имеет долгую историю, еще с Афгана. Я его – подонка, еще там вывел на, «чистую воду». Вывернулся – помогли, но теперь вряд ли.

– Чем могу быть полезен? Так-то меня припрягли к «Акселю» – что-то подсказывает – надо тянуть и отлынивать.

– Одно точно – не здесь и ни сейчас, более конкретно ответить не могу, расстановка сил еще не закончена, после смерти «Сильвестра». Так…, возьми вот это и подбрось…, нууу скажеммм, на его место за столом во время обеда или у зеркала в уборной. И обязательно убедись, что он увидел…

– Может… – не нравится он мне и гадостью опасливой от него пахнет…, прямо какой-то мерзостью.

– Успокойся, старлей, эта гнида…, если чего почувствует, ни перед чем не остановится и скорее всего отравит, без всякого прямого столкновения. Так что после нашей встречи будь вдвойне осторожен, будет провоцировать и вынюхивать. О женщине сказать ничего не могу, но тоже поосторожнее…

– Хотел о «Грини» спросить, чувствую от него тоже опасность исходит, не говоря уже о том, что за ним должок… – Собеседник посмотрел на Алексея пристально, наверное, такой взгляд он испытывал впервые. Кроме проникновенности и жесткости, в нем была какая-то, не то что бы обреченность, но невозможность сделать или помочь в чем-то, в чем помощь явно будет нужна в недалеком бедующем.

На что-то этот человек шел и при чем явно раньше предполагаемого им. Что-то в его судьбе должно было произойти, что не позволит продолжить дело всей жизни – как-то вот так читался взгляд «Седого», но вместе с тем в нем была и уверенность, и готовность принести любую жертву, и даже радость, от наконец-то, настоящего дела, что было долгом, пусть и смертельно опасным.

– Этого я тебе разрешить не могу – не в праве…, нооо иии… запретить тоже… – действуй по обстановке, ты это умеешь… Ну все, будь внимателен, на сколько возможно…, иии до встречи в столице… – Что-то говорило «Солдату», что они больше не увидятся, а мизерный клочок игры, свидетелем которой он только что был, не просто громада, а недосягаема для понимания, а значит то, куда он ввязался глобально и явно выходит за пределы страны…

Позвонив, отъехав от места встречи на пол часа, и сообщив о своем появлении, и уже направляясь в сторону отеля, Алексей пытался понять одну из последних фраз сказанную с акцентом на особенное внимание и запоминание:

– «Контора» – это государство, но не все в ней работает для его пользы, часть и на благо страны. Помнишь, при первом нашем разговоре… ты понимал разницу между государством и страной. Но то, что ты изучал, имеет ряд, мягко говоря, неточностей… В общем, для правильной ориентировки: государство – это группа людей, структура, которую они создали и законы, которыми они оперируют, дабы оградить свою безопасность, благополучие, комфорт, а главное удержать власть – вот что такое государство. Все остальное страна. Государства меняются, следуя друг за другом, привнося с собой строй, но все это точно новые люди, которые могут быть и маской, но и она прикрывает тоже людей. Так вот ради этого государства я и пальцем не пошевелю, но если моя страна нуждается в моей жертве, даже если этого никто не увидит, а значит и не запомнит, я не задумываясь совершу необходимое. Вот и ты, мой друг, должен разграничивать одно от другого…, так сказать «Родину от Сталина»… – Теперь навалившееся предположение о последней встрече помогало пробивать туманность и зашоренность, возникшую после смерти семьи и до сих пор застилавшую часть горизонта сознания «Сотого». В этом свете сказанное о «в общем-то нельзя, но можно…» в отношении Григория звучало уже по другому и взваливало ответственность на него самого, давая понять, что игры закончились, впрочем, как и правила…

Следующий день начался с больной головы – ибо пришлось доказывать на деле свою беззаботность и разухабистость на местной дискотечке, закончившейся нежданно – негаданно в квартире двух голландок – стройных, крепких блондинок с обворожительной внешностью и по всему видно «проголодавшихся».

Подозрительность в отношении героя-любовника, страдавшего от явного похмелья была снята, а за одно и открылась возможность выполнить просьбу «Седого» и подбросить записку, которую он так и не прочитал.

Самым подходящим местом оказался «морской» ресторан, и клочок бумаги «всплыл», как раз в тот момент, когда «Солдат» находился в уборной, и соответственно выпал из подозрения, тем более, имея на лице выражение явного мученика в борьбе со змием, которая предстояла снова – ибо коллектив подобрался соответствующий, и планы были грандиозные. Единственным спасением был записанный номер телефона скандинавских красоток, правда получится им воспользоваться или нет, без знания языка – вопрос открытый.

Но стоило произнести несколько слов, хоть и в приличном подпитий и он был узнан, а через пару часов и обласкан…

Через день гости должны были уехать, но провожали только одну «мадам», явно нервничавшую по поводу пропажи своего «кавалера». Это мало кого интересовало, звонок «Культику» все объяснил, оказывается этот, как его называл Сергей, «куратор» имел привычку не только исчезать, но и появляться в только нужное и известное ему одному время… Правда что-то подсказывало Алексею, что это время ему навязали не только первый, но и последний раз, что значило – в списках живых не значится… и мертвых тоже, как и должно быть среди тех, кто и сам забыл свое настоящее имя…

«Теперь «Солдат» знал, что «Седой» тоже не «лыком шит» и многое умеет, а главное делает, и раз так, то его приказы теперь имеют другое значение. С Григорием придется подождать, пока не будет на то получено разрешение.

Дни шли, но ничего о гибели какого-нибудь российского туриста слышно не было, «куратор» сгинул в безвестную пропасть небытия, что бы быть всеми забытым, и что за одно помогло многим избежать участи, им приготовленной – это наверняка бы понравилось этим людям, знай они по-настоящему этого человека и его планы.

Тем временем поиски «Акселя» увенчались очередным успехом и было решено готовить покушение у одной гостиницы, которая к ужасу Алексея оказалась одной из центральных и находилась в очень не удобном, для подобных мероприятий, месте. Организацию взяли на себя «Валерьяныч» с «Осей». Когда все было готово, хотя оказывается никто особенно ничего не готовил, третьему участнику показали и объяснили «гениальный» план, после чего он понял точно – его участия в нем не дождутся.

Отель располагался своим центральным входом на пересечении большого проспекта и оживленной улицы. Вечером, когда предполагалось нападение, место было сильно освещено и все происходящее выставлялось словно на показ, все это усиливал маленький нюанс, совсем поразивший «Сотого». В центре крестообразного перекрестка проводились какие-то работы – это место было огорожено и, соответственно, вечером было совершенно свободно от работающих, чье место и предполагалось занять.

С точки зрения неожиданности и расстояния действительно все было великолепно, но засада, находясь буквально напротив стоянки такси, куда обычно не подходили выходящие из отеля люди, так как машины подгоняли непосредственно к самим дверям, не имела именно там смысла. Это был первый просчет. Второй же заключался в том, что для стрельбы пришлось бы вставать и возвышаться более чем половиной корпуса над маленьким заборчиком, и дело даже было не в нем, а в потоке машин, стрелять сквозь который, мягко говоря, невозможно. Паля из всех стволов, а именно так было решено устроить дело, стрелки полностью засветили бы свое место положение и свое предприятие.

Подельники, что бы проверить опровержение версии Алексеем, послали «Валерьяна», буйно ее отстаивавшего, в центр огороженной забором площадки, а сами поднялись на ступени главного входа.

Оказалось, что и сидящим его было видно, а главное – когда он встал, то стало очевидным – стрелять он не сможет, из-за своего роста, ведь пришлось бы целиться поверх машин и не смотря на высокого «измайловца», траектория прицеливания и полета пули проходила бы сквозь салоны, ну в лучшем случае, крыши проезжающих автомобилей. «Ося» тоже был не высок, да и потом, после увиденного сверху у него тоже пропало желание, выступать в виде приманки.

Расстроенный Солоник, передал бразды правления Лехе, заявив, что так мы «кашу не сварим»! Единственным вариантом оставалось проследить за очередной поездкой «Акселя» и работать либо в движении, либо по конечному адресу подъезда, последнее тоже вызывало вопросы, поскольку в салоне в это время находился и водитель, и сопровождающее лицо, и мадам, приехавшая вместе с «целью».

Одиночными выстрелам Саня бить отказался, назвав такой подход не профессиональным, а сидящий за рулем «чистильщик» заявил прямо обоим, что автоматическая стрельба в такой ситуации, однозначно приведет к их задержанию, из – за большого количества жертв, а еще скорее всего, из-за массы свидетелей, которых подчистить точно не получится. Решили попробовать, и у одного перекрестка на светофоре, подчиняясь указаниям обоих, Леха выехал на парапет мостовой, объезжая стоящие машины. Оставалось каких-то три – четыре метра и… «Валерьян» с Серегой уже приготовились к стрельбе, открыв окна, расположившись с двумя «ЧЗ-61 Скорпион», оставалось лишь поднять стволы, и выжать спуск, расстреливая в упор всю компанию в машине напротив.

Сознание «Сотого» терялось в вариантах, но разбиваясь о стену неизбежности, нехотя продолжало выполнять задачу, в случае выполнения которой будут неприятности и начнутся они уже здесь и сейчас!

Лица стрелков сосредоточились, кисти обняли боевые рукояти оружия, а указательные пальцы заскользили с боевой скобы в сторону спускового крючка. Головы начали опускаться к прицельным планкам, левые глаза закрывались – ибо никто из них не умел стрелять с обоими открытыми. Капот автомобиля преследователей поравнялся с багажником такси, перевозившего «Акселя» и компанию – еще метр и раздавшиеся выстрелы начнут посылать пули в сидящих напротив, и находящихся за ними в других транспортных средствах… Еще доля секунды…, и раздался нервный хохот водителя с одновременным торможением.

Трехэтажный мат, выражавший испуг и непонимание посыпались на «Солдата», но быстрая и короткая фраза:

– Мусора!.. – Сказанная как-то спокойно и обыденно, сняла напряжение, заставила предпринять некоторые телодвижения, что бы спрятать оружие. Неизвестно кому в этой ситуации больше повезло. Буквально в десяти метрах на другой стороне перекрестка стояла патрульная машина с тремя полицейскими, один из которых был мотоциклистом и опирался на свой двухколесный БМВ, его отличала красивая кожаная форма и сапоги. Вторым была молодая девушка приятной наружности, третий же представлял сплав разбитого здоровья и крепких напитков, окутанных местным табачным дымом. Все втроем, они не отрываясь смотрели на остановившуюся напротив них машину и удивленно ждали продолжения, ехать можно было только навстречу им, поскольку движение было односторонним, а значит избежать общения не получится.

Приняв мину беззаботности и виноватости, обалдевшего от увиденных достопримечательностей, туриста, Алексей вышел из припаркованного «Опеля» и быстро заговорил на смеси околоанглийского, отдаленнонемецкого и отборно русского, смачно заправляя все запомнившимися греческими словами, в основном названиями музеев и памятников культуры, давя на их национальную гордость. Видя что его плохо понимают, он попытался послушать оппонентов, но увы греков в мире крайне мало, и этот замечательный язык почти никому не известен.

На просьбу предъявить какой-нибудь документ, он протянул свой загранпаспорт, а за права попытался выдать членский билет КПСС, купленный в комплекте с этими же документами. Повертев книжицу с изображением всем известного вождя, пожилой понимающе покачал головой и начал быстро говоря, жестикулировать, объясняя таким образом, что так у них в стране ездить нельзя. С чем пришлось грустно согласиться и в свою очередь объяснить, причем попытка удалась, что молодые люди засмотрелись на местных красавиц, что «Солдат» сопроводил низким реверансом в адрес представительницы местных внутренних органов, и после нескольких слов был отпущен восвояси.

Уже по пути в ресторан, где собирались отметить невероятно везучий день, Саня поинтересовался, начав с комплемента:

– Ну Леха, ты в натуре, фартовый. А ты чего им набазарил то, вы ж вроде на разных языках говорили?

– А ты че не слышал что ли?… Да за тебя поднакидал, мол с двух рук стреляяяет, вооружен до зубооов, находится в международном роооозыске, обвиняется в 150 убиииийствах…

– Ты чо гонишь, какие сто пятьдесят… – Слушающие его двое остальных, взорвались смехом и не могли остановиться еще минут пять, заразив и «Валерьяна», подыгравшего удавшейся на славу шутке…

…На следующее утро появилась информация об отъезде «Акселя» через три дня. Решено было поймать его на отъезде из гостиницы, но на кануне этого дня произошел сабантуй и с утра подобных мыслей уже никто не имел. На самом деле все наконец-то поняли беспочвенность надежд на удачное покушения здесь, без возможности подготовки и выбора оружия, да и местность никто не знал.

Еще две недели оставалось до получения полного комплекта документов, дальнейший же путь лежал на Канары. Третий месяц парни жили на снятой «Осей» вилле, и чувствовали себя, надо сказать, замечательно. Ежедневные физические упражнения, небольшие кроссы по пересеченной гористой местности, стрельба из пневматических пистолетов – «рукоблудие», как называл последнее Алексей, но других возможностей для тренировки не было – все это, во-первых, «убивало» время, а, во-вторых, сближало молодых людей.

Редкие походы в рестораны или кегельбан раскрашивали будни уже заскучавшего москвича, когда вдруг Саня случайно узнав о его любви к русской бане, преподнес подарок в виде посещения частной парилки, чуть ли не единственной во всех Афинах, за что «Солдат» был благодарен, и желая отплатить тем же, устроил небольшой пикничок на кануне отъезда, который закончился откровенными разговорами о роде занятий и затуманенном будущем, а в конце – концов обещанием в случае чего стрелять в друг друга так, что бы убить сразу, и приложить все усилия, что бы труп обязательно попал к родственникам… На том и расстались, что бы в следующий раз… – ну да так и вышло!

Канары встречали жарой и приятным ветром с океана. Цель поездки – осмотр небольшого домика на третьей линии от моря, который обещал «Гриня» и слово свое сдержал. Недвижимость оформили на предоставленный Алексеем документ и в принципе больше ничего его здесь не держало. Были мысли вызвать сюда Милену, но это представилось опасным, к тому же он сам должен появиться в столице через неделю…

…Их дочке исполнилось уже три месяца и мама решила съездить с ней и с тетушкой в школу материнства, которую посещала до рождения ребенка. Предполагая пока не рассказывать отцу о его отцовстве, она должна была соответственно держать дочку у родственницы, создав ей великолепные условия, но перед этим все же показать свое чадо новым подругам.

За несколько дней до этого у Петра Семеновича произошел разговор с Анжеликой, после которого тот решился все же на свадьбу, тем более, что его приперли к стенке заявлением о беременности. Уже по утру собираясь на службу, его невеста предложила съездить вместе с ней в этот самый дом материнства, случайно упомянув и Милену с имевшимся у нее изъяном. «Петруша» слушая веселую болтовню сожительницы поймал себя на мысли, что эта ее подруга очень похожа на ту проститутку, которую он искал по поручению «Грини» уже второй год, но все безуспешно. О чем по приезду на работу и принятии своего необходимого лекарства и сообщил Барятинскому:

– Приветствую Григорий.

– Здравствуй, здравствуй, не ужели с хорошими новостями, а то все порожняк и лажа какая-то!

– А то! Шлюху ту помнишь, что ты просил найти, кажется нашлась, моя Анжелочка постаралась…

– Вот это…, хотя было бы странно, если бы не нашлась. Тааааак, и где же?

– Да в каком-то центре «Матери и ребенка».

– А че она там забыла? Развела что ль кого? Так давай завтра съездим и посмотрим, по ходу только я один ее рожу помню. Тваарь, нашлась…, попалась…

– Гришь, только без криминала, по крайней мере…, ну ты понимаешь…

– Макрухи не будет, так трепанем малеха…

…Милена подъехала пораньше, почти к открытию. Леля приезжал послезавтра, и многое нужно было сделать – столько ведь не виделись. Мондраж чувствовался в каждом ее движении, но все это списали на неумелость обращения с ребенком. Георгий все время оставался в машине – у него уже родился ребенок, и парень постоянно не досыпал. Попросив девушку позвонить перед выходом, что бы встретить ее, спокойно заснул. Мама, ребенок и тетушка пробыли уже более двух часов и одев девочку, Элеонора Алексеевна вынесла ее на улицу и немного подождав под козырьком, что бы ребенок привык к яркому солнцу и перестал щуриться, прошла к машине и устроилась поудобнее на заднем сидении. Светлозолотистые кудряшки девочки играли на свету, а голубые огромные глаза – особая гордость мамы, были наполнены спокойствием и ангельским теплом…

Подъехали три машины: два огромных «Юкона», сопровождавшие «Мерседес-Бенс» белого цвета с двумя дверьми, на котором пожаловали «Северный» и, пассажиром, Петр Семеныч… Девочка испуганно посмотрела на родственницу и проявила беспокойство…

Раздался звонок телефона, Георгий кивнул и вышел встречать Милену, не особо придавая значение подъехавшим машинам – здесь таких было масса, к тому же долгое спокойствие и отсутствие проблем порождает расслабленность, базирующуюся на убежденности, что все минует, да и настоящий муж приезжает буквально намедни. Милена вышла первой и сразу нашла взглядом глаза своего ребенка, и хотя было метров двадцать до машины, почувствовала в них озабоченность, что заставило ее поспешить – слышался начинающийся плачь дочки.

Охранник задержался сзади, вытаскивая подаренную подругами коляску, и отстал на десяток метров. Этого хватило, что бы его не восприняли, как угрозу, что может быть и было хорошо, если бы «Гриня» не взял с собой всех пятерых Олеговских отморозков… Милена почти подошла к машине и уже протянула руку к дверце, как со стороны отсутствующего у нее глаза, девушку кто-то сильно схватил за плечо, сбил с ног, поднял и закинув на плечо, потащил. Она пыталась сопротивляться, но получила наотмашь удар локтем в висок и обвисла в чужих мощных руках.

Георгий повернулся на шум и не сразу понял, что происходит. Лишь увидев бордовые сапожки охраняемой персоны, раскачивающиеся на весу, на фоне удаляющейся огромной спины, начал действовать. Левая рука поползла к телефону, набирать код нападения на объект, адрес в офисе знали – с этим было четко, правая выхватила из кобуры ИЖ-71 – не Бог весть что, но все же… Бросив уже не нужный телефон на землю и нажав на кнопку звонка, выведенную рядом с дверью, из которой они только вышли, что бы иметь свидетелей событий, присел на полукорточки, и громким голосом дал команду отпустить девушку. Вместо этого из машин поползли остальные… Раздался пронзительный детский крик, на который такие младенцы вряд ли способны!

Не делая предупредительных выстрелов – на Георгия «смотрело» уже три ствола, то есть минимум пятьдесят патронов, более мощных, явно пробивавших его жилет скрытого ношения «Визит – 3», да и пока он сделает один выстрел, ему ответят три… и все же понимая это, Георгий не мог бросить женщину, и тем более ребенка… В глазах встал свой малыш на руках любимой жены…, они звали…, он не должен, ведь его ждут… нет, он должен, ведь в его помощи нуждаются… И вообще, может именно для этой минуты он и рожден…

…Заранее определив для себя траекторию движения, перерезающую путь громиле с ценной ношей, и цели, которым собрался «бить» по ногам… по каким ногам?!! Этим, в лучшем случае, в пузо или на поражение – по-другому ситуацию не вывезти!..Ребенок уже «захлебывался» в плаче, Элеонора прижавшая его к худой груди, растерялась и не знала что делать, эта реакция, а точнее ее отсутствие, нормальное поведение обычного человека, придавленного, вдруг свалившейся огромной ответственностью, на подобие той, что была сейчас на тетушке – ребенок!

На секунду всех отвлек визг резины резко стартующей с места машины Григория – на всякий случай, что бы не стать очевидцем надвигающегося… Милена, быстро пришедшая в чувство – какая мать не очнется на зов своего чада! И предприняла единственно возможное в ее положении: схватила что было сил обеими руками за причинное место, несущего ее мужчины, и дернула что было мочи, а для гарантированного результата еще и впилась в него зубами. Ужасный вопль прорезал солнцем пронизанное голубое, чистое от туч, небо, что и стало еще одним отвлекающим фактором, которым и воспользовался Георгий…

…Первые две пули ушли в самого ближнего противника, остальные ложились в область таза и живота более удаленным. Складывалось ощущение, что все застыли в растерянности от происходящего с их товарищем, в пах которого впилась какая-то Мигера. Он метался пытаясь оторвать ее, пока в диком исступлении с разбегу не влепился в кузов рядом стоящего минивена. Девушка от удара обмякла и расслабила хватку. Обезумевший от боли «бык» схватил одной рукой за грудь, другой за ногу и начал с остервенением подымать ее над собой и с силой опускать на парапет любыми попадавшими по нему частями тела. После третьего удара кровь брызнула и окрасив асфальт с каждым разом увеличивалась размером лужи…

…«Мясной», а это был именно он, подымал на бицепс штангу в 75 килограммов на десять раз и сам весил 130, при своем росте 185 см. А потому этой, обезумевшей от боли, горе мускулов вес в 52 кг казался пушинкой и он быстро переломал если не все, то большую часть костей молодой мамы! Когда пули из сменного магазина пистолета охранника начали «ложиться» в него, Юра прыгал всей своей массой на проломленной грудной клетке девушки. Георгий уже был тяжело ранен, и лишённый возможности передвигаться, продолжал стрельбу оставаясь на месте, представляя собой идеальную мишень…, и не важно осознавал он в этот миг о последних секундах своей жизни или еще на что-то надеялся.

Он слышал лишь шлепанье пока «чужих» пуль о стены и дорожное покрытие, не улавливая звуков выстрелов, хотя ни один пистолет не был снабжен прибором для бесшумной стрельбы. Попадавшие же кусочки метала в его тело не причиняли боли, но отбирали силы, которые заканчиваясь скоропостижно, таким же образом вытесняя из него и жизнь. Сразу две пули попали в голову: одна в височную кость, другая сразу за ухом – это отозвалось последним сигналом посланным мозгу, и сообщавшем о не возможности нажать на спусковой крючок. Замирая, взгляд полоснул по изуродованному, словно в камнедробилке, телу Милены, и последняя фраза составленная мозгом:

– Прооостиии!!!.. – Адресованная толи Милене, толи жене со своим первенцем, толи Господу Богу, взметнувшись устремилась за отходящей душой…

…Высовывавшиеся из окон и выходящие из подъезда люди успели заметить двоих здоровяков помогающих залезть в машины троим раненным крепышам и после говорили о якобы одном ну очень большом, которого загрузили через заднюю дверцу джипа, тоже такого же огромного, марки, которого, разумеется, никто не знал.

Народ, кто со слезами, кто бледный и с дрожащей нижней губой, кто причитая, приближаясь, собирался вокруг двух тел молодых людей, между ними осталось не такое уж и большое расстояние – не более двух метров, но они погибли, отстояв одну, пока еще маленькую жизнь…

По странному совпадению никто не обратил внимание на «Митсубиcи», на которой приехали молодые люди и никто особенно не задумывался, что прибыли они сюда не одни, а с женщиной и грудным ребенком! Элеонора пыталась позвать на помощь, но вместо звуков вылетало слабое мычание. На десятый или двенадцатый раз она поняла, что не может говорить – комок в горле мешал образовывать внятные звуки, слышались только стоны.

В почти парализованном сознании и еще не способная осознать всего происшедшего, она интуитивно, тихо и незаметно, выскользнула из проема дверцы машины племянницы и…, ах эта спасительная женская интуиция, к которой многие из сегодняшних представительниц самого замечательного пола перестали прислушиваться, считая это сродни рудименту, полагаясь на зыбкие логику и рациональность…, иии исчезла, сама не понимая, как ей это удалось…

…Первыми, буквально через минуту, после исчезновения двоюродной бабушки и ее внучки, прибыли на место парни из группы быстрого реагирования ЧОПа Макса…, во главе со своим шефом, оказавшимся в это же время в офисе. Не прошло и пяти минут с момента поступления сигнала – великолепный норматив, но и это не спасло… Ребятки в черном оцепили всю территорию, а друг Алексея сидел на бордюре рядом с его гражданской супругой (хотя какая разница какой, если друг любил эту женщину, а он не выполнил данное слово), словно бы физически ощущая боль пережитую девушкой в момент помешательства и избиения «Мясным» Милены. Формы были изменены до неузнаваемости, а добавленные впечатления в виде ссадин, успевших образоваться опухолей и разрывов тканей, делали это зрелище вообще невыносимым!

Гладкая кожа и ухоженные волосы, местами пробивающиеся сквозь безобразную картину, по всюду будто специально, разлитой крови, напоминали о когда-то, пылавшей красоте на этом лице и этом теле. Случайный взгляд начальника ЧОПа проскользнув по одежде, почему-то остановился на чуть оголенном, через разорванную одежду, участке тела в области груди, что-то жидкое и густо – белыми капельками, выделяющимися из соска, еще недавно кормившего дочь, скатывалось по коже и падало, на уже стягивающуюся пленкой, кровь при касании о которую, разлеталось на кляксы причудливых форм – соединяя, но не смешивая жизнь и смерть… Внезапная осознание увиденного выбила толчком недавно съеденное, которое лишь со второго толчка оказалось на асфальте, вместе с последующими негодующими словами:

– Господи! Это же грудное молоко! Не-на-вижуууу, подонки!.. – Невдалеке стоящая женщина, уловившая смысл увиденного и сказанного, потеряла сознание и рухнула, падая зацепившись за мужчину из группы, приехавшей с Максимом и утянула его за собой, вызвав кемто сказанную фразу:

– Что за мужики пошли?!.. – Имея в виду…, а что тут можно было иметь в виду, когда во всем без исключения, о чем прочитал сейчас уважаемый читатель были виноваты именно они! Эх… мужики, мужики!!!

Тень

«И все пропало. Если радость в жизни

Кто потерял – тот для меня не жив:

Его живым я называю трупом.

Копи себе богатства, если хочешь,

Живи как царь; но если счастья нет -

То не отдам я тени дыма

За это все, со счастием сравнив».

(Софокл «Антигона»)

Через один день прилетевший «Сотый» с нетерпением и в предвкушении встречи с Миленой, по которой соскучился и уже точно понимал ее место рядом с собой, как спутницы своей жизни, ждал пока начнут вывозить на транспортер вещи пассажиров. Минуты тянулись как часы, складываясь, как казалось, в вечность. Он уже купил огромный букет, стоящий здесь в два раза дороже – ну и хорошо, она этого достойна! Выбрал и оплатил какие-то духи, коньяк, шампанское, вынул еще раз из внутреннего кармана коробочку с сережками, оформленными гранатом и брильянтами, как раз подходящие, по его мнению, к перстню, который он подарил перед отъездом в знак своего к ней отношения. Представляя сколько радости он доставит сегодня его девочки, Алексей ходил улыбающийся и довольный, совершенно не думая о предстоящих встречах с Григорием, Рылевыми и иже с ними – они и работа подождут, тем более теперь, когда он оттаял и отошел от потери своей прежней семьи, правда на это понадобилось почти года. Конечно ужасно то, во что он превратился…, но все представлялось объяснимым, тем более после последней встречи с «Седым «– вот его он хотел увидеть, и выразить свою признательность и уважение…

Легко подхватив появившиеся на ленте вещи, «Солдат» направился к «зеленому коридору», где его никто не остановил, и по выходу из которого его ждал преданный, правда чуть под шефе, «Санчес». Раньше Алексей не преминул бы сделать замечание, но сегодня не тот день – он бы и сам бы выпил. Что-то заставило обратить внимание на экран, попавшегося на пути, телевизора – диктор говорил об очередном ужасном преступлении, изуродованной женщине и убитом охраннике. Рядом кто-то сказал:

– Охранник – значит богатенькая или жена какогонибудь чиновника, туда им всеми дорога… – «Солдату» захотелось непременно ответить, но он почувствовал какое-то жжение в груди и подкатывающий ком к горлу, что-то запульсировало нехорошим предчувствием, заставившим осмотреться и задвигаться быстрее и осторожнее…, ибо предчувствие он отнес на свой счет.

Уже на пол пути набирая номер телефона Милены в двадцатый или тридцатый раз, ему показалось очевидным – предчувствие касалось не его, а именно ее и… и еще кого-то. Он явно ощутил между ними присутствие еще кого-то, но не мужчины, здесь он был уверен… Когото, но кого? Подумав немного, попросил остановиться и с телефона – аппарата набрал номер «Сопрано». Тот сразу поднял трубку, а узнав голос друга, осекся и попросил заскочить сначала в офис, где он все сможет объяснить, тем паче, что это в подъезде рядом со снимаемой ими квартирой…

Уже обращаясь к Саше, Алексей пристально посмотрел ему в глаза и поймал себя на мысли, что всегда общительный подчиненный не просто молчит, но не подымает даже глаз:

– «Санчелло», чо случилось, какое-то предчувствие у меня… Макс еще чудит, чего-то…, ну ка посмотри мне в глаза… – В поднятом взгляде не было ничего кроме страха и сострадания – Александр все знал, но не был в состоянии об этом сообщить, тем более зная всю тяжелую предысторию жизни своего патрона. Немного подумав, пассажир уже раздраженно поинтересовался:

– Вы тут без меня ничего не наворотили? Ты чего такой виноватый, косого впорол что ли?!.. – Сашка молчал и дальнейший разговор был бесполезен…

Почти доехав до места, где ждал Корсаров – остановившись буквально в двух кварталах от дома и распрощавшись с «Санчесом», «Солдат» с ручной кладью побрел в сторону, в которую хотелось бежать, но почему-то, что-то нависшее, будто молило не спешить. «Сопрано» высмотрел друга издалека…

Они обнялись, но радость встречи была только на лице приехавшего, моментально исчезнувшая после сказанного с печальным видом Максом:

– Лех…, дружище…, я не смог выполнить твою просьбу…

– Да ничего страшного…, а ты о чем собственно?

– Милена… – ее больше нет… – Казалось, после произнесенного пронесся ураган, сметя все эмоции и все, что было доброго и хорошего на сердце, заместив на обжигающий холодом лед, и охвативший ужас, который сопровождался по крайней мере шквальный ветром, несшим миллиарды иголок, в одночасье впившихся в душу с невыносимой болью, покрывших сознание непроницаемой тьмой – должно быть именно так выглядит ад…

…Максим широко раскрыл глаза и даже приоткрыл рот, ожидая теперь какую угодно реакцию, но только не провал в глубины подсознания, в пучины самого себя приехавшего, пусть и на короткое время. Алексей молчал, совершенно не проявляя никакой реакции, ни одна черточка не поменялась в его лице, даже наоборот показалось, что все они будто парализованы, а черты заострились, губы сжались, мозг же заработал многократно быстрее, закоротился, бегающими по кругу мыслями, не имеющими выхода. Нужно было во чтобы ни стало разорвать этот замкнутый круг, но не было, ни желания – зачем, когда все тщетно!

Только хозяин отсутствующей реакции знал что с ним происходит. Сдержанность была обманчива и все, что он пытался сейчас сделать – это не допустить увлечение паническими переживаниями, воплощающимися в образах потерянных близких и любимых им людей, понимая, что это приведет к сумасшествию. Весь окружающий мир исчез, схлопнувшись в точку. Образовавшийся вокруг неё вакуум, привел к полной отстраненности и страшной концентрированности своих чувств, остальное вообще не интересовало в ближайшие несколько часов. Именно по этому все движения его казались заторможенными, а реакция почти отсутствующей.

Лишь уже к середине ночи, глядя сквозь глаза вымотавшегося друга, который пытался хоть как-то помочь, и вывести Алексея из этого состояния, что-то осознанное начало проявляться, а разум проясняться и наполняться ответами на задаваемые вопросы повалившиеся, казалось бы бессвязно, но через еще пару часов проявившимися в виде упорядоченного анализа и удивительно точных выводов, высказанных монотонным голосом, будто звучащим с того света, без интонаций и привычной жестикуляции.

Корсаров с удивлением слушал, а после десяти минут высказанной безупречной программы, облегченно с выдохом произнес:

– Наконец-то, я думал ты умер, хоть и ходил… Вот фотографии с видео записью – от одного озабоченного автомобилиста перепало, у ментов нет ни того, ни другого. Посмотришь и все более точно поймешь сам. Есть еще одна запись… – видео, с совсем близкого расстояния, но думаю тебе не надо…

– Давай, и не думай!.. – Затем чуть помедлив:

– Как это все… иии… и почему именно те кого я люблю?!.. – Тому нечего было ответить, в замен он предложил бокал с виски, который Алексей принял, но пить не стал.

Далее директор ЧОП дал понять в какую сторону направилось следствие и что он сам собирается предпринять.

Слушая и одновременно внимательно просматривая записи, иногда пряча гримасу искажающую его лицо, «Солдат» что-то выписывал на листочке и застонал, когда на экране началось избиение Милены. Глаза его не отрывались и не моргали, постепенно наливаясь кровавым оттенком. Толстые красные прожилки бросали соответствующий отлив на белки, а увеличивающийся зрак сделал центр глаза непроницаемо черным, что смотрелось на фоне ало – розово и нечеловечески зловеще. По окончанию кассеты взглянув на друга и испугав его состоянием своих глаз, спросил:

– Еще есть что-то?

– Угууу! Что это у тебя?! Ух…, нууу показания очевидцев – у следока выпросил, там ведь и мой парень погиб, иии…, кстати, мой родственник…

– Я постараюсь чем-то возместить…

– Возместим мы сами, а вот иии… личная к тебе просьба…, что-то мне подсказывает, что так ты этого не оставишь… – я тоже, так что… мне не важно, что ты там сделаешь, но если без моего участия – обида на всю жизнь, и кружки пива с тобой не выпью…

– Не лезь… Не твое это… и не буду я тебе ничего обещать. Живи, как жил… Где она?

– Кто?

– Милена! Не тупи, не до того… Если знаешь где – поехали!

– Ннн-таккк время…

– Ей все равно, а мне нужно сейчас. Вези…

…Сторож морга немного посопротивлялся, по профессиональной привычке ровно до двух бутылок, то есть их денежного эквивалента… Макс позаботился о том, чтобы девушка выглядела хоть как-то похоже на прежнюю и телом, и… Завтра по идее нужно было везти труп в церковь на отпевание, но в какую еще не знали. Алексей, не думая, вспомнил об отце Иоанне, о его церковном приходе и о словах, сказанных когда-то Миленой в адрес батюшки. Она его духовное чадо, так там этому и быть… Простыню сняли и тело осталось прикрытым легкой бязью, почти просвечивающейся насквозь. Его оставили одного. Через двадцать минут «Солдат» вышел:

– Доктор, что за шов чуть выше лобка – раньше не было?

– Таккк… ведььь «кесарево»…

– Чего «кесарево»? Ты что бредишь, что ли? Да не была… – Только сейчас его настигла догадка:

– Ёкер-макер, какой же я…, уууу… – да что ж это… – И вдруг «взорвался»:

– Где ребенок?! «Сопрано»!!! Ты что же, скотина молчал!!!.. Я убью тебя!!!..

– Лёлик! Лёлик! Ради Бога! Послушай… – Но договорить не успел, получив крепкий удар в грудину, «собрав» все каталки с лежащими на них трупами, вскочил, но разу согнулся от боли и упав на колени прошептал:

– Да можешь ты послушать! Жива, ЖИ-ВА! Твою Богу душу…, убил же друга… – Леха остановился, тряхнул перегруженной головой…, пока еще не совсем поверив в смерть Милены, и тем более не осознал ее полностью, а тут еще…

– Что ты сказал?!.. – И сам в бессилье опустился на колени перед другом детства, вперив в него непонимающий взгляд:

– Ты что сказал?

– Успокоился?

– Не знаю!.. Говори…

– Три месяца назад она родила девочку 52 сантиметра, 3600 грамм с небесными цвета глазами и светленькими волосиками, я дал слово тебе не говорить… – она толи сама хотела, толи боялась…, короче по приезду вроде бы все должно было раскрыться – это уже ваши дела,… а девочка славная!

– А… ребенок то чей! Чё то я…

– Ты что совсем сбрендил что ли?… Твой конечно!..

– А почему «кесарево»?… Доктор, а почему «кесарево» то…

– Если бить не будете, смогу предположить…

– Если кольцо не отдашь, убью прямо сейчас… Могу выкупить…, без обид – все понимаю.

– Какое кольцо?

– С рубином – мой подарок, три тысячи долларов отдал сначала и три потом: и того шесть. Думай, вспоминай, а то руку отрежу…

– Я!.. Я!.. Да что ж такое, я только сегодня… – Уже в полуобмороке начал захлебываться уже пожалевший о выборе своей специальности патологоанатом. Но тут появился все тот же старик сторож:

– У меня колечко, уважаемый, как есть у меня… Считай, мил человек, на сохранение взял, ручку позолотишь, так ща и схожу… – Макс с хирургом рванули к сторожу, сопровождая свои короткие пути длиннющими тирадами из словаря ненормативной лексики…, но «Солдат» их остановил:

– Пусть идет, заслужил. Триста «баков» хватит?

– Ну за такие деньги и идти не нужно… – произнеся эту двоякую фразу старик залез в носок, вынул перстень, завернутый в тряпицу, с играющим на слабом свету камнем, цвета крови, подул на него, обтер о грязный передник, и протягивая, одновременно хватаясь за деньги почти просвистел:

– Благодарствуйте, и дай Бог вам здоровица. Вот еще крестик деревянной с ентой барышни… ууупал…, как есть упал…, угу… – сам… Ну когда привезли, я иии поднял…

– Спасибо, старик…, ее – точно!.. Ну и где ребенок? Мой ребенок…, где?! И не шутите со мной – я и так на пределе!

– Да в том – то и дело, что хрен его знает…

– Сколько можно, заново все что ли повторяется?!.. Так…, ладно, чуть позже… Дайте мне еще пятнадцать минут – … попрощаюсь…

…Уже дома с кипой видео и фото материалов «Сотый» сидел в кресле и никак не мог поверить во все то, во что вернулся. Все случилось именно так, как не могло быть. Как насмешка на журнальном столике стояла увеличенная копия медали выбитой в честь победы русского флота при Гангуте в начале 18 века, на которой по желанию Петра Первого было выбита фраза «Небываемое бывает». Это был подарок отца – им собственноручно сделанная чеканка на меди и подаренная на пятнадцатилетие, в память о спасенной Алексеем тонущей девочки. Почему именно так – «небываемое» – да потому что его сын тогда совершенно не умел плавать и чуть было сам не погиб в бурном потоке горной реки, но вместо того, чтобы утонуть, спас другого человека.

Очевидно, что отец имел в виду никогда не терять надежду, говоря, что чудеса бывают только с теми, кто в них верит. В его же жизни получалось именно так, как было выбито на круглом куске меди и пока имело черный оттенок.

Слезы не текли – они кончились еще тогда, после потери Ии и Ванечки. Тогда он долго не мог придти в себя и понять, что их больше нет, очень долго привыкал не только к их отсутствию, но и к тому, что это не временно!

Сейчас же он всего за ночь погрузился в то состояние – просто существования, а не полноценной жизни, с пониманием того, что жизнь почти потеряла смысл. Он опять все потерял и виной тому все тот же «Гриня»! «Чистильщик» отчетливо видел на видеоносителе и его машину и его людей и даже, кажется, угадывался его профиль, хотя этого в принципе быть не могло.

Что делать было понятно, и он не станет слушать «Седого», пусть даже и проникся к нему безграничным уважением. Завтра или, как только появится возможность он загрузится железом и… Раздавшийся звонок оторвал его от темнотучных размышлений. Звонок был настойчивым, хотя звонить в принципе было не кому. Взяв Браунинг «Хайпауэр» – один из двух, полюбившихся ему года три назад и которые он брал в случае, непонятно чем могущих кончится, встреч, подойдя к двери, посмотрел в видеофон, спросил:

– Один?! – «Сопрано» ответил:

– Да больше не с кем… – Дверь открылась, и два мужика предстали друг перед другом, явно не спавшие ночью и думавшие все это время об одном и том же. Макс захлопнул дверь, не снимая верхнюю одежду, прошел в комнату, вынул початую бутылку вискаря, снял с полки два стакана, разлил по «двадцать капель», убрал бутылку обратно:

– Помянем!

– Помянем… – Оба выпили не чокаясь и он продолжил, начав говорить о своём родственнике:

– Его звали Георгий…, – ты, конечно прости…, не сравнимая с твоей потеря…, нооо… мы воспитывались одними людьми… в общем, как братья, хоть он и младше на 10 лет… Я должен что-то предпринять и наказать…

– Хорошее слово «наказать» – на-ка-зать! И что, знаешь как и кому?!

– Ты не понял… С женой я развелся…

– Постой, у вас же полгода назад все было нормально!

– Угу! Казалось нормальным… Сын уже вырос…, не скажу, что Жорик (погибший Георгий) был очень близок, просто я его сюда затянул, и эту задачу поставил…

– Максик! Ну ладно, Милена… она – женщина все таки, что там у них в голове…, интуиция там, защита потомства,… но ты то какого хрена молчал?! Слово он дал!.. Я тебе, конечно, не все рассказал… и моя вина тут… – да что там, только я и виноват! А рассказать… – я тебе ни только чуть, но вообще ничего не могу! Эх, «Сопрано», «Сопрано»…, все бы я по-другому сделал! Всеее!.. Значит так надо…, так зачем-то должно быть… Ну значит и теперь я по-другому сделаю!!! И не вяжись ко мне, не уговаривай, не твое это, не твое! Хотя помощь какая-то понадобиться и может… А за парня твоего…, всему свое время – разберемся. Ты че так рано то? Ночь ведь еще.

– После обеда Милену повезут в церковь, мы с тобой, как бы единственные два родственника. Тебя я одного не пущу – могут эти нагрянуть. Хотя наверняка свои дырки зализывают – Жора их неплохо подрехтовал…, Царствие ему, Небесное! А сейчас поедем в Королев, дочь твою искать, не спокойно мне, всю твою семью просрал, а потому, пока не найду ее, не успокоюсь!.. Я поставил задачу все паспортные столы перевернуть, искать девочку возрастом около трех месяцев с фамилией твоей…, ну в общем Милены…, надеюсь уже зарегистрировать успели, хотя не факт, могла и тебя ждать… Эх…, Жооорик, знал где они обитают, а я как-то и не задумывался и ему записи запретил, на всякий случай, вести… Вот так вот! Вот так вот…, вооот… – И не договоривший Макс под расслабляющим воздействием алкоголя заснул. Расслабился и Алексей, и тоже на том же месте, где слушал друга детства…

…Королев оказался достаточно большим городом, а времени до отпевания оставалось часов пять – шесть. Никто, конечно, не надеялся на быстрый успех, но он не пришел ни сейчас, ни через месяц, ни через год – всему свое время.

Спалив бак бензина и вымотавшись до бессилия, мужчины отправились к храму в конце Алтуфьевского шоссе, чтобы присутствовать на отпевании и далее похоронить, то что осталось от женщины, которая могла стать счастливой, но лишь оставила загадку и о себе, и о их дочери, превратив Алексея снова во вдовца и виртуального папу неизвестного ребенка. И снова, как и в первый раз винить кроме себя было некого – опять он и его выбор отобрали тех, кто стал дорог, и буквально означал всю его жизнь, от которой вновь осталась лишь оболочка!

«Со щитом или на нем»

Еще вчера вечером созвонившись с отцом Иоанном и сообщив ему о смерти его духовной дочери, Алексей договорился и о службе, и о погребении, батюшка сказал, что поспособствует, и на кладбище обо всем договорится. С Божией помощью все и уладилось…

…Высокий и стройный протоиерей, отец Иоанн, стоял рядом с равным ему по росту, но заметно шире его в плечах, молодым человеком. Оба имели изнуренный вид – и не то, чтобы первый постоянными постами и молитвами в неусыпном бдение о спасении душ, своей и прихожан церкви, где он был настоятелем, а второй постоянными тренировками и напряжением, но думами и переживаниями об усопшей. Слишком рано и совсем не вовремя, как казалось Алексею, с чем впрочем, батюшка был не согласен, в чем и пытался ненавязчиво убедить молча внимавшего мужчину…

…Свежий холмик, покрытый темно – вишневыми розами на очень длинных и толстых стеблях, разделял их. Оба молча смотрели на фотографию жизнерадостной юной школьницы – единственный снимок, который быстро смогли найти. Стоящие друг к другу лицом и думающие каждый о своем, но касающимся только ее, прошедшей сложный и тяжелый путь, и если и испытавшей что-то хорошее, то только благодаря именно этим людям…, и еще одному маленькому человечку, которого предстояло найти…

Погост был при храме, настоятелем которого служил давний друг отче еще по духовной семинарии, и находился недалеко за МКАД по Осташковскому шоссе. Это было очень близко от дома, строительство которого «Солдат» пока заморозил, но сегодня решил, что будет продолжать. Зачем – пока сам не знал. Может, чтобы отвлечься, а может, чтобы просто поселившись там, уйти в себя…, и будь что будет!

Рядом со стоявшими находилась открытая, без ограды, могила со столиком и мраморной скамьей, за нее и присели. До вечерней службы священник был совершенно свободен, а это два с лишним часа. Он и начал:

– Знаете, Алексей, Милена была прихожанкой моей церкви и бывало, исповедовалась и причащалась… даааа. На исповеди далеко не всякий человек способен раскрыть душу. Я стараюсь, с Божией помощью, наставлять чад, доверивших мне свои тайны и печали… дааа. Онааа многое пережила, но еще большее переборола, научилась не лгать себе, а это знаете ли очень тяжкая победа… дааа… Вообще ведььь…, знаете как…, если не готов ответить или отстоять правду, тооо…, то не стоит и произносить ее – ибо правда… – нужно быть достойным ее, ведь произнесенная правда не есть истина для слушающего, но в глазах других лишь версия, возможно подвергающаяся сомнению, а потом далеко не каждый готов нести ее тяжесть! Только раскаивающемуся Господь дает силы на покаяние.

Почему, скажем, преступник боится признания? Думаете, боится последствий – ну это уж совсем падшие, между прочем, именно за них и бьются пастыри, пытаясь по Божией милости, хотя бы одного вернуть в лоно матери Церкви, и во сто крат рады им больше нежели, тем сынам ее, которые никогда ее и не покидали… дааа…

Нет, боится человек до тех пор, пока не чувствует необходимости ответить за содеянное, а появляется такое желание именно тогда, когда видит воочию раб Божий погибель свою иии…, как последствие содеянного им, ложащееся на плечи потомства. А правду – ее ведь еще выстрадать и выдержать надобно, а коль не готов, то…, но покаяние другое дело, здесь медлить нельзя, опоздал – не спасся! Хотя на все воля Божия! Так что правду лучше хранить в безценном молчании, чем произнеся ее, под ней же, не вынесшим ее тяжести, и погибнуть, а значит и душу свою в сожалениях о дне этом погубить, чем саму истину видоизменить позволить, как себе в лживом самооправдании, так и другим в страхе мирском, глупости и гордыни! Дааа… Не отвергать, конечно, но произнести слова, а после принять опровержение их еще хуже нежели соврать. Господь всеведущ и если в душе есть покаяние, а понятие это постоянное, а не единовременное, то и это уже возможно будет спасительным… Она – жена ваша, была готова…, то есть готова стала в последнее время, после рождения…

– И вы знаете, а мне вот…, папашка называется! И к чему вы все это говорите? Разве знает кто, где эта правда, где справедливость? Мне понятно – так и надо, меня уже вряд ли кто отмолит или отшепчет…, но она то…, как вы сказали с самого дна, «заблудшей овцой»… и вот…

– Тому были причины…, наверняка…, нооо раз вы не знаете о дочери, то наверное не имеете и понятие о ее крестинах… Вот ведь как, если о спасении душ говорить, то Господь может посчитать, что дальнейшие муки на земле грешной излишни и вместо мучений этих молит духовное чадо мое…, дааа…, о душе вашей, да и моей…, может…, хм, что греха таить. Все мы… Так же и с теми, в ком разглядит Он бесполезность здесь существования и по Провидению Своему не нужными в Своем замысле – тех тоже «изымает из оборота», прости Господи – опять мудрствую…

– Наверное, только все это… пока других касается, может, конечно, из-за нашего эгоизма…, ну ни как не могу я сейчас быть рад за нее, тем более, когда нет ее рядом… иии… так ужасно ушла она…, и пока этот гаденыш по земле ходит… Простите меня, батюшка… Отче, извините, если были крестины, то должны быть и крестные…, а кто они? И дочь то мою как зовут?! Это ж не тайна?!

– Для вас нет, конечно. Татьяна – с таким именем крестили чадо ваше.

– Татьяна – красиво, как матушку мою… Так же красиво, как и Милена. Спасибо отче, хоть имя теперь знаю!

– А я вот вам кум, так что мы, можно сказать, родственники, а кумой вам Миленина тетушка – очень набожная женщина… Так что молиться за нее есть кому, но родитель тоже нужен…

– А зовут ее как?

– Кажется Валерия… Да, так, именно так – Валерия…

– Как Валерия, ведь у нее только одна – …Элеонора…

– Такого в православных синодиках нет, по всей видимости Валерия ее имя, полученное при крещении, а так…, я честно говоря и не задумывался. Когда отмечается день этой святой сказать могу, тут должна быть зависимость… Иии брат мой, Алексей, вижу я ваши душевные муки… – нет на этот счет других советов, кроме как молиться и уповать. Понимаю – ни того, ни другого возможно делать не будете, просто запомните – всему свое время и у каждого свой, только ему одному, предназначенный путь! Не найдете ответа, заплутаете, станет невозможно тяжело или одиноко – милости прошу, памяти ради своей духовной дочери рад буду вам и днем, и ночью, и в радости, и на смертном одре. А сказанное сегодня Господь вложил в мои уста, чтобы вы услышали… Зачем – только Ему ведано, да вам…, может, когда известно станет…

– Да, да батюшка…

– Вот что, сын мой. Я ведь знаете ли липецкий, и именно там служить начал, приход первый там получил, дааа…, и вот что вам скажу, ведь случилось так, что Божьей милостью пришлось мне окормлять и несколько колоний…, иии знаете не видел я такого откровения, как у этих ущемленных в правах и униженных людей, более нигде!.. Я далеко не о всех говорю, но есть среди них люди с поразительной тягой к вере… Так вот, там я увидел проблески благодарности за малое благо, и это в нашем-то развратном времени. Скажем, кто-то мог улыбке моей обрадоваться и даже руки целовать, ну… образно…, так сказать, фигурально выражаясь… дааа… А ведь в малом – великое! Этааа девушка, Милена наша, ведь по синодикам такое не поминается, хотя я знаю, что русское имя…, ну в общем как Людмилу поминайте ее, дааа. Так и крестил… Эх жаль повенчать вас не успел! Так вот… – она умела… быть благодарной за малое – поразительным была человеком…

– Так отче, так… И ноготка ее не стою…

– Но о себе то вы… – душа у тебя, чадо, светлая и добрая, а вот делами своими губишь и себя и потомство свое, хотя на все воля Господа нашего Иисуса Христа…, дааа… Вижу и взгляд твой…, и ведь чистый у тебя взгляд…, и закрытость и борьбу с унынием, и жизнь то тебе кажется прошедшей, и не ждешь ты от нее уже ничего… – грех!

– Не знаю, отче, затмилось опять все…, опять – первую то семью тоже… – вон похоронил почти два года назад. С ней вот, только во что-то поверил и…

– Помоги тебе Боже! Господь с тобой – помни это…

– Что-то не жалует Он меня. Вот и первая супруга все в церкви, и в церкви, и мать ее Ярославна, а и они «ушли», а я вот зачем-то жив!

– Ну так ведь и ты Господа не жалуешь – ну так всему свое время. А причинно-следственную связь еще и при прежней власти признавали. На все они есть, эти причины…, дааа, но нам не понять, хотим вот сразу и сейчас, а нужно то… – вот когда действительно нужно Господь и дарует…

– Возможно…, только когда выбор человек делает, остается он точно один! И никто ему ничего по настоящему не подсказывает, хотя и советы дают, а отвечать именно самому приходится…

– У вас духовник есть?

– Это кому свои печали рассказываешь?!

– Нет. Это кто перед Богом за содеянное вами по его благословлению отвечает.

– Как это?

– Знаете что, вы вот приходите, Алексей, скажем…, дааа…, да в любое время приходите… Будет возможность, либо я, либо матушка, либо кто из прихожан…, нет, лучше я сам!.. Многое вам сказать есть что, мнооогое. Жаль мне души гибнущие, а вашу в особенности… На девять дней приходите, я поминать обязательно буду – чадо ведь мое. Чайку попьем с вареньицем…, только…, дааа… – берегите себя, хоть молитовкой «Иисусовой» берегитесь…

– И как же?

– «Господи, Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя грешного!». А можно короче, эту точно не забудете: «Господи помилуй!»…

* * *

Всё, после этого, не имело никакого влияния на происходившее в душе Алексея, конечно, кроме касающегося работы, а «наказание» виновных и стало сегодня основой этой работы. Не правильным было бы думать, что отсутствовала всякая реакция на окружающий мир, если человек жив, то живо и все присущее этому состоянию. Другое дело на поверхности это или глубоко спрятано, или как в нашем случае – загрублено на фоне пережитого, а потому и незаметно.

Зачастую все, что менялось в облике Алексея было лишь внешней вуалью, за которой пряталось глубочайшая печаль – глаза, их выражение, наверное опять, то самое, появившееся движений век, сводящихся словно тиком, но чуть замедленным, и только теми их частями, что были расположены у самой переносицы. Это было крайне неприятно для заметившего и достаточным с его стороны, что бы выразить свое отношение к происходящему.

«Солдат» и раньше относился не очень внимательно к чужому мнению о себе – ибо всегда помнил о его переменчивости и ошибочности, да и что кто-то мог знать о человеке, которого и толком-то разглядеть был не в состоянии. Иное дело его собственное – оно обязательно должно быть правдивым, то есть сегодня неприглядным. Прошло несколько дней и, наконец-то, предстояла встреча с Григорием. «Сотый» решил пользоваться любым моментом для его устранения, но прежде предполагал выяснить кто был вторым в «Мерседесе» в тот страшный для него день.

С этих пор внешность его перестала быть натуральной: парики, бороды, усы, шрамы, очки, цвет кожи, возможные изменения форм щек и крыльев носа, стали постоянными попутчиками и прежде всего из-за предполагаемой возможности «отработать» «Гриню» каждый день, при первой же появившейся возможности.

До встречи осталось пять с лишним часов… Одетый, на его короткую прическу, парик с натуральными светлорусыми волосами странно выделял некоторые черты лица, в то время, как скажем, свои иссиня-черные слегка оптически увеличивали нос, возможно меняя его и общую форму лица, то есть придавая ей настоящую. Странно, но если сравнить стремление женщин в изменении своей внешности за счет окраски шевелюры, то им наверняка приходилось учитывать эти аспекты и применять все свои таланты в макияже, чтобы скрыть явно не выгодно выделившиеся черты лица и подчеркнуть то, что потеряло свою выигрышную выразительность. Алексей же, напротив, старался еще более видоизменить в большую сторону свои, и без того крупные, нос и губы, если они высвечивались, или уменьшить, а то и совсем что-то скрыть искусственной растительностью, частями одежды или всевозможными причиндалами: курительной трубкой, мундштуком, очками или вырезанными из пластика вставками в щеки или за губы. Артистам это хорошо известно, но в отличие от них, у него не было возможности пользоваться гримом, по причине долгого освобождения от этой массы, тогда как времени на изменения внешности почти никогда не было – специфика, так сказать.

Сегодня был упрощенный вариант, а потому и излюбленный – парик средней длины очки от солнца, на мягких, гнущихся душках и с пластиковыми желтыми линзами, вписывающимися как раз в глазные впадины. Желтые линзы делали предметы более четкими, а встреча должна была состояться в частном клубе, где присутствовал постоянный полумрак. Этот цвет не скрывает взгляд, меняя цвет глаз, но на это длинная челка – взмах головой сваливал ее на глаза и закрывал от посторонних глаз не только его, но и само лицо, оставляя открытыми лишь улыбающийся рот или звериный оскал. О точном определении этого могли сказать лишь скрытые глаза и мимика верхней части лица.

Но все это на тот случай, если пропустят два его ствола – два «Браунинга – Хайпауэр», с удобным расположением «управления» под разные руки – левую и правую. Мощная, надежная, впаяно сидящая в руке, машинка, при любом количестве 9-ти мм патронов в магазине от одного до 13… В общем вещь! Единственные два минуса: все таки патроны заканчиваются и стоимость…, но это точно «Солдата» не интересовало. Приобретя сразу два, он начал подумывать, как именно оба и использовать одновременно, начиная от ношения и заканчивая перезарядкой, но со временем привык и проработал все до мелочей. Прежде всего заказав в НИИ «СПЕЦТЕХНИКа» кожаную куртку – пиджак, на основе келвлара в несколько слоев, которая скрывала все неровности и заодно служила легким бронежилетом. В брюки вставлялся пояс для крепления четырех магазинов и два еще были на специальном кордуровом ремне под брюками, примерно в местах сгибания ног в паху, между ними имелся карманчик с вставленным в него «мини» «Браунингом» на пять патронов, такой же был и в ножной кобуре, крепящейся к щиколотке. Секрет доставания «мини» и двух магазинов, заключался в заблаговременно отрезанных карманах брюк, так что засовывая в них руки, Алексей упирался на искомое. Решение же, как менять магазины, когда обе руки заняты, пришло само собой – просто вставляя пистолеты стволами за пояс, при этом напрягая мышцы, пресса кисти рук освобождались. Затем нужно было «снять» оружие, после вставления магазинов, с затворной задержки и продолжать стрельбу, считая дважды по тринадцать…

Большое значение имела привычка пользоваться именно таким расположением снаряженных магазинов, поэтому приезжая в лес, для тренировки или к знакомым в тир, «Солдат» наряжался именно так и отрабатывал не только стрельбу, но и вынимание и перезарядку, что в общем-то делают все уважающие себя стрелки. Еще одна кобура, с еще одним магазином, крепилась чуть с боку – спереди слева, вторая с восьмым магазином под левой подмышкой вертикально (конечно учитывая, что каждый пистолет уже снаряжен). Итого получалось 13 на 8 – всего 104 патрона, плюс два маленьких по пять, последние – для своего успокоения. Оборудованный такой «конструкцией», он выходил крайне редко, обычно передвигаясь безоружным, но обязательно с полным комплектом, включающим и длинноствольные варианты, как правило АК-74 и снайперский комплекс, в автомобиле, разумеется рабочем. В повседневном был лишь один ствол, и он менялся, правда потом, к нему присоединился, на всякий случай, длинноствольный, мелкокалиберный револьвер «Рюгер» для точной и тихой стрельбы до 80 метров.

Приехав на встречу с Гришей, Алексей застал картину «национальной розни», на сей раз заканчивающуюся в пользу местного населения. «Гринины» пацаны стояли у багажника «Линкольна Таун Кар» и весело слушали монолог кавказца, пытавшегося говорить помпезно и вычурно:

– Юважаемий, чито нюжьно здэлат Ослану, читоба вэрнутся такииимь жеее юважаемим, как ви ео зааабралы, иии нааа дожеее мэсто. Зкокааа эта дэнэг нужа?

– Чо за эпидерсия, 30 минут назад валить нас хотел, жути гнал, кошмарил… Чо, пиканосик, прочухал – коротыш те, мы тя на халяву и вывезем, и выпустим…, ты ж знаешь, нам ловешки твои… не уперлись и терять нам нэээ чэго… – Последние слова уже отражались от полированного металлического захлопывающегося багажника, откроется который, скорее всего, в каком-нибудь лесу. В шутку эту машину называли «катафалком», что и выдавало ее назначение. Вместительный багажник, имеющий честь быть использованным в виде перевозки обреченных, либо на смерть, либо испуга ради, вмещал иногда и по двое, а если нужно, то и троих, но последнее было сделано ради эксперимента, правда шутка не удалась и закончилась мордобоем.

Алексей, поздоровавшись, и кивком головы в сторону входа в клуб, произнес:

– Там?

– О, «Солдат». Леха, чо-то ты похудел… Гриоорий ждет уже…

– Если верить всем, кто мне говорил о моем похудании, то дОлжно мне уже до костей усохнуть. Димон, ты сам-то давно взвешивался?

– В самый раз – 110, как Дюймовочка…

– Смотри осторожнее, а то погремуху тебе поменяют… Ну ладно, будь… – «Харя» был добродушным и спокойным мастером спорта по вольной борьбе и с любым справлялся одной левой, но всегда предпочитал мирное решение проблем, за что и слыл слабовольным, до тех пор, пока не отвернул кому-то надоевшему шею. На деле он всегда оставался честным и хорошим человеком, просто выполняющим свои обязанности водителя и телохранителя, иногда передавая деньги или выполняя разные другие несложные поручения. Он не воспринимал себя бандитом, в сущности таковым и не являясь. Но каждый бывший в окружении что Грини, что Рылевых, да и им подобных окрашивался, очень быстро пристающим, и почти никогда не смывающимся оттенком криминальности.

Барятинский сидел в огромном кожаном кресле мебельного гарнитура «Честерфилд», о котором не так давно мечтал Алексей, но все как-то не доходили руки, да и куда его поставить?! Поэтому все внимание было отдано именно мебели, насмотревшись на которую, можно было заняться и делом. «Главшпан» устало рассказывал о новых событиях, пока не дошел до убийства Милены:

– Какой-то гомосек подстрелил ребят Олега, не слышал?!

– Да от куда ж? Только приехал, еще и не отдуплился… Разница, конечно… – Европа… – Делая завороженный вид от, якобы произведенного впечатления, гарнитура, и поинтересовался, без видимого интереса:

– А что случилось то?!

– Да там одна тема…, в общем парни не доработали, в результате не заметили стрелка… из лука репчатого, вот он им жопы на Андреевский военноморкой флаг и порвал! Давно хотел у тебя поинтересоваться…: ааа та бабенка… – Его пристально смотрящие глаза уперлись в, казавшийся беззаботным, взгляд Лехи, но тот вообще ни как не отреагировал и даже напротив, удивившись такому вниманию, сделал кивок навстречу, будто спрашивая:

«Что случилось?», Гриша же продолжал:

– …которую я за твою супругу принял – ну та сучка, что «Усатый» тогда, когда на дыбу тебя повесил, гандила, куда потом делась, не знаешь? Уж больно прыткая оказалась, и с «креста» (с больницы) как-то во время свалила?!..

– Что-то я не понял «Гринь», а ты чё за нее так сильно переживаешь-то, я вот даже не помню как она выглядит… Чё за интерес то, может, поделишься? Это что, как-то с Олеговскими парнями связано? По ходу я все самое интересное пропустил! А вообще, дело твое. Ты шеф – тебе и решать!

– То-то! «Артура» помнишь…, ну близкого «Женька»… – Барятинский взглянув мельком еще раз, решил перевести тему в другое русло, хотя подозрения его еще не полностью развеялись. Ведь если со своей гуманностью, сидящий напротив, хоть толику приложил к судьбе этой барышни, значит это открытое неповиновение, а в делах со свидетелями – это равносильно самоубийству.

Григорий что-то чувствовал, но не хотел оказаться правым в своих предположениях. Леха был ему нужен, и импонировал как человек и работник. Чувства, чувствами, но когда-нибудь придет время и от «старлея» придется избавляться – это тоже было понятно, нужно только сделать это вовремя.

Наверняка чувствуя какие-то угрызения совести в отношении своего негативного участия в судьбе собеседника (не думайте, что такого не может быть – на одно и то же обстоятельство люди смотрят по-разному, даже имея одинаковую информацию; порою, не желая, мы становимся участниками в последствии ужасающего нас самих), он сожалел о допущенной глупости, но не столько о гибели семьи «Солдата», сколько о допущении «Усатого» к его делу.

«Гриня» уже давно не играл в бирюльки, прекрасно понимал что делает, и что не всегда все получается по плану, но главное для него всегда было достижение конечного результата.

Будучи жестким человеком, он прекрасно понимал, что в выбранной им стезе другой дороги, кроме как по головам, порой и близких, просто нет! Беря в руки оружие, вы понимаете, что есть только одно его применение, и здесь все зависит от обстоятельств. В отношениях с Алексеем обстоятельства сложились именно так, и будь Барятинский на месте своего подчиненного, вдруг узнавшего о его роли в гибели семьи, нисколько бы не задумываясь, пошел бы тем же путем, что выбрал сейчас «чистильщик», конечно, если бы хватило духа! Вот в этом духе и была вся разница…

«Солдат» ощутил, обдавший его холодок сомнений, в очередной раз осознав правильность своего решения и ответил, еле сдерживаясь от, все больше охватывающего его, гнева:

– Конечно, помню – гнида конченная и чего его пригрели?…

– Нууук – «Иваныч» попросил за него, вот ииии… – найди его, а дальше сам знаешь…

– А как же «Рыли» – мы ж вроде в контрах?

– Здесь все меняется ооочень… быстро – покааа, типа, все ровно… Короче, не время щас, ни для них, ни для меня! Тут после смерти «Сильвестра» такая блевотина – всего месяц прошел, а уже «Дракошу» завалили, в «Культика» шмаляли, а эти… Виталик со «Слоном» – курганские, еле шкуры свои на «Икарусе» от Садко-Аркада унесли, в натуре – как волков обложили…

– Что ж ты тогда приехал то, сами решим все… – зачем рисковать то?

– Длинная история…, короче, братулец, связи «Иваныча» хочу на себе замкнуть. Всё не получится…, да всё и не надо. Там темок всяких разных…, в натуре Леха…, нам жизни не хватит…, ща раскрутим и в тину, пускай рамсят, а пока «Петровича» в депутаты, нас в помощники, после и банкиров наших Макса с Владом…

– Так они вроде Олеговские…

– Пока он есть, может и его… Пацаняки твои, кстати, че… набрали че-нибудь?

– Поооняяятно. А пацаняки то работают, работают, ко времени все будет – не переживай… – Здесь Алексей решил попробовать наобум «пробить» того милиционера, о котором за десять минут до смерти говорил «Женек» и небезуспешно:

– «Гринь», а ты все учел? Мент у них, говорят, какойто есть… и не маленький, как бы…

– Да нет у них никого, а «Петруша» мой в доску, с моих рук хавает…, тем более после этой перестрелки, вот у меня где, его «очко»!.. – При последних словах Барятинский сжал здоровенный кулак и потряс им перед своим портретом, весящим на стене, среди главных меценатов клуба…:

– Кстати, как тебе портретишка?… – Дальнейший разговор шел об «Артуре» и его возможных местах появления, но занимало «Солдата» вовсе не это, а часть фразы, касающаяся перестрелки – где именно? Мало того, к этому мог быть причастен и тот, и другой, и 99 и 9 %, что она могла быть только той, где пострадали архаровцы Рылева, то есть, в которой убили Милену. Но каким образом тот толстяк мог залезть в такое дерьмо, оставалось не ясным и нуждалось в уточнении. Очень нуждалось! Тут таилась какая-то развязка, но ни Алексей, ни Барятинский не отдавали себе отчета: первый – к каким выводам это приведет; второй же не представлял себе последствий, которые из этого могут последовать!..

Уже выходя вместе из старинного особняка, где располагался не столько модный, сколько закрытый мужской клуб по интересам, на входе оба притормозили – Григорию выдали, оставленный им ИЖ-71, официально оформленный, а вот собственность «Сотого», которую тому начали возвращать, заставила «главшпана» даже вспотеть:

– Это ты чё… зачем столько? И че… всем можешь пользоваться?

– Хочешь попробовать?

– Ты в натуре «Солдат» чудовище, ты где это все прячешь то! До хромой ялды дорос, а такого еще не видел!.. – Алексей спокойно все размещал по своим местам, но одумавшись попросил пакет и спрятал туда два «малька», на которых Гриша и не обратил внимание – зачем заострять, мало ли когда-нибудь пригодится. Посмотрев в спокойные глаза швейцара – по всей видимости видевшего подобное не первый раз, «чистильщик» произнес:

– Я что-то тебя понять не могу, сам говоришь – война! А вооружился «пуколкой» о восьми патронах, и наверняка даже не тренируешься…, и жилет этот вот на тебе – полное говно!

– Не гони, я сам шмалял с «Тентеля» (Тульский Токарева – в простонародье ТТ), пластину на груди не берет…

– С пяти метров наверное… Ничего не хочу сказать, но на этом расстоянии у пуль скорость еще далека до максимальной. Отойдешь на пятнадцать… и на сквозь!

– Че…, в натуре?!!!

– Натуральнее некуда…

– Сууукааа!.. Пусть себе яму копает… Нет…, хм… – я на нем это попробую…

– Циничненько, но справедливо, а яму все равно заставь выкопать – пригодиться… иии… все же надо быть всегда готовым…

– А ты на что?! А эти дармоеды?! Ты не переживай, у них все в поряде, ну конечно не так…

– «Гришань», ты ж помнишь: «Нормальные пацаны всегда на измене!». А я всегда на дикой! Лучше быть на стреме, чем стремным и мертвым!

– Ну так то да! Береги себя, братуха!..

«Артуром» заниматься Алексей не собирался. А вот просьба о личной безопасности шефа и его личного присутствия на некоторых встречах, причем в том роде, в котором «Солдат» посчитает необходимым – это Леху заинтриговало! Но более всего встреча, о которой «Гриня» обмолвился по телефону с Рылевыми, «Культиком» и «Петюней», возможно будет еще «Слюнявый» – по поводу его компании и собираются, «Сотого» заинтересовала. И даже ни то любопытно, что Барятинский не захотел светить своего «верного» пса, а то, где эта встреча должна была происходить – именно в том ресторане братьев, о котором упоминал «Седой», да еще с небольшим уточнением, о некоей потайной комнате с обзором зала и пулемете! Возможно, получиться этим воспользоваться!

Оставалось два дня и тот состав, который должен собраться, вряд ли еще где-нибудь соберется, но действовать предстоит быстро и возможно не так чисто, как Алексей привык! А значит могут понадобиться помощники. Один, то есть – «Санчес». Этот если узнает о такой теме, то даже обидится, если его не привлечь. Главное, что бы больше, чем нужно на грудь не взял! А вот со вторым… – к «Сопрано» обращаться Алексей не хотел, а точнее не имел права…, но…

Возмездие

«Смерть улыбается всем, нам же остается выбирать – улыбаться ей или нет».

(Марк Аврелий)

…Вечером этого же дня, «Сопрано» по просьбе друга поднялся из своего офиса в прежнюю квартиру в подъезде рядом, еще снятую для Милены. «Солдат» пока не стал менять места обитания – не было времени! Жилище тяготило и расстановкой и женскими вещами, напоминающими о гибели близкого человека и об их отношениях. Режущее недовольство травмировало и то, чем еще осталось – не найденным ребенком, и с каждым днем надежды на успех таяли.

Макс прошел на кухню упал за столик к парящей ароматом чашке с кофе. Вид, присевшего на самый краешек стула Алексея напротив него, был не просто усталый, но изможденный, правда глаза горели и против физиологического их устройства, не моргали. Они молча выпили каждый свою порцию, хозяин встал и не спрашивая желания, начал ставить на плитку следующую в турке, и через пару минут, приготовив, на сей раз, сразу двойную, еле слышно спросил:

– Что Таня?

– Лёлик, а не может это быть только имя данное при крещении, а в паспорте прописано другое?

– Значит ничего!.. Пей разговор длинный…, пей и сразу уясняй – никаких лишних вопросов, все равно ответов не будет, и не потому, что я тебя не уважаю или не доверяю…, так должно быть и точка!.. – Макс кивнул в знак согласия головой и отхлебнув, обжегся горячим напитком. Айкнул, резко вдохнул более прохладный, чем жидкость, воздух, а после выдыхая, поинтересовался, показывая на пакетик с окурками, лежащий рядом с умывальником:

– Че закурил, что ли?

– Это твои, возьмешь и высыпешь, где покажу…, а там, в коридоре ботинки, мне не нужные – для тебя, специально бОльшего размера.

– Это, конечно, здорово…, но что-то я не совсем понял…

– Готов поучаствовать… в правом деле…, если нет – говори сразу, после поздно будет?

– Старик, куда ты – туда и я!

– Куда я не выйдет – сковородка на углях уже задницу запекает… Надеюсь, даже там, где я сейчас – уже не получиться тебе быть… И слава Богу!

– Да без разницы, что скажешь, то и сделаю! Лишь бы наказать… – я правильно понял?!

– Догааада… В общем оба мы должны проникнуть в одну комнату, причем заранее туда попасть не получится, мало того, даже я там ни разу не был…, иии еще хуже то, что точно не представляю, как туда проникнуть, но другого варианта не представится. Пока мы будем внутри…, судьбы наши на волоске – эти ребята ни шутить не умеют, ни шуток не понимают, а потому столкнувшись с ними, придется валить одного за другим, пока до «главшпанов» не доберемся – короче представляется возможность красиво к смерти приблизиться и в её объятиях сладко сдохнуть.

– А мне-то пистолетик дашь?

– Пистолет-пулеметик «Хеклер и Кох» МП-5, 9-мм и четыре рожка к нему иии…, вот еще… – Протягивая сумку с «железом», Алексей добавил к ней пакет со здоровой «дурой»:

– «Дезерт Игл» – «Пустынный орел» – скорее больше кувалда, но иногда и стреляет, другого нет, а закончатся патроны, будешь им добивать. Оставлять не разрешаю ничего, кроме гильз на полу и пуль в головах этих… – сам назовешь.

– Да здесь кг десять!

– Так… фууу…, перчатки я тебе…, значит дал…, или хочешь милиционерам подарок сделать… Макс, ты либо соберешься и не будешь делать ошибок или… выбирай.

– Лёлик, а сколько их там будет-то? Патронов то хватит?!

– Вот это другое дело! Количество нас не волнует, должны справиться с любым, остальное после объясню. Сейчас позвони и предупреди кого надо, что куда-то уезжаешь – расстаться мы с тобой теперь до самого часа «Ч» не сможем. Ну, можешь об алиби подумать…, хотяяя…

Насколько смог, Алексей узнал примерное расположение комнат ресторана и примерное местонахождение той самой потайной. Полной картинки не было – времени в обрез. Что бы уменьшить осечки пришлось учесть больше, чем возможно, скажем, не рассчитывать на пулемет, который, якобы находится в тайнике, а взять свой, да еще патроны к нему в достатке. Две сумки из под хоккейного обмундирования заполнились почти доверху, но их внешний вид «Солдату» не понравился и он вопросительно взглянув на, ошарашенного приготовлениями, друга от количеством спец. средств и оружия, и недовольно произнес:

– Как думаешь, в ресторан продукты в чем заносят?

– Столько, думаю не заносят… Тьфу ты чееерт! Ну наверное в ящиках… Слушай, а вот эти шарики с такой ежиковой шапочкой – это что?

– Это, друг мой, залог успеха и безопасности, под скромным именем «Заря-2» – свето-звуковая граната. Увидишь ее у меня в руках, если конечно вообще чего-то увидишь, закрывай глаза и желательно уши. Так… Ну что, привык снимать с предохранителя… Ну, понятно передергивать – то мастер, только делай это один раз и самый первый… Патроны закончатся, просто…, так молодчага… Вынул магазииин…, убрал в карман…, вставил следующий… куууда?!!! Я же сказал – досылать один раз – первый… вот правильно отстрелялся, ствол вверх… палец с крючка снял…, и давай все в движении, а то привыкнешь только на диване – моторика, Макс, моторика… Ну пойдем, перекусим, а потом еще пару часиков… – смотришь и привыкнешь, боец-молодец.

– Лелик, ну ты уж совсем. Я с АК, с «помпорем», да с ПМом…

– Думаешь их взять легкой походкой…, старичок, когда там все начнется, ты не только меня, но и себя потеряешь…, хотя, кто тебя знает… – Ужин состоял из яичницы, зеленого горошка, сосисок, помытых овощей, наваленных на скатерть и красного вина. Макс, почувствовав, приятно раздражающие рецепторы, запахи, воспрял духом и принялся за дело разлив вино. Подняв свой бокал, собираясь чокнуться, чуть было не поперхнулся от услышанного:

– «Пусть завтрак наш будет обильным – ибо обед наш будет у Аида»…[48]

– …Хм… – и тебе приятного аппетита!.. – Оба поняли, что завтра будет не до шуток, хотя бы потому, что план приблизителен, а команда не сработана. Корсаров отхлебнув, обратил внимание на исписанный листок – быстрым небрежным почерком пробегали строки четверостиший:

– Твои?

– Мои…

– Что и сам пишешь?

– Угу.

– Можно?

– Если интересно… – И перед глазами побежали строчки:

Не забыл что было и что ждет,

Не замылилось, но накипело,

Растянулось, словно битый в лет

Сокол, падающий мертвым с неба.

Тормозясь расплющенным крылом,

Лохмотясь подперком охладевшим,

Что б расстаться и с добром, и злом,

Умерев, разбившись онемевшим.

Медленный его полет,

Для него не важно, что паденье —

До земли погаснет огонек,

Как и жизни всей последние виденье.

Все не так, коль есть причина жить,

Буду биться, раскровавля нервы.

Без свободы и возможности парить

И дышать не воздухом, а скверной.

Пусть растянется безмерной нить,

Вдох последний время укоротит,

Неизбежность до конца допить,

И никто меня не остановит!

– Ннн – дааа… какая-то аллегория?

– Жизнь… Вот – вот кажется все получается, вот – вот, как этот сокол достиг чего хотел… уже и когти почти впились в жертву, за которой охотился…, ну… – для него в жертву, для нас же…, для меня… Вот оно счастье…, а здесь, кем-то брошенный пращей камень… прямо в грудь… Я когда-то на охоте видел падающего…, может сокола…, хотя от куда?… В общем стервятника, не летящего, а именно падающего. Кто знает что там случилось, но он умирал…, падая умирал…, вроде бы бесчувственный, но вдруг встрепенется, только на крыло встанет… и опять в тряпку…, и так гордо и достойно у него это получалось…, а потом ааах… и всмятку! Вот и я так же, только ни телом, а душой…, и тело туда же тянется… В общем ладно…

– А мне кажется еще рано…, но написал то…, ух… здооорово – берет, берет за живое… но ты под такое настроение смотри не затащи нас… Я, кстати, тоже пишу…, нууу… – ну пописывал в смысле…

– Старик, я продумал все, что можно, мы ни так уж и слепы, и беззащитны, мало того, будет третий парнишка, он профессионал, так что в электронике сбоев быть не должно. Две камеры: одна в зале, вторая в коридоре, куда нам предстоит выходить, одна такая же граната, как ты видел, только с электродетонатором у входа, две по предполагаемому отходу, он же управляет и машиной, которая нас увезет, он же и прикроет, правда для этого нам сначала нужно отстреляться и выйти… Есть еще нюансы, но они уже не интересны… Ешь, ешь…

– Проголодался чего-то, будто в последний раз… Тьфу ты!.. Нюююааансы… Лёлик, да когда смерть в темечко клюнула нежно, и клюв свой вынимать не хочет, нюансов не бывает, что-то все кажется очень важным… и офигенно глобальным… Памперсов не припас случайно?…

– Ни дрейфь и не наговаривай, я тебя еще пару раз заставлю все проработать… Запомни: твоя задача – прикрывать мой тыл, что происходит у тебя за спиной, то есть у меня перед лицом, вообще тебя не касается! Это очень важно – ибо смерть любит любопытных и нетерпеливых – только отвернешься посмотреть, сразу получишь пулю… я не шучу…

– Да понял я все…, сам в армии служил, правда че-то такого не припомню…, а ты сам-то где служил? Аааа…, помню ВОСО…, ну что-то какие-то подозрения…, не не не – никаких подозрений… И что там?

– Ну Макс… И еще не снимай ни перчаток, ни гарнитуры от рации, ответы и услышанное дублируй и не забудь свой позывной – «Корсар», надеюсь с моим не спутаешь…

– Забыл…

– «Собака»…

– Хи-хи-с.

– Зря смеешься, если все получится, то завтра меня многие так называть будут… Да и тебя, пожалуй…, а то и хуже – надо привыкать…

Поутру, еще раз все проверив, Алексей дал, только что проснувшемуся Максу таблетку и посоветовал далеко от туалета не отходить. Слабительное продуло насквозь и пострадавший, ничего об этом не подозревавший, с обидой прошипел:

– Ну и какого хрена – все настроение испортил!

– Ты че, штаны снять не успел? Максик, а ты знаешь, кто такие «засранцы»?

– Такие, как ты, над своими друзьями перед серьезными событиями подшучивающие…

– Не угадал, дружище – это те, кто гадят не снимая штанов. Вот именно в такого ты с непривычки и мог превратиться. Обещаю, прижмет, и прижмет так, что сдержаться не сможешь – еще спасибо скажешь!.. – Раздался звонок по телефону – это подъехал «Санчес». Мужчины присели на дорожку, Алексей подошел к портрету Милены, посмотрел на последок и произнес:

– Что ж милая, либо ждите меня, хотя прямая мне дорога в ад…, либо… – И развернувшись бросил, подымавшему с пола сумки, другу:

– «Со щитом или на щите?»

– А как лучше?

– Да и так и так неплохо, но «с ним» – значит живым…

– Однозначно «с ним» – это как-то лучше в мои планы вписывается…

Неожиданная…

«Смерть не таится и не подстерегает, но приходит точно в назначенное время».

(из тюремных дневников автора)

Погорелов – «Санчес», радостно встретил обоих и сразу сообщил, что теперь знает точно и где заветная комната, и как в нее проникнуть, мало того, даже был там – комната совсем пустая и часть одной стены действительно аквариум…

Хотя «Солдат» запретил ему это делать во избежание засветки, но, в конце – концов, благодаря этому их шансы увеличились.

Продукты обычно подвозили часам к восьми, два грузчика были одеты в красные робы, которые Саня тоже раздобыл вместе с ящиками, украденными на рынке, в точности исполнив указание шефа, данное еще ночью. По пути друзья переоделись, и переложили из сумок все добро, которое не смогли повесить на себя, в ящики.

Банданы, повязанные на шею, и бейсболки почти скрывали и шейную гарнитуру к рации, и волосы, и даже частично лица, что, при всем при том, совершенно не выделяло их из общей массы людей.

Припарковавшись в квартале от ресторана «Санчес» дистанционно включил, установленные, в заранее обговоренных с Алексеем местах, камеры, проверил аппаратуру и парни застыли в ожидании.

Через час подъехала колымага и двое в красных комбинезонах из нее потащили продукты. Лишь только они уехали, как появились еще двое в такой же одежде…

С закамуфлированной дверью все было так, как обрисовал «Санчес». Проникнув за нее и старательно прикрыв изнутри, мужчины опустили ящики на пол, и сами передохнув не больше пяти минут, продолжили подготовку.

Привыкнув к почти полной темноте – свет, пока его не включили в зале полностью, слабо проникал через огромный аквариум, рассмотрели всю комнату, оказавшуюся пустой. Единственным предметом, бывшим ее достопримечательностью, была стоявшая посередине тренога для стрельбы стоя, намертво прикрученная к полу, по всей видимости для предполагавшегося пулемета. Все помещение было отделано черным бархатом, на фоне которого черный камуфляж, спрятанный, до этого момента под рабочим комбинезоном сливался со стенами.

Минут пятнадцать – двадцать друзья в тишине, объясняясь в полутьме одними знаками – благо глаза привыкли, отрабатывали возможные форс – мажоры, главным из которых мог быть, прежде всего, чей-то приход. В этом случае заранее было решено схорониться на корточках за открывающейся дверью: Алексей сразу за ней, на случай, если придется действовать с ножом нападая сзади на вошедшего, Макс же чуть в стороне, в самом углу, где концентрировалась темнота. Все движения первым предпринимать должен был именно «Солдат», его друг вторит по обстановке, но старается не высовываться, если нет острой необходимости.

Если входящих несколько, то задача пробиваться через них и уходить. Если один – двое, то убрать и ждать появления целей. В любом случае, скорее всего навестить их кто-то должен. Не исключался вариант, что это потайное место Рылевы захотят показать, понтов ради, тогда «работать» можно не через аквариум, а на прямую – это самый нежелательный вариант, потому как уйти можно будет, лишь расстреляв всю охрану с подопечными, а там ребята тоже не лыком шиты и на все готовы.

Совершенно понятно, и «Сотый» это знал, потому как сам штудировал боевиков Гриши, что ребятки его оцепят все здание и все подъезды, но на этот случай, по выходу из подсобного помещения спрятана «Заря», она же и по выходу на улицу с заднего входа.

В любом случае и патронов у них с Максиком хватит надолго, а Санин боекомплект вообще не ограниченный, только вот стрелять он не любит…

В этой комнате не было вентиляции и довольно быстро стало душно и жарко. Она представляла собой квадрат со сторонами в пять метров, и высотой потолков не больше двух с половиной. Входная дверь находилась строго посередине стены, как раз напротив аквариума. Поэтому входящий, немного ослеплялся его светом, проходящим через стекло. Если он и повернется в ближайшие пол минуты, то не заметит двоих на фоне, поглощающего свет, бархата, лишь повернувшись спиной к свету, секунд через пятнадцать начнет различать чьё-то присутствие.

В зале появились первые охранники, старающиеся на предмет поиска чего-нибудь заложенного взрывоопасного, об их приближении еще к главному входу предупредил Саша. Порыскав и ни чего не найдя, двое из них остались наблюдать за накрытием столов, а двое – «Мясной», опирающийся на палочку и с перебинтованной рукой, впрочем это было не все – на голове лежала плотная повязка и вообще было очевидно, что ему тяжело не только передвигаться, но и стоять. Похоже Георгий напоследок почти «уработал» гиганта. Вторым был персонаж не известный, он и предпринимал большую активность, и как показалось Алексею, тоже мелькал на видеозаписи убийства Милены, хотя ее качество и оставляло желать лучшего.

До назначенного времени оставалось минут десять и друзья уже были во все оружии, вдруг в гарнитуре послышался предупреждающий сигнал о подходе кого-то к их месту нахождения, с единственным словом: «один».

После некоторого шороха, щелчка поворачивающейся ручки и скрежета открывающегося тайника, через образовавшуюся щель полоснуло светом, который сразу был почти заслонен огромной тенью вползшей фигуры с палочкой – Юра «Мясо». Дверь закрылась и здоровяк, обернувшись на секунду, побрел к аквариуму, но добрался только до треноги, о которую и облокотился задницей. Достав рацию и вызвав Олега, проскрипел:

– «Первый», все чисто… «Мясной» первому…: все – поляна чистая…

– «Мясной»…, «Первый» принял…, оставайся на месте до конца…, и рацию не отключайся… – Юрий покивал головой, крякнул, и будто зная, что находится на мушке у «Солдата», ненароком в воздух произнес:

– Ага…, конечно – вальнут здесь, а ты и не заметишь… Поправлю ка я здоровье… – И спрятав рацию в карман, оперев клюку о пах, достал серебряный флакончик, поцеловал его, открутив крышечку, ногтем мизинца достал немного белого порошка и прислонив к одной ноздре, с силой вдохнул, потом к другой, обмакнул еще раз и растер по деснам, застыл и через пол минуты помотав головой, сильно выдохнул через рот и нос с явными пробежавшими мурашками по всему телу.

«Сотый» ждал только одного, что бы наркоман отошел от аквариума, что тот и сделал. Как только линия начинающаяся от прицельной планки пистолета с ПБСом, проходящая через голову раненного миновала своей возможной траекторией, в случае если пуля насквозь пройдет голову, аквариум, послышался легкий и неприятный хлопок, повлекший за собой резкое исчезновение «Мясного» из поля видимости, сопровождающееся грохотом падения расслабленного человеческого тела весом гораздо больше центнера.

Подойдя осторожно к затихшей туше, «Солдат» повторил, проделав вторую дырочку над самым ухом и начал искать рацию. Найдя и ее, и заткнутый за пояс «АПС» с кустарным ПБС,[49] порылся на всякий случай в карманах, но ничего существенного не нашел, кроме записной книжицы, на том и успокоился. Затем повернувшись к Максу, кивнул головой, тот в ответ, показал большой палец, а в доказательство достоверности того, что с ним действительно все хорошо, на цыпочках прошелся лезгинкой.

Время передышки закончилось быстро, появилось какое-то шевеление и посыпались охранники приезжающих, а через пять минут и сами предполагаемые «мишени». Друзья заняли позиции соответствующие своим заранее определенным местам. Каждый расчехлил свое оружие и дослал патрон в патронник.

«Сотый» стоял на изготовке напротив аквариума, держа РПК[50] с упором на треногу, мысленно благодаря ее изготовителя – да ситуация… «Не рой яму другому – иначе обязательно сам в нее попадешь!». Для кого именно готовилась Пылевыми эта западня, оставалось тайной, сегодняшний же день может показать настоящее ее предназначение.

Макс стоял строго спиной к спине Алексея и не спускал глаз с места предполагающейся, но не видимой двери. Урока с «Мясным» ему хватило, чтобы все любопытство, как рукой сняло, да и Леха, как стало понятно, свое дело туго знает. Он был поражен его хваткой и, что греха таить, вообще всем, что увидел, услышал и понял за эти два дня, хотя если честно – чувства были смешанные…

Как Корсаров не силился, никак не мог понять, чем же его, так хорошо знакомый, еще с детских лет, товарищ, занимается сейчас: «Если киллер, то кто же оплачивает сегодняшнюю акцию? Ведь эти парни бесплатно не работают, а на разного рода месть вообще внимания не обращают, ведь за нее же не платят. Вообще-то он военный – может ГРУшник? Ведь не вероятно за такой короткий промежуток времени и собрать столько информации, и разработать план-схему. И совсем она не приблизительная. Конкретна до мелочей и в планировании и в подготовке… И вообще, Леха, его Макса за полтора эти дня просто загонял своими тренировками, аж пальцы болят. Даже заставил раз сто – не меньше, снаряжать магазин и столько же разбирать эту вот железяку… Правда теперь, как влитая! Наизусть теперь он помнил, где что находится и что сначала, а что потом нажимать или дергать – с закрытыми глазами разберется. Да и сами выпуклые и вогнутые части стали родными, будто выросли из его же руки.»

У Макса появилась даже какая-то гордость за обретенный, за такое короткое время, навык. Правда Алексей осек его на этом полуслове, объяснив, что это еще даже не первый месяц начального уровня подготовки, зато ему понравились обнаруженные черты характера у «Сопрано»: быстрая обучаемость, собранность, умение концентрироваться в экстремальной ситуации, остальное будет видно… Одно плохо – увлекаемость!..

…Далее мысли Корсарова перескочили в тот день, когда погибли Георгий и Милена, Максим сам, не желая того, восстанавливал события по имеющейся инфе – жуткое…, жуткое зрелище, особенно с девушкой: «…как Лелик вообще это смотреть смог? Хотя, кажется, если он чего-то необходимого не знает, то чувствует себя не в «своей тарелке» – ннн-да – железный чувак!»

Может потому он и доверился ему и пошел, не задумываясь на сегодняшнее… Надо же… – он совсем, оказывается, не знал друга…: «Как обманчива его внешность…, а глаза…!.. Нет, не обманчива, совсем не обманчива, просто все хорошее в нем просвечивает насквозь то плохое, что…, а что собственно плохое, сам вот я, Максим Корсаров, чем лучше?… Да «Ё»-моё, если бы со мной случилось хотя бы малая часть из того, что пережил этот человек, спину которого я сейчас прикрывает, и мало того, даже горжусь этим, каким бы я стал?! Дааа…, этот мир…» – но двойной толчок локтя в спину прервал текущие размышления Макса, что напрягло не только мышцы всего тела, но и нервную систему. Какой-то комок начал жечь чуть выше паха… Леха говорил: «Как почувствуешь это, начинай вдыхать чаще, не глубоко, и на каждый выдох пять быстрых вдохов без выдыхов, до тех пор, пока вдыхать больше не сможешь. Стоящему против двери захотелось в туалет, причем по крупному, сначала терпимо, а после… – спасибо другу за слабительное!..

…Казалось все происходящее слышится через аквариум, Алексей несколько переживал о возможности воздействия волны воды из разбитой емкости на его равновесие, ведь стоит упасть под ее напором и весь выигрыш, обусловленный неожиданностью, как ветром сдует…

Увидев «Гриню» входящего и свысока разговаривающего с Рылевым Олегом, вальяжно жестикулирующего кистью руки перед лицом последнего с огромного размера камнем на перстне, правда у «Петровича» был еще больше, но это не имеет значение, ему пока достаточно и этого – тем более подарок! Его довольное, выражающее полную уверенность, лоснящееся лицо и взгляд человека властного, и не терпящего возражений, смотрел на всех с Олимпа понимания своей недосягаемой величины и ничтожности окружения, ожидая в ответ признания, чуть ли не богом, и по крайней мере, как минимум, соответствующих жертв и подношений!

Скорее всего это было наигранно, более того, казалось Барятинскому необходимостью, причем наверняка оправданной…

Перед глазами «Сотого» замелькали картинки, они замедляли свое мерцание, и все более и более лица на них становились узнаваемыми. Они складывались в группы и далее в сцены далеких и близких событий, участником которых он и был, и не был. Чем ближе и роднее становились очертании грезившихся людей, тем свирепей становилась наращиваемая злоба к тем, кто напротив мелькал между рыбок и водорослей… Зашипевшая Юрина рация, неожиданно прокричала голосом Олега:

– «Первый» «Мясному». Первый «Мясному»… Опять косячишь, давай на связь… – Младший Пылев стоял напротив, буквально в двух метрах и запрашивал, глядя прямо на «Солдата»… – тот поднес руку с переговорным устройством ко рту и ответил:

– Здесь… – я «Первый», здесь… Все чисто… – В принципе все уже собрались, «Санчес» давал «отмашку» своей готовности, и ничего не мешало начать задуманное… Положив рацию «Мясного» в свободный карман, «Сотый» трижды аккуратно толкнул Макса локтем, тем самым дав ему секунду другую приготовиться и глубоко вздохнув, подержав немного спертый воздух в легких, начал медленно выдыхать через нос.

Как бы всем им погибшим, но по-прежнему родным и близким, представляя каждого в отдельности: Ии, Ванечке, Милене, Ярославне, Ильичу…, всем им он говорил про себя, показывая взглядом на сидевших напротив него, называя каждого по очередности занятого места за столом: «Видишь, во главе «Культик» – с ним как получится, «Ося» – будет видно; «Гриня» – глупый вопрос, он первый; мент, кажется «Петрович» – он второй и так далее…» – души усопших что-то говорили ему…, кажется, говорили, но он не улавливал сути, и подумал – если что-то важное, то потом, потом… Рация в кармане настойчиво что-то шипела, Олег стоял немного с краю, не мешая обзору:

– … обдолбался что ли?!.. «Четвертый», ответь «первому»!

– «Четвертый» – «Первому»… внимательно…

– Бегом к «Пятому», проверь – не отвечает…, как понял?

– «Четвертый» – «Первому»: иду проверять «Пятого»…

– «Четвертый» жду доклада…, до связи…

– До связи, «Первый»… – «Солдат», сделав выводы и уже почти выцелив первую жертву, передал по гарнитуре Максу:

– Встречай «Корсар» гостя – один, ты начинаешь, дальше я…

– «Собака»…: я начинаю, дальше ты, «Корсар» принял. Не бзди – это я, твоя «железная задница» – прикрою…

– Встретимся у Аида, друг!.. – Теперь тишину в эфире можно было не соблюдать, ничего не успеет измениться!

Дверь в комнату резко открылась, сразу четко обрисовав контуры появившегося в проеме Витаса. Макс, одновременно с выстрелом произнес:

– Какой большой!.. – Всадил в вошедшего пять или шесть пуль в область сердца…, и все смешалось: сзади Макса загудел пулемет отсекаемыми очередями… Фигура в проеме двери спереди немного подергавшись, схватилась за грудь и разразилась трехэтажной руганью, продолжая стоять… Макс опешив вторил:

– Сука, сука, сука… – И не понимая что происходит, а точнее почему после такой очереди, этот монстр не падает, как «Мясной», всадил в него еще столько же…, и еще столько же…, и только сейчас понял, что чем-то сбит с ног и падает. Осознал – это масса воды из разрушенного аквариума.

Сгруппировавшись и обретя, пусть и полулежа равновесие, подскочил, рывком занял прежнее место, параллельно ища здоровяка, но их оказалось два – оба лежали без движения… и кто из них кто, разобрать было не возможно.

Вспомнив, что Леха стрелял в голову и ему говорил, что если есть возможность, то стрелять надо именно в неё, сообразил, что пытавшийся войти наверняка в бронежилете, а поняв это, пока не поздно бросился исправлять и без разбора выпустил короткие очереди – сначала одному, потом другому, сразу после поменяв магазин и дослав патрон в патронник… На чем и успокоился, приняв прежнее положение с усилием всматриваясь в проем… и ловя себя на мысли, что не слышит выстрелов… и вообще ничего не слышит. Поворачиваться друг детства запретил, но по ощущениям и хлопающему воздуху тот «работал», а значит все нормально…

Кто-то схватил его за плечо и толкнул легонько трижды – интуитивно Макс понял что нужно повернуться, и повернувшись увидел отливающие мертвенной спокойностью глаза «Сотого», на что-то показывающего ему. Переведя взгляд и немного отшатнувшись от увиденного, скорее из-за неожиданной резкой перемены и ударившей в нос и глаза пыли и запаха пороха, а не представшей картины…

Быстро бросив взгляд и сделав пару очередей из пулемета сам, вновь посмотрел на друга… Тот что-то говорил, но он опять не слышал ни через гарнитуру, ни так… «Солдат» понимающе кивнул головой и сделал знак «делай, как я», дальше вынул два пистолета, у обоих передернул затворную рамку и показал на стену, прижавшись к ней.

И сразу из проема двери, куда нужно было выбегать, хлестанул встречный сноп света.

Лелик, сначала высунув здоровенный черный «Браунинг» в проем, выстрелил несколько раз и максимально пригнувшись пропал в нем, потом появился, удивленно махнул Максу, которому не нужно было второй раз повторять предложение, и…, и через пятнадцать секунд они вдвоем уже упали на пол минивэна, рванувшего от неприятного места…

Пролетев несколько кварталов и заскочив в арку заброшенного нежилого дома, они втроем, уже переодетые и почистившие друга от пыли, выскочили из машины, и просочившись через два «проходняка»,[51] вышли на одну из самых оживленных улиц. Пройдя метров двадцать, Алексей остановился вопросительно посмотрел на Погорелова и спросил:

– Я не понял – минивэн?!

– Обижаешь, шеф!.. – При этом он посмотрел на часы, досчитал до двенадцати и щелкнул пальцами, чему вторил слабой мощности шум взрыва, запаливший «засветившийся» автобус, со всеми причиндалами.

Отдав две сумки Александру, которые тот, свернув в подворотню, сразу спрятал в багажник, припаркованной там, своей машины и так же быстро уехал в неизвестном направлении уничтожать их содержимое.

Мужчины поднялись по небольшой лестнице и прошли в ресторан, сначала в туалет, где привели себя в порядок до идеального внешнего вида, убрав из своего имиджа то, что показалось лишним. Пройдя в зал и приветственно кивнув метродателю, выбрали столик у большого окна. Через минуту завсегдатаю, которым недавно стал здесь Алексей, официант услужливо предложил два бокала красного, что было отвергнуто в предпочтение сегодня графинчику водки, что и было исполнено сей момент.

За окном на другой стороне площади происходила какая-то суета: кого-то выносили и грузили в дорогие машины, которые срывались с места, расталкивали следовавшие по своим делам разного рода автомобили, а точнее находившихся в них людей. Мелкие аварии не имели значения для очумевших ездоков и они продолжали мчаться и почему-то в одну сторону, предположительно к «Больнице им. Склифосовского», где вряд ли кому-то из привезенных могли помочь. Но некоторых миновала чаша сия и они с видом умалишенных сами забирались в поспешно поданные лимузины, увозившие их столь же быстро, как и предыдущих.

Друзья не чокаясь выпили по первой, Алексей налил по второй, затем по третьей и лишь потом выдохнув, произнес:

– Урегулировали!

– О, кажется, слышу… Полностью?!

– Время покажет, я не доктор и чудеса бывают… – И что-то вспомнив добавил:

– Бывают, правда с теми, кто в них верит…

– Я теперь верю…

– С почином…, но… маленький совет – на этом и завязывай. И вот еще что. О происшедшем только что, говорим лишь сегодня… до 24.00., а потом забываем на всю жизнь… – Друзья… – теперь и друзья по оружию, пожали руки, обнялись через стол, и начали трапезу…, или тризну… Ну тут кому как…

Тщательно разжевывая в тишине кусок баранины, Алексей остановился и пристально глядя на «Сопрано», произнес почти его же голосом:

– Самая легкая смерть – НЕОЖИДАННАЯ…, и в этом смысле мы сделали им услугу…

По другому

«В жизни почти все кажется настоящим… до тех пор, пока человек не встречается со смертью… – глаза в глазницы, и даже не своей, а с чужой…»

(из тюремных дневников автора)

Этот ресторан, напротив заведения принадлежавшего Пылевым, привлек внимание Алексея сразу после сказанного «Седым» – с этой точки было очень удобно наблюдать за многими сборищами, коих на дню могло происходить до трех. Он всегда приходил один, лишь иногда приглашая «Санчеса», и то в моменты, когда был перенасыщен работой, а другого места и времени для встреч не было. На лице «Солдата» при посещении заведения всегда красовалась борода, как и в этот день. Единственным отличием сегодня от привычного ранее, предстал такой же бородатый Макс, в жизни до этого растительности на физиономии никогда не имевший!

Отъехавшие кортежи с пострадавшими довольно быстро заместились милицейскими с мигалками, количество которых, с каждой минутой, только возрастало.

«Сотый», как ему показалось, разглядел даже нескольких генералов – не мудрено целого полковника застрелили, а может и уже тоже «ломпасника» (генеральский чин). Компания правда, в которой тот остался – не подобающая ни его званию, ни его положению – ничего пусть увидят правду, голую и неприкрытую…

…Семен Петрович, отец «Петруши», очумевший от постигшего его удара, носился по разгромленному залу ресторана, сшибая людей и мебель, постоянно о что-то спотыкаясь и хлюпая в лужах воды, обильно смешанных с кровью. Его хаотическое движение было не только бессмысленным, но и молчаливым. Как хвостик за ним следовал яйцеголовый Верхояйцев, недавно переведенный под крылышко генерала.

Высокопоставленный отец искал своего сына, а найдя его изрешеченное пулями тело с обезображенной, до неузнаваемости, головой, присаживаясь, всматривался, не узнавал, подпрыгивал с корточек и с криком: «Найдите его! Бездельники…, дармоеды…, очковтиратели…» – с соответствующей ненормативной лексикой, уносился на новый круг поисков, иногда останавливаясь и пристально всматриваясь в попадающиеся навстречу лица. Подобное поведение не смогли остановить ни прямые, ни непосредственные его начальники, пока эти вопли не смолкли за закрывшейся дверью специальной кареты скорой помощи.

Из известных нам ранее на месте оставался лишь повышенный по службе и в звании соответственно, начальник «убойного отдела» УВД майор Силуянов. Он деятельно руководил процессом и не слишком-то обращал внимание на приехавшего первым, генерала – ибо сразу понял его состояние. Вновь появившемуся высокому начальству он коротко и понятно доложил о примерной картине происшедшего и прозорливо поинтересовался:

– Товарищ генерал – полковник, а что по-вашему должно узнать из происшедшего общество…, через…, ну сами понимаете… – вон уже телевизионщики толкаются с оцеплением. Ведь с позволения сказать: полковник, сын уважаемого генерала… и в такой компании… – коррупция… мягко говоря…, и это даже на беглый взгляд… Представляете как раздуют… мол «полковник МВД был расстрелян участвующим в бандитской разборке». Считаю необходимым доложить свои соображения…

– Майор, давай не так быстро и по порядку: кто, чего, от куда…, воще кто это такие, я че то никого не узнаю, а у этих… воще жопы вместо рож – кто это?… – Генерал неприязненно концом лакированного ботинка постарался, ткнув в развалившееся лицо покойника, перевернуть его, но лишь испачкал обувь. Сплюнув и выругавшись, показал на пятно крови на обуви подчиненному, что тот исправил, метнувшись улыбающейся услужливой молнией. Начальник недовольно буркнул, продолжая прерванное:

– …ну ка давай заново!

– Есть, заново… Да тут будто Прокруст прошелся – всех поукоротил, кажется не одного не расстрелянного члена не оставил… Вон… эта… – вообще почти без башки… Принадлежность убитых восстанавливается, некоторых успели увезти свои до нашего появления, по всей видимости в надежде спасти. Но что-то мне подсказывает, что тот, кто это все устроил, не был намерен оставить кому-то хоть шансец, и если кто-то не умер, то так и было задумано – и мы это конечно учтем, весьма возможно, что мотив именно здесь и кроется…

– Не мудри, давай короче, а то подполковником не станешь… Больно у вас личный состав быстро сокращается… Давай, давай скоренько, у меня сегодня еще… с мером, да и баня – е…я еще эта…

– По документам и некоторым приметам точно удалось установить следующие личности:…ну наш незабвенный и ныне покойный Петр Семенович…

– «Петруша», что ль… – это вот… это вот?… Оно – это он?

– Гхы-гхы, так точно, это самое – он и есть…

– Ннн-да, не узззнать… – Тяжесть тела полковника сидящего на стула, не позволила инерции входящих в его пуль опрокинуть его со стула быстро, как это показывают в фильмах. Прежде чем он упал, куски метала, проходящие насквозь, разрывая плоть разбили этот предмет мебели в мелкую щепку.

Падая, а до этого просто меняя положение и угол наклона, человек принимал в себя заостренные цилиндрики, создававших раневые каналы далеко не параллельные другу, пересекающиеся и лишающие уже покинутые жизнью останки хоть каких-то ребер жесткости. Разумеется голова ничем не отличалась, Но поскольку снаружи этот орган все же кость, обтянутая кожей, получающая при своем разрушении инерцию, позволяющую осколкам разрывать мягкие ткани, обезображивая и до неузнаваемости изменяя Богом данные черты лица, постольку «Петрушу» узнать можно было лишь по костюму «Бриони», сшитому на заказ за неприличную сумму и, залитыми кровью, документам.

Докладывающий морщась продолжил:

– Далее, вот этот вот… Дима «Плосконос» – авторитет, правая рука погибшего «Сильвестра», хотя кажется, этот Шива был гораздо более многорук, по крайней мере с правой стороны…, следующий «Феликс», а может это и «Ося»?…, да нет «Феликс»…, аааа…, ну яж говорю – «многорук», тоже правая рука, того же…

– Майор, анатомией не увлекайся, я чай тоже кой че знаю…, вот этого уж точно, бывал у нас в министерстве…, хм…, по какой-то, понимаш, нужде – «Ося» и «Киса» были здесь» – то-то что были и уже не будут…

– Извините, не понял…

– Не понял, не понял. Первоисточники знать надо! Давай дальше, друг мой, считай ради повышения стараешься…

– Так точно… Следующий, несмотря на присутствие паспорта с греческим гражданством, определяется как Рылев Олег…

– Что еще?…

– Остальных, чувствуется, VIP – персон, не установили… Другие же не особо важные, так сказать охрана и обслуживающий персонал. Вообще, надо сказать «большое спасибо»: кто-то хорошо подчистил, буквально целый район…, хотя эти места пусты никогда не будут…

– Вот и займись назначением на эти, ха-ха, вакантные и привлекательные места следующих, все таки начальник оперотдела!

– Есть… За пару дней разгребусь иии… кое что уже… – так сказать на мази…, в смысле лояльные к нам пааацаны уже тянутся, предлагая свои услуги за поддержку…

– Ну и поддержи… Молодец, я и не сомневался…

Пошли кого-нибудь…, а то что-то во рту пересохло…

– Суть и причина перестрелки пока не установлена, но… точка, с которой всех валили однозначно была за аквариумом – вообще мысль конечно гениальна, но кажется кто-то просто воспользовался чужими разработками – забрался в чужой улей, прикинулся своим «солдатом»…

– Почему «солдатом»?…

– Даааа… нууу… просто своим… солдатом…, хотя странно…, у них же там…, в улье разделение: солдаты, ряботяги, матка и другая мня, мня…, гм…, ну как и у этих «бригад»… В этой комнатке, от куда производилась стрельба, обнаружено два трупа, один из них по всей видимости стрелок, второй прикрывающий, может, обидел их кто, а мож просто перетащили… Одного к этой вот треноге, где кажется пулемет стоял… – вот этого…, здорового…, кстати, единственное оружие, из которого возможно и убили этих двоих – вот этот именно ствол…, да-да… вот – АПС с глушителем…, ага… А еще автоматик был обнаружен в зале, другого огнестрела вынутого из кобур или из-за поясов не найдено, словно их всех парализовало. Ведь несколько секунд было, а может и больше, похоже что и присесть, и даже попрятаться кто-то смог, правда это не помогло, так что кому этот автоматик принадлежал еще придется установить…, и воды здесь из аквариума – она нам много следов попортила… ну хотя бы еще одного свидетеля, ведь остался наверняка, только сдриснул штаны отмывать… Ничего найдем, товарищ генерал-полковник, обязательно найдем. Опрос местного персонала и людей из всех окружающих построек проводим – людей снял ото всюду. Эксперты уже отработали, ждем взрывотехников – есть подозрения… – Мартын крутил в руке, держа двумя пальцами, остатки свето-звуковой гранаты и еще чего-то, назначение чего явно не понимал, но совершенно не сомневался, что обязательно поймет. Размышления его вслух продолжались в виде доклада, давно ставшего озвучиванием потока его мыслей:

– …вот из-за этих вот причиндалов, кажется это взрыватель… – электрохимический… или электрический, кто его знает…, а чего он рванул вообще не понятно. Вообще все странно, ведь этот ресторанчик, как бы база “Рылей” – так называемых…, оборудовали они, значит, потайную комнатууу, поставили туда пулеметииик и двоих головорезов-трансформеров, которые их и порешииили… Причем пулеметик исчез, а куча гильз осталась – вот так все на первый взгляд и выглядит!.. Ага… и Карлсончик с моторчиком в придачу подельником…

– Какой карлсончик, что за погремуха – не слышал… ну ка…

– Уф…, товарищ генерал… – это я так мнимого возможного подельника…, ну когда все друг друга убивают, а награбленное все равно исчезает…

– Не плохо…, хм…, чудак ты…, так майором и останешься в ожидании возвращения своего…, этого мнимого… Тааак – осталось только “Петрушу”…, как-нибудь из этой своры, либо случайным свидетелем, а еще лучше героем сделать…

– Это приказ? Конечно…, чести мундира ради…

– Вечером, со своим начальником… а йёёоо… – он же, того…, ну сам тогда давай к завтрашнему утру…, тааак…

Слушай сюда! Мммм…, – полковник героически сопротивлялся и погиб – представим посмертно к награде… – С тем генерал и вышел к прессе, повторив слово в слово, сказанное Силуянову минутой раньше.

Мартын стоял немного опешив, потому как не особенно любил сочинять…, но что-то придется, а вовторых именно он оказался на сегодняшний день чуть ли не единственный соображающий по этой убойной части из всего УВД. А значит и ему расхлебывать! Не дай Бог, еще начальником назначат…

Но начальниками таких не назначают, хоть и берут с повышением в управление – там ведь тоже не только папенькины сынки и другие «любимые люди», но и с “земли” профессионалы нужны, что бы специфику не по слухам, а по фактам и по натуре знали. Но туда Мартын не хотел, мечтой его был МУР, но мечтой…, не досягаемой, а управа – да ну ее эту суету на «Житной», с ее вечным лизоблюдством и преклонением – лучше пенсия…

* * *

… После ресторана друзья направились в квартиру, снятую Алексеем для Милены, на время своего пребывания в Греции – она уже давно пустовала, но поскольку была оплачена сразу на год, иногда использовалась. Макс только заскочил к себе ненадолго в офис, но там все работало как часики. Коллектив он подбирал сам, а двоих старых и преданных служак, дал ему родственник, в империю, которого и входил ЧОП.

Пока “Сопрано” или, как его называли за глаза с детства – “Динамо” – он единственный из друзей детства Алексея играл не в ЦСКА, а в «Динамо», причем по амплуа, ровно против сегодняшнего друга, был занят делами в соседнем подъезде, “Солдат” озаботился разбором вещей погибшей девушки и приготовлением легкой закуски, хотя знал – Макс с пустыми руками никогда не приходит.

Они устроились в большой комнате, поставив стол с кухни посередине, а по разные стороны от него два дивана, напротив друг друга – выпивать наверняка долго, так пусть это будет еще и удобно…

Алексей включил телевизор и поставил на подоконник небольшой приборчик, напоминающий маленькую акустическую колонку – генератор «белого шума», поначалу создававшего неудобство, но потом…, а потом на него перестали обращать внимание. Все эти приготовления были понятны и не воспринимались, как недоверие друг к другу, тем более после сегодняшнего. Просто профессиональная привычка – не более.

В углу появился ящик с водкой, увидев принесенное вошедшим, Алексею поплохело:

– Максик, не борщим ли?

– Лллёлллик, здесь, у тебя хоть лучше сохранится – больно хороша… (не использованная рекламная пауза), а то у меня в конторе два архаровца, прежней, еще Щелоковской, закваски, так им этого и на пару дней не хватит… Так что пусть будет…

– Смотри, на самом деле, если на душе не хорошо, то это только усугубит. А потом, кто-то недавно обещался и кружки пива со мной не выпить!..

– Ну то ж пива!.. Че-то много говорим, хотя чувствую придется заниматься этим целый день и вечер, наливай давай. И так, что бы я «бульки» слышал.

– Ну на этот случай «глушитель» еще не придумали, но если не слышишь, считай глазами… Вижу, что-то спросить хочешь?

– Хочешь? Ни то слово, ща погоди… – где у тебя фото с видео?… А во – нашел. У меня ведь, как ни странно, глаз на затылке нет, а потому я ничего не видел, да и ты поворачиваться запретил, так что хоть скажи, кого мы сегодня… из этих вот «отблагодарили»…, среди них есть вот эти три…, этот, этот и вот этот… – Макс показал тех олеговских, которые стреляли в его родственника, потом бросив фотографии на сторону друга, поднял рюмку и протянул навстречу:

– Ну что, за победу?!

– Давай сначала за тех, кого нет с нами…, и вообще не станем сегодня чокаться… Не поверишь – и легче тооо… не стааало!..

– Согласен… – они живут, пока мы о них помним!

– Сегодня даже милиционера того вспомнил, который погиб вместе с Ией и Ванечкой! Глупо…, глупо, а этот подонок – сегодняшний мент, и своего тогда не пожалел… Эх… земля вам пухом…, или как говорит батюшка… – человечеще, между прочим! Царствия вам Небесного!.. А из этих трех только двое были…, знаешь, возможно Жора твой, на покой третьего на совсем отправил! Не знал я его – наверное тоже хороший парень был. Нууу…, будь, Георгий!.. – С этими словами порция прозрачной жидкости перекочевала из стеклянной тары в организм, который сразу и согрелся, и разомлел, как на солнышке…

Макс посмотрел еще раз на фото, затем вопросительно на Лелика и продолжил:

– Я не спрашиваю, чем ты и как живешь, но кажется, имею право на некоторые сегодняшние подробности…, если посчитаешь не возможным…, попробую понять…

– Да я и не собирался отмалчиваться и ты имеешь право знать все, хотя бы потому, что доверился мне и прикрыл мою спину – нааадежно, надо сказать, прикрыл! Еще семь минут терпим – новости смотрим, и я сам тебе все рассказываю. По своему опыту знаю, что-то из того, что мы сейчас услышим может не просто удивить, а шокировать! Поэтому, что бы не прерывать беседы, давай сначала это, а потом и поговорим…

– Ты что, серьезно предполагаешь что-то увидеть по ящику?! Ха, ха, ха…, да и какие вопросы…

– О, начинается… – не предполагаю, а знаю. Смотри, только не выпади в осадок, думаю, если разрешат съемки, то зрелище будет не из приятных… – Как раз в этот момент диктор заговорил о новом страшном преступлении, совершенном почти в центре столицы. Диктор:

– Беспрецедентное по ужасающей картине событие потрясло воображение москвичей, видевших последствия, произошедшего сегодня в 11 утра, недалеко от метро «Новослободская»! Погибло точно восемь человек и еще предположительно троих увезли в близрасположенные больницы. Это не просто вызов обществу, и бросок правоохранительным органам «перчаткой в лицо», но прямо таки плевок в человечность…Мы послушаем, что по этому поводу скажет, прибывший на место трагедии заместитель начальника ГУВД Москвы генерал-полковник…

Генерал:

– Это действительно «брошенная перчатка», бандиты не просто на сей раз затеяли разборки между собой, но и буквально истязали нашего высокопоставленного сотрудника, одного из начальников УВД! Пока не известно, что именно послужило причиной перестрелки, но следующее остается фактом: на сходку авторитетов, так сказать, «последышей» недавно взорванного «Сильвестра», был привезен сын моего коллеги – тоже наш коллега…, гм… – оба при этом возглавляли, каждый на своем посту, борьбу с организованной преступностью… Так вот, полковника Лицепухова…, привезли в этот ресторан и начали пытать прямо средь бела дня в одном из залов, где в это же время шло бурное застолье отморозков. По всей видимости стараясь добиться чего-то, возможно освобождения своего товарища или прекращения преследования кого-то из них… Своеобразное расположение комнат позволило им разместить двоих головорезов, по-другому их не назовешь, за огромным аквариумом, который выглядел, как стеклянная стена… да что там стеною и он был, от куда и велась стрельба… Повторюсь, мы сейчас не знаем причины, по которым кто-то открыл огонь, по всей видимости какие-то внутренние разборки и привели к перестрелке, в которую, толи для того, что бы защититься, толи ради чьего-то спасения, а мы знаем, что с места преступления увезли раненного председателя компании «Золотце», которого, по всей видимости, тоже взяли в заложники… так вот Петр Семенович, и это доподлинно доказано, и дактилоскопической экспертизой и раскладкой на местности, обезоружил одного бандита, и воспользовавшись его оружием, смог двоих уничтожить, спася господина Тарцева, пожертвовав своею жизнью. Произошедшее не просто повод, но причина, и причина веская, к консолидации всех честных граждан и силовых структур в борьбе с преступностью…, и очень горько осознавать, что в первую очередь гибнут лучшие из нас.

Диктор:

– А теперь кадры с места событий, снятые нашими операторами, с комментариями, побывавших на месте преступления корреспондентов нашего телеканала… – На экране поползли действительно нелицеприятные кадры, визуальная восприимчивость, которых увеличивалась «удачно» «взятыми» ракурсами. Оптика камеры «наезжала» на самые ужасные места ранений, увеличивая их на весь экран телевизоров, где были видны не просто кровь и разверзшаяся кожа с оголенными кусочками мяса в местах пулевых ранений, но и проблескивающие кости, мозг, и будто специально задранные для съемок, пиджаки, рубашки, и приспущенные штаны, хотя надо признать, что последнее было сделано еще экспертами при выполнении их обязанностей по измерению ректальной температуры тела.

Смакующиеся ранения и нагоняющая жути интонация журналиста, создавали гипертрофированно страшную картину, представшую на экраны страны благодаря чуть ли не жертвам принесенным этими самыми работниками канала, которые будто сами были и участниками, и очевидцами случившегося, и при этом чудом выжившие.

Перепугав половину населения Москвы, которых обычно на деле это не касалось, хотя всегда бывают страшные исключения, которым нет ни прощения, ни объяснения, но они, как правило, капля в море и уж совсем не сравнимы с теми событиями, несущими за собой огромные жертвы, за которые, как правило никто не отвечает, хотя происходят по вине и явной преступной халатности чиновничьей администрации, а то и в прямую являясь последствиями их преступлений!

Смысла ждать другие программы не было, Алексей выключил записывающий видеомагнитофон и взглянул на побелевшего Макса:

– Никак уже жалеешь?

– Да ты что?! Просто в шоке от услышанного, если бы не видел своими глазами и не слышал сам – никогда бы не поверил! Что же они сказали о гибели Милены или Ии? Представляю…

– Не думай об этом, иначе если я тебе скажу, что изначально в их смерти – Ии и Ванечки обвинили меня, лично папа вот этого вот…, героя-полковника…, ааааа не хочу об этом! Все у них сладко, а на деле горечь…

– Слушай, Лелик, я так понял что тех двоих…, ну того, которого ты первого и того что…, того… пиф-паф… – их что ли предполагают стрелявшими?!..

– Их, их, друг мой, вот так-то вот, им так легче или удобнее, если хочешь – не в первый раз уже…

– Но это же не правда!

– А ты готов к тому, что бы сказали правду?!!

– Да я не о том, ведь он бред же натуральный нес, а его подчиненным теперь придется подстраиваться, все переделывать, а главное, что все, всё…, все ведь понимают! Ведь идиотом надо быть, что бы поверить в порядочность этого «полкана» и уж тем более, о его проявленном героизме, о нем пол Москвы правду знает… – бред какой-то! Эти журналюги – чего совсем что ли ничего святого нет?!..

– Это вообще отдельная тема – чем больше крови и жести, тем выше рейтинг, они нам с тобой по идее еще и заплатить должны. А стоит тебе или мне попасться – ууу, жуткого парня из тебя сделают… Хотя и среди них разные люди есть…, скажем фронтовые журналисты и… Ну есть наверное…, да зависимость у них правда – она и калечит их же в первую очередь!..

– Типун тебе на язык с мой кулак, да к тому же… Слушай до меня только дошло, что они и искать никого не будут, ведь уже все найдено: все стреляющие…, только осталось найти потерпевших, которые подтвердят версию следствия и героизм…, а этому… Тратарцеву…

– Тарцеву…

– Вот именно… – воще повезло! Вот фартовый – могли бы легко и в соучастники…

– Это, друг мой, живые деньги, которые скажут за сей шаг огромное спасибо, а еще, что-то мне подсказывает, что под это дело подсуетятся оставшиеся в живых… Нннда, а что… – так ведь и будет!

– Ё-моё, никак в себя прийти не могу, может, продолжим… ооо-ба-на, уже налито. Ну за правду!

– За правду, так за правду, только ты не забывай, что для нас с тобой она в том, что мы, дружище, одну из главных заповедей нарушили: «не убий», то есть мы с тобой, брат «Сопрано» – убийцы! Хоть и наказали справедливо, на наш взгляд, виновных, чем и общество освободили, которое, кстати, собирается против нас с тобой бороться…, от них самих и их будущих преступлений.

– Дааа, тут ты прав. Об этом я не подумал, но угрызений совести у меня никаких нет иии я… ни о чем не жалею, и никогда не пожалею. Я ПРАВ И ТОЧКА!..

– Моли Бога, что бы мнение твое не изменилось, когда жен, матерей, детей, родителей страдающими и плачущими, после содеянного тобою, увидишь…, и даже ни столько это…, сколько ощутишь душой горе, которым они охвачены. Мне вот иногда кажется, что люди, поступившие подобно нам, а тем более… ааа!.. Так вот, кажется мне, что пули эти ложатся аккуратно в сердца оставшихся родственников, а не убивают тех, в кого ты метишься…, а еще точнее – ложаться они в аккурат в наши же сердца, только вот входное отверстие – это сегодня, а выходное – это день завтрашний, а потому в разы больше… и в разы больнее будет…

– Понимаааю тебя, Лелик, много тебе пришлось страдануть…

– Да я не про себя…

– А про кого ж тогда?…

– Ах, Максик, Максик…, ладно, без обид. Приняли других за нас…, тех двоих, которых мы первыми к Аиду отправили, и ладно… Я тебе вот что скажу… Подлей-ка еще…: «Лучше быть «Маленьким принцем», чем «Королем Лиром»!»… Выпьем за одиночество, которого никогда не бывает!..

– Хм. Оригинально, но кажется… ты прямо в точку, я только как-то сформулировать никак не мог, знаешь…, какое-то тоже ощущение…, вот прямо…, вроде одииин, аааа вроде нет!.. Нет, не ви-но-ват я ни в чем, а родственники, пусть… этих, кто там остался во всем винят, ведь это же не мой выбор привел этих парней за грань, где почти человеческого ни хрена не осталось… Это ведь они сами… – эти вот громилы с пушками на перевес, все в «голде», в понтах, и этим самым одной ногой уже во гробе – это же их выбор… Нет, ни наш, а их – од-но-знач-но! А вообще, какая теперь разница, решение было принято до этого и тогда мною считалось не только верным, но и справедливым…, а щщщас и подавно ничего не изменилось… И правильно ты сделал, что меня взял, получил бы сегодня пулю…

– Эээт тооочно! Только…, только, смотри таким же как я… не стань, хотя вряд ли – слишком в тебе жизни много и тяги к ней… Такие как ты раз отхлебнув помоев, потом всю жизнь нос от них воротят… и слааавааа Бооогу… Ну а раз так, тогда слушай… – «Солдат» смотрел на друга детства, вот уже около полу часа пытаясь собраться с мыслями. Все увиденное по «ящику», все сказанное и происшедшее сегодня мало его трогало. Но вот человек, сидящий напротив был захвачен эмоциями. Мозг Макса скорее всего вряд ли мог переварить хотя бы часть того, чем был занят его собственный разум. Снова он приходил к мысли, что не в состоянии поделиться ни с одним человеком, мучавшими его самого мыслями, и не потому что не с кем, ааа… а из-за того что…, чтобы его хоть чуть начали понимать, нужно самим преодолеть хоть немного из пройденного им. Алексей уже не испытывал каких либо угрызений и не перебарывал себя, что бы убить, он даже перестал замечать разницу между просто стрельбой по мишеням и, к примеру, утреннем расстрелом. И там и там он искусно выцеливая, просто бил по мишеням… Тем более сегодня все было просто в техническом плане…

Он безэмоционально смотрел на друга, глаза которого блестели смесью чувства исполненного долга и ощущением своей силы и превосходства, над теми монстрами, которые сегодня с утра еще дышали и при возникшей необходимости, не задумываясь перестреляли бы и его, и всю охранную структуру, которой он командовал. Он перешел грань, перешагнув тот страх, не позволяющий уничтожать себе подобных, но он перешагнул, что бы сделать шаг обратно, но теперь явно гордился этой победой.

Это пройдет, уже через несколько часов, накрыв темной пеленой, и начнется это с вопроса: а всех ли нужно было убивать? Вспомнится, что почти всех, кроме одного, действительно угрожавшего в тот момент, убил Леха. Но это страшно лишь тем, что повлечет за собой попытку найти оправдание, и она найдется, затем следующая и еще, и еще, пока в конец сотканная из наполовину лжи и полуправды, версия не приживется и со временем постепенно забудется.

А сейчас, как рассказать этому человеку, которого он в принципе не имел права привлекать, впутывая в сети безумия и криминала, о своем личном перерождении в существо, в котором нет места более для рассуждений и сожалений о виновности, и не виновности. Как объяснить, что год назад погибшая девочка, чья-то дочка, им не замеченная, не жертва принесенная на какой-то алтарь, а просто халатность, да и кто может позволить кому-то решать: кому жить, а кому умирать.

Как объяснить, что эта, поначалу, казавшейся косвенной вина в смерти ребенка, не имеющая злого умысла, да и вообще никакого смысла, отобрало у кого-то дорогое чадо! И как он после этого может говорить о своих потерях или о имеющихся причинах убивать – есть ли они вообще, и имеет ли кто-нибудь право на месть или наказание таким образом, как совершенное сегодня, из ныне живущих. «Сотый» осознавал, что все эти мысли из его недалекого прошлого – теперь они не трогают его.

Все это утопия, не имеющая к нему никакого отношения! Не важно, что произошедший с утра перелом, перед самыми выстрелами, перелопатил всю его душу – важно, что он больше не слышал ее голоса. Не было больше больно или обидно, уже отсутствовало разочарование, появившееся по началу из-за не пришедшего облегчения, после постигшего расстрелянных наказания. Что-то произошло и сильно напугало, но постепенно привыкая, и пытаясь анализировать себя изнутри, он постоянно на каком-то этапе утыкался в стену – непреодолимую и невидимую. И страшно было не из-за отсутствующего выхода, а из-за того, что его – Алексея Шерстобитова, человека, который не мог и не должен был стать таким, поиск такового вообще перестал его беспокоить, по крайней мере, сегодня…

…После выполненной «Санчесом» команды инициации свето-звуковой гранаты, взрыв, которой «выключил», ничего не подозревающих людей минимум на пол минуты, он начал методично их расстреливать, начиная с «Грини».

Странная мысль посетила стрелка, именно за мгновение до этого. Он смотрел, буквально с расстояния пяти метров на своего злейшего врага, не желал думать не о чем более, кроме точки, которую обязан был поставить. Сколько судеб покалечено, в том число и его, «старлея», и самого Гриши, и еще многих…, он больше не позволит!

Но, всплывший образ «Седого», и понимание, что Барятинский все же в обойме, пусть и на два фронта…, но он не мог простить, а точнее перебороть злость и неприязнь к человеку, имевшему вину в смерти его родных! Вину не ощущаемую, не признанную, не важную, не расскаянную, но признанною необходимостью… – необходимостью, убившей две его семьи!

Что-то обожгло изнутри, и почему-то заставило опустить ствол пулемета чуть ниже… Грудо-полосная область покрылась несколькими маленькими, краснеющими на глазах точками, по своим местоположениям, избегающими попадания в жизненно важные органы… – «Солдат» все же оставил, хоть и один микроскопический, но шанс… Этого он не сможет объяснить себе всю свою оставшуюся жизнь.

После первых выстрелов все присутствующие оказались на полу сбитые потоком воды, ринувшимся из разбитого гигантского аквариума. Он сам еле устоял, они же не смогли подняться, потеряв слух, зрение и ориентацию, оглушенные не слышали звуков выстрелов и ослепленные не видели стреляющего. Никто из них даже не подумал о сопротивлении и лежа на полу получал свои порции в граммах.

Ему не было стыдно за такое неравное противостояние, ибо таким же оно было и в момент гибели любимых им людей. Только убийцами тогда были те, кто сейчас барахтался в потоках воды, разбавленной их своей же кровью.

Пули проходя сквозь в тела, рикошетируя от гранитного пола, и уже изменившие свою форму, скорее напоминавшую уже бесформенные куски металла, впивались в другие тела, уродуя все на своем пути, разрывая в буквальном смысле все, попадающееся, от обшивки мебели, до одежды и кожных покровов человеческих организмов. Почти сотня патронов разрядилась вылетающими пулями, посылающимися по траекториям, обозначенным его руками и гневом, впервые он видел вблизи не только предполагаемое место попадание, но и саму, моментально образующуюся рану – одну за другой, одну за другой и, казалось, этому не будет конца, пока вдруг это все не затихло.

Зачем то «Сотый» перезарядил пулемет и продолжил. Троих он оставил среди них живыми – «Осю», Тарцева и еще какой-то неизвестного типа… Зачем он это сделал? По всей видимости, так запланировал до этого.

На половине второго магазина он осекся и вспомнил о том, что не один! Дело было уже сделано и его плоды необходимо было показать. Лицо, повернувшегося Макса, не было со взглядом растерянности от представившегося взору, но скорее с вопросом: «Ну как я тебе?». Постепенно осознанность увиденного им, изменило эту фразу на более приземлённую: «И это все мы?». Но если его друг испытывал какие-то эмоции – это было видно после по дребезжавшему голосу, тремингу в руках и не находящим твердой опоры бегающим глазам.

«Солдат» не испытывал ничего, кроме ощущения рационально делающегося…, а еще точнее – уже сделанного, от него пронизывающе веяло холодом и ощущением неудовлетворенности, как от гранитной скульптуры, стоящей тысячелетие, и вдруг сдвинувшейся с места.

Лишь через пять минут после выстрелов Корсаров позволил себе расслабиться или скорее всего до его разума начало доходить не только содеянное, но и вся мера опасности, которой он подвергался. «Сотый» же желал молчать и его уже совершенно не заботило происшедшее с утра. Все что он делал, исходило из необходимости помочь другу. Это стало аксиомой и Алексей выбивался из сил что бы вспомнить, что он сам когда-то испытывал в подобной ситуации.

Теперь, вкратце рассказав постигшую каждого из убитых участь, он поинтересовался, в свою очередь:

– А тебя то, Макс, что больше всего задело или поразило?

– Уффф… Честно говоря, проще сказать, что не зацепило! Хм…, а ты знаешь, что у тебя цвет глаз изменился…, вот тот вот взгляд…, когда я повернулся… – ух и взгляд! Вот его я больше всего и запомнил… Какой-то ты, прям не ты…, бррр…, до сих пор мурашки под кожей… Странно как-то…, но вот именно от этого!

– Да ладно…, может давление?…

– Не знаю давление, шмавление! Вчера вот у тебя такого вот взгляда отсутствующего не было… Ты сам то хоть рад, а то морда каменная?

– А какая, друг мой, она еще должна быть? Может быть…, может быть… Ну представь…, что я вместе с потерей, сначала Ии…, ну иии…, теперь Милены…, почувствовал свою кончину, что ли…

– Ты чо, Лелик, гонишь что ли?! Давай завязывай…

– Тыыы не пооонял, а что бы объяснить…, да нет я не смогу…

– Ну ты хоть попробуй, чай я не тупой, вместе и разберемся, а то ведь и до… того… ку-ку, не далеко…

– Голос души своей я перестал чувствовать… неее слыыышууу – не чувствую… Исчезло то, что раньше казалось бесценным, но только сейчас настоящая бесценность осозналась… Понимаешь, когда пропала?… Ну что позволяло бояться что ли, опасаться…, не давало что-то переступить…

– Фуууу ты – эко невидаль, у нас так в России каждый второй живет, а чем выше по иерархической лестницы, тем меньше переживают об этой потери «опасения». А кто у кормила… там, где чины распределяют, да и сами, так сказать…, эти чины, от мала до велика. Я вот пока свой ЧОП оформил… – да ну об этом – надоело. Да и потом, не верю я, что самый душевный из моих друзей, у которого все по-настоящему, вот так «обезвожился».

– Не знаю, Максик, вот так вот вроде бы… – наверное ты прав, может завтра и пройдет. Все же ни каждый день теряешь свою жизнь, надежду, а потом убиваешь почти десяток человек и не чувствуешь никакого облегчения.

– Ннн-да…, прости. Че-то я действительно… Ну наливай тогда, что ли! А то на сухую то… – сам знаешь.

Так этот, непереносимо горячий день плавно перешел в слегка увлажненный вечер, а день следующего дня, ибо пропущенное утро просто было провалено в глубокий сон, начался тем, что каждый, из обоих проснувшихся, осознал себя несколько изменившимся, но предпочел об этом умолчать, ибо таков был уговор. В остальном же они остались прежними, а их отношения только укрепились.

Диадохи[52]

«Лучше быть всегда на стрёме,

Чем стрёмным и мертвым».

(из тюремных дневников автора)

Вчера, почти сразу после выхода из ресторана, в котором Алексей с Максимом отобедали, параллельно наблюдая за происходящим через площадь, первый задумался о необходимости своего алиби перед оставшимися «главшпанами». Даже ни это, а скорее тяга к получению информации толкнула его на звонок Андрею Рылеву. Тот остался жив благодаря привычке братьев никогда не ездить, по возможности, в одни и те же места вместе одновременно – так сложнее зацепить сразу обоих, что и сработало.

Отъехав на приличное расстояние, Алексей набрал номер телефона, трубку поднял «Культик». Сделав вид, будто не узнал его, Алексей извинился и попросил Андрея. Последовала пауза, а затем:

– Лех, ты, что ль?

– О…, а кто это…, Сергей?!.. – Прозвучавшее удивление в голосе должно было переориентировать поднявшего трубку на вопрос о реакции говорившего. Что привело к выводу – действительно ведь телефон-то Андрея. Поняв причину замешательства авторитет поинтересовался в свою очередь:

– Ты чо ничего не знаешь?!

– Шшшто… с Андреем что-то? Да вообще никого найти не могу?…

– С Андреем что-то… – в натуре что-то, не сможет он сейчас подойти… в «Гриню» и Олега стреляли…

– Кто?! Живы?!.. Да не тяни ты!!!

– Я жив…, правда сам не понял как, остальные в лоскуты! У Гриши надежды есть… пока… Ты где вообще есть то? Нааадооо… надо, надо… надо с мыслями собраться…

– Когда это произошло?

– Лех…, мы не на долго отъедем – пару дней…, а ты че хотел то?

– Да Гриша просил подъехать, а куда не сказал… Да теперььь каакаая разница! Ёкер – макер… да-да, Сереж, отъедите, дальше то что?… С Андрюхой никак не поговорить?… Иии че теперь с поставленными задачами?…

– Сейчас мы не встретимся – дел масса: менты, похороны…

– А как же их двоих то подцепили, они же вроде бы…

– «Солдат», да восмерых вальнули… и «Плосконоса» тоже и олеговских почти всех, до этого…, да воощщще… Короче, все что Гриша говорил – забудь, теперь другая тема. Так…, кстати, за Андрюху на два дня «Камбала»…, ну «Лысый» Серега останется… затихорись где-нибудь…, а во… Андрюха все же че-то хочет… – Из трубки несся еле слышный голос, как будто человека, еле сдерживающего рыдание, и прерывающего из-за этого свою речь на полуслове:

– Привет Лешь… Уххх…, вот так…, вот так вот…

– Привет Андрей, соболезную… Крепись…, обещаю, что ни попросишь – все сделаю… отомстим и за Олега и за «Гриню», за каждого брата… Держись и помни – я рядышком, поддержу.

– Спасибо…, спасибо… Вообще… не могу поверить… – как так… Лех, ты пока спрячься…, потом определимся и разберемся… Ооох как всё, деньги если…, звони Эдику, у него все будет… оооох… Давай… И береги себя… всё… всё…

– Понял, не переживай и ты… – разберемся… Спасибо, что не забываешь… – В трубке послышались шевеления, отдаленно удаляющиеся всхлипывания, наконец:

– Лех это я, Сергей…, измена лютая косит наши ряды, братух…, ты пока действительно притормозись, а деньги… – можешь завтра в «Балчуг» заскочить к вечеру, часам к семи…, давай., меня не будет, а Пашку узнаешь – друг другу надо помогать, разберемся и о плохом не думай, всех разорвем…, давай, братишка, береги себя!

«Культик» вызывал у Алексея не только уважение, но и мог быть неким примером. Этот человек, разумеется был выше всех, кого он знал, и интеллектом и напористостью, и рассудительностью, но особенным его достоянием были преданность слову, данного не важно кому.

Какой-то небывалый альтруизм – все свои сбережения он вкладывал в спортивную базу, которую строил за свой счет, будучи главным тренером России по силовому троеборью, и конечно в спортсменов, составлявших гордость страны. Он спокойно мог отдать заказанную бронированную машину «курганским», после покушения на них, сам же передвигаясь на «беззащитной» «Вольво»850, пусть и спортивной ее модели, но все же – именно в ней он и был в последствии расстрелян.

Сергей, конечно, ставил задачи об устранениях подобных себе, но с точки зрения правильных отношений между начальником и подчиненным, имел на это право – ибо и сам не отсиживался, исполняя не самые простые и ответственные поручения подобного же плана, не в пример Барятинскому и Рылевым, никогда рук не пачкавшим, зато вынуждавших на это других, часто беспричинно, без особой необходимости.

При всей своей кровожадности, «Культик» был жутко рационален и принципиален, начиная прежде всего с самого себя. Даже ощущая смертельную опасность, никогда не отступал перед своими обязанностями и взятыми на себя обязательствами, и не пасовал ни перед превосходящей силой, ни перед обстоятельствами бывшими выше него.

Он был из тех людей, которых никогда не сдают, и за которых страдания принимают с радостью, почитая за честь.

Андрея же Рылева Алексей знал плохо и считал, как всякую неизвестность, опасностью для себя, но познакомившись поближе, не пожалел, что тот не был в печальный, для его брата, день в том ресторане. Андрей оказался хорошим человеком, но не способным справиться с искушением и шел на поводу то Олега, то Григория, то «Оси». Бывает так, когда хороший человек совершает не присущие ему поступки. В подтверждение того осталось добавить, что ему совершенно не была нужна власть, мало того она его тяготила, прежде всего необходимостью участия принимать решения о судьбах людей, порой даже симпатичных ему. Со временем он все больше начал желать отойти от дел, жить в какой-нибудь спокойной стране, занимаясь бодибилдингом, читая книги, и наслаждаясь семейным спокойствием.

Братья разъединились навсегда в самое неподходящее для этого время – ибо оставшемуся и доверять стало не кому, и бросить все не возможно! Но брата заменил «Лысый», а «Сильвестра» – «Культик», и «пошла массовка», затмевая прежние подвиги и дела погибших сподвижников.

Прошло несколько дней, позади остались похороны, нельзя сказать, что всё и все успокоились, хотя и были перебиты в слепую первоочередные враги сообщества. Москва превратилась в подобие охотничьего угодия, а за удачными охотами следовали увы не пиршества, но тризны по погибшим, что в свою очередь влекло новые расстрелы и пропажи людей, зачастую выходя не только за территорию Московской области, но и распространяясь по всей России – Матушке!

Через неделю Алексей сидел в огромном кресле в гостях на веранде новопостроенного дома, недалеко от столицы, напротив замер Андрей, кроме них была еще его любимая женщина и водитель, но последние двое суетились, каждый по своим делам и общению не мешали. Тишина продолжалась уже более десяти минут, впавший в задумчивость Рылев, дал возможность и «Солдату» обдумать, не то, что бы неожиданное предложение, но все же могущее иметь серьезные последствия. Совершенно очевидно, что отказ значил бы открытие охоты на самого Алексея. Потому тот, разумеется, согласился, дав положительный ответ, как раз по прошествии этих десяти минут.

Условие, с его стороны, было только одно – подчинение единственному человеку и им должен быть сам Рылев, более общаться он ни с кем не желал – на том и порешили, так бывший «старлей» делал вид, что приобрел нового шефа.

Денежное содержание положено было в размере 50.000 $ в месяц – эта усредненная цифра, бывающая и больше, и меньше, более чем была достаточной, хотя и затраты предстояли не шуточные, но и они частично покрывались за счет бюджета организации.

Для Андрея «Солдат» был человеком – загадкой, тем более обросший всевозможными легендами, когда-то произнесенными устами, находящегося сегодня в коме, «Грини». Слухи расходились увеличиваясь и приукрашиваясь среди не только своих, но вообще по Москве, в конечном итоге менялись и возраст, и имя, и содеянное. Этим необходимо было пользоваться, как пользовались, к примеру «курганские». Несмотря на раздутый образ «Валерьяна», именно после ареста, напридуманное журналистами прижилось в жизни, и иногда было достаточно упомянуть в какой-то компании его имя, как многое становилось возможным. Разумеется на прожженных и уже орысившихся бандюганов это не действовало – у самих мордашки даже не в пуху, а в кабаньей щетине были, но флаг оставался флагом, пока совсем не сошел на нет и не сгинул, залитый в могиле кислотой, через три года после смерти.

Рылеву импонировало общение с человеком, о котором Григорий отзывался с уважением – причем о единственном среди своих. Пожалуй, он тоже не понимал его, но этого и не требовалось, достаточно было подчинения и виртуозного исполнения требуемого.

С последней встречи, что-то изменилось в Алексее, но что сказать было сложно, ведь все разы Андрей воспринимал «Солдата», как перспективного врага, не даром в свое время Олег уговорил его предпринять все, что бы убрать этого «Грининого» пса. И как же хорошо, что это не вышло. Несмотря на охватившее «Малого» (Андрея) несчастье с потерей брата, обладание этим человеком тешило гордыню. Но хотелось не только «владеть», но и стать товарищами, а еще лучше придти к доверительным дружеским отношениям.

Взгляд – этот взгляд, он вообще ничего не выражал, но правда и враждебен не был – просто говорил о добром расположение, оставаясь при этом не проницаем. И эта постоянная полуулыбка, даже еще меньше, живущая еле заметным морщинками в уголках глаз и в чуть измененной форме губ. Надо было продолжать разговор и попытаться понять его соображения по создавшейся ситуации, ведь он тоже что-то знал – то, что Григорий доверял кое что только ему, Алексею, но не озвучивал им с братом:

– Лех, а ты то что думаешь по этому ресторану?

– Наконец-то. Я уже думал, что никогда не поинтересуешься. А думаю следующее: слишком мало у меня данных, чтобы анализировать. Если ты или еще кто-то подскажет необходимые и недостающие нюансы, может что-то вместе и высветим…

– Ну что, например?

– Да самое элементарное. Скажем, что это за комната, где была найдена куча гильз… Ииименнно куча – почти 150 штук. Это из чего ж надо было палить, что бы столько выплюнуть. Если «АК», то это пять рожков, даже в два ствола, кто-то в зале да очухался бы, а как пишут, что никто даже своей валыны не пощупал, кроме какого-то пистолета – пулемета, опять таки – чееей он, откуда? Представить себе, что кто-то незамеченным проник в ваше с Олегом заведение, проторчал там сколько-то времени… и даже, если вообразить использование РПК, тооо… пардон! Ааа куда он собственно говоря делся?! Как там появился?! И что эти два кабана там делали, кроме как получили по дюжине дырок – друг в друга что ли шмоляли?!

И вообще, что это за комната, если она для подобных дел и предназначалась, то каким идиотом нужно быть, что бы кому-то о ней сначала проболтаться, а потом и дать ей воспользоваться?! Что это глупость?! Не похоже! Халатность, предательство или просто чистка территории, под которую человек все задумавшее, попал сам?! Последняя версия мне больше по душе, но Гриша пока овощ, и если бы это делал я, то работал бы ни на чужой территории, а на той, в которой ни у кого не было бы шанса соскочить. Эта же территория твоя и брата…

– Да ты чо… ни че себе гуся вывел!..

– Мы сейчас на одной стороне, – на ней и останемся. Говорю тебе это на всякий случай – эта мысль пришла мне, придет и другому… А потом объясняй, почему вы с братом никогда вместе не ездили!

– Ничего себе раскладец! А что ж произошло то на самом деле?!.. Это Олеговская мысль с этой комнатой, но о ней никто не знал, и оружия там никакого не было…

– Да-да, я заметил – одни гильзы!.. А эти два «осла говорящих» там как оказались, по незнанию что ли. Один из них кажется до этого раненный, весь прооперированный и забинтованный, че он там делал то?! Или понравилось ему, и фамилия его Пулеулавливатель – судя по количеству пуль, которые он словил за одну неделю!..

– Хрен его знает!

– Ну давай так, было две силы: вы с братом и «Гриня», третья есть?! И в чем может быть ее интерес – уменьшение пайщиков… и где? Может у Тарцев…, а может сам…

?! Он, кстати, вообще красавцем, причем сухим, из воды вышел, а мишень то за центнер весом!.. Заметь как-то странно, он даже записан этим генералом по телеку в пострадавшие – очевидцы!..

– Да ладно, не гони… Тут даже спец его зацепил бы…

– Так спец и зацепил – легкое ранение, у «Культика» вот ваааще ничего нет…, между прочем, он тоже себе поляну разгреб, и ничего себе разгреб, – убрали всех, кто ему мог противостоять, все сильные личности, подкрепленные личным составом «чистильщиков». Для него теперь вообще все красиво и ровно по всей жизни – ни первых, ни вторых, ну кроме «Оси», конечно…, и вся информация на полтора метра под землю – красовелло!..

– Да кто так может исполнить то?…

– То-то и оно, что из всего вашего окружения, я только одного человека знаю…

– Ты кого имеешь в виду… – кто это?!

– Ну ты то вроде умный человек…, я бы подобное мог сделать…, но слишком опасно, и мне потребовался бы еще, как минимум, один внутри и второй снаружи! Понятно объяснил?

– Но ты же этого не делал…

– У меня, во-первых алиби…

– А во-вторых?

– А во-вторых отсутствие мотива… Ну на кой мне это бы сдалось, при любом раскладе это ничего особо для меня не меняется… – ну вообще ничего, в отличие, между прочем от всех остальных. У всех можно найти мотив…

– Голова кипит, явно, что кто-то ошибся…

– Пусть все идет, как идет, я понаблюдаю из далека. Однозначно, что все оставшиеся в сегодняшней ситуации нуждаются в друг друге… и будут еще нуждаться довольно долго…

– Я ведь, Лех, собрался уезжать… навсегда, и домик прикупил… Олег должен был остаться… Все эти «пифпафы» – не для меня, а ему в самый раз… Но что уж теперь то…

– Кто ж тебе сейчас – то мешает, оставь «Лысого», он хоть и не родственник, но будет ни хуже Олега, не давай ему только сойтись со Тарцевым, греби его под себя… Да ты и сам все понимаешь… Нужно только посматривать за подольскими – «Шарпеем» да «Шульцем»… иии все. А олеговские, на сколько я понял, по их постоянно «убитому» наркотой состоянию, уже были почти отработанный материал, и как мне показалось Олежек подумывал о смене, так сказать поколений, вот и растите…, кажется у «Лысого» своя командочка уже есть, разбавь ее своими, зависимость от себя оставь, и все будет пучиком…

– «Культик» тоже самое говорит… У тебя – то, сколько народа?… Интересуюсь, чтобы понять сколько денег нужно…

– Еще пятнашечку (15 000 долларов) сверху и как раз на всех хватит… Да и потом, не переживай – двое из них технари, остальные…, остальные нужны тоже…, просто поверь на слово…, а стрелков у меня нет и не будет – сам справлюсь… Зато одновременно, всей командой, можем «обслужить» 4–5 точек, снимая полностью весь комплекс информации…

– Леха, я уже завтра улетаю, вот деньги – здесь в два раза больше необходимого – 150.000 $, разбирайся, обустраивайся, отдыхай. Я тебя через пару недель подтяну… – на Канары – там пока осяду…

– Нормалек…, как скажешь, ну а пока чего-то делать тоже нужно, хоть вектор задай…

– Думаю, «Шульц» и «Шарпей» – просто посмотри, куда они двинутся… Присмотри за «Лысым».

– Хитер ты, батенька, однако… – хорошшшо. Одна просьба, если хочешь предостережение, не пускай ни кого по моему следу, увижу – в пыль сотру, а потом прострелю насквозь урну с пеплом от сожженного тела… – дважды. Просто ради своей безопасности, извини привычка. Если будут вопросы или непонятки, лучше ответы искать сразу обращаясь ко мне – и проще, и безопаснее, да и по крайней мере, до сих пор я ни у кого недоверия не вызывал… – После этого Алексей и Андрей говорили еще долго и на разные темы, вспоминали и юность, и армию, находя много общего, что расположило друг их к другу и оставило хорошее впечатление от встречи на долгие годы. Под конец «Малой» попросил заехать к Григорию в больницу, проверить все ли в порядке с охраной, и так поглядывать. Беспокойство его было не праздным, «Гриня» ему был нужен. Правда, одной стороны, в его руках были сосредоточены некоторые связи, а с другой – он его побаивался…, как властолюбивого, жесткого и бескомпромиссного человека…

Ближайший год «Солдат» занимался сбором информации и охотой на «измайловского» «Акселя» и «подольского» «Лукоса». В свободное время, коего было не столь много, но достаточно, он продолжал строить дом в «Вешках» и с новыми возможностями вложений справился за десять месяцев. Строение было рассчитано не проживание минимум троих человек, а строилось оно для Ии, Ванечки и самого хозяина.

Разумеется они мертвы, и их воскресение было невозможным. Это не было сумасшествием, он собирался жить не с ними, но с памятью о них, и возможно потому, что жена и его мальчик напоминали каким он был прежде. Только в этом доме, который он мог позволить посещать себе не чаще двух-трех раз в месяц, «Сотый» становился любящим мужем и отцом, но стоило покинуть это убежище, как туман наползал заново, застилая простые человеческие эмоции, чувства, и даже хоть какую-то, маломальскую в них потребность.

Со временем в подвале завелась умненькая крыса, ради которой была оставлена без отделки одна комнатка в подвале, а на время отсутствия хозяина оставлялась пища на все предполагаемое время его отсутствия. Именно она, хотя на самом деле он, стал единственным членом семьи, в которой в принципе никто и не нуждался!

Особыми днями посещения были, когда-то бывшие семейные праздники и, конечно, дни рождения, именины, дни свадьбы, крестин, рождение ребенка, его зачатие, а так же дни смерти, и дни, когда гибли виновники несчастий.

По приезду в спальнях упокоившихся супруги и Ванечки всегда появлялись цветы, меняясь своей окраской в зависимости от дня воспоминания чего либо. Когда одиночество становилось невмоготу, «Солдат» «приглашал» из подвала крыса, которому позволялось делать все, что заблагорассудиться, но нужно отдать этому существу должное – он вел себя не только прилично, позволяя себе лишь изредка исчезать и то не на долго, но и старался действительно изображать компанию везде сопровождая хозяина дома, впрочем не надоедая и даже устраиваясь спать не на кровати кого либо из «домочадцев», а на стуле или кресле рядом.

Правда было не совсем понятно, как такое маленькое существо могло поглощать столько съестного, пока вдруг не выяснилось, что крысусов оказывается больше одного – трое. Обман вскрылся случайно. Основной самец объелся настолько, что не смог покинуть свое место и заснул, его же сменщик посчитал, что ждать, пока тот выспится не рационально, к тому же «Солдат», вроде бы оставил свое место за столом, но оказывается на время.

Вернувшись хозяин застал картину, которую обычно принято называть «Не ждали»: вновь пришедший четверолапый хвостатый не заметил появления великана и увлекшись поеданием пищи, в прочем культурным образом, находясь на поверхности стола только верхними конечностями, опешив, вытаращил глаза, когда в его поле видимости попал вернувшийся. К оцепеневшему от ужаса присоединился его пробудившийся собрат, видимо пытающийся спасти положение. Так что две пары глаз наглецов смотрели на Леху сначала испуганно, но после сообразив что прощение бывает только после принесенных извинений, с небывалым чувством вины начали выпрашивать его стоя на задних лапах «высокопарными выражениями» и на высоких тонах, постоянно кланяясь.

Поначалу это показалось галлюцинацией, затем наглостью, а после…, а после, несмотря на некоторое появившееся отвращение, они втроем были все же прощены. Втроем же, потому что почти сразу к униженно стонущим, под гнетом своей совести, присоединился и третий. Одно условие, которое «высказал» хозяин (ох уж эти условия), должно было выполняться беспрекословно – одновременно должен быть только один и никаких семей. Что и было принято и всегда соблюдалось несмотря на то, что было это не одним, а целыми двумя условиями…

…Сам же Алексей более всего старался найти свою дочь, но ни помощь многих людей, ни деньги, ни подключенный административный ресурс, ни большое желания не проливали свет хотя бы на маленький след от пожилой женщины и маленькой голубоглазой девочки. Последнее, что стало известно, – это то, что через неделю после смерти Милены, дом, где проживала Элеонора Алексеевна и Таня, был продан, а город Королев был ими оставлен, причем бесследно. Несмотря на редкое имя тетушки и узнанную фамилию, больше ничего не получалось узнать. Даже настоящие отчество и фамилию дочки, по всей видимости по причине оформления ее уже после оставления прежнего места прописки и обустройства на новом.

Алексей безумно скучал по ребенку, которого никогда не видел и не слышал. Но почему-то всегда знал, что соединен невидимыми нитями с этим дитём, и был уверен, что настанет время, когда не только их души будут общаться, но и они сами смогут существовать, как отец и дочь. А этот дом, именно то место, где мечты воплотятся в реальность. В любом случае, даже если это произойдет не здесь, то строение с землей, на которой оно стоит – неплохой капитал, который Алексей сможет ей передать, что бы с ним не случилось. Это понимание, что он хоть что-то для нее сделал, как то успокаивало, и давало почувствовать себя настоящим, а не только физиологическим отцом!

Изгои

«Мир хоть и тесен, да человек невездесущ…»

(из тюремных дневников автора)

Следующий месяц был перенасыщен работой, но не той, набившей оскомину и буквально вызывающую неприязнь, испытываемую Алексеем помимо своего к этому негативного отношения, а интересными процессами, происходящими в жизни новых формирующихся частях, на которые начало распадаться, когда-то огромное тело «профсоюза трудящихся плаща и кинжала».

Причины толкающие на это были прежние, и никогда не меняющиеся со времени появления подобных секторов человеческой деятельности. Причем разницы особой не было. Был ли это небольшой отрядец душегубов, промышлявших на лесных дорогах в смутное время царствования боярина Шуйского, ставшего на пару лет царем; или набеги спартанцев стройными рядами неповоротливых фаланг. Или как эти, только что расчленившиеся на группы молодых людей, перенявшие от прежней структуры армейскую дисциплину и централизованную власть, предводители которых застремились вперед на рискованные приступ и карабкание по иерархической лестнице, к самому ее, неустойчивому, пику.

К ней – этой безудержной и не контролируемой человеческим сознанием субстанции, к ней, сводящей с ума, и всегда приводящей к смерти – власти над другими жизнями в обмен на свою душу, толкала гордыня и тянуло тщеславие, в свою очередь подогреваемые, уже для каждого, своими чертами характера и увлечениями.

Превращаясь в амбициозных тиранчиков, не уступающих своими амбициями ни Наполеону, ни Гитлеру, ни Сталину, правда в микрополитике…, хотя здесь всему было и есть свое время – и тому каждый из нас свидетель и очевидец, с той лишь разницей, что ни каждый дает полный отчет в увиденном, а соответственно, и осознает по разному.

Не были исключением и «Шульц», и равный ему по личному составу и влиянию на него «Шарпей». Привлеченные когда-то «Гриней», а точнее кем-то из его команды в виде рядовых участников событий, они быстро выросли, скорее благодаря стечению обстоятельств, нежели своим, каким-то особенности или заслугам.

Но сегодня важно было ни это, но свершившийся факт, теперь стоящий на грани грозящей смуты, после гибели не только «главшпанов», а скорее людей, бывшими и гарантами дисциплины, и организаторами, и теми, кто в свое время раздавал, так сказать, «корма», в виде фирм, палаток, сервисов и других точек, с которых получали средства не только необходимые для жизни, но и для повышения ее комфорта. Сейчас, же эти «дойные коровы» начали восприниматься своей собственностью, а соответственно, при отсутствии «злого кулака», каждый обладающий кулачком, почуял и свою силу, и свою независимость.

Представилась возможность при обещании своим пацанам «свободы, равенства и братства» (безошибочных утопических приманок для людей, не желающих думать, но предпочитающих мечтать, причем приманок, как не странно, всегда находящих своих жертв в количестве ровно необходимом) организовать не только противостояние, но и попытаться захватить то, на что засматриваться смерти подобно.

Не сложно было Алексею узнать основную часть планов этих двоих, почувствовавших свое величие, возрастающих лидеров, а заодно понять и доказательно убедиться в преданности «Лысого» «общему» делу и тем, кто остался у руля.

Накопив информацию и сделав вытекающие несложные выводы, «Солдат» наконец-то отправился, откликнувшись на приглашение, Андрея, на Канарские острова, где доложив о нависшей опасности и возможных путях ее упразднения, позволил себе расслабиться сначала в одиночестве, а затем со, ставшей неожиданно вдовицей какого-то застреленного богатого коррупционера – миллионера, молодой особой, приклеившейся за ним как банный лист, еще в самолете. Утешить ее было делом не сложным и обязательным, к тому же не накладным – барышня доходила до слез, если он за нее расплачивался.

«Сотый» помог ей купить дом, автомашину, обзавестись несколькими кредитными карточками, познакомил с недешевым, но знающим меру адвокатом, ставшим со временем ее консультантом, правда… только консультантом, в связи со своей неординарной половой ориентацией. Себе же, в ее лице, «чистильщик» приобрел благодарного друга и не более того.

Вообще отношения с ней были не глубокими и отстраненными, можно сказать – их вообще не было, а вся подоплека физиологична, и на фоне предыдущих историй не могла быть иной – ибо вера в свою черную тень, накрывающую, все хорошее и ему полюбившееся, не только крепла, но и действительно испепеляла все, чего он касался. В этом свете Алексей начал задумываться над тем, что бы прекратить поиски своей дочери, дабы возможно таким образом спасти ее, освободив от своего губящего присутствия.

А между тем, Танечка была единственным связующим звеном с миром чувств и настоящих переживаний – видно и такой человек, как «Сотый» должен кого-то любить, что бы не остаться совсем равнодушным к жизни. Именно жизнь и дочь для него стали не только синонимами, но и взаимосохраняющими факторами его существования.

Алексея часто мучили своевольно появляющиеся попытки терзающегося сознания, представить как выглядит девочка, но все, что он знал – это приблизительный цвет волос и глаз… И еще то, что она похожа на Ангела… Странное дело, никто не видел Ангелов, ведь даже избранным они являются крайне редко, но каждый видевший ее непременно произносил, так или иначе, фразу о сходстве! Даже не о сходстве, а именно так и говорили: «Ангел»!

Этому отцу почему-то воображалось, что произнесенные ею слова обязательно должны быть с картавинкой, такой светлой и заставляющей улыбнуться, наверняка она уже щебечет на не совсем понятном языке, но ее все понимают, и понимали бы, даже если бы она молчала.

Взгляд этого родного существа может быть с поволокой, и возможно из-за этого, как бы накрывает чем-то мягким и теплым, внушающим спокойствие и умиротворение. Прибавляющиеся к этому чуть улыбающиеся уголками губки – наверное, они всегда такие, и своеобразный, открытый поворот головы к человеку, на которого этот взгляд направлен – все это должно было и успокаивать и удалять все тревожащие мысли.

Действительно, разве рядом с Ангелом есть место несчастью или, хотя бы, недоразумению.

Наверняка он когда-нибудь увидит именно такое создание, и даже если ошибается сейчас, то в худшую сторону. Задумавшись о дочери и пытаясь представить ее голос или взгляд, обращенные к нему, как слезные протоки в уголках век, становились горячими и начинали чесаться, оставаясь по прежнему сухими. Всегда после этого он превращался в мрачную тучу, и злился на себя…, только на себя – ибо другого виновника в происшедших несчастиях уже не видел.

«Солдат» познакомился с несколькими художниками, даже с каким-то телепатом и якобы провидцем. Все его просьбы к ним сводились к попытке угадать Татьянин облик, но все что они смогли, было просто изображением лица, коих миллионы, и при этом совсем постороннего человека.

Единственное место, где он мог отвлечься и немного успокоиться, был дом, но там наш «одинокий путник» подпадал под другое влияние, на сегодняшний день не воодушевленного, конечно, не считая, то ли крысиного выводка, толи семьи, толи просто…, что не удалось понять, поскольку уже поседевший на Лехиных харчах крысус, почему-то остался один, начал прихрамывать и бредил, конвульсивно дергаясь со стонами во сне.

Когда появлялся хозяин, это хвостатое существо, предпочитало не лишать его своего общества и всегда везде сопровождало, вплоть до парилки, пару раз даже посещая это жаркое место. Почему-то столь любимая процедура для человека не понравилась крысу и он оставался в предбаннике.

Видно животинка, тоже по какой-то причине, лишилась своих родственников и стала еще больше понимать переживания Алексея, принимая их буквально в глубины своего сердца.

Впрочем одно изображение показалось «папе Леше» похожим на его дочку – это была фотография Милены в грудном возрасте. Большой распечаток ее был вставлен в позолоченную рамку и препровожден в спальню – кабинет, или наоборот кабинет спальню – ибо больше нигде заснуть в этом доме у хозяина не получалось.

Кстати, это было единственное изображение мамы Танечки, которое использовалось в интерьере. Сама же Милена, странным образом, словно исчезла из прошлой жизни, лишь изредка появляясь в памяти. Ее место вновь заняла среди мертвых Ия, а среди живых, разумеется дочь. Это не мешало посещать кладбище и не только в день смерти и рождения, и было лишь отданием долга и подтверждением того, что период жизни у «Солдата» после смерти семьи все же был, и если в нем существовало что-то хорошее, то благодаря только этому человеку, которого он лишь начал признавать, как возможную вторую свою половинку, и которую тоже не смог сберечь от себя же самого!

* * *

Обещанное Андрею, «Солдат» выполнил и посетил палату Барятинского буквально на следующий день после разговора. Его появлению не удивились, а несущим службу представителям одного из элитных спецподразделений ВВ, нанятых Ананьвским, ничего объяснять не пришлось, поскольку его провела лично супруга Гриши, пришедшая навестить его с сыном.

Леха все внимательно осмотрел и сделал два вывода: жизнь Барятинского была вне опасности, но жизнью, по выздоровлению, полноценной и разумной быть не сможет. Если и была опасность, то исходить она может, лишь от обеспечивающих безопасность.

Сам он дал шанс этому человеку, и тот им кажется воспользуется…

«Солдат» присел напротив постели своего бывшего шефа, супруга и ребенок давно покинули палату, он остался один на один с виновником всех своих несчастий.

Злобы к этому человеку не было, как не было и удовлетворения после выстрелов, нанесших тяжелейшие ранения… Ни месть, ни наказание, как это не назови, не могут принести чувство успокоения, не могут вернуть бесценную потерю, тем более успокоить душу! Глядя на просто тело, цепляющееся за жизнь и борющееся за присутствие в себе души, пусть и такой, да в принципе, как у всех – грешной, Алексей пытался поставить себя на его место, еще того Барятинского, который всеми правдами и неправдами, старался сделать из него сегодняшнего монстра. Господь всем нам Судия и Спаситель! Не осуждать он пришел, но понять – смог бы сам сделать тоже самое и если стал, то зачем?

Рассуждения затянулись до вечера, окончившись ничем – ответа не было и по всей видимости никогда не будет! Причина проста. Каждый человек, в свое время, начинает искать причины и побуждающие факторы в чужих поступках. Ему кажется, что найдя их все и выстроив цепочку в привычный для себя алгоритм, он сможет завладеть правом рассуждать, делать выводы и констатировать найденную им, якобы, правду.

На деле же, ни один из нас не в состоянии занять, даже в воображении, место другого, хотя бы приблизительно, чтобы понять, как бы поступил он при том же представшем выборе, ибо даже его мы не можем не только ощутить эмоционально, начав переживать и искать именно в той психической конструкции индивида, накрепко завязанной с обстоятельствами, положением, временем, здоровьем, возрастом, но и представить его в долю секунды апогея переживаний или напротив, упадка.

Пусть это не особенно важно, пред глазами человека, пострадавшего от этого выбора. Совсем не важно, для испытывающего неприязнь или даже ненависть к существу, деяния которого превратили радость в несчастье, а счастье в скорбь. Не играет никакой роли это и назначенному судить поступки и выносить наказание, но мы все когда-нибудь, что-то решаем, кого-то наказываем, и снова делаем выбор… Мы всегда будем стоять перед выбором между добром и злом, ежедневно кладя на чашу весов свои шары, зачастую даже не понимая какого они цвета – черного или белого. Желаем выбор и иногда ловим себя на мысли, что простить гораздо сложнее, чем понять, и почти всегда не видим в первом возможности, а во втором необходимости. И только вдруг, неожиданно увидев холодную улыбку смерти, и увлекающий, бездонностью погубленных душ, взгляд через глазницы, мы ищем надежду, что ждущий нас Господь, поступит по-другому: захочет понять и постарается простить. Мы сами от испуга желаем этого, какой-то промежуток времени, после того, как смерть лишь посмотрев, уходит…, временно уходит, но обязательно вернется… Мы, скорее всего, забудем и обратимся в прежнее свое состояния, веря, что добры, милостивы и справедливы…

Хорошо представлять себя в роли героя, устроившись в мягком кресле, сытым и теплым. Достойно совершить запредельный по героизму поступок, длящийся минуту, но каково после этого вянуть и тлеть в ненужности и забытости инвалидом, пусть и со Звездой Героя на груди? Мы испытываем одни чувства, представляя момент подвига, и совсем другие, воображая пропасть забвения. Вряд ли мы узнаем, что переживает сапер, лишившийся обеих ног при разминировании автобуса с пассажирами, большая часть из которых, все же погибла, через пять лет, забытый, брошенный, ненужный. Какой подвиг дастся ему тяжелее: первый – минутный, или сегодняшний, не имеющий ни конца, ни края?

В убийстве нет подвига, в смерти нет героизма! Таковыми бывают лишь шаги к ним. Но название содеянному зависит не от прошедшего этот путь, а от того, кто имеет право решать, как именно его назвать. Сегодня будут говорить о минуте славы, завтра вспомнят о предыдущей жизни, не бывающей ни у кого гладкой и пушистой.

Или напротив – один последний поступок может перечеркнуть все достойное, чем восторгались современники и на что ровнялись соратники. Одна минута ошибки, не исправленной или не замеченной, или бесшабашная глупость, принятая за осознанное героическое решение, могут внезапно перевернуть все предстоящее и кажущееся незыблемым и надежным.

Когда поступок вытягивается длинною в жизнь, о нем перестают думать и воспринимать его, как нечто экстраординарное, Ежедневный героизм остается все тем же тяжким трудом для его носителя, для постороннего же наблюдателя, просто суетой, слава Богу, не коснувшейся его самого.

Ни Григорий, ни «Солдат» не были героями, но ежедневно принимали страшные, по своей сути и содержанию, решения, их жизни постоянно висели на волоске. Они стали исключениями из правил, редкими по свойствам души и чертам характеров. Но много было и похожего: обрубленные офицерские карьеры, сломанные судьбы, принятые решения, приведшие каждого к своему сегодняшнему дню и объединившая их смерть, одного из них…

Они не были и не могли быть героями, но многими воспринимались легендами. Они не были на прямую солдатами Родины, но Родина их терпела открыто. Ненависть к ним испытывали единицы, уважение – тысячи. Но со временем многое меняется и часто те люди, которым ты ничего не должен, вдруг начинают считать тебя обязанным себе, совершенно забывая о своём настоящем ничтожном внутреннем содержание. Жизнь и пути Господни, как правило напоминают им, обращая взгляд внутрь себя, но многие ли смотрят? Кто не верует в Бога, упав не подымается. Кто верит в себя и умеет терпеть, достоин награды и оправданной надежды, а потому имеет шанс, обретя веру хоть на мгновение. Забыв о ней, он потеряет душу, но обретает возмужавшую и возросшую гордыню, всегда посматривающую с высоты своей низости и недостойности на Жертву смиренного Спасителя.

Размышления у постели, стоящего на грани жизни и смерти, привели Алексея к сожалению и мукам совести. Он даже простил все, и теперь просил о прощении сам. Извинений не последовало, но остались в памяти слезы сына и супруги раненного. Они не были причастны к его тогдашним горю и трагедии, он же стал непосредственным виновником всех бед, обрушившихся сегодня на этих людей, а ведь есть еще и родители! Именно эти слезы и мучения безысходности перед ликом нависшей смерти, позволили прорваться голосу совести, но свои переживания, о своей потерянной семье с лихвой перекрыли все в отношении Барятинского, все же оставив слышимым по отношению к невиновным и страдающим.

Перепады и неожиданные переходы от сожалению к неприязни и обратно, не меняли мнения о правильности содеянного, хотя, видя он заранее предполагаемые муки родственников, кто знает, смог бы пересилив себя, сделать, что сделал.

Он произносил слова успокоения, но звучали они лживо, представляясь ему же самому циничными. Так нельзя жить, таким нельзя быть, но выход найти, пока, где-то не здесь…

«Солдатом» обуревало желание помочь, исправить, изменить, пусть и временно нахлынувшее, но… Он всплеском вспомнил погибшую семью, жестоко убитую Милену, пропавшую дочь – чувство гнева нахлынули вновь, но не заметив на земле среди живых ни одного виновника трагедии, кроме самого Алексея, выбилось слезами, холодным потом и комком в горле… Таким и застал его дежурный врач, в сопровождении охранника. Состояние молодого человека произвело впечатление на вошедших и они не посмели нарушить кажущееся отдание последних чувственных дружеских переживаний больному.

Вот так рождаются легенды о преданности и дружбе… В таких муках переживаний и сохраняется душа в ветхой лодке надежды, среди бушующего океана зла и насилия…

«Солдат» понимал, что Григорий возможно не желал развития таких событий, не хотел гибели семьи, но делал все, чтобы душа «старлея» превратилась в помойку… Злобы снова не было, потому что пришло осознание – то же самое с ней делал и он сам! С выстрелами, приведшими Барятинского на это ложе, душа Алексей стала грязнее, а его жертва,… – кто знает, что происходит с ними, ведь и мы жертвы, и прежде всего своих же поступков, страстей, слабостей, жертвы не понимающие своей жертвенности, и совсем не считающие себя таковыми…

Что с нами?!

Происшедшее за последние года, пережитое, понимаемое сегодняшнее положение, ведущее в неопределенное будущее, а теперь омываемое этими переживаниями, ясно говорили ему о его статусе изгоя, которому нет места среди людей с их счастьем обычного рутинного домашнего очага, надоевшего серого спокойствия, с нудными обычными человеческими дрязгами и проблемами, небольшими и редкими радостями, открытостью пред другими и, в конце концов, простого жизненного течения своего существования.

Алексею не было места в этом людском потоке, он чувствовал только свою вину, а раз так, то пусть его стезя прокладывается незаметно и одиноко, где-нибудь в стороне, проходя по подворотням, сточным канавам и темным подземельям, где не бывает света или хотя бы его отражения…

Бомжик

Принятые во время меры по привезенной Алексеем информации предостерегли возможную микро войну, правда сократили «профсоюз» ровно на двоих его высокопоставленных участников. «Шарпей» и «Шульц», улетев на неделю в солнечную Грецию, уже никогда от туда не вернулись, по началу, якобы будучи задержаны местной полицией, на деле же почили навсегда на дне Средиземного моря с прострелянными Лешей «Кондратом» затылками, кстати, единственным оставшимся в живых из «чад» покойного Олега Рылева.

Перед отъездом, отдохнувший «Солдат» заехал проститься к Рылеву – старшему на, еще пахнущую свежей краской, виллу и получил первый вектор, определяющий новые веяния организации.

Что-то направило его в сторону Подольска, а точнее авторитетного господина, объединившего под собой добрую часть «джентльменов с большой дороги», промышлявших на этом направлении, и уже в большинстве своем придерживающихся новых веяний времени, и становящимися «чисто бизнесменами». Еще одно направление, правда старое и уже хорошо разработанное, тоже осталось и требовало, по словам Андрея, еще более пристального внимания.

Но несмотря на это, развернувшиеся планы не выглядели прежними, подобными Гришиным, а напротив были предупреждающими методами и зачастую не просто откладывались, а отменялись.

Взявшись параллельно и за «подольского Лукаса» и за «измайловского Акселя», «Солдат» теперь имея больше времени, мог себе позволить и футбол, и поездки на ставшие традицией, охоту или рыбалку с друзьями детства, что во времена «правления Барятинского» носило лишь эпизодический характер.

Уже осень передала свои права зиме, уже встали реки и температура, стремилась своим падением к глубокому минусу. Это несколько усложняло работу, так как Алексей выбрал размещение «снайперской лежки» в подвале недостроенного частного дома. Это строение не обладало ни крышей, ни окнами, ни даже перспективой возобновления строительных работ с приходом весны.

Чуть больше двух месяцев ушло на сбор и анализ информации, и теперь «Солдат» знал многое о передвижениях, привычках, образе жизни и знакомых, посещающих принадлежащий «Лукасу» дом в частном секторе недалеко от Подольска.

Поставив необходимые «ловушки» и «признаки», которые обязательно нарушались при посещении этого подвала нежелательными гостями, «Сотый» начал наведываться уже не любопытства ради, а вооружаясь подходящим аппаратом, оборудованным и оптическим прицелом и ПББС. Его смущал не гуляющий сквозняк и совсем не опасностью заболеть – это уже произошло, но звуковые эффекты, рождающиеся в этом недострое и постоянно заставляющие нервничать и проверяться.

«Гнездо стрелка», внешне ни чем себя не выдающее, обставлялось с двух сторон зеркалами, для возможности не поворачивая головы контролировать тылы, и в случае необходимости стрелять, уже конечно, из пистолета, ориентируясь именно по отражение.

Очередной раз, казалось бы, такой же обычный, как и все предыдущие, отличающийся только более скверной погодой, пронизывающим ветром и совсем уже завалившейся за минус 30 градусов температурой, имеющие только один плюс – отсутствие на улице праздно шатающихся, а если еще точнее, то только сумасшедший мог выйти прогуляться без дела, да даже и оно могло подождать.

Уже более трех часов не было видно ни машин, ни людей, что радовало, потому как «Лукас» обязательно должен появиться и если он сегодня задержится, хотя бы на пять секунд вне машины, то шанса попробовать приготовленный дома ужин у него не будет – такова жизнь, которую каждый из них обоих выбрал сам!

Уже не первый раз Алексею показался какой-то посторонний звук, которого ранее он не слышал, и с каждым разом он становился все более отчетливым и все менее похожим на вой животного или на производную сквозняка или ветра на улице. Трижды стрелок проверял помещения, но не находил ничего подозрительного. Казалось, что источником шума является комната, где он обосновался, но все, что было кроме голых кирпичных стен – это неказистая деревянная лесенка из подвала на первый этаж и ворох мусора и какого-то грязного тряпья, который он безрезультатно пошерудил, потыкав палкой, здесь же валявшейся.

Начинал пробивать озноб, еще не до конца вылеченная простуда выталкивала глухой кашель, и даже хорошо продуманная одежда не спасала от промерзания насквозь.

Крепкий чай, с небольшим количеством коньяка в небольшом термосе, да маленькая, размером с сигаретную пачку, керосиновая карманная грелка – все что могло помочь. Но грелка предназначалась для «стреляющей руки», а напитком увлекаться не стоило, так как жидкость человеческий организм не только поглощает, но и извергает…

…Появились два луча фар, явно от «Вольво» «Лукаса», правая рука разогретая не в пример левой, легла сначала на выемку приклада, прикрыв большим пальцем «переводчик огня»… «Солдат» вентилировал легкие плавно и глубоко, буквально обжигая их ледяным холодом, а затем часто и резко вдыхая, выпуская уже воздух медленно и с усилием, через сомкнутые губы, чем невообразимо парил. Машина медленно подкатила к самым воротам. Эх если бы какой-нибудь заботливый о «чистильщике» человек, сейчас включил свет в салоне автомобиля… – для прицельного выстрела достаточно было бы и приборной доски, но к сожалению это освящение не позволяло сказать точно, кто сидел за рулем. Номера были грязные, а такая вторая машина существовала у друзей хозяина этого, и не хотелось Алексею повторять ошибку трехлетней давности, когда он подорвал лифт не с тем кем нужно. Тогда странная упёртость Григория, и не достаточная настойчивость «Солдата», привели к чудовищной ошибке, правда все остались живы, и со временем поправились, но приятного для пострадавших было мало! Характерно, что и этого хватило человеку, которому предназначалось взрывное устройство – он сделал все, что от него требовалось…

…Подсвеченная галочка, уголком вверх, плавно гуляла по слабо освещенной в салоне сидящей фигуре. Цель напоминала мишень формы называемой «коровой», то есть плечи и голова. За всю свою карьеру, начиная с первого учебного выстрела, еще будучи совсем ребенком, в классе втором или третьем, он ни разу не промазал по подобной со ста метров, причем целясь через открытый прицел, а с пятого класса бил только в голову. Сейчас тоже не было проблем, но сначала нужно понять – тот ли это человек?!

Послышался тот же звук, уже явно похожий на стон совсем близко, буквально за спиной «Сотого». Взгляд полоснул по зеркалам – ничего. Появилось еще два луча фар, от быстро едущей машины – человек явно торопился. Не выключая двигатель, остановившись, «Форд» купе, «выплюнул» высокого мужчину, который подбежал к «Вольво» и быстро в нее уселся.

В момент, когда открылась дверь и в салоне зажегся свет была прекрасная возможность для стрелка рассмотреть, кто же все таки находился в прицеле… Именно в это время большой палец опустил вниз планку «переводчика огня» на второе деление и уже проявляющиеся, хоть и из далека, формы лица не успели конкретизироваться из-за явного стона, даже показавшегося слова, кажется «пом…», или что-то в этом роде. Отвлечение на долю секунды спасло обоих пассажиров от выстрелов, так как закрывшаяся дверь разомкнула электрическую цепь и свет в салоне потух.

Ничего еще не было потеряно – оторваться от прицела не было возможности, голос же пока молчал. А если и раздавался до этого, то явно из другой комнаты, а это значит, что стоящего у слухового окна человека, никто не видит… – а остальное не важно.

Через три минуты оба вышли из автомобиля и встали в свете фар – лучшего не придумаешь: «ближний свет» не слепил, но зато великолепно выделял цели.

Палец лег на спусковой крючок и плавно, но довольно быстро потянул… Уголок галочки в центре оптического прицела «поглаживал» верхнюю часть шеи и пуля должна была пройти чуть выше уха или точно попасть в эту «раковинку»… Свободному ходу конец, вот и… стон у самого уха заставил резко оттолкнуться в предполагаемую безопасную сторону и разворачиваясь, еще в полете, дважды нажать на спуск, полоснув в темноту. Сгруппировавшись и сделав пару кувырков в одну сторону, затем сразу в обратную и выстрелив в темный проем двери – единственный вызывающий вопросы… «Сотый» присмотрелся, иии… и ничего не увидел.

Бросив взгляд в окошко и заметив уже отъезжающую машину, он понял что опоздал, рванул к другой комнате, но… что-то показалось не так в куче мусора. «Солдату» подумалось:

– Ну разумеется… – куча мусора и «чистильщик»! Надо выполнять свои прямые обязанности… – И уже собравшись выпустить туда пару пуль, попробовал все же еще раз пошерудить кончиком ПББС. «Глушитель» стянул кусок рубероида и…, и вдруг оголил небольшого размера старый ботинок. Через пять секунд из строительного сора предстал мальчик – бомжик, он был без сознания, если не сказать – почти мертв, потому что именно так выглядят трупы.

Подумав с минуту – другую, вспомнив о Ванечке и не в силах оставить ребенка умирать, Алексей снял куртку, набросил ее сверху, а шапку надел поверх имеющейся. Упаковав оружие и собрав гильзы, не состоявшийся убийца «Лукаса» аккуратно, со всеми мерами предосторожности, дошел до машины, находящейся метрах в трехстах-четырехстах, спрятал не пригодившийся «агрегат», захватил одеяло, всегда имеющееся в багажнике, завел двигатель для прогрева и закрыл «Ниву».

Через десять минут мальчик стонал на пассажирском сидении. Алексей, управляя машиной, думал каким образом определить этого малыша в больницу.

Все получилось само собой, когда оказалось, что привезший бомжика готов оплатить его лечения наличными. Через час вымотавшийся «Солдат» подъезжал к своей съемной «норе», а добравшись до подушки, рухнул как подкошенный, совершенно не подозревая, что спасенный человек таит в себе много сюрпризов, а само его появление в его жизни станет много определяющим фактором в судьбе самого спасителя!

Через несколько дней Алексей нашел время, что бы навестить врача, не столько ради самого мальчика – он перестал интересовать его сразу по отъезду от здания больницы, сколько по привычке держать свое слово, то есть что бы отдать остальную причитавшуюся часть денег за усилия медицины.

Доктор встретил мужчину учтиво, но как-то лукаво поглядывая исподтишка, после каждого задаваемого вопроса. Настойчивое предложение посетить больного не возымело никакого влияния, и потому они прошли в кабинет, где приехавший намеривался быстро закончить разговор, расплатиться и убраться восвояси, предполагая забыть вообще об этой истории. Но вопрос следовали за вопросом, и скорее они напоминали завуалированный допрос, нежели то, зачем эти два человека встретились. На очередную фразу о возрасте найденыша, Алексей, уже давая понять, что желает покончить с этим, с раздражением в голосе заметил:

– Доктор, мииилейший, скажите пожалуйста, к чему все эти вопросы? Как вы понимаете, я вообще мог не приезжать…, в конце концов, вы же должны понять, что жизнь этого бомжика мне, как и его судьба, вообще не интересны. Я вам уже несколько раз объяснил, что все, что нас объединяет – это остановка автобуса, на которой я его заметил, и если бы не необходимость, так сказать, справить нужду по дороге, и толи жалость…, ааа скорее сострадание, вы бы меня здесь не увидели, кстати, и этого паренька тоже…

– В том то и дело Ромайес (этим именем «Солдат» назвался – ибо в очередных документах с греческим гражданством было прописано именно оно), я то все понимаю, но именно необычность…, гм, гм…, знаете ли, не часто к нам привозят бомжей посреди ночи, и мало того, еще и оплачивают их лечение…

– Так, доктор, я пошел… Вот деньги – недостающие 500 зеленых, желаю здравствовать…, если конечно хотите…

– Эээ…, уважаемый, еще одну минуту… Как бы по мягче…

– Ну что еще?

– Тот, кого вы привезли, утверждает, что вы приходитесь ему родственником…

– Ты что совсем что ли заучился…, с ума сойти… – и кого после этого лечить нужно?!

– По идеи я не имею права оставить это просто так… – побои, истязания, слава Богу нет никаких следов сексуального насилия… – Это стало последней каплей в море терпения Алексея, тем более, что это был прямой намек на шантаж.

Через секунду худощавый доктор висел прислоненный к стене, со сдавленным на половину горлом и пытался извинительно что-то пропищать. Еще через несколько секунд Алексей почувствовал какую-то несправедливость к этому человеку со своей стороны и отступив, аккуратно опустив того на пол, попросил прощение за несдержанность и продолжил:

– Я что-то не пойму, больно смахивает на шантаж и какую-то, хорошо продуманную, подставу…

– Я…, я не это…, идите сами посмотрите…, яяя… вам не могу сказать, вы мне не поверите…, вам…, вам самому глядеть нужно…, гха, гха…, ну прошу вас, пойдемте – это ведь всего одна минута… – на этом же этаже…

– Ну хорошо, посмотрим, что ты мне там подстроил… – Пройдя в самый конец коридора, молодой человек открыл дверь и посторонился, пропуская «Солдата» вперед, на что тот без слов, чуть приподняв, молча втолкнул его первым… – на всякий случай, а затем вошел сам.

В боксе стояла одна кровать, напротив телевизор, рядом тумбочка с подносом с какой-то едой. Поначалу пробежала мельком не оформившаяся мысль подозрения, но как только стало понятно, что подвоха нет, все внимание было обращено на лежавшего под одеялом, в через чур женственной позе, коротко стриженного небольшого человечка.

На голове виднелись обработанные ушибы и ссадины различной давности, то же было и на выглядывающих руках, и шее…, шеи, какой-то для мальчика длинной и даже изящной, в принципе, как и пальцы рук. Даже несмотря на не ухоженность, было понятно, что бомжем это существо стало недавно.

Наконец взгляд Алексея, за которым с любопытством наблюдал врач, обратился на лицо…, и постепенно до сознания «чистильщика» начало доходить, что руки, шея и пластичность позы, не просто похожи на женские, а точно принадлежат представительнице слабого пола… Ресницы неимоверной длины, отсутствие «адамова яблока» на кадыке, и четко совершенно не мальчишечьи формы носа, губ, да всего лица!

Резко сорвав одеяло и увидев выделяющиеся груди под хлопчатобумажной сорочкой, да еще какие…, размер третий – не меньше! «Сотый» отпрыгнул, и в полный уверенности подмены, двинулся на хирурга. Почувствовав приближение последних секунд жизни, доктор протянул медицинскую карту с заключениями осмотров, пленок рентгена, ЭКГ и еще чего-то. Это несколько притормозило расправу. Бегло просмотрев, и ничего не поняв, Алексей, расставляя четкие акценты на каждой букве, произнес:

– Последний шанс тебе…, дохторрр… – Но повернувшись к больному, увидел сидящего…, сидящую побледневшую лицом девушку, с огромными глазами, как не странно имеющими форму некоторой раскосости. Черные, короткие волосы стояли дыбом, вдоль небольшого носика бежали крупные слезы. Это выражение эмоций, поведение доктора, да все это…, не вязалось, и не могло объясниться, кроме как стечением обстоятельств…

…Алексей поймал себя на мысли, что не в состоянии оторваться от этого взгляда, который постепенно переходил от испуга к любопытству и, в конце – концов, вылился в неожиданную фразу:

– А вы не будете мня бить…, а то последние пол года меня все бьют… – Что-то шевельнулось в сердце, крепко на крепко запечатанном страданиями и давно уже ставшем жестоковыйным и не замечающем чужие страдания, но эта беззащитность и очарование, овеянные совершенным одиночеством девушки, окрашенные очевидной безвыходностью и отсутствием перспектив, заставили маленький кусочек от заиндевевшей души растаять:

– Барышня, а вы собственно…, кто? Мы не можем быть ни родственниками, ни даже знакомыми…, уверяю вас, такую бы я запомнил…

– Я соврала…, со страху, что выгонят… Все меня гонят, но вы не переживайте, я отработаю…

– Хм… Это как же интересно?

– Я стирать, мыть, готовить…, я английский знаю…, я… я многое могу… – два курса в «педе» отучилась, печатать умею…

– Ничего себе бомжики пошли… А звать то тебя как, всеумейка неотразимая?

– Веееснааа… гха, гха… – Горький выдох вырвался вместе с кашлем, что заставило девичью упругую грудь колыхаться, а мужчин обратить на неё внимание. «Солдат» отвернул рукой лицо доктора в сторону, а сам наклонил немного голову в левую сторону и улыбнулся многообещающей теплой улыбкой.

Врач уже открыл рот, предполагая произнести прописное: «Врача и священника не стесняются.» Но почему-то осекся… «Чистильщик» воспользовался заминкой:

– Да кажется зима еще…

– Да нет, Ромайес, зовут ее так – Весна.

– Аббревиатура какая-то что ли?… Ну в общем думаю так… Хорошие мои авантюристы… обследуйте, лечите – это оплачу, ну а дальше… – хрен его знает, что дальше!

– Её…

– Что «её»?

– Я же женщина!

– Это бесспорно. Видишь ли…, у меня с вашим братом…, ну в смысле сестрой…, живете вы, видишь ли…, мало, а умирая… – посмотрим потом, может и помогу чем.

– Я могу быть прислугой, гувернанткой, воспитательницей…

– Да я сам, вроде бы как-то…

Уже уходя и прощаясь с врачом у главного входа в больницу, посмотрев ему пристально в глаза, Алексей сказал:

– Я не знаю что с ней делать, может женишься – экземпляр то… ух!

– Я женат, вот… папой собираюсь стать…

– Коляску-то тебе подарить, па-па?

– Вы лучше с ней чего-нибудь придумайте.

– А ты задайся вопросом, почему это она, будучи на втором курсе института, с такими знаниями и внешностью… да и в бомжики подалась. Задумайся, а как найдешь разумное объяснение, мне скажешь…, гм…, скажете – через неделю приеду, и ответ потребую от обоих, будьте здоровы…

– Постойте…, постойте, Ромайес, выыы… понимаете…, как быыы… вам дана возможность не только помочь, но и спасти человека… – это знаете… в комплексе нужно делать. Вы хороший человек… иии… – душа у вас добрая…

– Надо же, и как же вы это поняли?

– Ну во-первых чувствую, а во-вторых…, а во-вторых, вы за все время, пока я здесь работаю…, вы единственный человек, позаботившийся о совершенно незнакомом, а главное униженном и оскорбленном… – это вообще поразительно…

– Ннн-да, самому странно… Я понял вашу точку зрения, но далеко не все от меня зависит… Счастливо Марк… иии… здоровья, и благополучия вашему ребенку…

Перепетии

Уже отъезжая на почту, проверить свой почтовый ящик «до востребования», куда должен был прийти адрес и время встречи с тем, кто мог встретиться с ним вместо «Седого», Алексей поймал себя на давно забытом ощущении. Немного подумав, он понял, что это сомнения. Как долго не появлялось это чувство, вряд ли «Солдат» соскучился по нему, но оно вносило какой-то небольшой дисбаланс в его мысли, что забавляло и даже прибавляло какого-то азарта.

Думы касались «найденыша» и его, то есть ее, дальнейшей судьбы. Оговоримся сразу – в этой девушке он не видел и намека, как на женщину, с которой возможна какая-то связь. Одновременно он понимал, что и работница, и даже кухарка ему тоже не требуется, как впрочем и его знакомым. Стало понятным, что этой особе нет места в жизни рядом с ним, но вопрос оставался вопросом. На почте ждал конверт, где было указано ожидаемое.

Странно, что встреча должна была состояться сегодня вечером, причем в ресторане, где метродателем заправлял его друг детства. Разумеется случайностью подобные совпадения быть не могли, а раз так, то все только начинается или… или, напротив заканчивается.

Другого выхода не было и через несколько часов «Сотый» устроился на привычном своем месте, оставив стул на против, куда обычно усаживался «покупатель», новому гостю.

Пришедший, не заставивший себя долго ждать своим появлением, удивил Леху, хотя тот и ждал нечто подобное, правда не на столько. Место через стол занял его товарищ по училищу – хорошо нам знакомый Виталик Елисеев. Чуть прибавивший в весе, уже с проседью, но с оставшимся налетом прежней выправки с примесью небольшого молодцеватого разгильдяйства в движениях.

Его поведение, манера общения и немного жестикуляция, как и прежде, напоминали капитана Мышлаевского из «Дней Турбинных», правда на сыгравшего его Басова он вообще не походил ни одной черточкой, зато очень похож на описание этого героя в «Белой гвардии». Виталий не выглядел удивленным, хотя было понятно, что предупрежден его сокурсник был незадолго до встречи. Без предварительных бесед и рассказов о прошлом, мужчины преступили сразу к делу, но не раньше визуального обмена условленными ранее знаками.

Первые слова прямо таки огорошили, хотя ничего и не объяснили:

– Ну что, старый мой друг…, сразу, чтобы не было недоговоренностей, ввожу тебя в курс дела, а оно в следующем: теперь ты на «пенсии», но понятие это не совсем то, к которому мы привыкли…

– Да уж, объяснись пожалуйста…

– Пенсия – это значит привлечение только к оперативной работе, дело в том, что ведомый, потерявший ведущего…

– Что, «50» навсегда…?!

– Я не могу это обсуждать, но для тебя сделал бы исключение, да только не владею никакой информацией…, скажу так: я привлекался человеком носящим другой номер…, больше сказать не чего… Так вот ведомый без ведущего к акция не привлекается до обретения нового или прежнего ведущего…

– «Нового или прежнего»?

– Слушай, говорю то, что должен…, возможно то, что должен услышать ты… Дальше… За все акции проведенные самостоятельно несешь ответственность только ты, исключения могут быть, когда это совпадает с общественными интересами. Но как это совместить или хотя бы понять, не представляю…, так что будь осторожен. Вот пейджер…, понимаю, что не модно, зато безопасно. Из пришедшего, в виде сообщения номера телефона вычитаешь следующую комбинацию (1212121), оставшиеся цифры означают: первая – место встречи от единицы до девяти – это адреса, обозначенные ими; две вторые – число, без месяца, то есть текущего; остальные четыре время – часы и минуты. На всякий случай имей при себе книгу Карамзина «История государства российского», первые тома, издание коричневато-вишневого цвета это важно, поскольку возможен ими обмен. Так же просят передать, что соболезнуют о Григории…, но одобряют полностью. Предупреждаю – остерегайся «Тихого», и не жалей тех, на кого тебе скоро покажут.

– Пфууу… – С силой выдохнув, «Солдат» постарался прокрутить в голове только услышанное и продолжил:

– … додумывай сам…, типа…

– Ну, ты же знаешь…

– Ннн-да… Ты то как, слышал от ребят в милицию подался с наркотой бороться… шутку о вашем брате знаешь?

– Знаю, знаю… Мол не бороться, а контролировать и развивать…

– У тебя такое лицо, будто это действительно правда…

– Знаешь, мы – ты и я, каждый в своем секторе многое знаем досконально, но что именно истина, сказать не можем на 100 % – это и есть единственная правда! А если честно – то если и боремся, то с людьми, а не с поставками и с распространением… Вот – здесь все… – С этими словами Виталий протянул первую книгу Карамзина и посоветовал:

– Очень полезная, хотя и не простая литература, дерзайте…

– Благодарствуйте, я так понимаю, с ней и приходить в следующий раз…

– Именно так… Лех…

– Ты ж знаешь – без имен…

– Да-да… – просто рад видеть тебя с нами, а главное живым. Так…, из далека слышал, что из нашей «черной сотни» многие за последний год покинули мир здешний… Пойду зайду в уборную – иии…, рад был тебя видеть… – Он уходил, и как всегда подобные встречи оставляли больше загадок, чем необходимых ответов.

Появление Виталика внесло какую-то теплоту и даже дружественность, а его короткий отзыв о том, что он знает, говорили о рациональности предпринимаемого, в чем учувствовал и сам «Сотый»…

Любопытным для Алексея было то, что его предпринятое «злодейство» в ресторане, было найдено полезным и даже поддерживалось… По словам ушедшего, его ожидают несколько задач, которые тоже можно выполнять в целях сопутствующих планам общества, принадлежность которому его училищный товарищ тоже имел. Каким-то образом он ведь так же попал в это число избранных… Судя по числу погибших… избранных для смерти…

Весь остаток вечера «Солдат» кружил по городу, заметая следы, а затем пересел в «домашний» автомобиль, и уже к ночи добрался на съемную квартиру. Книга оказалась тайником, где были деньги, зашифрованные адреса девяти мест встреч, обозначенные номерами от 1 до 9, и маленький пистолетик «последний надежды», о котором он просил еще «Седого».

«Машинка» «Браунинг Номер 3», калибра 6.35 мм, помещалась в ладонь и несмотря на свою потертость и древность била с десяти метров точно, хоть не имела ни мушки, ни целика, да с такого расстояния и целиться не нужно – оружие самообороны или в некоторых случаях неожиданный единственный шанс на выживание. В общем подарок с «того света».

Там же были данные человека, за которым необходимо было вести плотное наблюдение, но лишь для добычи информации и распознавания круга общения, что и было главной задачей.

Тем временем надвигалось множество событий, проявляющихся там, где их вовсе не ждешь. В одной из перестрелок погиб муж сестры и молодая, привлекательная женщина, совершенно случайно познакомилась с банкиром. Лишь через четыре месяца стало известно, что этот человек никто иной, как Антон «Курганский», возглавляющий синдикат стрелков, специализирующихся только на заказах по устранению не важно кого, зато важно за сколько.

Приезжающая из Кургана молодежь, быстро обрабатывалась и пускалась в производство, где продукцией была в основном смерть. Отработавшие, либо, в случае оправдания своего присутствия в группировке, оставались на небольшом окладе в 500$, либо отправлялись домой, либо для сохранения информации в тайне прятались в земле лесов и разных водах на глубине не выше полутора метров, обычно в состоянии «конструктора», мастером по изготовлению которых был Паша Змеинин, как и у «одинцовских» Витя Отстовалов – всего-то дел, распилить сотоварища на части, упаковать в спортивную сумку и доставить посылку по месту назначения… под землю или под воду – чего в принципе не понимал и не одобрял «Солдат».

Острота отношений с «курганцами» перешла все разумные границы, заключенного когда-то, мира и Алексей был отослан сначала в Париж, а затем в Рим, где должен был появиться их предводитель, кстати, возможно с «Валерьяном», чего «Сотому» бы не хотелось, ведь в этом случае пришлось бы пытаться «убирать» обоих…

…Италия встретила ласковой весной, запахом «Капучино», вкусом рокколы и нескончаемыми спагетти, обычно в конце мягонько смазываемые «Терамису», запиваемым «Капучино». Устроившись в трехзвездочный неприметный отель, недалеко от вокзала, «Сотый» начинал свой день с посещения самого престижного спортивного зала на Via Venetta, который непременно должен был посещать и ставший мишенью, но не подразумевающий об этом, Антон «курганский».

Так и вышло. Он сделал это на второй день по приезду, чем сильно облегчил жизнь Алексею – ибо тому не нужно больше было заниматься по два раза в день по три часа.

Со временем обнаружилась и квартира, где обитал приехавший – недалеко от Ватикана, и по совпадению или по глупости та же, где проживал иногда и приезжающий из Греции, Солоник. Сначала было решено и планировалось напасть в переходе, но на это выпадало совсем мало шансов, так как промежуток, где можно было совершить покушение составлял всего не более десяти метров – остальное просматривалось камерами, что было рискованно, а потому допускалось, лишь в случае крайней необходимости.

Квартира оказалась тоже далеко не лучшим местом для подобного, а потому не имея на руках никакого оружия, кроме стилета, спрятанного в зонтике, Алексей принял решение попытаться нанести укол в толпе, скажем перед какой-нибудь встречей, о которой ему обещались намекнуть.

Ресторан, который облюбовал «курганский», не далеко от фонтана Треви, стал его постоянным местом посещения, куда он пытался затащить каждого, с кем нужно было встречаться – неплохое местечко, даже для собственной гибели. После обеда или ужина их участникам нравилось пройтись вдоль произведения таланта Никола Сальви, тем более что брошенная монетка, а именно их число обещает, многое от богатства до… до того, что сам себе пожелаешь.

Больше всего подходил вечер, так как это чудо архитектуры подсвечивалось, что еще больше впечатляло и создавало романтический ореол не только группами фигур, но и шуршанием воды. Постоянные вспышки фотоаппаратов слепили не только фотографирующих, но и видеокамеры наблюдения, чем и собирался воспользоваться «чистильщик».

В очередной раз Андрей посетил ресторан с темноволосой красавицей, показавшейся Алексею чем-то знакомой, но видел он входящих в заведение издалека, и то сбоку, в момент, когда девушка повернулась к нему огромной шляпой. Странное чувство посетило готовящегося к покушению, породив какое-то предчувствие, сродни сомнению, посеянному девушкой – найденышем с именем Весна.

Все что нужно – чтобы парочка прошла к освещенному фонтану и пробралась к самой воде. Дальше дождаться, когда соберется толпа туристов, много и не надо, а далее дело техники. Спина совершенно открыта для поражения, но это не очень культурно, да и потом, на нем может быть одет даже самый легкий бронежилет, который непреодолим для стилета. Остается шея и паховая артерия. Шея высоковато, а потому все внимание на область таза, это не повлечет мгновенной кончины, но она точно состоится в виду отсутствия помощи в течение пяти минут – это время и «выпьет» из этого парня всю кровь – так размышлял Алексей, пристально глядя на выход из ресторана. Важно не попасться «курганскому» на глаза, ведь он примелькался ему в спортивном зале.

Парочка вышла и направилась, как раз в сторону фонтана. На мужчине был льняной костюм темного цвета, а барышня фланировала в тонком полупрозрачном платье облегающем, почти скрывающем туфли, что сверху венчала длиннополая шляпа из легкой блестящей материи. Последняя часть гардероба почти полностью скрывала лицо попутчицы, но если это и волновало, то где-то глубоко интуитивно и не касалось вовсе дела.

«Влюбленные» подошли к самому бордюру фонтана, не дававшему перелиться, словно живой, воде. По всей видимости, выходной, достаточно теплый день, позволил наполнится улицам не только туристам, но и гражданам «Вечного города».

Вот именно с такой группой, весело болтающих италиков, «Сотый» в толпе постепенно и верно подбирался к цели… Оставалось несколько метров. Глубоко посаженная на глаза шляпа «аля Рокки» скрывала не только глаза, но и взгляд человека, вытащившего из ножен жало – длинное, сантиметров тридцать, в длину всего зонтика…, приплюснутое и остро заточенное только с одной стороны, так как вторая, более толстая, была ребром жесткости, и все это заканчивалось остриём. Мини шпага была накрыта чехольчиком от самого зонта, который при ударе должен был сложиться гармошкой, не помешав проникновению самого жала.

Группа подошедших встала, заблокировав подходы к мужчине, в этот момент, обнимающего девушку и что-то нежно нашептывающего, что в прочем ей почему-то не нравилось, и что влекло за собой движения, отстраняющие его руку. И стало заметно почему. Двумя пальцами он тянул вверх нижние волосы, растущие чуть ниже затылка, а потом и вовсе начал поддергивать, причем явно этим увлекаясь. «Сотый» мельком уловил движение пытающейся освободиться девушки и параллельно вытирающей слезы, но не обратил на это внимания. Осталось каких-то пару метров задние ряды начали подталкивать передние.

Виктор встал на парапет, что бы пропустить идущих и повернулся к ним лицом, затаскивая и свою спутницу. Его пах оказался в метре от убийцы, правда через огромных размеров итальянца, переваливающегося вразвалочку со скоростью черепахи. Алексей, возвышавшийся над ним почти на голову, был вынужден, чтобы не быть замеченным, приседать, одновременно пытаясь нащупать промежуток достаточный для удара.

В очередной раз толстяк перевалился, чтобы сделать шаг, «Солдат» легким движением навстречу, между ним и следом идущим, смотрящим в другую сторону верзилой, выбросил руку в бок, на встречу стоящему «курганцу», максимально при этом приседая. Пика прошла чуть ниже кости таза, где-то на уровни желез, точно в подвздошную ямку, в глубине которой и располагаются две артерии. Острие прошло туда еле задев большой кровеносный сосуд, но на обратном пути убийца сделал небольшое веерообразное движение, не только зацепившее, но и полностью перерезавшее подвздошную артерию.

Резкий удар в область паха заставил «жертву» подать таз назад, что нарушило равновесие и он падая ухватился за девушку. С нее слетела шляпка, и мельком взглянувший на нее «Солдат», увидел глаза…, родной сестры, увлекаемой за собой в воду смертельно раненным, издавшим уже дикий крик отчаяния!

Сестра

Ухватив Светлану за протянутую руку, брат резко рванул на себя и при этом сильно толкнул полного итальянца, тот в свою очередь разразился криком недовольства, но падающая от рывка девушка нашла именно в нем опору, чему тот несказанно обрадовался, когда наконец развернувшись, увидел в чем дело… – ну не каждый же день красавицы падают ему в объятия!

Счастье длилось недолго и увлекаемая быстрой, юркой фигурой, она исчезла так же неожиданно, как и появилась.

Пара, составляемая братом и сестрой, причем обоюдно удивленные взаимным появлением, да и вообще друг другом, так как Алексей уже года четыре скрывался, не только от милиции, но и родственников – ибо они первые, кто привел бы, не желая того, в лапы закона своей любовью, заботой и помощью. Прижав ее к стенке, после быстрой пятиминутной ходьбы братец, пытаясь говорить спокойно, поинтересовался:

– Привет. Разумеется…, ну где еще можно встретить свою сестренку, кроме как не в центре Рима. Разрешите полюбопытствовать… – И тут до него дошло, что все тело близкого ему человека, оставленного им, пусть и из-за сложившихся не лучшим образом ситуаций, что не снимает с него ответственности…, дрожит, а сама она на грани истерики и грандиозного нервного срыва! Да и сам он, между прочем, только что убил ее кавалера, что она скорее всего поняла, и что ей еще придется объяснить. А вот как это все свести воедино – вопрос огромный и не только важности, но и сложности, ведь для нее могут быть какие-то последствия, тем более, если они проживают здесь вместе.

Все это было уже через чур, да и не могло быть в принципе, потому что для этого должно было произойти слишком много совпадений…, но они произошли! Сейчас, глядя в ее полные несчастья и смятения глаза, Алексея вновь охватило, настойчиво возвращающееся в последнее время, угрызение совести – во многих ее сегодняшних несчастьях виноват и он, но зная свою сестренку, которая не из ваты сделана, он понимал, что нужно дать время ей собраться с мыслями, а потом постараться разложить по полочкам то, что Светлане можно знать.

Сейчас же краткий инструктаж, с объяснением тяжести ситуации, и естественно оказанием помощи и поддержки:

– Светик, мы с тобой…, сестренка, попали в ситуацию, в которую никто не попадал… Ты понимаешь что произошло?!

– Ничего не… их…, их…, по…и…нимаю, как ты здесь…, их…, и что там было?… Это ты… там?… – На огромных глазах зависали, ненадолго, крупные слезинки, обрывающиеся большими шариками на вздрагивающую грудь. Всхлипывания слились почти в один большой, но не продолжительный стон, что подтолкнуло комок к горлу брата, который пришлось преодолеть. «Солдат» продолжил:

– Так случилось…, и таммм… – это был я. Мало того, если ты себя не правильно поведешь…

– Тыыы их…, их…, ыыыыы…, пугайешь…, ыыы…, брат то жееее!!!

– Да нет же. Если ты не правильно себя поведешь, ну скажем не поедешь в гостиницу, то можешь попасть под подозрение. Я тебя отвезу и буду рядом.

– За что ты…, ыыы…, ыых…, йеегооо…?!

– Долгая история, он убивал моих друзей и не оставил мне выбора… – После этих слов слезы будто моментально высохли, а какая-то мысль пронзила ее разум:

– Он же…, он же банкир… – Лоб ее наморщился, а глаза блеснули недоверием. Алексей погладил сестру по волосам и повел к такси, по пути стараясь хоть что-то объяснить:

– Витя «Курганский», начал со своими головорезами работать под «Иванычем»… Ну в смысле «Сильвестром», Солоник Саша, слышала наверное такого – его близкий…

– Лллелик! Куда ты меня тащишь?

– В гостиницу, кстати, а в какой вы остановились?

– Твою… – я устроилась у друзей на вилле и спешить нам некуда! А этот бассейн… – Светлана мгновенно умела брать себя в руки и в любое время переходить от «сюси-пуси» к атакующим действиям. Уже улыбаясь, видя прежнюю сестренку, к которой он привык, Алексей поправил:

– Фонтан…

– Да и хрен с ним…, фонтан, да ресторан – единственные места, где мы с ним были, и вообще он маньяк! Если б ни ты его ухлопал, я сама бы это сделала, и… между прочем, несмотря на то, что он мне предложил руку и сердце…

– Фууу…, узнаю брата Колю…, вы мамзель, совсем не поменялись! Вот это кровь, вот это нервы…

– Лелик, может пойдем куда-нибудь, зайдем и чёёёнибудь выпьем за встречу и за твое воскрешение…, между прочем, пропавший без вести братец…, Да и есть че-то захотелось…, да ты не переживай…, я уже привыкла терять вторые половины, а этот и вообще только поначалу симпатии вызывал. Ну накормишь сестренку, знатный упырюга?

– Ннн-да, чем глубже в лес, тем пагубней желанья. Чувствуется жизнь тебя закалила… Огонь-баба! Светик, а где ж такие еще водятся?!.. – И они улыбаясь, взявшись за руки, потопали в ближайшее кафе или ресторан – что подвернется.

В небольшом уютном, как гласила вывеска, «семейном» кафе, отделанном в стиле «шале», что создавало вместе с мягким, рассеивающим светом атмосферу теплого домашнего уюта, спокойствия и гостеприимства, наши герои нашли приют для уединенного разговора, который нам удастся подслушать.

Два, уже пожилых, официанта, скорее похожих, на двух братьев, принимающих гостей, аккуратно и неторопливо приносили заказанные блюда, в основном сладкое, чай и кофе – рестретто, убойная доза которого прогоняла сон у одних и вгоняла в дремоту других.

Мужчина и девушка заказали по порции «карпачо» из сырого мяса с пармезаном и по спагетти с соусом «балоньезе», и то, и другое добротно запивая красным вином, предложенным хозяином ресторанчика, толи замещавшим, толи бывшим по совместительству, сомелье.

По лицам двух гостей – мужчины и женщины, похожих на счастливую итальянскую пару, бродили беззаботность, проглядывалась печать хорошего настроения, а улыбки, чередующиеся с тяжелыми глубокими вздохами, и плавными, длинными выдохами, безошибочно говорили о наслаждении от только что съеденного и выпитого. И вообще, знаете ли… – древний дух этрусского народа, до сих пор витающий над этой землей, дает возможность каждому почувствовать эту свободу, тем более русскому человеку, всегда свободному духом и не опасающемуся идти вперед, без оглядки на возможное ухудшение своего положения. В этом и сила, и национальный дух, и не восприятие другими, и даже их опасливость, в виду непонимания… А на деле все просто – к нам нужно приходить с миром…

Постепенно внимание их в друг друге начали привлекать детали одежды и внешности, конечно, изменившейся за время разлуки, и разумеется, аксессуарах: часах, кольцах, браслете, цепочках. В этом отношении мужчина был скромнее своей попутчицы и носил на левом запястье «Картьей-Паша» в стальном корпусе, но с тремя сапфирами – возможно единственными камнями, которые ему нравились. Часы эти были подарены Андреем и Олегом Рылевыми после, как он считал, спасения их жизни информацией, добытой Алексеем, и вовремя им же предоставленной.

На указательном пальце правой руки красовался небольшой перстенек белого золота оправляющего камень переменчиво – голубого цвета, с обработкой «кабошон» – сия «безделушка» была тоже подарком, толи погибшего, толи пропавшего ныне «Седого». Сам камень просвечивался насквозь и выдавал очертания, по всей видимости, мальтийского креста, надо понимать расположенного под переливающимся, на русский манер, «лазоревым яхонтом», то есть сапфиром.

Ворот рубашки прикрывал шнурок черного цвета, держащий, не видимое под тканью, серебренное распятие на наперсном кресте – это было личное, а потому хорошо скрываемое, как и должно быть для каждого. Появившийся на торсе, после произошедшего у фонтана, вишневый свитерок из тонкой шерсти, с рядом небольших пуговичек, застегнутых с низу до середины, прикрывал среднего размера ременную пряжку из чистого золота, поблескивающую из под материи самым краешком, которую хозяин не любил и носил лишь потому, что она была. Посередине из алмазиков в четверть карата была выложена латинская буква «S», по видимому что означающая. На этом перечень заканчивался и можно лишь уточнить, что наиболее ценные для «Сотого» были перстень и православный «Символ веры», которые он никогда не снимал.

Сестра его имела гораздо больший выбор и даже на первый взгляд предпочитала не громкие имена, за которые нужно переплачивать порой в разы, а чистые, качественно ограненные камни в замысловатой оправе. Сегодняшняя тема носила рубиновый оттенок, впрочем, что лишь подчеркивало черные волосы, и такие же глаза.

Длинные пряди, причем на сей раз, натуральные скрывали основную часть лица кавалера, но позволяли зорко следить за происходящим вокруг. Когда опустевшие тарелки были убраны, настал черед кофе и «чизкейка». Разговор, начатый за ожиданием блюд продолжился, и как джентльмен, Алексей пропустил в озвучивании вопросов даму вперед:

– Лелик, а скажи честно, первого моего мужа не ты убил?!

– Дааа… – я воообще жутко ревниииив и твоих мужиков не-на-ви-жу… Светик, я может быть и произвожу впечатление людоеда, но питаюсь, как и все, предпочитаю не отклоняться от принятых в приличном обществе правил. Нет, к твоему парню я отношение не имею, хотя не исключаю… – он же кажется был из «краснопресненских»…, так вот, я не исключаю нашего в этом участия. Многое, очень многое запутано так, что разобраться уже на этом этапе не возможно. И знаешь, что я думаю…

– Нечего сказать успокоил…, ну и чего ты думаешь?

– Если мы что-то и узнаем, то только из романчиков и детективов, написанных по исковерканным сюжетам… Ёкер-макер, сколько ж я тебя не видел! Что…, девочка моя, пришлось настрадаться?

– Да были ситуации. Мужики у меня – не успеешь познакомиться, так обязательно либо пропадет в какомнибудь лесу, либо дырку в голове кто-то проделает… Уж найти бы какого-нибудь спокойного комерсантика, что б не лез никуда, и обо мне, и о детях думал…

– Что б не пииил, ни курииил и лове домой носил…

– Угууу… Вам вон проще…

– Да ни проще…, не по себе…, у меня вон… Да что там!.. Ийку помнишь… – не сберег. А где теперь такую… Вон… – ношусь с чем попало на перевес, палю на право…, на лево… из лука реп-ча-то-го…

– Дааа, вам мужикам нормальную бабищу тоже сложно найти, а некоторым эннндак… и нормальной мало, еще и девственница должна быть! Я одному так и говорю: «Могу…, щас это сто долллеров стоит – хоть каждую неделю.» – Я то шучу, а его как волка прет. Во как!.. Да и девушка, способная интеллектуальный разговор поддержать, начитанная, с образованием…, в состоянии Ван Гога от Дали отличить…, хотя это и первоклашка сделать может! В общем девочки – умнички, самостоятельные и самодостаточные – ну чё еще надо?! Так нет – брат ваш пугается, может чувствует себя из-за этого не уверенно, или просто умных баб не любит, опасаясь квёленько выглядеть на их фоне…

– Светик, Свееетик…, ну осталось в лоб мне еще гранатомет направить, а лучше приставить… Уффф…, а у меня ведь дочка есть…

– Оооо… Ну и где ж она, как зовут… такая маненькаяманенькая…, а волосики какие… Лелик!.. а мама то кто?!

– Не везет нам с тобой со вторыми половинами – нет теперь ни мамы, ни дочушки… вооот…

– Ты чё, гонишь что ли! Что значит: то есть, то нет?…

– Милену убили, а я опять…, поддонок…, жив – здоров, а дочкааа… – пропала, бабуля ее с испугу взяла и спрятала, да так что… ааа!

– Ну а зовут то хоть как?

– Крестили Танюшкой…

– Ты что ни имени, ни… вообще что ли ничего не знаешь?! Ну семейка у нас…, теперь понятно че ты так людей не любишь.

– Да причем здесь люди? Просто узнал я о дочери на следующий день после смерти матери, и было ей уже три месяца. Милена хотела мне об этом сказать…, меня просто полгода в России не было… Хотела…, да не успела – кое кто раньше мня ее навестил…

– Во блин… представляю, что ты с ним сделал…

– Вряд ли… Ну, а этого… у фонтана, знал бы, что твой, может и ней стал бы, только, одно скажу, с этим типом, смерть рука об руку уже давно ходила… И не жилец он был, а равно и тот, кто с ним рядышком. Был бы на моем месте другой – и тя вальнул бы…, так и хочется сказать: слава Богу, что я!

– Лелик…, а зачем ты мне пинка дал…, ну когда я в седьмом классе была…

– Какого пинка?… Ты о чем, Светик?

– О сразу «Светик», а тогда: «Фекла, Фекла…, принеси то… да принеси сё» – и так по жопе – знаешь как обидно было?!

– Может и было, слушай, ну я ведь не знал, чтооо…, ну ладно, ну извини… Ну хочешь, можешь щас мне отвесить… – С этими словами «Солдат» встал и повернулся, ожидая пинка, которого правда не последовало, за то вместо него, послышалось хлюпанье носом… Повернувшись, он увидел вытирающую слезы сестренку:

– Ну что ты, Светик – виноват, признаюсь…, помнишь и 500 долларов тебе ни дал для оплаты института, в воспитательных целях. А потом и вовсе пропал… Да скотина я…, редкостная! Тогда думал – все правильно делаю…, хотел недельку подождать и, конечно, дать – обязан был, между прочем…, а потом как закрутилось…, и вообще пришлось исчезнуть. Не смогу я оправдаться, так увяз – по самое не балуйся…

– Да тебе и не в чем оправдываться, ты хороший, я знаю, и за меня любого порвешь…, заступался – помню…, за тобой, как за…, не то что другие… Мужиков море, всё клеятся и клеятся…, вон, даже один «вор в законе» – Костя…, жениться предлагал, другой миллионер – монополист…, а мне чего, а мне просто хороший мужик…, настоящий, вот как ты, нужен. Что за жизнь? Где таких искать? У тебя какого-нибудь завалявшегося нету, пусть и не богатого – заработаем…

– Ну не собираешься же ты его содержать – ну так нельзя, мужик должен…, ну хотя бы столько же получать и семью содержать, а если нет…, ну я не знаю…, а если не зарабатывает, ну не срослось, значит все на себя по дому и воспитанию детей взвалить должен…, наверное. Ну вы же женщины ведь такие, обязательно носом ткнете…, даже когда любите…

– Ооо… – понесло… Не далее, как пять часов назад мужа моего перспективного на тот свет отправил…

– Светик, не говори больше этого никогда или меня больше не увидишь…

– Ой, прости, во дура то… О! Смотри че-то по ящику в новостях показывают, вроде бы фонтан эээтот…

– Ты что итальянский знаешь?

– Сейчас, секундочку… конечно знаю… Говорят:

– «Пьяный русский забрался собирать монеты, которые бросают туристы, за год… за год, якобы, получается около 1 000 000 $ – ниии хрееена себе!.. Захлебнулся не имея возможности выбраться…, правда при этом потерял 90 процентов своей крови»… – Представляешь, все думали, что он дурачится…, а на самом деле… В общем говорят какая-то запутанная история… О тихо: «С ним была какая-то девушка, вот приметы…» – Хм…, Лелик, на меня вообще не похожа! Говорят, что француженка…, гм…, не плохо, а друзья говорят, что на итальянку похожа…

– Светик, переводи, пожалуйста, что точно говорят…

– Да чего говорят…, праздник говорят…, просят всех, кто в районе такого-то времени делал фотоснимки рядом, явиться в полицию…

– Значит у них ничего нет, а вот ты с ним минут пять стояла, могли и щелкнуть…, хотяяя…

– Чееего? Не пугай меня!..

– Да твоя шляпка все лицо скрыла, я ведь тебя в самый последний момент рассмотрел, и то когда она слетела… А вот платье выбросить придется…

– Блин, Лелик…, жалко – две с половиной тысячи долларов стоит, хотя я все равно собиралась от него уходить!..

– И чё?…

– Я когда ухожу, всегда все оставляю…

– И бронзулетки тоже?!

– Ну, может одну какую и оставлю, а так всеее…: и шмотки и машины, что я проститутка что ли?! Я себя люблю и уважаю…

– При чем здесь проститутка, ты что Светик, мало того что мужика бросаешь, так еще и унижаешь его! Не жестоко ли?…

– Ну не со всеми же так, не переживай. А потом, ты что думаешь, у меня их много что ли? Во первых больше одного за раз не бывает, а во-вторых все больше одна. Вон, с подружкой деньгу зашибаем на биллиарде в Центре Фирменной Торговли…

– Неужели на деньги играешь?…

– Ну в основном учим, но часто и играем, знаешь как мужиков задевает – тысячами проигрывают. По 50 долларов, по 100 ставят…, ну и набирается…

– И не лупят?!

– Да там же охрана, брат подруги и так далее… Да мы вообще там свои… – Алексей внимательно смотрел на непринужденно говорящую очаровательную женщину. Румянец покрывал ее лицо – это семейное. Глаза блестели…, на черном фоне крупных зрачков подрагивало чуть заметное пламя перевозбуждения сегодняшними событиями. Длинные темные, прямые волосы, спускавшиеся по плечам, повторяя формы тела, которых касались, ниспадали до пояса. Она немного, при возмущении морщила лоб, это придавало ей еще шарма. Светлана говорила увлеченно, будто ничего ужасного сегодня не случилось, и впереди ожидало нечто восторженное, наполненное радостью и, может быть, счастьем.

Он совсем не видел и не знал ее такой, но все было знакомо и совсем родное, только немного оформилось и «возмужало». Это была уже устоявшаяся личность с принципами, мировоззрением, менталитетом, чертами характера и сложившимися привычками. То что раньше было мягким и бесформенным, приняло нужную жесткость. Что было жестким и по детски неотесанным, научилось быть обтекаемым и привлекательным.

«Ннн-да, вырос человечек, превратившись в красавицу и умницу, такая в случае надобности и за меня умирающего или униженного вступится…» – подумав, «Солдат» улыбнулся фразе «униженного вступится»… и продолжил: «…от взлета до падения человека всего то время, нужное для перемены настроения. А бывает…, в нашем деле и одного подозрения хватает. Но это все к смерти…, а вот унижение – это тюрьма! Об этом не хочу думать, но это мерцает вдалеке перспектив, между ветвями событий, которые мне еще предстоит пройти…, конечно, если получится. Ннн-дааа, да и там тоже смерть!.. Какая разница где она встретится и какой она будет? Мертвому безразлично, что думают о его кончине, такими бреднями занимаются еще живые, но желающие умереть, инфанты и лентяи, представляя как их будут жалеть, восторгаться, пускать слезы, сожалея о том, что нельзя вернуть назад… – смешно и глупо – вид трупа скоро затмит всё! Жалеть будут, но это не воскрешает, что бы почувствовать… Живым нужны живые, а трупы растущим растениям, в виде подкормки.

И если стоит думать, то о душе…, неприкаянной, уже обожженной, тлеющей и смердящей…, а может ли смердеееть дуууша?» – в его разум вкрадывалась мелодия рассказываемого сестренкой. Она тоже была оптимистом, и очень его любила… Пропустив часть разговора, но возвращаясь, Алексей попал толи в тему, толи она все понимая, сориентировалась:

– И много таких лошариков?!

– Да почему лошариков то, нормальные мужики…, а мужики…, и не все одинаковые, что-то хотят, на что-то надеются…, воообщем вот так вот…

– Ннн-дааа…, батя то как?

– Батя. Батя женился на порядочной женщине, и уже весь в семейных заботах, о тебе постоянно вспоминает… – переживает жутко…, сказать то можно, что виделись?

– Лучше встречу как-нибудь устрой, а так вообще нужно письмо ему написать! Передашь?… – Разговоры, перемежающиеся с воспоминаниями продолжались до самого утра. Расставшись до полудня, после встречи, через несколько часов, излияния душ продолжались до вечера, пока «Сотый» не покинул стольный итальянский град, улетев в столицу России, обещая больше не пропадать…, и обещание свое сдержал – ибо именно между сестрой и братом сохраняются, чаще всего, настоящие дружеские отношения, ведь скреплены они одной кровью. По крайней мере в отношении этих молодых людей именно так, хоть и бывает по-разному.

Следующее

Москва не была столь приветлива, как ожидалось, правда, могло быть еще хуже. За день до отлета, Алексей разослал на пейджеры своим подчиненным кодированные сообщения о времени и месте встречи. Спустившись с трапа самолета и преодолев границу, в очередной раз, под чьим-то именем, отправился к ресторану, почти в центре города, где не только должны были ждать его парни, но и по прежнему работал один из друзей детства.

Попросив встретившего его приятеля, притормозить за квартал, в видимости заведения, «Солдат» сделал звонок, фраза произнесенная, чуть ли не шёпотом, на его приветствие, заставила понервничать и отбила всякую охоту поужинать предложениями китайской кухни:

– Лех, тут какие-то типы, вроде бы менты, твоих в оборот взяли, сидят тебя ждут. Вот так вот… – Услышанное разорвалось, как фугасный боеприпас под собственной задницей! В самом деле, понимание удачного избегания ареста, с одной стороны радовало, но не долго, потому как все сознание мгновенно занял вопрос: «Откуда дует ветер?». А поскольку направление могло быть любое, то и положение неуверенности в завтрашнем дне, усугубилось неизвестностью, и как следствие, усилением своего, и без того ограниченного и загнанного в угол, инкогнито.

Через час с небольшим сквозь вьюгу хлещущую мелким стеклянным снегом, «чистильщик» наблюдал за выводом «Санчеса», «Чипа», и еще двоих из его людей, препровождение их в местное отделение милиции. Решив не терять время, он вызвал единственного оставшегося на свободе своего подчиненного, поставив ему задачу, находясь около отделения, снимать всех отъезжающих, приезжающих ночью и утром, и сразу доложить о появлении в поле зрения соратников. Сам же договорившись о встрече, отправился к «Лысому».

Заместивший Олега Рылева не только на его рабочем месте, но и буквально пытаясь стать братом Андрею, Сергей добился многого и более всего в поддержании дисциплины. По началу меры не были драконовскими и касались либо финансовой стороны, либо смещением на менее престижное место или положение. Можно было легко слететь на контролерское кресло «собирателя» платы за места на рынке, с какого-нибудь теплого и понтового в фирме, магазине фирменной одежды или ресторане. Но как оказалось это не возымело должного воздействия, хотя скорее, так казалось самому «Лысому», ведь когда-то придя с «подольскими» простым «боевиком», он так и не смог отделаться от понибратовщины и товарищества, не будучи, как Рылевы, сразу «помазан» на это место. А хотелось регалий, реального уважения, а может и преклонения и безапелляционного подчинения, и даже страха в глазах, смотрящих на него.

Не видя и не ощущая от бывших сотоварищей ни того, ни другого, он решил этого добиться, и буквально сразу потерял меру. На происходящее поначалу не обращал внимание Андрей, да и как он мог, если в Россию не приезжал совсем, а значит потихонечку терял настоящее понимание вещей и их взаимосвязь, а раз так, то и своё влияние, оставляя все силовые меры под рукой Сержа.

Становящиеся постепенно репрессивными, их уже не в виде наказания, но предупреждения или под маской такового, поддерживал «Ося» – ибо сам такими же пользовался у себя. Постепенно редеющий состав «профсоюза», ковал в своих рядах профессиональные кадры, пользовал их, выжимая все до ниточки, до капельки, а истрепав в ежедневных испытаниях и коллизиях, считал себя имевшим право, по своему уразумению, а то и просто желанию уничтожать, когда за не надобностью, чуть позже – экономии ради, а затем, когда забрезжило зарево неприятностей – в виду необходимости уничтожения информации, пусть даже и вместе с ее носителем, и конечно, по старому принципу неудачников и идиотов, взявшихся не за свое дело: сделал дело – убил «полдела», пардон за тавтологию.

Ущемленную гордыню можно было поначалу подлечить и по другому, просто объяснить как нужно теперь воспринимать свое начальствующее лицо, но оно, это лицо, предполагало и совершенно обоснованно, что будет моментально поднято на смех, а за тем…, короче – лучше сразу валить, до тех пор, пока не поймут. Понимали ненадолго, и склоняемые своими характерами и своей гордыней, вновь расслаблялись и вновь попадали, по подошедшей очереди, в жернова репрессивной дисциплины, не нашедшей других мер воздействий, кроме как крайних!

Сегодняшняя встреча была посвящена другому, а именно необходимости тотальной «войны» с «курганскими», в свете чего Алексею было предложено выдвинуться в Грецию и «решить там вопрос» с «Валерьянычем». При этом разговоре присутствовали «Ося», что было удивительно при их с Солоником прекрасных отношениях, что и не замедлил отметить «Солдат». Ответ был короток и лаконичен:

– Так надо…, Лех, так надо… Надо сделать!

– Серег, я не лезу в общие дела, и вообще никуда стараюсь не лезть, но некоторые соображения выскажу…

– Давай, может чо не учли…

– Думаю Солоник не опасен, он уже отработанный материал…

– Да, но он «знамя»!

– Если под ним некому собираться, то пусть развивается, а потом, не через него ли проще найти тех, кого мы будем искать, может годами, если конфликт начнется…, а он уже начался, то ждать пулю на одном месте никто не будет…

– Нууу…

– А потом, Серег, он же живет в доме, снятым тобой…, по ходу в том же, где и мы с ним, в мою бытность получения первого паспорта, кантовались… Так ведь?

– Ну и че?…

– Да не станет он переезжать – и денег на это нет, да и насколько я помню, не очень то он себя с со всей этой сворой бешенной ассоциирует… Короче, он вряд ли может быть им полностью подконтролен, а вот с тобой дружен точно…, так тебе и карты в руки, выуди из него всю инфу, а потом делай что хочешь. Только…, только я к этому отношения иметь не желаю. «Этого» упокоившегося в Риме – пожалуйста…

– В натуре, красиво сделал… Я вот только не понял как?! Че прямо на площади?…

– Не совсем…, да не переживай, я тоже не особо понял – экспромт.

– Че?…

– На месте придумал, говорю. А по поводу «Валерьяныча» – облепи закладками весь свой дом и снимай все, что там происходит. У него в гостях, сам знаешь, и свои и чужие, только английской королевы не бывает. Ну как?

– И кто это будет делать? Серег сделаешь?

– Блин, «Ось», базара нет, жучок на телефон поставить можем…, ну там…, ментов напрячь на что-то серьезное, с мобильника распечатку взять…, но это голимый прокладон мусорской…, не-а…, не подпишусь… – «Солдат» посмотрел внимательно на «Лысого», затем на второго Сергея и поняв, что другого выхода, как работать самому – нет, предварил надвигающееся напряжение:

– «Лыс», дру-жжж-ба-нец, когда я все сделаю – возьмешь свои слова обратно, по поводу «прокладона», я имею в виду…, а дальше и сам на «подножке доедешь». А валить…, если решитесь – это сами, без меня!

– И че для этого надо?

– Техника…, найти и снять помещение невдалеке для пункта приема и сбора информации, с гарантией безопасности и соблюдения инкогнито для моих парней.

– Да ни вопрос, только покупай все сам…

– Я закажу, а после сумму объявлю – дешево не отделаемся…, да и доставлять «железо» я тоже не стану…

Уже прощаясь «Сотый» на всякий случай полюбопытствовал:

– Когда все это нужно то?

– На все, про все неделя… – крысы эти зашевелились… – «Ося» махнул рукой и продолжил:

– Это ж они «ореховских» вальнули с подачи «Акселя» – все только начинается, очень надеюсь на тебя, Лех, очень…

Сразу по окончании встречи позвонил парнишка и сообщил, что сделал с десяток фотографий и главное удалось узнать, что всех отпустят завтра, а их задержание, вроде бы как, носит случайный характер – просто ждали уже две недели пока кто-то появится. Через некоторое время стало понятно, что это отголосок смерти первого сестренкиного мужа. «Краснопресненские» попытались перевести стрелки на «Солдата», так как поначалу стали прессовать именно их, а единственное место, о котором они знали – этот ресторан.

По фотографиям стало понятно, что всем заправлял неприлично длинный, сухощавый и явно производящий впечатление неглупого, человек. Он тряс кипой бумаг перед носом «Санчеса» и пытался выведать хоть что-то об Алексее, но даже насильственные методы не дали никаких результатов.

Уже слушая рассказ из первых уст, «Солдат» сделал вывод, что хоть о нем и ничего не известно, а информация больше ложная и очень запутанная, этот Мартын, как называл его Саня, что-то чувствует. «Опытная гончая» взяла след и если им предстоит когда-нибудь пересечься, то нужно будет постараться быть поосторожнее. Он и раньше слышал о нем, но тогда тот служил в УВД и даже «поднялся» там до начальника «убойного отдела», сейчас же, по словам «Чипа», Силуянов защищал честь МУРа. Что ж, предупрежден – значит вооружен.

Приобретя все необходимое «железо», достав документы для обоих своих технарей, «Сотый» последовательно сделал три вещи: отправил технику в Элладу, через «Осиных» людей, через неделю проводил следом своих спецов с точными указаниями, и попробовал встретиться с кем-нибудь из «Сотни», как он теперь назвал для себя контору или организацию, которая кажется умудрялась держать руку на пульсе всего происходящего, и которую и пропавший «Седой», да и сам он, представляли.

На сей раз пришлось разговаривать с невзрачного вида и с не запоминающейся внешностью человеком, примерно лет сорока. Он постоянно взглядывал исподлобья, то ли пытаясь на чем-то поймать, то ли просто уже не в состоянии побороть эту привычку. Его монотонный голос пропадал в произносимой им же самим речи, в основном за счет полного отсутствия «пробелов» между словами и вообще каких либо интонаций.

Сообщив о готовящемся и, как всегда получив инструкции, которые скорее снова были похожи на белый лист, Алексей стал ждать обещанную «связь» из официальной структуры, которую ему пообещали в течении трех дней. Ей оказался один из начальников отдела РУОПа, по совместительству возглавлявший одну из двух группировок образовавшихся в этом ведомстве, чьи жизнедеятельность и противоборство раздирали изнутри недавно образованное, но уже имеющее дурную, а скорее пугающую, славу заведение.

Первая встреча была заранее назначена в офисе знакомого, пользовавшегося доверием Алексея. Ничем замечательным отметить ее нельзя, за исключением, может быть, обоюдной осторожности и попытки прощупать возможности друг друга…

…Подполковник Андрей Саратов, производил неплохое впечатление, несмотря на торопливую речь, не всегда ясное выражение мысли – возможно из-за нервозности, и часто алкоголизированное сознание. Схватывал он все с первого раза, никогда ничего не путал, но пообещав, мог переоценить свои возможности, что в конечном итоге оборачивалось, для людей знающих его, как не странно, хорошо – пользой превышающей необходимость, так как в пылу мытарств совести делал он гораздо больше, совершенно не задумываясь зачем это просящему нужно. Раз поверив человеку, Андрей больше в нем не сомневался, но мог рубануть с плеча, не проявив терпения – ибо этим качеством не обладал, зато всегда подбирал подчиненных, которые могли добавить именно то, что не хватало самому.

Тоненькая полоска усов на худощавом лице, немного дерганая мимика и постоянная привычка дублировать сказанное, будто бы половина его карьеры занимали должности диспетчера на железнодорожной станции или дежурного по УВД, все это создавало первоначальный ореол временности и обманчивой несерьезности занимаемой им должности, что со временем пропадало, оставляя внешнее – внешним, а настоящее – настоящим.

По служебной лестнице он пер как трактор через поле, по всей видимости имея «мощный паровоз». Услышав о Солонике, Саратов нервозно поерзал на стуле, разгладил усы и выпалил без всякого волнения о последующей реакции собеседника:

– Этот подонок моего друга завалил…, помнишь… – на Петровско-Разумовской…, ну там где его подстрелили. Там моего друга в упор… Он мне нужен!

– Андрей, он всем нужен…, но есть одно маленькое «но»…

– Да там кажется этих «но»… Мы его после побега во Владимирской области почти взяли, на день опоздали, а потом в Киеве…

– Андрюш, не расстраивайся так… – не был он после побега во Владимирской области, и на Украине был только проездом, так что вы его и там, и там вряд ли взяли бы…

– А ты откуда знаешь? Это не ты тот СВРовец…

– Знаю я это из его собственных уст, что было подтверждено…

– Чьих уст?

– Солоника… Назовем его «Переделанным»…, думаю общаться нам по этому поводу долго, так не будем привлекать внимание… Кстати, и друга твоего вряд ли он «прибрал», там второй был, именно он из троих двои застрелил… И вообще, если бы не он все по другому кончилось бы…

– Что ты еще можешь узнать?

– Суть в следующем. В ближайшее время я смогу получать некоторый массив информации… Всю передавать не смогу, иначе источник засветиться. Возможно я смогу узнать местоположения «Переделанного», но опять таки, сказать по той же причине сразу ее неее смооогу…

– Да не о чем переживать, я слово даю, как только он границу пересечет под моим конвоем и ствол в моей руке окажется…, слово офицера, якобы, при попытке к бегству всю обойму высажу в эту гниду!

– Да я и не сомневаюсь в твоей честности, и даже уверен что пристрелишь Саню возле «Шарика» в первой же лесополосе…

– А что же тогда?

– Если бы задача стояла просто убрать, я бы не предпринимал попыток уговорить, так сказать…, заинтересованных лиц, понаблюдать месяц – другой за этим пассажиром. Ты не представляешь сколько народу знает где он живет, но никто не может объяснить конкретно: то не ориентируются, то не помнят, то надуманно боятся и так далее, а вот просто позвонить от туда, что бы номер телефона определился – ума не хватает… – Алексей, зная точный адрес и даже прожив на этой вилле несколько месяцев, мог бы сказать, но считал это неразумным и нерациональным. Как ни странно, Солоник, на тот период, был хорошей, пардон, «разменной монетой», как, собственно говоря, и вся информация, которую предполагалось скачивать.

Если кому-то покажется странным или случайным тот факт, что «Солдат» предложил, якобы, от безысходности свою кандидатуру для слежки за этой персоной, то он глубоко заблуждается, поскольку лишь профан может отказаться от возможности воспользоваться такой ситуацией.

Посудите сами, судьба не зря готовит каждого человека к какому-нибудь событию, подымая его ценность в глазах общества, общины, семьи – здесь каждому свое! Но кто из людей в состоянии воспользоваться этим случаем? Редкий субъект способен это сделать сам для своей же выгоды, обычно все заканчивается всплеском обуревавшей его гордыни, зачастую оставляя еще и отрицательное послевкусие.

Пройдя свой пик, пусть и своеобразный, и не найдя возможность им воспользоваться, Солоник стал фигурой, которая заинтересовала многих, от силовых структур; таких же, как он сам, до журналистов, с одним маленьким нюансом – без пользы для него самого. Это, конечно, не могло повлиять на судьбы стран и человечества в целом, но на определенном уровне, выше которого сам «Солдат» предпочитал не подыматься, и следил за тем, чтобы не попасть в отражавшийся «свет» от знавших его высокопоставленных людей, играло достаточно серьезное значение.

Разговор затягивался, поскольку Алексей не мог пообещать достаточно быстро назвать Андрею место проживания «Валерьяна», даже несмотря на то, что их двоих в своих интересах свела организация, которой они оба были преданы. А с другой стороны и от Саратова «чистильщик» ничего не требовал, пока, во всяком случае.

Понимая, что что-то сделать необходимо, хотя бы запустить какую-нибудь затравочку, «Солдат», памятуя о предыдущем разговоре с человеком из «Сотни», напомнил об этом Саратову:

– Да, чуть сам не забыл, у нас, кажется, есть общая задача, для тебя Андрей, могущая вылиться в очередную звездочку раньше времени, ну а мы уж в теньке как-нибудь. Вот адрес квартиры в Риме – это не далеко от Ватикана, обещаю, что кроме тех бумаг, которые ты должен будешь туда положить, там уже есть и отпечатки пальцев и… все, что нужно… Повторюсь…, уверяю тебя, несмотря на прошедшее время они неплохо сохранились – от нескольких человек совершивших убийства на территории «Шенгена», несколько стволов, пару из них числящихся в картотеке Интерпола, некоторые документы иии…, думаю сотни две фотографий, в виде некоего архива. Это, так сказать, для начала наших отношений.

– Дааа… Что-то я увлекся Со… «Переделанным», ну все равно, по возможности держи меня в курсе. За любую мелочь буду благодарен.

– Да всегда пожалуйста…, лучше подумай, как рациональнее распорядиться информацией. А она начнет поступать через неделю – не позже… Ладно, сделаем так, сначала посмотрим, что будем иметь на руках, тогда и видно будет…

– Леш…, ну в принципе так-то я все тоже сказал…, ты вот тоже подумай, чем я могу тебе быть полезным…, да и я покумекаю… – Многое эти два человека за период знакомства сумели сделать и преодолеть: один, пользуясь административным ресурсом силовых структур, другой – возможностями и профессионализмом своего знакомого, который больше положенного не раскрывался и не переступал черту дозволенного.

Росток

«Вода мутнела» и рыба в ней ловилась разная, но даже каждый рыбак знает, что если удить, то не в одном месте и уж точно не останавливаться на каком-нибудь одном виде рыб. Хотяяя рааазные рыбари бывают!.. Еще интереснее менять места, совершенствоваться и обновлять снасти, не забывая о смене времен года и вытекающих из всего этого кардинальных изменений, не только в обстоятельствах и правилах лова, но и нюансах, которыми полны подобные хобби, если это конечно, увлечение, а не средство добычи пропитания, так как в этом случае все гораздо серьезнее.

Если в предыдущем абзаце поменять «рыбака» на «чистильщика» и вставить соответствующие инструменты, да пожалуй рыбу переименовать в «крупную рыбу», на которую, бывает, идет охота, то мы в состоянии будем понять, исходя из серьёзности подхода каждого рыбака к своему занятию, на сколько все должно быть сложнее у человека подобного «Солдату» в ремесле, которое стало его жизнью. Именно жизнью, так как все нити, пронизывающие не только сущность, материальную часть, силы, психику, любые связи с внешним миром, весь организм, но и время, и сиюминутное место нахождения, связывают и армируют существование этого индивида в единый клубок, в котором только и возможно существовать хоть сколько-нибудь безопасно, катясь по пути ужаса и кошмара, рассеивая подобное же, и имея возможность лишь надеяться и гнать себя безостановочно, без устали, покуда либо не станет не нужным, либо опасным, либо извернувшись, сумеет пропасть, потеряв в погибших связях все, что соединяло его с настоящим и человеческим.

Алексей уже редко оборачивался назад, почти не вспоминал прошедшее и не цеплялся за него, просто выполняя, почти автоматически, всякие формальности вытекающие из прошлого и установленные в основном в его доме, построенном…, построенном скорее для своего успокоения сразу после смерти Милены.

Жизнь же текущая представляла кучу других условностей, позволяющих за небольшой отрезок времени иметь возможность быть предупрежденным о грозящих опасностях. Все эти ловушки, уловки, проверки занимали много часов, выливаясь за прожитые годы в недели и даже месяцы, и заворачиваясь в шелестящие денежные купоны вылетали в трубу, оставляя жизнь…, но жизнь сожженную, разорванную в клочья, с мутирующими отростками сознания, требующими для своей купации огромных усилий и нервных затрат.

Сколько еще он так выдержит было не ясно, а задавая же сейчас самому себе вопрос: «Если все это, чьим-то чудным усилием, остановить прямо сейчас, и дать ему, Алексею Шерстобитову, шанс вернуться в прежнее русло, сможет ли он стать, или точнее быть, обычным, нормальным человеком?» – повторяя многократно эти слова, вдумываясь в них, он был не в состоянии ответить, хоть сколько-нибудь, определенно или хотя бы приблизительно. Неее мооог – и точка!

Нет, у него ни было комплекса, ни боязни чего-то подобного, ни несостоятельности и пожалуй единственное (за исключением того, что является кровавой диагональю, проведенной через всю книгу), что его действительно беспокоило – это казавшаяся невозможность возврата в обычную жизнь, которая прежней уже никогда не станет, но от которой «тошнит» подавляющее большинство обывателей – просто жизнь с «грязными пеленками», не ухоженными, пока дома, женами, противостоянием родителей и детей, собственной несостоятельностью, нанизанной на кризис среднего возраста, отсутствием профессионального роста, в прямую завязанного на недостаточной финансовой участи и странно не совпадающей с официальным ростом инфляции, и конечно, грядущими старостью и отсталостью от быстротекущей современности и импотенции, правда, скорее не физической, а моральной, опирающейся прежде всего на свои возможности.

А ведь во всем этом есть своя прелесть и именно в том, что она есть, а раз так, то и исправить многое здесь можно! А главный плюс в том, что даже несмотря на всю эту, кажущуюся непреодолимой, суету, человек знает, может быть правда перестает это замечать, а значит и ценить, а именно – ОН НУЖЕН!..

…Приезжая в этот, почти пустой дом, несмотря на существование там уже несколько месяцев другого живого существа того же вида, только другого пола – того самого «найденыша», оказавшегося на самом деле юной привлекательной особой, «Солдат» всё равно не чувствовал своей нужности кому бы то ни было, хотя вкладывал в этого человека души столько же, сколько среднестатистический отец вкладывает в свое чадо. Ответных чувств и позывов он старался не замечать, просто помогая, спасая, и что там еще, совершенно безвозмездно и совсем не понимая что с этим делать в ближайшем будущем!

Редкие встречи с сестрой и такие же с друзьями детства, оставляли его по-прежнему одиноким. В этом был свой плюс, и даже плюсы, но все они сходились лишь на том, что просто ни о ком не нужно было заботиться. Створки дверец его души не просто не открывались, но поржавели, а их хозяин совершенно не видел нужды в их, не только, открывании, но и смазки на всякий случай.

Многое из того, что затрагивало других, будь то радость или печаль, совершенно не задевало «чистильщика». Его внимание по-прежнему привлекали только оружие и животные, которые не умели лгать или ненавидеть, а последние убивали себе подобных лишь в крайнем случае, и то обусловленном врожденными, то есть безусловными рефлексами. Последнее время он начал замечать, как его внимание привлекают дети, почти в каждой девочке «Солдат» интуитивно пытался рассмотреть свою дочь, особенно если был подходящий для нее возраст. Он стеснялся сам перед собой возникающего нежного чувства и огромного желания хоть что-нибудь для них сделать.

Эта маленькая тлеющая искорка, зароненная на обросшую инеем скорлупу его души, постепенно прожигала маленькую дырочку, в которую когда-нибудь обязательно пробьётся семя жизни и развалит мрак начавшимся ростком – в это он верил столь же необратимо, сколь и безотчетно, но веря, совершенно не видел тому возможностей или хотя бы начала, хоть чего-то обещавшего путь – ибо зерно могущее стать ростком была только его Танечка, единственная его кровиночка, но затерявшаяся в мириадах подобных звездочек – детей, хоть и была для него самая яркая и единственно желанная!..

* * *

…На невысокой скалистой горе, чуть выше ста пятидесяти метров, на самом краю ее площадки, приютившей величайшие памятники истории Эллады, стоял высокий, с крепким телосложением мужчина. Длинные, несколько ниже плеч, черные волосы развевались на теплом ветру, визуально утягивая за собой белоснежную ткань льняного костюма, что создавало спереди видимость обтекаемых форм, образованных мышцами, а вид сбоку – бесформенную трепещущую структуру. Все вместе могло послужить художнику, озадачившемуся изобразить движение в будущее, неплохой натурой. Но творца, желающего запечатлеть, вышеописанное не нашлось, несмотря на то, что человек стоял неподвижно уже несколько часов.

Взгляд в сторону бескрайнего голубого простора, скрытый очками от солнца, наслаждался пейзажем, открывающимся с этого места. Текущие мысли, набегающими волнами набивали полосу выводов, создавая логическую цепочку, но все происходящее, не имело отношения к настоящему, касалось прошлого, и никак не ложилось на будущее.

Мечты – единственное на что он имел право, как на единоличное и принадлежащее только ему, именно они завладели на несколько часов разумом, но к сожалению ничего не могли изменить…

Сзади возвышался огромный грязно-желтый Парфенон, а впереди волновали просторы воображения, которые правда всегда, в конце – концов, упирались в реалии. Последние состояли в том, что цель этой поездки, бывшая диаметрально противоположной целям видений, в которые Алексей старался вжиться хоть на минуту – другую в состояния мира, благополучия и счастья, приводила сегодняшнюю жизнь опять на темную сторону его существования, туда, где господствовала смерть.

Несколько человек еще вчера прибыли из России, имея одну лишь задачу – убийство Солоника. «Солдат» же появился здесь раньше инкогнито и явно для другого. Через два дня ему исполнялось 30 лет, но юбилей не мог принести радости или удовлетворения, хотя бы потому, что праздновать его никто не будет.

Третий день он ждал человека, который единственный мог объяснить цель его приезда. Пока их встреча не состоялась, «Солдат» просто мог утешить себя тем, что его присутствие в Афинах есть некоторая гарантия безопасности его парней, обеспечивающих целостность собираемой информации с вилы «Валерьяна», хотя уже стало понятно, что необходимость в ней отпала, то есть не столько необходимость, сколько вообще ее поступление, потому что за два месяца работы выжито было все возможное. Все то, что имело хоть какую-то цену уже покоилось на жестких носителях и давно припрятано в Москве, в только одному ему известном месте.

Сегодня последний день и если встреча не состоится, то дорога домой открыта. Сообщать кому либо о своем месте нахождения, значит дать возможность привлечь себя к готовящемуся убийству, которое скорее больше будет походить на казнь, причем предательскую со стороны человека, предоставившего и убежище в виде своей виллы и вообще, считавшегося другом ныне перспективного мертвеца, но как бы то ни было, интересы, как будто бы требовали именно этого, а значит так тому и быть. Время подходило к закрытию музея Акрополя, когда чьи-то пальцы легли на плечо. Интуитивно Алексей прижал их с силой своей руки к плечу и приседая сделал поворот в сторону обратную направления большого палаца, стоявшего сзади человека, с упором предплечья второй своей руки в свое время, чуть выше локтя захваченной руки предполагаемого противника, что сначала потянуло, а после сразу толкнуло все тело гостя в сторону пропасти.

Уже не молодой грек, никак не ожидавший такого горячего приема, почти перевесил своим телом край обрыва, как руки того же человека, которого он без задней мысли коснулся, остановили уже, казалось бы, начавшийся полет. Одна рука Алексея вывернула ту самую, коснувшуюся плеча, и завела ее между своими прессом и бедрами, почти севшего на корточки «чистильщика», а вторая легла на шею спереди и сжала хрящ кадыка, своим движением еще и выворачивая голову в неестественную положение. При этом поза «растянутого» эллина была настолько неудобна и почти не имела опоры, что он сам давил этим самым кадыком на руку, как бы опираясь. При этом локоть зажатый животом русского ломило – кто бы мог подумать, что руку, оказывается можно сломать пузом! Хрустнувший сустав заставил прийти в себя и хоть что-то произнести:

– «Сотый», «Сотый»… уау…, «Сотый», виноват, виноват, я понимаю…, я не должен так… меня просили передать и показать… – Алексей с первым словом понял, что это долгожданная связь, а потому встал сам и поднял с извинениями говорившего.

Через пять минут они уже проходили по «блошиному» рынку и остановились у маленького, одного из десятков магазинчиков, где грек покинул его расплывшись в улыбке, а представший хозяин пытался сразу впарить какие-то безделушки, среди которых странным образом блеснул знакомый перстень отливающий белым золотом с «кабошоном» сапфира и крестом под ним, обратная сторона украшения резанула латинской цифрой «50».

«Солдат» вцепился в него и схватив за грудки торговца, прокричал ему в лицо:

– Где он, обезьяна хренова?!.. – Впрочем «хренова обезьяна» совсем не обиделась, и голосом «Седого» прошептала:

– Перед тобой, «Собака» страшная…

Не прошло и пяти минут, как они сидели в задрипанном трактирчике, имея перед собой тарелку с барабулей и что-то наподобие небольшой кружки, наполненной молодым местным вином. Старший из них не был так озабочен неожиданной встречей – ибо сам ее и организовал, а потому и начал первым:

– Знаю, многое знаю – нелегко тебе…, но ведь жив, хотя… соболезную… иии Господь свидетель – сожалею. Не мог тебя не поддержать, не помочь…

– Солоника с часу на час уничтожат… – так на всякий случай говорю…

– Это судьба любого «пушечного мяса» и отработанного материала, к тому же забывшего, кто он действительно на самом деле. Так тому и быть…, не об этом разговор…, кстати, надеюсь ты здесь не ради этого – не разочаровывай меня…

– Не вы ли устроили эту помпезную встречу, а теперь интересуетесь зачем я здесь!

– Давно тебя не видел, а потому и хочу посмотреть каков ты теперь, ладно времени в обрез – к делу. В сумке, которую ты у меня «купишь», найдешь несколько строк, написанных на обратной стороне кожи, там же фото, не удивляйся если это знакомое лицо – не я писал…

– Значит снова «ведущий»?!

– Пока это ничего не значит, и я такой же пропавший без вести – так надо…

– А кому… «так надо» – не понятно…, вот это мне и не нравится. Не чрезмерно ли?

– Не могу и не буду спорить…, прочтешь, посмотришь и надеюсь все поймешь… В двух словах: я не занимаюсь больше Россией, тружусь в «одиночном плавании», монашествую, между прочим – можно сказать сбылась мечта…, помнишь наш разговор?… Хм…, изредка происходит нечто, что заставляет прибегать…, сам понимаешь. То что в сумке, если хочешь – это мое недоделанное, но просьба не личная, такого у нас не бывает…, да и на прощание один совет: почувствуешь, что у вас все разваливается, схоронись и не меньше, чем на десяток лет, в этом тебе помогут… ииии смотри, не сорвись, помнишь как написано: «Трезвитесь, бодрствуйте, потому что противник ваш дьявол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить», – и еще написано: «…Бог гордым противится, а смиренным дает благодать…»…

– «Седой», ко мне то это как относится?… По мне, так я уже в геенне огненной горю, душа – так точно…, а с другой стороны…

– Вот о ней и помни, вот ей и живи…: «Ибо что такое жизнь ваша – пар, являющийся на малое время, а потом исчезающий…». За всю свою жизнь, друг мой, я понял, что каждый из нас как «выглядывающий». В бесконечности Провидения, времени жизни нашей едва хватит, что бы даже не посмотреть, а лишь на то, что бы выглянуть…, даже не посмотреть, но именно выглянуть в Вечность – смотрящий хоть что-то успел рассмотреть…, а мы на что замахиваемся?! Через одного, уже и жизнь знаем, и суть ее раскрыли, мудрость постигли, на деле же запах лукавства только издавать или распознавать начали – тут каждому свое. А ведь в ней – в этой самой мудрости, печали много больше, чем жажды познания, а потому, лишь чуть узнавшие – молчаливы и проводят свои дни в молитве о гибнущих душах и об этом мире. Знания, лишь немного приоткрывшиеся им не путем эмпирическим или еще каким либо лабораторным способом, но только благодатью Божией. Правда приятность ее так же несравненно хороша, как и губительна для радости тяжестью ею привнесенного в сознание человеческое по неохватности и невозможности понимания данного нам разума. То, что мы с тобой делаем – скорее всего прямая дорога в ад, но в дикой нашей современности лишь жертвенностью и скорбями спастись возможно, но на то воля Божия! Не мне говорить и судить, если уверуешь – сам поймешь каким путем следовать и сам почувствуешь, когда и что «сказать» нужно будет… Была такая, как я уже говорил, идея «Черной сотни», при Царе – батюшке, да не так все сделано было, впрочем, я тебе об этом уже тоже рассказывал…

– Вам бы проповеди читать. Написано: «Ни убий!» – а я убиваю, и кажется уже радости для меня никакой не осталось, да и не надо, мету себе метлой – чищу…, да кажется, чем больше вычищаю, тем больше работы остается… ннн-да, а кто меня самого вычистит? Ннн-даааа: «… если свет который в тебе тьма, то какова же тьма?…» – …«Черная сотня» – дааа припоминаю, дед там ваш кажется, и сейчас из того, что мы делаем, многое там же корни имеет… Хорошую мысль еще воплотить…, а после и удержать достигнутое, нужно… Ладно, надо дело делать – в нем хоть какой-то просвет виден. И если каждый из нас жертва и она нужна, то пусть будет…

* * *

К вечеру следующего дня «Сотый» был уже в столице, и несколько часов, вплоть до часа ночи, не отрывал телефон от уха, проговорив по трем аппаратам около восьми тысяч долларов, по тогдашнему тарифу, и в основном с абонентами находящимися за рубежом. Результатом чего стало «всплывшее» тело, упокоившегося от асфиксии Солоника и еще многие подробности, будоражащие и лихорадящие не только печать, прессу и бульварную литературу на многие десятки лет, но и некоторые круги от силовых и бригадных структур, до некоторых персоналий в государственной думе и даже правительстве.

В информации, переданной «Седым», которую Алексей прочитал на внутренней части кожи развороченной сумки, в виде очередной цели был обозначен предводитель компании «Золотце» Тарцев. Действительная судьба этого человека была скорее фарсом, но как бы то ни было, задуматься было над чем.

Его смерть может привести к обнищанию «профсоюза» и не по этому ли «Седой» обмолвился о грядущем распаде его и о том, что в случае этого необходимо будет исчезнуть на десяток лет. Быстро это не сделать, а потому время еще есть…

Постепенное просеивание и фильтрование всего имеющегося в печати, в гламурных сводках, в архиве сообщений Интерфакса и разумеется в проштудированных компьютерных базах дало не особенно интересную информацию. Причина скудности ее была в невозможности предположить Алексеем этого человека в виде возможной цели, а потому особенного внимания на него он никогда и не обращал. «Заплывать» же к Андрею или Сержу с вопросами об этом персонаже было небезопасно, особенно предполагая его дальнейшую смерть.

Известные офисы этой фирмы не представляли никакого интереса для реальных предполагаемых событий и прежде всего из-за постоянно окружающей его многочисленной охраны. По месяцу «Солдат» наблюдал за каждым из двух наиболее посещаемых: в Щипковском переулке и расположенного на бугре, напротив Киевского вокзала, через Москву-реку.

Наученный горьким опытом, Алексей отказался снимать квартиру для стрельбы из неё, чердаки же жилых домов охраной такого уровня должны были проверяться, а соответственно зачем искушать?! «Конторские» носились со своим клиентом, как с несписанной торбой, и почти не оставляли никаких шансов для аккуратного «чистильщика», имеющего одним из принципов – никогда ни бить по силовикам.

Но тот же большой опыт и масса прочитанного усиливали надежду в обязательно имеющемся пробеле. Правда те, что находились, требовали долгой подготовки и в основном в техническом плане. Отсеяв два наиболее возможных варианта и взвесив всё «Сотый» решил пока остановиться на «Щипковском», правда для этого необходимо было сделать станок с поворотным механизмом, причем радиоуправляемым и способным передавать видеосигнал с оптического прицела.

«Санчес» загорелся поставленной задачей, наконец-то его уровня. Его не интересовало для чего и по чью душу, как и любому творческому человеку, ему важно было достигнуть научную цель, а не устранить физическую. До российских экранов фильм с подобным аппаратом еще не дошел, а потому аналога и подсмотреть было негде. В принципе поставленные Алексеем ТТХ были реальны, а неограниченные средства делали их достижения возможными вдвойне.

Сам же заказчик парил и зависал за кортежем Тарцева и подмечал всякие, порой небезынтересные мелочи. Необузданный интерес к женщинам, причем в основном проституткам, был не только слабым местом, но и мог оказаться тем путем, воспользовавшись которым можно было достигнуть результата. Но барышни, на которых выходил «охотник» к сожалению ничем не могли помочь не будучи введенными в курс дела, а этого делать никто и не собирался.

Дом в «Горках – 9», снимаемый этим богатеем, был так же не интересен, как и путь к нему, хотя одно место и понравилось «чистильщику», именно дорога перед самым пересечением МКАД с «Рублевкой». С расположенной неподалеку стоянки можно было сделать выстрел, тем более, что расстояние позволяло: всего-то сто – сто пятьдесят метров. Одна загвоздка – у «Сотого» не было ни одного вида оружия с мощным патроном калибров 12,7 или 14,7 мм. Знакомым «черным копателям» он давно уже заказал противотанковое ружьё любой системы и даже те звонили, но времени подъехать не было. Кучность, конечно, оставляла желать лучшего, но подумав и все взвесив, Алексей все же поехал.

Смоленская губерния, богатая на всякого рода находки времен войны удивила и в этот раз, предоставив на обозрения в одном из сараев отдаленной деревеньки, сразу два ружья на выбор. Одно германского производства завода «Маузер» под патрон 7,92 на 94 и наше родное ПТРД с калибром – монстром 14,5 мм с соответствующей длинной патрона, коих оказалось в тридцать раз больше, чем у немецкого образца – тридцать штук! Внешний вид пяти из них давал приличную гарантию отсутствия осечек.

После первого выпитого стакана было постановлено ехать на пробы, а после второго отстреляться прямо во дворе, что всего для пятерых селян, оставшихся в деревеньке, было привычно, к тому же двое из них были настолько глухи, что вряд ли что-то могли услышать.

Братья поставили три мишени на удалении 10, 30 и 100 метров. Первый выстрел был сделан младшим из них, а соответственно наименее ценным – субординация была соблюдена, второй – старший брат, и лишь потом начал стрелять гость. Приклад был без мягкой подушечки, предусмотренной Дегтяревым при разработке ружья, к тому же отсутствовал дульный тормоз, что не влияло на скорость и «целкость», но делало удар отдачи в плечо сильнее ровно на две трети. Грохот проникал и через опущенные уши шапки-ушанки, а значит если стрелять Алексею придется из тентованного кузова грузовика, то покидать его придется как, глушенному омулю, ничего не слыша – над этим ему и придется подумать. Вставлять же беруши противопоказано, поскольку слышать нужно все происходящее вокруг.

В принципе «стволяка» произвела впечатление, несмотря на свои 26 килограмм живого веса и двухметровую длину, а потому расплатившись и сделав еще пару специфических заказов, «Солдат» отправился разрабатывать новые планы.

Не известным был и уровень бронирования автомобиля, на котором передвигала «бизнесмен», но пробы по стеклу толщиной в 8 сантиметров, и стальной пластине в 20 см, не оставили сомнений в успехе использования ПТРД. А громоздкость калибра давали гарантии и при попадании не только в голову, но и туловище, к тому же плюс летящие осколки и так далее, и это при том, что кучность сама по себе была достаточно приличной для эксгумированного «трупа», которому выпало счастье прожить вторую жизни, снова неся смерть.

Грузовик, из которого предполагалось стрелять, был приобретен без всяких документов и даже без встреч, простым почтовым переводом на поддельный паспорт, а машина забрана в указанном месте, правда завелась не сразу. ГАЗ-66, почти без пробега, с тентованным кузовом, был поставлен на стоянку перед начавшейся стройкой, а потому не вызывал особых вопросов, несмотря на то, что трасса считалась правительственной. Правда, положив руку на сердце, можно констатировать, что скорее это было у съезда на правительственную трассу, которым сами представители правительства никогда не пользовались.

Для Алексея же представлял проблему не сам выстрел, а отход после него, так как все происходящее было буквально, как на ладони! Хотя благодаря шуму стройки, пусть и небольшому, и некоторому отдалению от предполагаемого местонахождения лимузина, а так же всем мерам предосторожности и безопасности всегда соблюдаемыми «Сотым», от подходящей одежды, до выдуманной и подкрепленной фактами легендой, отход упростится, но лишь тем, что удастся выиграть пол минуты – минуту лишнего времени, а вот что дальше? Пешком не уйдешь! А для автомобиля всего три направления: по МКАД, в одну или другую сторону или по самому шоссе в сторону города.

Это был единственный минус, но настолько существенный, что не позволял решиться сразу на акцию именно здесь. Все рекогносцировочные и установочные мероприятия были уже проведены и давали положительные выводы. Алексей дал себе неделю для принятия решения и усиленно искал еще какой-нибудь выход. Итак либо офис на «Щипковском» с аппаратом дистанционного управления и контроля, либо ПТРД, но в отличии от первого варианта с риском при отходе. До этого около месяца «Солдат» просидел у этого здания с австрийской штурмовой винтовкой «Steyr AUG» и был готов несколько раз выстрелить, но постоянно кто-то из охраны мешал. Мало того, больно быстрое прохождение по маршруту от машин к входу и постоянно в окружении телохранителей не оставляло не единого шанса для пули не зацепить кого-то из людей охраны, чего явно не хотелось бы! Грамотная постановка сбережения этого пухлого тела была организована человеком, как оказалось, впоследствии ставшим начальником личной охраны будущего президента РФ, что в принципе и не удивительно. Что ж, на все воля Божья, но выбирать приходится самому человеку! Впрочем, как и отвечать!

… И разные всходы

«И ты Капернаум, до неба вознесшийся, до ада низвергнешься…»

(Евангелие от Матвея гл. 11 ст.23)

Выставленный заведомо за несколько сот метров до места предполагаемого нападения «Санчес», «нес вахту» с одной задачей – предупредить заранее о подъезде кортежа.

Коротенький сигнал на пейджер дал знать Алексею о приближающемся объекте. В этот раз громоздкие «Субурбан» и «Блейзер» шли: первый – чуть с опережением броневика, второй – почти в притык позади, и несколько с боку, третий джип в милицейской окраске болтался в самом начале, но особой роли не играл, поскольку важных и еще более важных персон тут хоть пруд пруди.

«Мерседес-Бенс» темного цвета, тонированный как ночь приближался в своем окружении. Алексей уже, не особенно волновался об отходе, но переживал о местонахождении самой цели, ведь возможности подсмотреть куда именно при отъезде села «мишень», не было, а значит и стрелять, все равно что тыкать пальцем в небо! Какое-то грандиозное предчувствие подсказывало, что делать все равно нужно, но никаких мыслей по точке прицеливания пока не появлялось, кроме виденной ранее. Обычно все заднее сиденье было в распоряжении Тарцева, но где он там зависнет – совершенно не ясно. Будь это просьба Андрея или «Оси», «Солдат» возможно и выстрелил бы наобум, хоть и считал это абсурдом. Но пришедшая сама собой мысль, а, как известно, «ищущий да обрящет», помогла шансам возрасти и всего-то заключалась в векторе приложения траектории выстрела.

Сегодня «Сотый» расположил свой ГАЗ-66 таким образом, что бы выстрел производить не в лоб и не по диагонали, а ровно с боку, перпендикулярно движению автомобиля, при такой постановке совершенно не важно, где именно – справа, слева или в центре, находился искомый персонаж – архиважно было не ошибиться расположением самого сидения в салоне!

На это «чистильщик» «убил» целый день, проторчав на сервисе знакомого, высматривая и вымеряя различные варианты, которые в результате дали таки, безошибочную линию прицеливания. Все упрощала мощность патрона, жаль конечно не удалось достать что-нибудь подобное «Баррету», но и это ружье, пусть и не по бронетранспортеру, но по тучному, кому-то надоевшему человеку, выстрелит и достаточно просто зацепить любую кость, да что кость!.. После прохождения пулей стекла достаточно будет и стального, хаотически вращающегося по воздуху, сердечника, что бы разворотить при попадании пол организма, а еще Алексей никогда не забывал о болевом шоке или, как в данной ситуации, о вряд ли здоровом сердце, да и вообще состоянии сердечнососудистой системы, которые подобного не выдержат.

Итак пересечение двух прямых: пути следования автомобиля и траектория полета пули, должны были совместиться под прямым углом, и именно это было зеленым сигналом к началу выжимания спускового крючка. Могло произойти несколько нежелательных совпадений, основными из которых были пресечение полета пули любым транспортом, встречно ли движущимся или прикрывающим джипом охраны, так же большая скорость движение, за которой неповоротливое оружие не успеет! И еще, что волновало «Сотого» – это непривычность и неотработанность спайки «человек – оружие»: сам спуск жутко жесткий, длинный, с непохожим на остальные в стрелковом оружии (что удивляться – это же маленькая пушка), свободным ходом, а значит сделать выстрел по ходу движения с предупреждением, точно будет архисложно, а еще точнее наверное и пытаться не стоит.

Все что получилось – это сделать пару десятков тренировочных отстрелов, но вряд ли мышцы запомнили, стрелок попытался описать после каждого произведенного выстрела короткими записями ощущения, и после постарался воспроизвести каждую мысленно, но это все виртуальные изыски сознания и вряд ли применимые на практике, хотя ему было интересно, а это в его, ограниченной возможностями развлечений, жизни, тоже не малое удовольствие.

Оставался единственный разумный смысл открывать стрельбу, в случае либо малой скорости движения, либо вообще полной остановки, ждать которую приходилось только в случае пробки. Все вместе давало совсем не большие возможности для выполнения задачи, но пока готовился станок автоматического устройства для стрельбы у Щипковского переулка, а на это должно было уйти, по подсчетам «Санчеса», еще не меньше месяца. Раз так, то не предпринимать ничего за это время вообще было не допустимым просчетом! Поэтому не убудет, по мнению Алексея, от него самого, если эти тридцать дней «Его Величество» проторчит под тентом грузовичка каждое утро с восьми до двенадцати.

Сегодняшнее было, как раз серединой этих трех десятков суток, и за две недели возможности так и не появилось, хотя каждое утро «Солдат» аккуратно провожал глазами кортеж президента «Золотца». Почему, собственно говоря «золотца»? Кто знает, лучше бы звучало «золота». Как бы это не выглядело, ситуации не меняло, а вопрос оставался вопросом.

Уже прошёл тот мандраж непривычности и настороженности, появляющийся на новом месте, и существование, которого обусловлено не знанием происходящего, привычек здесь обитаемого мира и, вообще, спонтанно образовавшихся правил, а они есть везде и всегда. К шумам, передвижению людей и машин «Сотый» привык и перестал напрягаться, поняв их причины и взаимозависимости.

Место перспективного преступления стало постепенно превращаться в рабочую атмосферу, а появления грузовика стало логичным и привычным для обитателей местной стройки.

Водителя, транспортного средства, впрочем, никто никогда так и не заметил, потому как он предпринимал массу предосторожностей именно ради желания остаться невидимкой. Все шорохи и звуки даже через брезент, как и голоса прониклись знакомыми нотками и не заставляли оборачиваться и задумываться.

Предупреждение напарника не подымало кровяного давления, так как, скорее всего, не несло за собой никаких действий и это начинало действовать расслабляюще, с чем нужно было бороться, и он боролся вплоть до сегодняшнего дня. Машины мчались непрестанным потоком и ничего не предвещало хотя бы уменьшение скорости передвижения.

Внезапно, где-то, чуть слева послышался визг резины и звук столкновения металлических частей и разбивающихся стекол.

Моментально насыщенный поток, превратился в застывающую массу, по инерции еще продвигающуюся немного вперед. Появился автопоезд с ожидаемым лимузином и вместе с его видом ожил и жгучий ком в центре подреберья, постепенно опускающийся книзу. Машины не в состоянии были обогнать друг друга и потому джипы набитые охраной, вынужденные оставаться только спереди и сзади, но не с боку, а раз так, то помешать в состоянии были лишь случайно вставшие между стрелком и целью встречные транспортные средства.

До границы сектора обстрела бронированному «Мерседесу» оставалось преодолеть не больше десяти метров.

«Сотый» застыл, стараясь слиться с громоздким ПТРД. Указательный палец нежно поглаживал холодную сталь, чувствующуюся через перчатку. Патрон уже находился «запертым» в патроннике, а приклад, доделанный кустарно, упирался резиной в плечо. Огромной длины прицельная планка, крепящихся на кронштейнах слева от ствола, совмещенных мушки и целика, уперлась в одну точку интересующего стрелка автомобиля и благодаря тяжести оружия, и его устойчивого положения, не могло даже пошелохнуться на цели.

Глаз, взглядом упирающийся в тонированное стекло дорогой иномарки, напрягся настолько, что казалось вот-вот разглядит свое отражение, даже несмотря на дистанцию в 150 метров – детской для любого длинноствольного стрелкового оружия, оборудованного оптикой, но не этого, и все из-за непривычности, хотя уверенность появилась, а значит для того была почва.

Граница для производства выстрела была наконец пересечена и пошел отчет выжима свободного хода, но выстрел не прозвучал – выскочившие из джипов охранники встали по бокам лимузина, по двое с каждой стороны и не столько закрыли своими, в принципе насквозь простреливаемыми, телами, шефа, сколько ориентир прицеливания!

Казалось появившийся шанс с каждым шагом начал мельчать. Уже подумав: «А не выстрелить ли насквозь?!» – Алексей отказался, но все равно продолжал постепенно вести цель, не отрываясь. К сожалению, сектор ведения огня, из-за огромной длины ружья, был небольшой, и заканчивался примерно, через десять-пятнадцать метров. Артериальное давление возросло, и все больше от предполагаемой неудачи – вряд ли такая возможность подвернется еще раз.

Неожиданно причину пробки начали убирать с проезжей части, и высунувшийся через открытое окно водитель впереди едущего джипа, чтобы посмотреть чуть с боку на происходящее, и исходя из увиденного лучше сориентироваться, слегка притормозил, что потребовало сделать идентичное движение и водителя следующего за ним лимузина, на что совершенно не обратили внимание телохранители, следующие по бокам «Мерседеса». Такое их поведение на долю секунды открыло вид на стекло боковой задней двери, которое к тому же оказалось, почему-то, приоткрыто на одну четверть…

…Прозвучавший выстрел не привлек никакого внимания, если бы не вылетевшее толстое бронированное стекло с обратной стороны, как раз смотрящую на лес. Последовало некоторое замешательство, а следом, через две-три секунды раздались оглушительные сирены, пространство вокруг прострелянного лимузина заполнил плотный дым штатной дымовой завесы, и все происходящее стало скрыто от постороннего глаза, правда… уже через несколько минут эфир кричал по всем радиостанциям о покушении на главу «Золотца», при котором он получил ранение, иии… к сожалению о большем массмедия пока сообщить были не в состоянии, ссылаясь на запрет следственных органов…

…Свет был пролит неясного качества двумя фотографиями, скорее всего сделанными каким-то папарацци, и которые облетели многие издания не только Москвы и России, но и зарубежные основные газеты, журналы и новостные программы. Одна запечатлела полного человека, а точнее то, что осталось от него, а именно все, кроме большой головы. В останках угадывался некто, на кого «охотился» «Сотый»… На второй же красовался один из «героев» Великой Отечественной – противотанковое ружье системы Дегтярева, образца 1941 года на фоне ГАЗ-66, с тентованным кузовом, брезент которого был прорезан и прострелян в нескольких местах…

* * *

…За свою жизнь Тарцев повидал многое и из хитрой «устрицы» превратился в большую хищную «акулу», умудряющуюся проплывать там, где других либо вылавливали, либо съедали более мощные хищники. Стезя вела его от мелкого мошенника, через подпольного производителя шмоток при «Союзе», суд, лагерь, где он ходил с красным «косяком»[53] и понял что «касячить» вместо себя нужно заставлять других или, по крайней мере, стараться перекладывать разные рискованные, а возможно и ошибочные предприятия на чужие плечи. А потому был не просто рад, но счастлив, когда жизнь свела его с сильным мира криминального – «Сильвестром», предложившего ему «крышу» из «Медведковских» и познакомившего с «Гриней».

Эти парни брались за любую грязную работу, в то время как сам «Петрович» выступал в виде мецената, то для ветеранов, награжденных медалью «Герой Советского Союза», то детских домов. А став председателем одного из фондов носящего в своем названии аббревиатуру МВД, всячески пытался заработать балы перед министрами – силовиками. Бизнес разрастался, ребята в кожаных куртках не позволяли никому и пикнуть в сторону своего «кормильца», который через пару лет общей деятельности начал пытаться диктовать свои условия, а оставив для общения с этой армадой только одного Андрея Рылева, и вовсе начал зарываться. Правда тормоза все же были, и одним из них как раз и маячил «Ося». Людей по его просьбам валили не задумываясь, даже «Солдат» поработал по его нужде, но когда узнал настоящую причину, понял что лучше бы промазал – ибо защищать свою честь должен сам мужик, а не наемник!

Дошло до того, что «профсоюз» начал убивать устраняя некоторых своих участников, на которых приходилось сваливать вину за промашки президента «Золотца». Алексею было и самому достаточно этих причин, что бы оправдать перед собой убийство этого человека, и тем более весомой причиной была необходимость этого «Сотне».

К этому времени бизнесмен страдал скукой и недостатком эмоций, как почти каждый добившийся практически всего, кроме власти над страной. Его мало что интересовало, кроме молоденьких женщин, реальность времени отталкивалась от его желаний и нужд. Уныние, постоянно навещавшее его от того, что новое, могущее экзальтировать или доставить до того неизведанные удовольствия, все чаще и чаще навещало его и выражалось в отношении к подчиненным и обслуживающему персоналу.

Люди в офисе старались не попадаться на его глаза лишний раз, а время отчетов и подписей грозило, как минимум криком и унижением. Его ближайший помощник Михаил – кафолический священник, не имеющий никакого отношения ни к одной конфессии, заведующий черной кассой, поступавших, с семи огромных рынков Москвы, денег, а по совместительству педофил, балующий себя, в виде десерта, мальчиками возраста младших классов средней школы, предлагал побаловаться его товаром. Но, и надо отдать должное Тарцеву, худосочные тела детей из неблагополучных семей его не только не интересовали, но и увлеченность своего визави вызывала почти отвращение! Хотя не понятно, как таких уродов можно терпеть рядом с собой!

Любые занятия спортом он отвергал, так же как и любой активный отдых – ибо привык к тому, что все должно вращаться вокруг него, причем при его минимальных физических и моральных затратах, и менять этого не собирался…

…Этот день начался с привычного минета, в виде пожелания приятного дня от очередной содержанки, которые как и все остальные барышни надоедали ему через пару-тройку месяцев и получив кругленькую сумму с пятью нулями, машину по желанию и квартиру в центре города не меньше «трешки», скорее всего, в зависимости от виртуозности доставления удовольствия, выдыхали с облегчением – ибо и сами были не в восторге от подобного, пусть и супервыгодного знакомства.

Все как всегда и ничего не предвещало кровавого конца, пришедшего явно раньше предполагаемого, и предполагаемого ли? Медицина поддерживала потенцию, обеспечивая и здоровье, и долголетие, а остальное при таких деньгах не особо то и важно!..

…Случившаяся где-то впереди авария прибавила недовольство к, и так, неважному настроению, лимузин двигался со скоростью черепахи, а ведь ни мэр, ни министр ждать не будут, хотя…, хотя подождут… На переднем сидении застыл, словно не живой начальник охраны и изредка руководил своими вымуштрованными подчиненными, что-то омрачило его лицо, после очередного услышанного сообщения по рации и он потребовал четверым сотрудникам занять места по бокам «Тарцевоза», как он шутливо выражался в узком кругу. Команда была исполнена мигом… Зачем-то «Петровичу» захотелось открыть окно, он бросил водителю:

– Окно открой… – Тяжелое стекло поползло вниз и остановилось на одной четверти, теплый свежий воздух ударил в ноздри вместе со звуком жужжащих по МКАД автомобилей. Что-то потянуло туда… Тарцев переместился ближе к открытой щелке, но мешал низ маячившего пиджака охранника, он было открыл рот, что бы тот исчез, но предваряя эти слова человек, отвечающий за безопасность его тела, учтиво напомнил:

– Андрей Петрович, не рискуйте, почти стоим – та еще цель, да еще окно на распашку… Разгонимся, тогда уж…

– Сколько можно меня учить, да ты мне безопасность должен обеспечить даже если я захочу прямо щас жопой цветочки выйти собирать… Дармоеды!.. – Последнее слово было сказано почти шепотом и не предназначалось для чужих ушей… – не предназначалось, но дошло, что имело в душе будущей тени президента России, соответствующий ответ:

– Да что б тебе эту самую жолу на горшке разорвало!.. – Этому самому мягкому месту на пятой точке суждено было остаться целым и невредимым, а вот…

«Мерседес-Бенс» мягко притормозил, на что совершенно не отреагировали охранники, идущие по его бокам, благодаря чему открылся невзрачный вид вялотекущей вдалеке стройки. Внимание пассажира заднего сидения «броневика» привлекла задняя тентованная часть небольшого грузовичка, как-то не логично стоящего поперек других машин, кабина его была откинута, открывая двигатель для возможности ремонта… Взгляд лениво уперся в небольшое врезное окошко, странно поблескивающее. Расстояние составляло больше ста метров, но ему почему-то явно показалось, что он видит разлетающиеся вдребезги осколки этого стекла… Тент, закрепленный на кузове раздуло, пришедшее ему на ум предположение: «Будто внутри этой штуки, кто-то огромный испортил воздух…» – И это, к сожалению, была его последняя мысль!..

Какая будет у каждого из нас? Дай Бог успеть попросить прощения у Господа… Но у «Петровича» вот так – жил в дерьме и умер думая о нем…

…За секунды до этого, продолжающий ругать в душе своего шефа, начальник службы безопасности, фыркнул в гарнитуру, уходящим от окна подчиненным, но не успел договорить, как услышал гулкий звук мощного выстрела, одновременно боковое зрение отметило большой силы толчок, отбросивший подопечного, сидящего сзади и глядящего поверх открытого, почти на глухо, тонированного стекла. К этому присоединился еще один звук – продираемого через толстое бронированное стекло, летящим с сумасшедшей скоростью, куском железа.

Обернувшись на последний звук, ухватил взглядом, распластавшееся тело в неестественной позе с чем-то безобразно не хватающем в верхней части. Подумалось: голова, остатки которой изменили внутренние обшивку и отделку салона дорогого автомобиля, разлетевшись кусочками пазла, уже не поддающиеся сборке. Какая-то смесь мозгов, кожи, жира, редких волос и еще каких-то вкраплений костей черепа, перемешанных с темно-красно-бурым веществом на стенах и чуть светлее на стеклах.

Здоровенная дыра зияла на противоположном, относительно открытому, окне. Разбегающиеся от его эпицентра нити, по разному окрашенные, дополняли полную картину случившегося.

Гнев и ярость от осознания произошедшего мгновенно переполнили разглядывающего эту картину, и совсем уже добил вид болтающегося на сосудике, почему-то уцелевшего глаза! Рука ударила по тумблеру срабатывания дымовой завесы, тренированное тело напряглось и выбрало направление движения.

Открыв рывком дверь и набрав полные легкие воздуха высокий, крепкий человек, одной рукой выхватывающий табельный ствол, другой руководя тангентой скрытой гарнитуры и ей же показывая направления исходящей опасности, действовал быстро и размеренно. Каждый из его подчиненных знал свои задачи на случай происшедшего. Наблюдающий за сектором, где находился ГАЗ-66, доложил о наиболее вероятном нападении именно из этого грузовика… и – «пошла натяжка».

Не успели вызвать специальную «карету скорой помощи», сообщить по телефонам о случившемся, что бы воспользоваться административным ресурсом, как грузовик был окружен, предварительно обстрелянный издалека, буквально от самого лимузина, и осторожно обследован. Рядом обнаруженный, явно с «бодуна» бомж, ничего внятного сказать не смог, пока во всяком случае. Очевидным оставалось одно – стрелок ушел прикрываясь самой машиной. По его следу, буквально сразу были посланы несколько сотрудников и дана ориентировка на перехват. Путь отхода просматривался, но передвигающегося пешим человека никто не видел, и на звук, из работавших на стройке, выстрела никто внимания не обратил.

Бомж был быстро опрошен, вместе со всеми рабочими, которые что-то случайно могли заметить, да и не может быть, чтобы не заметили, ведь кто-то эту машину пригонял, но все это позже, а сейчас по горячему следу попытка обнаружения снайпера ничего не дала.

Зато какой-то полусумасшедший фотограф, работающий на несколько изданий и случайно оказавшийся невдалеке, пытался сделать несколько фотографий, после рассеивания дыма. Охрана поймав его, засветила пленку и разбила фотокамеру (по всей видимости хитрец смог обвести вокруг пальца бывалых служак, вовремя поменяв кассеты, изображения с которых и разошлись по всему миру, принеся немалую прибыль).

Алексей же через полчаса поворачивал на своем «Форд Краун Виктория», полицейского образца, со МКАД на Алтуфьевское шоссе въезжая в Москву. Взгляду его представился Крестовоздвиженский храм, который любила посещать Милена, где крестилась его дочь, и где служил, запавший в сердце, отец Иоанн. «Солдата» непреодолимо потянуло к этому человеку, но здесь ли он?

Вопрос, интересовавший постольку – поскольку, пока он покупал продукты домой, уже по выходу из универсама, приобрел неотложную необходимость, что заставило прямо сейчас пешком дойти до ворот двора храма, а дальше как Господь положит.

Провидению угодно

«Добрый человек из доброго сокровища сердца своего выносит доброе, а злой человек из злого сокровища сердца своего выносит злое, ибо от избытка сердца говорят уста его».

(Евангелие от Луки гл.6; ст.45)

Протоиерей Иоанн, недавно закончивший утренний молебен, испивший с дьяком чайку с черешневым варением, имел впереди чуть больше часа свободного времени. Назначенная встреча с одним из ктиторов[54] отложилась и батюшка выйдя на крыльцо, не смог удержаться от соблазна хотя бы десять минут понежиться на мягком весеннем солнышке.

Вдалеке вдоль парка, прямо к церкви шел мужчина, как ему показалось, чем-то напоминающий гражданского мужа его погибшей прихожанки, которой он в свое время согласился стать духовником. Ее постигла страшная, по мирским меркам, смерть, но он молился за нее и был уверен, что ее сегодняшней участи позавидовали бы (а точнее сказать – порадовались) многие молитвенники земли русской.

Было видно по твердой походке и легкому шагу, что человек полон сил, но по его торопливости, причиной которой была явно не спешка, а скорее духовное состояние, в душе его спокойствия не было. Чем больше сокращалось между ними расстояние, тем яснее становилось, что именно в этот момент они нужны друг другу…, и Провидению была угодна их встреча, ведь прошло почти два года, как они виделись и оба изредка вспоминали друг о друге.

Отец Иоанн прогладил сверху вниз редкую бородку, собственно говоря несколько десятков волосинок на подбородке и положив правую ладонь на наперсный крест, прочитал про себя молитовку «Царю Небесный Утешителю», как делал по обыкновению перед каждым благим делом, а других старался и не совершать.

Разумеется, шагающим был Алексей, застреливший два часа с небольшим назад господина Тарцева, о чем кричали и телевидение, и радио. Он забыл, как обращаться к священнослужителю и подойдя, запросто произнес:

– Здравствуйте, ааа я, собственно говоря, именно вас и искал…

– А я специально вас встречать и вышел…

– В смысле?

– Дааа… бывает так, делаешь и знаешь, что зачем то, но причины почему именно так и не подозреваешь…, дааа…, раб Божий Алексий…, кажется? Кстати, обращайтесь ко мне как хотите: батюшка, отче…

– Хорошая у вас память.

– Да как раз не совсем…, я знаете ли, по греческому переводу да и по аналогиям больше запоминаю. Мы вот с вами последний раз в аккурат после трагедии виделись… – супругу вашу… дааа… отпевали… иии хоронили… Царствия ей Небесного…

– Да не совсем супруга, по православному то не успели мы…

– Господь – Всевидец… все управит…, дааа…, так вместо венчания, значит, отпевали… тогда глаза мне ваши…, показалось их тьма застила – редко такие увидишь, с таким взглядом либо в петлю… и нет души, либо всю жизнь борются со своей печалью… Дааа… Ну так, и все борются…

– Ну а сейчас, что же с моим взглядом?

– Не знаю, пелены той, вроде, нет…, впрочем как и спокойствия в душе… Что это вас так к храму подтолкнуло то?

– Да я… и сам, как-то не знаю что… Кажется и не к храму…, вот все о вас думал… таккк иии к вам наверное…

– У Милены на могиле давно ли были? Никак я вас там не застану…

– Был…

– Ну так, что ж не ходите…

– Да не в том дело…, я просто не бываю в день… ну, в день, когда что-то произошло, то есть в дату… – на следующий день или через день…, судя по следам… значит это вы бываете, а я уж думал тетушка ее. Так ведь дочь свою… и не нашел… Вот так вот…

– Значит не время, значит вы не готовы к этому, или… кто знает, что Провидению угодно! Но вы кажется не из тех, кто в уныние впадает… «Будьте яко дети…»…

– Да-да, помню на надгробной плите… – сам же и писал…

– Алексей, а вы так непокаянным без исповеди и ходите по грешной нашей землице то?

– Исповедь…, ннн-дааа…, не знаю даже, о чем сожалеть, по идее о всем, но если о всем, то неправда это! Ия, Ванечка, Милена – ведь с ними…, ааа!!!.. Знаете, недавно поймал себя на мысли, что не вижу четкой грани между злом и добром, а часто и вообще кажется, что они местами перепутаны… Уж и выбор то делаю… – в общем делаю, что должен, а уж потом задумываюсь, а может уже и не задумываюсь…

– Вы хотя бы вопрос себе этот задаете…, не знаю уж какой вы там выбор делаете, а толькооо… отвечу вам пожалуй чужими словами: «Провидение не хочет зла, которое совершает человек, злоупотребляя данной ему свободой. Оно сделало его свободным не для того, чтобы он делал зло, но чтобы он, по свободному избранию, делал добро» (Эмиль Руссо. – примечание автора) – уж и не помню, где вычитал, а вот в память врезалось… – Повисла несколько неудобная тишина, ведь «Солдат» имел столько слов, чтобы высказать, и чтобы получить ответы, чтобы излить душу в конце-концов! Эта тяга была обусловлена не сегодняшним происшедшим событием, а давно накопившимся, набухшим как чирей и сегодня разорвавшимся, но… образовавшийся гной, мучавший душу, так и остался внутри – видно, как сказал батюшка – время еще не пришло. Посмотрев исподтишка и встретив теплый, прозрачный, до бездонных глубин добра, взгляд, излучающий океан света горящего в душе священника, Алексей сам не ожидая того, произнес:

– А как, отче, быть человеку, если его работа – смерть?… – Священник, словно ожидая этого вопроса и будто понимая все происходящее в душе «Сотого», без задержки, совсем не задумавшись и не меняя выражения лица, если только предваряя еле слышно простонав, произнес:

– Убивают все… – Здесь голос стал густ и низок, а слова тягучие и тяжелые, Алексей чуть осекся и зачем то вставил:

– Да, я помню – вы говорили в прошлый раз, но это не успокаивает… иии ничего не объясняет… – Впрочем отец Иоанн продолжал, будто не замечая:

– Я, может быть, не точно высказался илиии не досказал. Это смертельный грех, и ужаснейшее преступление и пред Богом, и перед законом, и перед человечеством…, я уж о родственниках не смею говорить! Но нет ни одного из содеянных грехов, которые Господь не прощает…, и смертельно ошибается кто этого не понимает! Это не значит, что то место, где было прикреплено к душе прощенное через раскаяние преступление, не будет болеть, так как кровоточит маленькая, но ранка. Говоря же…, что все убивают, я имел в виду, что все перед Богом равны, и что разные грехи их в очах Господа и одинаково мерзки!..

– «Одинаково равны»?…

– Именно…, именно! Он одинаково милостив к каждому из нас, правда больше радуется, если так можно сказать, «вернувшейся овце» – во сто крат драгоценнее душа потерянная и вновь обретенная!!!.. Дааа… что-то я не о том… Ах да. Если смерть – есть работа… Яяя не совсем понимаю…

– Скажем… – убийца… – Протоиерей Иоанн поднял глаза, посмотрел на лицо Алексея, на его же появилось выражение неописуемой боли… Глубокий вдох и долгий выдох сопровождали тишину, окончившуюся смиренным вопросом:

– Алексей, у вас есть духовник?…

– Нет, отче… Да и зачем он мне, что он сможет подсказать, если я и сотой части рассказать не могу – ни имею право… Я батюшка…, я кажется все потерял…, даже смысл жизни, зачем живу и то понять не могу! С одной стороны вроде бы нужное, и кажется…, да только все кажется – правое дело делаю, а с другой…, а с другой угольки на заднице ощущаю из «геенны огненной». И ведь ясно понимаю – не может этого со мной быть, но есть!!!..

– Сын мой, никто сам по себе ни спастись, ни даже дорогу найти, не может. Тысячи искуснейших соблазнителей по указке князя мира сего – сатаны, занимающихся тысячи лет губительством душ наших, имеют только одну цель – погубить, а ведь слабейший из них землю нашу ноготком перевернуть может, да Господь не позволит!.. Но не в этом дело. Таким, как вы неподъемна тяжесть принятия решения, я не имею в виду мирские вопросы, ну хотя бы возьмите границу добра и зла, хотя это вообще сложнейшая тема и единственные направляющие тому – Евангелие и совесть, но первое мало кто читал, а прочтя вряд ли понял, а голос второго сам человек редко слышит, именно этому научиться самому почти невозможно, а если вдруг появилась уверенность в этом, то уверяю вас – она от дьявола – ибо базируется на гордыне!

– Пока не пойму…

– Я же вам предлагаю разделить эту тяжесть, и по силам своим попытаться помочь увидеть, что Господь гораздо ближе, чем представляет человек…

– Слышал… «Внутри каждого из нас»…

– А вот это гораздо дальше, чем вам кажется… – Отче взял небольшую книжицу, покоящуюся у него на коленях, открыл, на заложенном одной из закладок месте, и перекрестившись, прочитал в слух с выражением наставления самому себе:

– «Когда советуют тебе искать Бога в собственном твоем сердце, тогда советуют искать Его как бы за пределами стран, самых отдаленных и не известных; ибо может ли быть что-либо отдаленнее и безвестнее для большей части осуетившихся и рассеянных людей, как глубина их собственного сердца? Знают ли они, что такое войти и углубиться в самих себя? Решались ли они когда-нибудь вступить на сей путь? Могут ли они даже представить в своем уме, что это за внутреннее святилище, что это за непроницаемая глубина души, где Бог требует поклоняться Ему духом и истиною? Сии люди всегда живут вне самих себя, в предметах своего честолюбия или своих забавах», – вот так сын мой, все гораздо сложнее и внутри каждого из нас свой микрокосмос, такой же бесконечный, как и макрокосмос. Нет, положительно, в одиночку и задумываться даже не стоит, хотя в любом случае начинать нужно…

– И чего это стоит?

– Простите, Алексей, я кажется недораслышал…

– Это вы меня простите, так брякнул на автомате – просто не понимаю как это все происходит…

– Сначала, подготовка и понимание сути «исповеди» – прощения нет без покаяния, затем «причастие»…, ааа дошло, наконец то, вот вы о чем. Ееесть у меня меркантильные соображения…, иии заключаются они в спасении хотя бы одной души человеческой – в этом спасение и моей грешной!

– А что, и у вас духовник есть?

– А нам без этого вообще никак, я даже шага без него ступить не могу, но это так… И у него свой духовник, и даже у Патриарха, и у духовника Патриарха. Мало того и ответственность за духовное чадо и духовник тоже делят перед Господом, но это уже… не о том.

– Дааа, батюшка, и я кажется слеп…, и через мои личины никто ничего не разглядит…

– Вижу я, в вас много хорошего и душа ваша чистая, но вот обросла ужасом и гноем содеянного. Там, глубоко, вы по сути ребенок, от того и беспомощны, а Господь рядом, даже десницу Свою вам в ладонь вложил – сожмите и не отпускайте… Вот вам мой номер телефона, как почувствуете, что готовы…, только не тяните…, ведь «В чем найдет нас Господь, в том и судить будет…». Спаси вас Бог!.. – На том им пришлось расстаться – за священником пришла служка и он вынужден был оставить «Солдата» не только в раздумье, но и в совершенном непонимании произошедшего, пока полном, но на то и время, и душевные муки, и загадочные планы Провидения Господнего…

…Поразительно, ведь «Сотый» открытым текстом выпалил о себе то, что не говорил никому и никогда, а этот отче и ухом не повел, словно действительно, по его словам «каждый убивает» и это чуть ли не норма. Над этим ему еще предстояло думать и многое понять, но это много после, а разговор этот не только заронил искорку в душу убийце, но и соединил этих людей на всю оставшуюся жизнь, правда ни один, ни второй об этом даже не подразумевают, но явно к этому стремятся.

Дойдя до машины в задумчивости, и уже проезжая мимо поста ГАИ, Алексей начал осознавать, что в сказанном протоиереем был заложен ключ от двери в тупике, в который он упёрся. Но если бы все было так просто! Сегодня, кажущийся, найденный выход, завтра представлялся утопией, а послезавтра и вовсе мог забыться. Снова и снова прокручивая услышанное у церкви и накладывая на заданные вопросы, «Солдат» заметил еще одну особенность, ответы батюшки сутью своей не всегда совпадали с вопрошаемым, но что было интересным – ложились как в «десятку» на мысли, крутившиеся тогда в голове! Как это получалось у священника – неизвестно.

«Форд» плавно плывя в сторону Вешек, приближал его к дому, куда он поселил того самого «найденыша». Надо сказать, что девушка все больше привлекала одинокое сердце, а своей смиренностью и ненавязчивостью прямо таки притягивала его неуспокоенную душу. Может в связи с этим, этот коттедж его «погибшей семьи» становился все больше дворцом тишины и благодати, где отступали все мучащие мысли и, начинающие становиться навязчивыми, идеи. Здесь он переставал думать о смерти, а вне этих стен она окружала его словно сеть, но странным образом, не своими ячейками, а лишь узелками, соединяющими нити.

Он мог пройти сквозь них, но судьба складывалась так, что «Солдату» казалось, будто это он опутывает этой сетью тех, за кем охотится, на деле, просто уже не в состоянии выпутаться из нее сам. Об этом и кричали слова произнесенные отцом Иоанном, хотя Алексей и не спрашивал, но прозорливец, напутствуемый Богом, в Которого, и Которому верил безоглядно, то есть по детски и не задумываясь, отвечал не на слышимое, но на требуемое его душе, причем зная наверняка, что смысл со временем дойдет и возымеет нужное влияние, принеся не просто покаяние, но и его плод.

Покаяние, то есть очищение и признание – вот над чем начал задумываться тот, кто считал себя самого чистильщиком не душ, но гниющей материи человеческого общества, к которой причислял и себя, правда не виня за это никого…

…Но легко было задуматься, сложнее понять, и почти не возможно объяснить и доказать самому себе необходимость подобного. Воистину, уже сейчас, по прошествии всего – то получаса «чистильщик» понял, что не в состоянии обойтись без духовника, но не ради спасения души своей, о чем постоянно говорил батюшка – это было не понятно, хотя он точно знал – после смерти однозначно есть какое-то существование и этим миром ничего не заканчивается, но начинается. Дальше мысли его не шли, не имея рациональности и приложимости…

…Уже выкладывая продукты под улыбку очаровательного, спасенного им создания, он, пытаясь ответить своей, немного искусственной, поймал себя на мысли, что совсем перестал понимать слова батюшки о его собственных, Алексея, чистой душе и добром нраве, как бы находящихся в окружении нечисти – это через чур сложно и снова требует объяснений, и он обязательно их получит, что бы это ему не стоило.

Протянув Весне небольшую прозрачную коробочку конфет «Фереро» в золотистых обертках, Алексей спросил:

– Скажи пожалуйста – какой я?… – Положив коробочку на бедра и облокотившись локотками о колени, а подбородком на ладони, девушка, подняв носочки и опираясь пятками о пол, совсем не задумываясь, произнесла:

– Хорооооший…

– Хороший?!

– Нууу… добрый, заботливый и какой-то, не посовременному, благородный…

– Ты говорила, что видела, чем именно я был занят в том подвале…, иии теперь ты говоришь, что такой человек добрый, хороший и благородный?…

– Я не говорю… – я знаю, а если не веришь в мою искренность, то и не спрашивай… Ты можешь – тебе все можно.

– Вот это… он мне и сказал…

– Кто и что?

– Да человек… один… очень хороший… – спаситель душ…, так сказать…

– Ууу… здорово, да ты не сомневайся, мы же женщины интуицией руководствуемся, и если не пытаемся думать, как вы – необтесанные мужланы, то никогда не ошибаемся… – шутка… А хочешь, я сварю кофе, как раз к этим «Фе-фе»?!.. – Что, что, а этот напиток она умела делать в совершенстве, и даже попросила где-нибудь найти плиточку с песком.

Аромат приготовленного кофе, из только поджаренных и перемолотых зерен, вытолкнул все мысли, по обыкновению сразу замещённые теплом, созданного девушкой, уюта и спокойствия, царящих вокруг нее…

* * *

В момент, когда «Сотый» выходил из машины «Чипа», который недалеко от «Рублевки» ждал и подобрал его на отходе, сразу после выстрела, майор Мартын Силуянов выезжал с Петровки 38, получив указание явиться на место преступления и попытаться хоть что-то сделать по «горячим следам». Прибыв на шоссе, первое что бросилось в глаза – это высокая, ставшая за несколько лет и необъятной, фигура генерала Лицепухова Семена Яковлевича – отца, погибшего в «неравной схватке» с бандитами «Петруши» (но это кому как), и шустро маячившего вокруг него Верхояйцева Петра Даниловича, ставшего не только звездами богаче, но и пузом плечистее, и ягодицами гламурнее.

Бывшие сослуживцы заметив друг друга издалека, незамедлительно направились в сторону обеспечивающую быстрейшую встречу, что было не легко, так как мешала не только траса забитая «вкопанными» в землю машинами, но и маячившие, между всем этим, люди, создававшие нечто похожее на муравейник, где правда не было не распределенных обязанностей, не направлений работы, а хаос безграничный и беспорядочный.

Пожав руки, знакомцы закурили: Данилыч «Давидовлайт», а Мартын – «Яву», к которой привык, и которая не сильно то била по бюджету семьи, ждавшей прибавления уже пятым ребенком, и это-то в трехкомнатной квартире, где проживали и теща, и тесть и в придачу часто наведывались другие родственники жены, приезжающие с Украины. Несмотря на ужатость в метраже и постоянную занятость уборной, майору нравились и дружность, и какая-то сплоченность. Все казалось уютным, а привычность и солидарность, скорее от безвыходности, чем от толерантности, заставляли вариться в этом, уже перезревшем соке, и думать, что лучшее может быть вряд ли. Мартын никогда не просил для себя, но данное супруге слово подталкивало на непривычное, и начать он захотел со старого знакомого, предполагая им же и закончить:

– Здорово, Данилыч, ты прямо таки, как гриб на теплом дождичке – что не год, то звездочка…

– Так и работы, сам знаешь… Петр Яковлевич ждать не любит, ему все прям с пылу с жару… Слышь, Мартын, что там с этим рестораном, где «Петруша» то наш геройски погиб, а то ведь мы обещали…

– Не обещали, а обещал, и между прочем, ты… ааа с кабаком эээнтим полный анус…

– В каком смысле?

– В геометрическом – дырка от бублика. Ты вот, друг мой, лучше скажи, очередь моя на квартирку как – вроде бы год назад первым был, а сейчас? Нас ведь, еще пару лет иии… дюжина уже жить на 53 малогабаритных метрах будет…

– Да не беспокойся ты так, сказал, сделаю, значит сделаю…

– Верхояйцев… в очереди я кааакой?!

– Нормальный…

– Я тебя прямо сейчас и прямо здесь ударю, ты мои методы знаешь…

– Двадцать шестой ты, двадцать шееестооой!!!

– Что-то мне твоя арифметика не нравится, пойдука я к генералу…

– Я щас сам схожу – напомню. Ты давай… Это… – делом занимайся… – Дел действительно было невпроворот, а произошедшее напрямую интересовало Мартына – ибо он был уверен, что здесь приложил руку тот же, что и в ресторане и еще кое-где, «чистильщик», как он его называл, а значит он еще жив и даже очень активен.

Силуянов тоже стал охотником, и поиск этого человека стал делом всей его жизни. Но не понятно как, он всегда избегал всех ловушек и даже умудрялся обходить их издалека. Такой продумывает все начиная с горизонта, а не с первого шага, и, возможно, даже знает о нем, майоре Мартыне Силуянове и о том, что тот стал его хобби.

Пока муровец ехал сюда, его одолевали следующие мысли, впрочем снова ничего не дающие – ничего нового, но лишь подбивающие уже имеющееся: «Нигде и никогда не повторяясь, этот спец имеет только одну очевидную привязанность – калибр 5,6 мм. На кого он работает – остается не понятным. Все слухи и проведенные мною и ребятами, в том числе и из параллельных ведомств, допросы разных всяких бандюшков тоже ничего не дали. И это странно, ведь скажем о Солонике только ленивый был не осведомлен…, а кстати, как этот Саратов умудрился выйти, пусть и уже на труп «Валерьяна» в Греции, мало того эти кассеты прямо с виллы, и фотографии, ведь Солоник на них еще жив, пока… был жив…, и девушка тоооже? А квартира эта в Риме, о которой якобы… – да нет, тут не без случайностей…, или наоборот… да-да, скорее здесь прослеживается четкая закономерность. Эх, побольше бы об этом информации, но кто-то ее дозирует, и свести все в одну точку не получается!

А про этого «чистильщика» – то как о мужчине, то как о женщине говорят, возраст от… и до…, единственно что точно, и на этом сходятся все – он бывший военный… иии-ллл-и из тех бывших военных, которые «бывшими» никогда не становятся!

И еще… Большую часть сложнейших и опаснейших операций по устранению всяких там авторитетов иии… надо записать на его счет, таким образом появится круг интересов людей, на которых он работает, но что-то подсказывает, что картины, даже примерной не выйдет, хотя он явно не наемник, слишком бережно относится к посторонним, правда и здесь бывают оплошности…» – мысли эти оборвались, как раз на подъезде к шоссе и продолжатся только после рекогносцировки места и полного сбора информации, хотя все уже затоптано и замацано!

Не исповедимы пути господни

«Что ищите, то и обрящете»

(из тюремных дневников автора)

Верхояйцев подошел к генералу и доложил о приезде Силуянова со спецами и кримгруппой, первые оцепили достаточно большой участок вокруг грузовика, лимузин почти сразу увезли на территорию Аносовского сердечнососудистого центра…, и осталось через пятнадцатьдвадцать минут узнать первые выводы и может быть оповестить общественность, на что Семен Яковлевич недовольным голосом буркнул:

– Ты что Верхояйцев, грибов тухлых объелся что ли? Уже вся страна знает кого завалили! Ты мне лучше скажи…, что там у этого…, Силуянова с гибелью моего сына… – что-то прояснилось… Поймаю сссуку…, вот этими руками мучить буду, пока буду жив, буду мучить… Че молчишь?!

– Так вы ж говорите… – нет у него ничего, да и дело вроде бы у него забрали иии…

– Ну так и узнай куда передали… Дааармоедыыы – ииидиоты… Ладно, Петь, не серчай, не хорошо мне чегото, и предчувствие какое-то. Поехали уже…, фляжечка то с собой?… – Разумеется об улучшении квартирных условий семьи Силуянова не было сказано ни слова – это вопрос решит, случайно узнавший, министр и то, кажется, больше ради имиджхода, но в этом случае, какая разница в чем причина, пусть даже и исключительная.

Мартын стоял, медленно покачиваясь, словно на ветру, что создавало с его высоким ростом и просто дикой худобой, впечатление взаимозависимости дующего и им колышимого. Смотрел он с интересом на такой же длиннющий как он, вплоть до сантиметра – ровно два метра, ноль, ноль…, как и его рост, только отработавший ствол.

«Нужно будет посмотреть, если это возможно конечно, у вояк, где этот номер, выбитый на железе, участвовал в боях – кто знает может и стрельнет. Дальше попытаться найти «копателей»[55] – маловероятно, нооо «только идущий осилит дорогу»! – мысли его всегда текли, как бы сами по себе. Он проходил мимо чего-то, замечая предмет или нюанс, разум включался сам по себе. Доработав прежнее, переходил на следующее, раскладывая выводы по полочкам…, аккуратно архивируя и запоминая.

Рядом стоял зам. командира СОБР (ныне ОМСМ) Паша Крышников, вот будто бы ему майор и высказывал вслух, что думал про себя:

– И хватило же ума приспособить эту штуку… – бред все:… стечение обстоятельств…, открытое окно в лимузине, какая-то ааавария… Мы конечно все проверим, всех опросим…, но по мне все расчитано! Всё! Твооою мать, какой молодец!..

– Не то слово Мартын Силыч, не то слово…

– Что ты говоришь?

– Да соглашаюсь с тобой – красавец парень, гнет на холодную, а главное… – молодец короче!

– И ты так думаешь, Паш?

– Да чо думать то – все учел, точку нашел, дальше подбор оружия – и его решил, отход слабоват…

– Ты сам то случаем этим вот не промышляешь, а то может и ловим…, а он… опаанаа – рядом…

– Да может и промышлял бы, да времени нет, мои может и чудят, так если копейки платят, то и подзаработать не грех…

– Не чего сказать – хааа-рош! Смотри, другому кому не брякни.

– Да пошли они…, а сам-то чего думаешь про этого стрелка?… – Сзади подкрались несколько человек, явно журналистов. Наиболее ретивой оказалась девушка лет двадцати, она и ввязалась в разговор:

– Господа, если позволите, «Второй канал»…, Ксения Золотина… Действительно…, а есть ли у следствия, что-нибудь открывающее глаза на случившееся, ведь насколько я понимаю, преступление уникальное?

– Увы, сказать сейчас нам совершенно нечего, сами все понимаете…

– Ну может какие-нибудь предположения, может собственные догадки, возможно же иметь свое мнение о стрелявшем, может по вашему мнению это уже ни первый раз, а может это вообще… – Силуянов раздраженно повернулся к говорившей с уже готовой неприятной фразой, но от чего-то осекся…

На него смотрели огромные небесно-голубые глаза, с еле заметными ярко желтыми, буквально золотыми, прожилками… Он успел открыть рот, но так и остался. Осекшись, Мартын не мог отвести своего взгляда от ангельского создания парящего рядом с ним.

Он автоматически облизнул губы, и совсем не выдерживая такого натиска проникновенно-чистых глаз, начал опускать свои, причем вместе с головой…, и от вновь увиденного опять не смог отвести своего взора… Несмотря еще на не полностью прогревшийся воздух, он увидел коротенькое коктельное платьице в желтых тонах, край которого был…, он был! и лишь частично прикрывал кружева телесного цвета чулочков в мелкую клеточку и стройные ножки с красивыми коленками, поддерживающие, притягивающие внимание своей формой и пропорциональностью, бедра.

Майор сглотнул высохшую слюну…, и не в силах остановиться, продолжил. Задержавшись на бедрах, он поймал себя на непривычной мысли о этих стройных ножках на своей талии, а ее талию в своих руках… Вернулся к груди, частично выглядывающей в разрезе и обрамленной не только краем, но и узорчиками выглядывавшего лифа, ровно настолько, чтобы хотелось заглянут дальше. Взгляд милиционера заблестел, в уголках губ появилась еле заметная улыбка мартовского кота, та самая, живущая «сама по себе». Когда он увидел и осознал высоту каблуков – 13–14 сантиметров, брови поползли вверх, толкая к темечку коротко стриженный бобрик его прически.

Мартын понял, что подобного никогда не видел, хотя по роду службы навидался всякого. В девушке было все от скрытой слабости, неиспорченности и глубокого понимания своего достоинства, до очарования и, вместе с тем, предупреждения – «Не лезь!». Прямые черные длинные волосы обрамляли лицо не банально стандартной красоты, а той редкой, обладательницы которой остаются очень привлекательными в любом возрасте, имея не только обворожительность, какой-то присущей лишь ей изюминки, но чем-то светящимся изнутри, проникновенным и обожаемым с первого взгляда…

При втором взгляде стало понятно, что внешнее не очень соответствует внутреннему, и всего лишь выражение удивительного характера, своими чертами не имеющего ничего общего с легким поведением.

Хорошо поставленная речь, умело используемые интонации сливались не с лестью, ложью или желанием обманом, запутыванием и шантажом выудить любую информацию, имеющую смысл сенсации, но с четкими акцентами услышать желаемое.

Очень красивой формы губы, умели улыбаться разными улыбками – и очаровывали, и призывали, и отталкивали… – каждому свое. Тембр голоса, мимика вызывали желание не заканчивать разговор, но слышать…, слышать и слушать. Под влияние этого голоса подпадали и мужчины, и женщины, и как следствие обычно рассказывая необходимое, как правило, без грустных и печальных последствий для себя.

Эта девушка не могла быть подлой, нечестной, на все способной вплоть до унижения. Хорошо воспитанная, уже умудренная наблюдательностью, опытом общения и прекрасно разбирающаяся в людях, обладала способностью раз пообщавшись остаться в памяти навсегда. К ней тянулись, ее общества искали, были благодарны, желали помочь, ничего не прося взамен…, хотя всякие стремления имели место, но никогда не оправдывались, обманываясь надеждой.

Редкая преданность её души и закрытость сердца для похоти, сопровождались всегда готовностью прийти на помощь – вот ее настоящее, но раскрывающееся не сразу, и далеко не каждому…

…Мартын еще раньше обратил на нее внимание, в момент когда вся съемочная группа пыталась пробиться через выставленный кордон… Впрочем кроме нее он никого и не заметил… Удивившись грациозности лани на таких огромных каблуках и красоте виртуозной походки, он еще тогда подумал о невозможности существования таких существ, парящих, жизнерадостных, бесконечно энергичных, сильных и обаятельных, несущих счастье единицам, правда лишь тогда, когда эти единицы понимают, что рядом с ними ангел… Эти единицы, могут быть и одним единственным, любящим и любимым, где все зависит именно от него…

Силуянов заметил, что его задумчивость в созерцательности несколько затянулась, поднял глаза, встретив понимающую и прощающую улыбку, обдавшую его очарованием. Мартын, постаравшись собраться с мыслями, вдруг оказался готовым рассказать о сокровенных мыслях…, мыслях, зацепивших своей необычностью и прозорливостью многих, и в первую очередь, как не странно, именно саму Ксению. Но поймет она это не скоро – у Господа ведь все промыслительно…

Немного прокашлявшись, подавляя в себе нервозность, майор поначалу немного сбиваясь, начал:

– Все мы можем, но ничего не имеем…, хотя по поводу этого человека, кое что скажу…

– Ты чо Мартын, зачем тебе это?!.. – Паша, тоже попал под очарование необычной брюнетки, и говорил это именно для обращения хоть какого-то внимания с ее стороны на себя, а не ради предупреждения друга.

– А ты тоже, Паш послушай. Я хочу, что бы он – этот человек, слышал и знал, что я о нем думаю… Давайте, налаживайте свою аппаратуру. А вам девушка вот что скажу…

– Надеюсь, об этом киллере?!

– «Киллер», в нашем сегодняшнем понимании, насколько я смог понять, это не одно и тоже, что наемный убийца, хотя и есть дословный перевод… Есть среди них…, вот, скажем, вот этот, что выбрал для задачи, поставленной перед ним… вот такую вот базуку… Я лично и подходить к ней побоялся бы… Это его работа…, ооон сделал это не из злости, и даже не ради наживы или славы. Подобные ему «забирают» только необходимый минимум, словно хирург, вырезающий сначала злокачественную опухоль, а потом метастазы, стараясь при этом не трогать здоровые ткани, но… – Несколько задумавшись, и непроизвольно состроив гримасу словно от пронзившей его резкой боли, Силуянов, уже немного оправившись от произведённого впечатления девушкой, продолжил:

– … бывают и врачебные ошибки… Понимаешь… Он ведь даже не берет у убитых им ни золото, ни бриллианты, ни деньги, хотя очень часто мог бы…

– И почему же, ведь в конечном итоге все, все из-за денег?!

– Потому, что уже взял самое дорогое – жизнь. Конкретно у этого человека есть своя и философия и этика, и кстати, не факт, что наши с вами лучше, справедливее или правильнее…

– Как это, ведь как не крути, судя по тому, что и как профессионально он делает – он элита преступного мира!

– Нет-нет, он не относит себя к преступному миру, по крайней мере, как мы это с вами себе это представляем… – это исключение, порожденное самой государственной системой, давшей сбой…, нооо этот человек не болезнь, оннн неее то, что бы неее вписывается ни в одни симптомы… – ооон…, что ли, вообще их не имеет! Он рожден для некоего движения к жизни – именно так!.. Иии его цели всегда благородны, но стоит такого человека поставить в жесткие рамки выживания в беспределе, где, не дай Бог, пострадает кто-то из его близких…, и «чистильщик» начинает добиваться своего методами, продиктованными самой системой, в оборот которой он и попал!

– Вы что ж хотите сказать, что… эти вот убийцы все такие, и им нужно потакать и рукоплескать…

– Нет, конечно, ни то и не другое… Я вообще о другом, и именно, конкретно, о человеке…, стрелявшим сегодня вот из того монстра… И поверьте…, если получится выйти на его след, и остановить…, между прочем, именно «если получится», и именно стечением обстоятельств… Знаете, что-нибудь такое, чего не бывает у других, так сказать, чему оставляют один процент и мало в этот один процент верят…, ну…, что так может произойти… Так вот, если мне удастся поймать, я не оставлю ему ни одного шанса уйти от суда, и от заслуженного им наказания…, хотяяя у него всегда останется этот один процент!.. Всегда…

– Значит вы полагаете что это не «киллер», а «чистильщик» – что-то попахивает происками разных специальных структур или «спешл форс», или какой-нибудь «Белой стрелой», о которой все заявляют, но все отказываются. А может каким-то фантазерством…

– Может и так, но «поле» он нам неплохо «подчистил».

– Может месть?

– Такие как он не мстят – не умеют, но решив наказать, обязательно накажут, между прочем, более чем уверен, что нуждающемуся в защите человеку, он из нас троих: вас, меня и его, первым руку помощи протянет именно тот, о ком мы сейчас рассуждаем… вот так вот… – Последние слова произвели впечатления на Алексея смотревшего телевизор и случайно переключившего на одну из профильных программ. В другом кресле, сидящая Весна, смотрела не на экран, а на затуманенный взгляд «Солдата» – она никогда не видела такого у своего спасителя, но это совершенно не позволило ей провести параллель между этим человеком и тем, о котором говорил милиционер.

Задумчиво встав и взяв пульт, «Сотый» выключил телевизор и сказал, словно обращаясь к Силуянову:

– Может быть, может быть… По крайней мере я теперь это знаю…

«Пророк»

«…Устами младенцев глаголет истина…»

Раннее утро, настолько раннее, что только начали просыпаться птицы и другие…, если конечно поздней осенью, вообще есть хоть одно существо, кроме рыбаков, охотников и монахов, желающих предварить восход солнца за несколько часов своим появлением на улице.

«Солдат» поставил свой минивен, бывший на этот период рабочей машиной, невдалеке от дома, в котором его интересовал только один подъезд, а именно первый. Мужчину, которого он ждал, был когда-то «близким» покойного «Усатого» и принимал очень активное участие не только в шантаже Алексея, якобы, утерянным им оружием – это еще куда ни шло, за подобное не наказывают, но в трагедии, следствием которой стала гибель его семьи.

Сейчас «Кабан», ставший предпринимателем средней руки, и получавший в общем-то неплохой доход с двух магазинчиков, директоров которых: одного «прикопал» в забытой всеми лесополосе, а второго запугал настолько, что молодой человек отдал все, лишь бы про него забыли, что, как сами понимаете, от сегодняшнего отличается не многим, правда лесополоса может выгодно смотреться по сравнению с тюрьмой, а запугивание, в принципе другое, по сравнению с тем же арестом.

Современные гангстеры – это вам не доморощенные щеглы без административного ресурса, официальных статуса и оружия. Это «ого-го», на которое даже посматривать становится не безопасно!

Так вот, этот кабан, был размеров неприлично больших и одной из его определяющих повадок была уверенность в том, что доброта – есть слабость и если ему пожелали, ну скажем, «доброй ночи» или «приятного аппетита», значит этот человек ему явно должен. Рыжие волосы своей густотой создающие впечатление, будто растут один из другого, серые «рыбьи» глаза, большая голова и очень тонкие черты лица, делали его внешность отталкивающе неприятной, чем он неоднократно и пользовался.

Человеком он слыл грубым, резким и жестоким, на деле будучи трусливым и постоянно осматривающимся. Если на его пути встречался достойный противник собирающийся его одернуть и «поставить на место», то интонации приобретали смехотворно льстивый характер, прямо сказать, совсем не вяжущийся с его внешностью.

Уже второй месяц, как «Сотый» приезжал к пяти часам утра, поджидая ночного гулёну с какой-нибудь вечеринки или дискотечки. Несколько раз казалось, что вот-вот и их разговор состоится, именно разговор, потому как убивать Алексей его не собирался.

Время уже подходило к рассвету, но пока никто, даже чуть напоминающий «Кабана», не появлялся, и мысли понесли Алексея по просторам памяти, пока не уткнулись в, ближайшие от сегодняшней минуты, файлы.

Вчера он отвозил Весну на очередные процедуры, назначенные тем самым добрым доктором Марком из Подольска, в ту самую клинику, куда «Солдат» впервые привез девушку, представляя ее бомжиком.

Времени было предостаточно – около двух часов и сидя в коридоре, случайно оторвавшись от книги, «чистильщик» обратил внимание на мальчика, скучающего в боксе за стеклом, напротив. Огромные, голубого цвета глаза, длинные почти белые волосы, как будто седые, и прямые, как лучи света, совсем не вязались, с больницей, а тем более с каким-то тяжелым заболеванием.

«Солдата» и их историю с «найденышем» знал весь персонал клиники, а потому на вопрос о разрешении войти в палату к этому мальчику, он был сопровожден к нему самой сестрой – хозяйкой, которая все равно собиралась там, что-то делать. Ангельское создание увидев незнакомого человека, загорелось любопытством и преобразилось:

– Привет, а ты кто?… – «Солдат», даже немного растерявшись, не долго перебирая возможные варианты, все же ответил наобум:

– Тот, кто убивает скуку…

– Прикольно…, не знал, что это можно убить, и для этого кто-то есть…, мне пять лет и никто не знает чем я болею, говорят я альбинос, а мама уверена, что я ангел…

– Верь маме, все дети до семи лет ангелы, вы даже безгрешны…

– А что это – грех?

– Уууф…, ну может быть…, когда ты пообещаешь и не сделаешь…

– Маме?

– Не важно кому…, если не можешь выполнить – не обещай.

– Слишком просто, значит вообще обещать никому, ничего не нужно и будешь…

– Так не получается.

– Это точно… Я видел тебя с Весной, рассказывают, что ты перепутал ее с мальчиком…, хи-хи-хи!

– Можно сказать и так, но не все всегда кажется таким, как есть на самом деле.

– Она говорит, что ты военный.

– Ну раз говорит…

– А ты и стрелять умеешь?

– Умею.

– И в человека?

– Хм… Умею ли я стрелять в человека?… Ничего себе… Вообще уметь стрелять и выстрелить в человека – разные вещи… – Сестра – хозяйка выпрямилась и прислушиваясь, покачала головой. Алексей, заметив это все равно решил удовлетворить любопытство маленького затворника, к тому же, как он понял, на подобные темы того толкало отсутствие в семье отца:

– Знаешь, вернее будет сказать, что по долгу службы я стрелял в человека, который стрелял в меня – война, есть война!

– А зачем он стрелял в тебя?

– На этот вопрос существует слишком много ответов, но парадокс в том, что даже выбранный самим человеком ответ, редко его самого удовлетворяет. Ведь если я скажу, что тот, кого я убил, хотел убить меня, то это вызовет у тебя еще кучу вопросов…

– Наверное. Ааа может ты не хотел позволить ему чтото сделать?

– Друг мой, на войне все проще, есть приказы…, и какая разница, что ты думаешь и что ты хочешь…

– И что…, обязательно делать то, что тебе прикажут?

– Обязательно.

– А если не сделаешь?

– Ну тогда…, если тебя не убьет противник – он же не знает, что ты не хочешь в него стрелять…, так вот, если ты останешься цел, то по законам военного времени тебя вполне могут расстрелять свои.

– Что-то мне не хочется быть военным!

– А я и не сказал, что это просто… Между прочем это обязанность мужчины, мало того – это всегда будет…, нууу за редким исключением, когда в головах людей все перевертывается вверх дном, и мужик перестает желать, а то и вспоминать о том, чем он должен заниматься, начиная придумывать всевозможные оправдания, в то время как должен искать возможности. Короче – это самая подходящая и уважаемая работа для мужчины. И я уже молчу про то, что всегда была.

– А я вот почти всю свою жизнь вот так вот и никогда на войне не окажусь…

– Слава Богу! Ну я хотел сказать: славно, что не окажешься на войне… Хотяяя…, знаешь…, та война, о которой мы сейчас говорим – ничто по сравнению с борьбой человека с самим собой. Вот где война!!! В ней есть выигранные сражения, но не бывает полной и окончательной победы!.. Был такой в древности великий поэт Пиндар, давно это было…, он был любимым поэтом Александра Македонского, тоже великого…

– Поэта…?

– Нет человека, великого, невообразимо многого добившегося, но кажется бесполезно прожившего свою жизнь, ибо был несчастен…

– Странно…

– В человеческой жизни скорее больше странного, чем простого и объяснимого…, так вот, Пиндар писал: «Война сладка для тех, кто ее не пережил».

– Да я и не смогу…, дядя Ромайес, а тяжело научиться стрелять?

– Если захочешь, то нет…

– Я вот очень хочу… Мама вот говорила, что настоящий мужчина должен уметь все.

– Если ты мне объяснишь зачем тебе это нужно, то мы что-нибудь придумаем… – К слушателям постепенно присоединились и тот самый дежурный хирург, и еще один мальчик из соседнего бокса, которого привела его сестренка, а эти два человека все продолжали говорить на взрослые и серьезные темы, совсем никого не замечая.

Алексея этот мальчуган притянул возможностью представления общения со своим сыном…, как это могло бы быть, если бы… Да и просто что-то в этом пятилетнем ребенке было не от человека и не от мира сего, какое-то чистое, и даже несмотря на то, что тот говорил о войне и о смерти, было понятно, что исходили эти мысли из чего-то, что не могло быть плохим…, и вообще, с каждым словом Алексей все больше ощущал в себе что-то потерянное и необходимое, а если быть точным – очеловечивающее. И кажется этот разговор был нужен больше взрослому, в этой ситуации скорее мальчуган помогал мужчине, ведя его куда-то со всеми остальными: священником отцом Иоанном, «Седым», Весной, со всеми молящимися за него и на земле, и а небе…

…«Солдату» захотелось хоть как-то облегчить жизнь малышу и он решил предпринять все возможное, что и имело продолжение:

– Ведь должна быть какая-то причина…

– Конечно, ведь маму кто-то должен защищать! А кроме меня больше не кому!

– Это действительно веская причина. И я тебе в этом помогу!..

– Как…, прямо здесь?

– А ты что, не веришь в чудеса? Юный мой друг, ты должен знать, что чудеса сбываются лишь для тех, кто в них верит!

– Мама верит… иии… я верю…, а ты правда научишь попадать прямо в «десятку»?!

– Если ты мне дашь честное слово, то я научу тебя, как быть уверенным, что попадешь, а это все что надо для хорошего выстрела… – Тут вмешалась сестра-хозяйка:

– Мальчики, а вы мне стены здесь не попортите?… – Оба посмотрели на женщину, с удивлением, за одно обнаружив и остальных, сбившихся в дверном проеме, Алексей внимательно посмотрел в горящие любопытством, глаза Павлика и уважительно ответил женщине, даже не отводя своего взгляда от мальчика, весело заговорчески подмигивая:

– Что вы, конечно нет, да и стрелять мы не будем – не из чего… – После этой фразы Павлик посмотрел глазами обманутого человека, но произнесенное дальше сгладило в нем все сомнения, в том, что обещанное будет выполнено:

– Друг мой, а вы понимаете, что научившись стрелять вам придется иной раз сдерживаться, что бы не сотворить непоправимую глупость! Я говорю о правильности выбора и терпении. Что скажите? Сможешь ли ты пообещать использовать свои умения и таланты только защищая и защищаясь – вот об этом честном слове я и говорил?

– Но ведь я еще маленький, чего оно стоит, это слово…, да и как ты проверишь?

– А ты, братец хитер – хочешь все понять, ну так слушай… Наверняка мама уже говорила тебе, что ты мужчина, пусть еще и совсем молодой…

– Угу, так и сказала: «Ты единственный мужчина в семье!» – и почему-то заплакала…

– Это она от счастья, что ты действительно мужчина, знаешь как мало настоящих мужиков, хотя людей мужского пола хоть отбавляй. Смотри не обмани ее надежд… – Мальчуган посерьезнел, подобрался и даже попытался усесться, что как не странно у него получилось, от чего женская половина даже ахнула от неожиданности, так как мальчик, был совершенно расслаблен и без посторонней помощи мог только перевернуться на другой бок. Но чудеса случаются именно с теми, кто в них верит – Господь милостив к детям своим!

Впрочем, Алексей этого даже не заметил и продолжал:

– Мало того, я тебе раскрою одну тайну, хотяяя… здесь столько людей, ну ты им потом все объяснишь поподробнее. Так вот, настоящим мужчиной становятся, когда научают не только «держать», но и отвечать за свои слова…

– А как это?

– Скажем, ты мне сейчас пообещаешь, то о чем я тебя просил, и если сможешь сдержать свое слово, значит ты уже дорос до этого статуса.

– А если я когда-нибудь нарушу его?

– У мужчины нет такого права и не может быть никакого «если». Просто не обещай, раз не уверен в себе. А раз не уверен, значит нам рано еще о чем-то говорить… – Малыш задумался, выражение его лица приняло еще более сосредоточенный и серьезный вид, что даже прибавило ему на мгновение несколько лет, потом выпрямил спину и произнес:

– Я сдержу свое слово!

– Ну раз так – урок первый… Да, и вот еще что, я буду говорить кратко, остальное тебе придется додумывать… – К этим словам подошла мама Павла и удивленная происходящим и людьми, столпившимися в проеме и рядом с дверью, в полголоса поинтересовалась:

– А что тут происходит… – На нее обратил внимание только один сторож, тоже проходящий мимо, и заинтересовавшись, прибавился к слушающим:

– Кто-то кого-то стрелять учит… – Женщина не совсем поняла о чем речь, но решила не мешать – не часто ее сыну уделяют внимания.

«Солдат» увлекшись процессом и ведя мысленно своими объяснениями мальчика, продолжал:

– Павел, запомни – это должно быть внутри тебя, и ты должен стараться к этому не возвращаться, раз и навсегда поверив в свои силы. Все будет происходить само собой, если ты будешь обладать уверенностью в правильности своих действия. Ну скажем, ты же не думал сейчас, сможешь ты сесть или нет, просто взял и сел…, и между прочем до сих пор сидишь… – Мать услышав эти слова, но не видя положения сына, отбежала в коридор, и ахнула, увидев через стекло, что сын действительно сидит, и даже не просто сидит, но с прямой спиной и размахивает руками, а увидев, так и застыла, до самого конца разговора двух… мужчин.

«Чистильщик» продолжал, совершенно не задумываясь, какое впечатление произведет сказанное им на взрослых, сейчас для него существовал только Павел, очень нуждающийся в нем, а ведь по-настоящему для чего-то хорошего в нем редко нуждались:

– Ты даже не должен задумываться об уверенности – это само собой разумеющееся… Вот смотри…, покажи мне где выключатель… – Рука больного поднялась и застыла, что заставило округлиться глаза хирурга, который автоматически начал считать, сколько она продержится в таком положении. Произнесенное следом заставило всех поднять руки и повторить эксперимент (думаю, что, в том числе, и читателя):

– А теперь посмотри по направлению руки, куда она точно показывает и обрати внимание, что если провести прямую линию, продолжающую твой указательный палец, то она точно упрется в центр выключателя. В человеке заложено еще при рождении умение и точно целиться, и стрелять, но мы уже давно потеряли веру в себя, пора обретать заново дары Божии!

– Правда…, дядя Ромайес…, я куда не показываю, везде попадаю!!!

– Дальше техника: правильно брать оружие – всего-то добиться чтобы оно слилось с рукой, как указательный палец с остальной кистью, но его ты сам должен выбрать и потом постоянно тренироваться; плавный, но быстрый спуск и так далее…, поверь мне, это уже легко…, тренируйся…

– А ты сказал две вещи, которые тяжелы, какая вторая?

– Ты внимателен – молодец. А вторая – это сделать выбор. Гнев, злоба, обида, боль, гордость за свои умения, огромное желание его применить, быть выше всех, и еще многое – это то, что будет мешать тебе. И наоборот: терпение, желание помочь именно слабому, а не выступить на стороне сильного, которому и помощь твоя против слабого не нужна…, смирение, все это поможет сделать правильный выбор. Ты должен слушать свою совесть, и если она тебе говорит, что-то неприятное, то скорее всего то, что ты собираешься сделать – не верно. Он…, этот голос, всегда звучит вовремя…, всееегдааа…, правда, если ты хочешь его слышать и слушать.

– Так много ответственности…, так много нужно уметь, а я такой маленький, слабый и всегда один…

– Ну, во-первых, ты достаточно силен духом, если знаешь что сможешь сдержать слово! Поверь, у тебя его, духа, больше чем у многих, просто его не видно, а ты уже к своим пяти годам преодолел столько сложностей и препятствий, сколько и взрослый человек за всю свою жизнь может и не встретить! А тому, что не умеют, можно научиться. То, что ты маленький, поверь мне, пройдет. Ну а то, что ты всегда один – это вообще не правда. Посмотри на свою грудь, видишь вот это… – Алексей показал на маленькое серебряное распятие на кожаной бечевке и продолжил:

– Значит ты крещеный, и как только тебя крестили, помазали елеем и окунули в купель со «Святой водой», ты сразу обрел защитника, который сильнее любого живущего на земле и имя ему – Ангел-хранитель. Он всегда с тобой, даже когда ты спишь или болеешь, и одолеть его не может никакая сила, если ты только сам этого не захочешь и не отвернешься от него, увлекшись какой-нибудь страстью!

– А почему он непобедим?

– Потому что он слуга самого сильного Существа, победить Которого вообще не возможно, потому что Он воплощение добра, любви, вечности и Сам Вечность, перед Которой отступает любое зло… Зла в принципе вообще нет…, но есть отсутствие добра…, и такое бывает только в нас… – людях. Вот как раз Лик Одной из Его трёх ипостасей и изображен распятым…

– Нооо… кажется распятый, значит убитый, то есть мертвый?! Как это?! Ты же сказал, что Его победить нельзя…, а Его, выходит убили!

– Дааа, видно придется все объяснять, хотя сам то я… фууу!.. Конечно ты прав, нельзя делать дело на половину. Его не убили бы, если бы…, как бы это по точнее высказать…, ну что ли…, если бы Он Сам не был на это согласен. Понимаешь, мы… люди слишком увлекаемся, а увлекаясь, сами не понимаем, что губим себя, и что бы очнуться, нам необходимы мощные примеры, а они не бывают сами по себе, кто-то должен пожертвовать чемто. Чтобы спасти нас…, что бы мы обратили внимание на то, какими… плохими стали, Ему пришлось пожертвовать Собой и Он Сам допустил все, что с Ним произошло, но при этом Он дал каждому выбор – ибо свободен каждый человек…, я говорил тебе, выбирая и пытаясь понять где хорошее, а где плохое, нужно слушать свою совесть, люди распявшие Бога, слушали только свои желания…

– А чего они хотели?

– Власти! Того, против чего почти никакой человек сам по себе устоять не может. ВЛАСТЬ НАД СЕБЕ ПОДОБНЫМИ, БОГАТСТВО И СЛАВА, ОПИРАЮЩИЕСЯ НА ГОРДЫНЮ – вот трехголовый дракон, живущий в каждом из нас!..

– И во мне? Как же он такой большой помещается?! Как противно!!!

– И в тебе, и во мне, и в каждом другом, он силен, и никогда не отступает перед самим человеком, но бороться с ним можно – надо всего лишь прибегнуть к Ангелу, или попросить самого Бога, если ты попросишь от всего сердца – Он точно поможет…

– И я смогу ходить?!

– Как сказал мой знакомый – отец Иоанн, цитируя одну самую мудрую книгу: «Что не возможно человеку – возможно Господу!»… И еще умирая, что бы воскреснуть, Он показал путь для каждого из нас, мало того, Своей гибелью Он искупил перед Самим Собой и Вечностью все наши грехи, нам остается лишь признать их и покаяться…

– Как же это можно?

– Ну представь себе…, твоя мама так любит тебя и так хочет твоего счастья, что с удовольствием взяла бы все твои болезни на себя иии…, иии даже пожертвовала бы своей жизнью, что бы ты выздоровел… Неужели ты не ответишь за это благодарностью и не попытаешься за все это быть таким же хорошим, как мама, пожертвовавшая собой ради тебя?!

– Угу…, я слышал… – она когда молится всегда так говорит… – Мальчик опустил немного голову пряча нависшие, но еще не идущие слезы. Видя это, «Солдат» попытался немного смягчить тяжелую тему:

– У меня тоже была мама, она умерла…, иии когда случившееся до меня дошло…, до моего понимания…, нууу… что ее больше никогда не будет рядом со мной…, только тогда я осознал, сколько она для меня значила, и сколького я для нее не сделал…, а ведь сейчас уже поздно. А Господь всегда рядом, и как бы мы не бедокурили, Он всегда милостив к каждому из нас и всегда протягивает свою десницу, нужно лишь направить на встречу свою душу… – Говоря все это Алексей удивлялся, от куда все это в нем, он никогда об этом не думал, никогда не делал подобных выводов. Неужели все, что он говорит, произносится его устами, исходя из…, может быть, подсознания?

Чуть позже он понял, что все это, излитое из самых недр души, было не столько для подростка, сколько действительно для него самого, хотя кажется мальчуган усвоил гораздо больше – чудны дела твои Господи!

Павел внимательно слушал, иногда морща лоб, его уже не интересовало как попасть в цель. Что-то вошло в его душу, зацепило и он перекрестившись, потянулся к сидящему на краю постели «Солдату». Алексей наклонился, предполагая, что мальчик хочет что-то по секрету сказать, но ребенок обнял его и поцеловал в лоб, потом посмотрел огромными чистыми, как безоблачное небо, глазами и спросил:

– А где твои дети… – Странный вопрос, да и поцелуй как-то немного выбил мужчину из привычной колеи равновесия и понимания происходящего. По телу разлились тепло и какая-то непонятная легкая радость:

– Дети… Мальчик…, нооо оннн лучше меня. Оннн… умер, когда ему было полтора года.

– Почему лучше?

– Господь знает предстоящую жизнь каждого из нас, Он ведь всегда и везде: и в прошлом, и в настоящем, и в будущем, причем одновременно. Каждый из нас пришел в этот мир, что бы превозмочь себя, победить себя, а это задача очень сложная и трудно выполнимая. Но Бог знает все наперед, а зная, иногда предпочитает освободить от неприятностей земного существования своих любимых чад. Мой сын просто отлично справился бы с этой задачей и потому Господь решил понапрасну не проверять его… хотя, порою мне кажется, что Он попустил это ради меня, но почему – до сих пор понять не могу. Может это какая-то жертва ради…, скажем, спасения моей души…, что ли?… Жертва, а ведь батюшка тоже говорил о том же!.. – На этих словах зашел, удивившийся происходящим, доктор и объявил, что должен провести ряд процедур. Алексей и Павел попрощались. Обнявшись на прощание, первый обещал обязательно заехать через несколько дней и уже уходя, вдруг услышал голос мальчика:

– Ты обязательно найдешь свою дочь!!!.. – Не совсем расслышав, «Солдат» обернувшись, увидел сияющее лицо, ребенка:

– Чего?… Как?… Ааа ты откуда о дочери… – не может быть… – Дверь закрылась, и странное дело – никто не мог знать о его дочери из здесь присутствующих, и тем более, о разъединившей их судьбе! От куда же он, этот маленький человек узнал что-то, ведь Алексею не могло это послышаться, да и зашедшая за ним после окончания своих процедур Весна, тоже услышавшая сказанное Павлом, удивленно спросила:

– Не знала что у тебя есть дочка, может когда-нибудь познакомишь?

– Познакомлю…, может быть…, если найду.

– Расскажешь?

– Не сейчас, пожалуйста, а то что-то я в себя прейти не могу… – словно это был Сам Господь…

* * *

…Вспоминая это сегодня с утра рано, он так и не смог понять или объяснить произошедшее, ведь это был и не сон, и не вымысел, и никакое не наваждение, но реальность! Но почему-то последняя фраза о его дочери теперь не вызывала сомнений – так и будет. Так должно быть!!!..

…Подкатившее такси, к первому подъезду подъехать не смогло из-за загружающейся «помойки». Вышедший, покачиваясь человек, оказался «Кабаном». «Сотый» рассмотрел его во всех подробностях, так как происходило это в десяти метрах от его автобуса. Двор был пустынен, а потому два человека, как два перста посреди поляны не могли не заметить друг друга, и если Алексей видел и распознал здоровяка давно, то приехавшего, как разрядом молнии пробило не сразу, долго стоял он и всматривался в приближающегося мужчину. Алкоголь слабил не только рассудок, но и тело. Вместе с осознанием личности подходящего человека подкатила и рвота.

Бывшего «лианозовского» стошнило чуть ли не на армейские ботинки «Солдата». А после произошло непредсказуемое – «Кабан» выхватил из-за пояса пистолет, передернул затвор и начал палить в сторону подходящего просто для разговора.

Уже первое движение руки назад под плащ, заставило «чистильщика» сделать два шага в сторону столба, рядом с дорогой, который возможно и спас его от ранения, потому что расстояние было совсем небольшое, но вместе с тем успеть безопасно приблизиться и разоружить стреляющего не представлялось возможным!

Гуляка был труслив, а потому вместо того, что бы приблизиться к столбу и постараться доделать начатое, он стал отбегать, что позволило и безоружному Алексею рвануть к автобусу. Машина все равно уже была засвечена, поэтому он открыл задние дверцы, снял боковую крышку сабвуфера, повернул по оси огромный динамик и вынув его, достал мелкокалиберный револьвер, оборудованный пистолетной оптикой, что в принципе считалось моветоном, но на больших дистанциях, имеется ввиду для пистолета: 50-100 метров, наличие такого пречендала могло сыграть роль, к тому же для такого слабого патрона – 5.6 мм.

Подобная оптика имеет свою специфику, через нее целятся держа пистолет на вытянутой руке, ибо только так можно поймать «полную луну», а значит и избежать возможных визуальных изменений, в отличии от ружейного, где через оптику целятся, держа ее не дальше десяти сантиметров от зрачка, а лучше восемь!

Несмотря на малый калибр, ствол был толстостенный и весил прилично – так же как настоящий штурмовой пистолет, правда без патрон. «Сотый» попытался поймать убегающего в прицел держа оружие на вытянутых, чуть согнутых в локтях, руках, но «Кабан» был уже у самой двери, одной рукой держа ствол, выпуская очередную пулю в небо или в землю, расходуя уже второй магазин, а второй – пытался набрать код входной двери.

Найдя небольшую боковую опору о молдинг задней дверцы автобуса, «чистильщик» взвел курок, и положив последнюю фалангу указательного пальца на спусковой крючок, свободный ход которого был минимален, начал, одновременно с нажатием, совмещать перекрестие с местом, чуть выше уха, которое только угадывалось…

Очередной запрос на код входной двери ответил зуммером разрешения войти и металлическая дверь с шумом оттолкнулась от магнитного замка. На последок «Кабан» остервенело улыбнулся… Палец давящий на спуск провалился, послав боёк в бок тыльной части латунной гильзы, послышался хлопок… Мужчина у двери в подъезд своего дома наслаждаясь своей победой, выплюнув в сторону преследователя обильной слюной, повернулся, что бы сделать единственный шаг, полностью спасающий его от любой опасности, по крайней мере сегодня.

Подумать только – ушел от самого «Сол… Пуля пролетевшая почти 60 метров соприкоснулась с кожей и преодолев эпидермис, продолжала свой путь далее, через все, что мешает проникновению к святая святых человеческого существования – мозгу. Плющась о кости черепа, вошла в тело «серого вещества», мгновенно парализуя всю двигательную активность любого живого существа, вне зависимости от принадлежности к виду, полу и массогабаритных размеров…

Подкошенная цель рухнула, пропав из прицела, но левый глаз зафиксировал, полною мгновенную потерю обладанием контроля за своим телом, а это значило только одно – разрушение мозгового вещества и прерывания нейронных связей, при которых смерть гарантирована, хотя биологически упавший может просуществовать в состоянии комы даже несколько часов, а то и суток.

Проведя с пистолетом операцию обратную «выниманию из сабвуфера», закрыв колонку и задние дверцы фургончика, «Сотый» исчез с места, пытаясь понять, как только что сделанное уживается в нем с желанием проведать вчерашнего мальчика и попытаться сделать для него все, что бы помочь, стать полноценным человеком?!!!

Но это он сделает не сегодня…

«Ворота принца»

Марбелья – новое место убежища «главшпанов». Трое: «Ося», Андрей и «Лысый» купили себе по вилле на этом курорте, ставшем одним из самым фешенебельных в Европе. Считая жизнь состоявшейся, а такое положение – недосягаемым для российских спецслужб, каждый из них, по своему полагал, что судьба вошла в то русло, поворота из которого в худшую сторону никогда не будет.

Расслабленность и чрезмерная уверенность, позволяли перешагивать все новые границы установленных ранее правил своей безопасности и все больше ощущать себя хозяевами не только своей жизни, но многих других людей от подчиненных, до не угодных по разным причинам. Но до переполнения этого сосуда оставалось не так долго и каждая капелька крови, слез, переживаний да просто времени, а точнее времени в первую очередь, потому как его оставалось все меньше и меньше. Но эта субстанция не видимая, не осязаемая и не чувствительная, скажем по сравнению с кислородом для организма человека – его недостаток не проявляется в конвульсиях при удушии или повышением артериального давления, хотя бывают моменты заставляющие нервничать. Когда же очередной отрезок приходит к своему концу, вколачиваемый следующей вехой в судьбу человека, то и осознание, такового может прийти далеко не сразу, если конечно это, не потеря воли, моментально пришедшая болезнь (инфаркт, инсульт или страшное увечье), а то и вообще смерть.

На солнечном берегу средиземноморья, недалеко от Гибралтара, лишь это – солнце, комфорт и исполнение почти любого желания, казались реальными. Россия же приходящая, но именно потому, что приходящая по необходимости поддержания такого положения, казалась чем-то прошедшим и все более удаляющимся, хотя и заставляла постоянно возвращаться к ней для решения всевозможных проблем, а больше контроля над личным составом «профсоюза» и разумеется прибылями…

…Сегодня должен был прилететь «Солдат», а потому все втроем собрались обсудить и общие дела и отношение к этому человеку. У всех троих появились вопросы, требующие ответа. Главным из них был «Аксель», ходящий живым и здоровым по земле и совсем не желающий сам или с чьей либо помощью закопаться на метр – полтора глубже.

Местом для своих разговоров они выбрали престижный ресторанчик в старом городе, посвящен он был корриде, а завсегдатаями – постоянные участники «боя быков»: матадоры, пикадоры, бандерильеро и прочие участники национального действа, вплоть до выходящих на арену быков, правда последние всегда уже приготовленные в виде кулинарных блюд, по рецептам, известным только местному шеф-повару.

Стены здесь увешаны всем, что может привлечь взгляд увлекающегося корридой: плащи капоте и мулет, когда-то принадлежавшие выдающимся тореро, длинные пики пикадоров, украшенные бандерильи, шпаги видевшие пронзенными своим телом не одно могучее сердце зверя, готового распороть любого врага, попавшегося на пути, ляпы, бантики, огромные головы с рогами поверженных быков и множество фотографий сражений человека и горы мышц, правда не обладающих таким разумом. Все это напоминало троим вошедшим жизнь, где арена была судьбой миллионов, а участники не были столь благородны и вообще старались убивать тихо, исподтишка, без аплодисментов и помпы.

Заказав каждый, что показалось ему желаемым на сей момент, троица перешла к обсуждению сложившегося момента, начал «Ося»:

– Андрюх, ну и чё теперь делать то будем, «Петрович» «отъехал», стараниями «Акселя»…

– Почему «Акселя»?

– Да потому… Вон у Сереги поинтересуйся… – ты че не говорил что ли «Малому»?

– О чем?

– В натуре «спящие красавцы», батонами шевелить надо, а вы ими думаете… Да «Аксель» своих пацанов уже третий месяц на Пражский рынок толкает. «Бородуля» этот…, забыл, как его…, короче – пытается влезть в тему…, он же его и пихает. В натуре, нас двигают по всем позициям, а вы дро…те!..

– Серег, да все ровно…, что случилось – лучше и быть не могло, за нас кто-то все сделал…, да ништяк все, братуха.

– Может я, Серег, чё не знаю, вроде вместе прем… – чё я один по бездорожью что ли?… – Андрей, молчавший до этого, подключился, что бы объяснить сложившуюся ситуацию, не просто в лучшую сторону, а в самую что ни наесть удачную:

– Серег, значит все у нас «гут», и вот почему. В «Золотце», кроме Тарцева главный учредитель – его родная сестра, ей больше 50 % принадлежит, а у нас…, сам знаешь…, пока «Иваныч» был у руля ничего оформить было нельзя, после его смерти мы постепенно старались влезть, пристроили некоего Симонина…

– Ну помню – ты говорил…

– А мы без тебя ничего и не делаем…, таааккк… так вот, буквально год назад мы устроили заем на десять лимонов баков, под три рынка «Петровича», денег он не отдал и рынки наши теперь точно!!! Еще проценты и все это сейчас в руках нашего Симонина. Сестренку покойного он уболтал заложить еще три рынка, что бы хотя бы частично погасить проценты и отдать часть кредита…

– Не въехал, а лове то где, и при чем тут мы?

– Да кредиты то, даны через подставные фирмы и оффшоры нашим же банчком «Капитал-Прессом»…

– Это что мы столько бабок вбухали! А лове то где? Тарцев – красавчик, кредит жахнул и в пыль, а мы в…

– Эти кредиты шли на погашение прежних кредитов, данных таким же образом, к тому же давали их с нашей доляны с этих же самых рынков – сам себя он трахнул! А мы как имели, так и имеем, только рынки теперь наши и половину никому отдавать не нужно!

– Звучит сексуальненько, ну так иии сколько теперь моя доляна-то?

– Серег не пыжи, давай конца месяца дождемся, там все определится, тогда и…

– Да лады, лады…, только кто все таки, «Петровича» завалил?… – «Лысый» прожевав последний кусок бифштекса с кровью средней прожарки, отодвинул тарелку, аккуратно вытер салфеткой губы и на чисто русскотатарском, акцентируя на первом слове, ответил:

– Да х… его знает!.. А вообще интересно. Буквально из пушки пол башки снесли, дорого заплатил бы что бы посмотреть как она отлетает!..

– Может менты?

– Ага… у них для этого базуки посерьезнее есть, хотя хрен их знает, что бы из такой штуки в башку попасть…

– «Солдат» наверняка попал бы…, может он и стрелял?

– Без мазы – на кой это ему надо-то?! У него задач – мама дорогая!

– Кстати, он сейчас подскочит, Серег, ты что-то хотел сказать до того, как он приедет… – «Лысый» провел ладонью по коротко стриженным волосам и спокойно изложил суть:

– Леху…, а я против него ничего не имею… Так…, один мой парняга…, ну «Профессор»… видел его с одной шмарой, так вот, эта девка его шваркнула на «герыч» – может было, может не было, кто знает – он на ширеве плотничком…, но дело не в этом, ее по какой-то делюге сначала пиханули задним числом, как одного из «поделов»[56] – бабища не причем, просто подставили, но ищут ее понастоящему. А через нее и пацаняку моего выцепят.

– Это не тот, что курганских расстрелял?

– Он самый…

– Закопал бы ты его «Лыс», на нем же еще мент… – и дело с концом…

– Да ща, дело доделает… – там по «измайловским» кое чё, и в яму, в натуре весь сширялся, уже кубами за раз «мажется»…

– Ну чё, Андрюх, «Лыс», мамзель эту с «карго», что от патриархии шагает, валить полюбасу надо.

– Ну и вали, мы то чего, у тебя вальщиков больше, чем сучкорезов…

– Да не хочу чтобы кто-то прочухал замут этот, мош «Солдат»?

– Вместо «Акселя» если только! Не гони Серег – делай сам!

– Да, пацаны…, че как не родные, давай че-нибудь ваше возьму, скажем Черкаса…

– Черкас теперь нужен, партнера его, Гусева – без базара, танцуй его и ужин твой, а барышня наша… – Андрей, слушая всю эту пургу, заметавшую сознание нормального человека и охлаждающего разум любого, не сдержался и все таки высказался не довольно:

– А нельзя как-нибудь без этого, зачем бабу-то валить, да и Гусев этот на кой вам сдался. А «Солдат» и так уже на пределе…

– Да че на пределе – все сбоит и сбоит, правда, надо отдать ему должное, накопал на «измайловских» столько, что ни съесть не переварить, в натуре красавец, повезло тебе с ним, «Малой»!

– Да если бы мифических задач ему не ставили, все получалось бы на красоту… – Андрей понимал, что все сказанное вряд ли возымеет воздействие, а потому не стал договаривать, предоставив поле для общения обоим Сергеям. В любом случае, когда дело коснется финансов, оба шашкомахателя будут слушать только его. Тем временем он взял лежащее рядом меню, мгновенно рядом нарисовался комарильо, как здесь называют официантов… На раскрытых страницах обратило на себя внимание блюдо стоившее вдвое дороже остальных, напрягши память «Малой» перевел – «Ворота Принца», готовится из копчиковой части хвоста… Прочтенное произвело впечатление съеденной тухлятины, официант удивился гримасе, но поняв причину показал на тарелку «Оси», который заказывал блюда исходя из их стоимости.

Андрей прыснул от смеха, а на вопросительные взгляды соратников показал меню, и объяснил, что Серж буквально поцеловал, да что поцеловал…, задницу быку, который по обыкновению перед смертью «делает кучу» (может последнее он и придумал). «Ося» прошипел, наливая полный бокал вина:

– Загасился…, так и до «петушатника» недалеко…!.. – Залпом осушил налитое, выдохнул и посмотрев на остальных участников застолья, издевательски с улыбкой поздравлявших его с удачей, добавил:

– Ну я вас тоже проложу…, в натуре, «Ворота Принца»!!!.. Ладно поехали встречать, до самолета полчаса, как раз успеваем…

…«Солдат» отказался работать по Сонниковой – той самой женщине – бизнес леди, которая мешала пробраться к льготам патриархии по карго, это получилось довольно просто, хотя и заронило в душу Оси» обиду, с этого дня начавшую копиться не по детски быстро, ему почему-то вторил второй Сергей «Лысый», и скоро это выльется совсем в неожиданное решение, вбивший клин между ими и Андреем, который, надо отдать ему должное, встанет именно на сторону Алексея, но это будет через почти два года, когда траектория существования «профсоюза» направится к его гибели.

Сегодня четвертым вопросом для обсуждения с «чистильщиком», после «Сотниковой», стали: необходимость ускорить работу по «Акселю», вплоть до того, что на все остальное забить и забыть до поры – до времени. И конечно, что явилось интересным сюрпризом для «Сотого» – тема ситуации с «Золотцем», положение в котором для братвы стало гораздо выгодней в пику им ожидаемого.

Почему-то о Весне (мир тесен, ведь именно о ней мы слышали в ресторане, как о девушке, якобы обманувшей одного из людей Сергея с наркотиками, в чем не было ни слова правды) разговор не зашел, может из-за его отказа, решили оставить на потом, или все сделать самим никого и ничего не спрашивая.

Таким образом опасность вновь нависла над прекрасным созданием, которому еще суждено сыграть далеко не последнюю роль, а может даже и гораздо большую, в жизни героя романа, но пока об этом не только никто не подозревает, но и не знает, и тем более, как сложится их судьба ни в ближайшее время, ни, тем паче, в более отдаленное от сегодняшнего дня, который закончился в гостях на вилле Андрея в семейном кругу четы старшего Рылева, в честности которого Алексей пока не ошибся…

Глава четвертая

Скажи жизни – «нет!»

«В мире не Свет окружает тьму – от нее нет даже тени… Есть просто Свет и места, где мы Его не замечаем».

(из тюремного дневника автора)

Капитуляция

«Живым нужны живые, а усопшие – новой растительной жизни».

(из тюремного дневника автора)

«Превращения дурнушки в принцессу – истории набившие оскомину, начиная с просмотренных в детстве индийских фильмов и сюжетов из детских сказок, услышанных на ночь еще в детстве. Этот же сюжет был своим – не придуманным и произошедшим в жизни Алексея. Этот лучик проникший из захолустья и несчастья жизни другого человека, пробив жесткорузлость корки, которой обросла зачерствевшая душа, не так уж давно, по планетарным меркам, потерявшая свое счастье, а после и, хотя бы, надежду на обычное обывательское благополучие, человека, представляющего сегодня сплав решительности, изворотливости и осторожности, и все это лишь для одной цели – не то, что бы мстить, но действовать, и таким образом напоить безудержную и нестерпимую боль потери и одиночества, скрепленные безысходностью и не сопротивлением, а может уже и нежеланием противостоять этому.

Со временем это состояние переросло в какую-то привычку, не несущую ничего. Убийства уже не были необходимостью испить кровь тех, чья вина лежала в основе его несчастья. Быть может он и был одержим, но не был сумасшедшим, а потому где-то в глубине сознания понимал, что изначально, предтечей всего был все же его собственный выбор.

Первоначально казалось, что убийство того человека, смерть которого решила бы все проблемы – вот правильный шаг, правда еще глубже сидело четкое, хоть очень слабое осознание именно своих поступков – целой череды, приведшей в конце – концов к трагедии.

Позволить овладеть собой таким мыслям, обуревающими его, «Солдат» не мог, считая их слабостью (слабостью ли), чем поставить под сомнение правильность устранения им этих монстров, пусть даже став таким же как они. Подобные сомнения привели бы в тупик, выхода из которого нет. Кто-то должен был противостоять тому, над тем чем он уже не особенно задумывался.

Однажды определив империю зла и тех, кто ей служит, этому человеку не нужно было что-то объяснять себе, или как-то оправдывать себя перед собой. Он и вины то за это в полной мере никогда не чувствовал, как на сегодняшний день и всего остального. Исключением стал сегодняшний, мощно всколыхнувший этим небольшим Божьим созданием, как оказалось женщиной, а вовсе не «Гаврошем», этот сбитый и твердый ком, в который превратилась его душа.

Да, именно ответственность – от куда-то Алексей теперь точно знал то, к чему он прикоснется, превратиться в пепел, обязательно и безвозвратно.

Отчетливо видя, что путь его дальше лежит двумя дорогами и однозначно заковыристыми и опасными: с ней и без нее, и снова делая «ошибку», «чистильщик» не нашел в себе сил отказать и оттолкнуть, но прижал и согрел, возможно тем самым пытаясь растопить и свое сердце.

Далеко не все люди имеют образ мышления подобный мышлению этого человека, хотя многим он понятен и многие сочтут справедливым содеянное им, и никто вообще, включая и его самого, не знает что он такое!

«Солдат» убивал, но не мог спокойно воспринимать лжи и предательства. Конечно в отношении предавшего или обманувшего он не предпринимал ничего экстраординарного, но тогда, несколько лет назад, Алексей почувствовал неправду, исходящую от своего шефа и Григорий перестал существовать для него, как человек.

«Сотый» все прощал по отношении к себе, но не мог позволить коснуться грязными лапам памяти Ии и их мальчика, хотя если говорить откровенно – главной болью была именно она! И месть, если это была месть… – нет это было нечто другим, скорее ритуалом, ведь даже происшедшее несколько лет назад в ресторане, где погибли основные виновники, можно назвать не чем иным, как «жертвоприношением».

Когда убийство нужно было шефу, он просто ровнял претендента с «Усатым» и переставал считать представителем «Hom– sapiens», но… но произойти так могло далеко не с каждым – это необходимо было «заслужить», и единственно чем – «людоедством», то есть жаждой необходимости или допущением уничтожать себе подобных, именно на этом выстраивая свой бизнес, ради достижения своих целей, а не самозащиты. Себя «чистильщик», кстати, причислял не к подобным падшим, но другого рода, единственного делавшего это, не то что бы с меркантильной целью, не ради зарплаты и других благ, но ради утоления боли. А деньги…, что ж деньги тоже играли свою роль и далеко не последнюю, но и не первую…

Далеко не каждого этот противоречивый, для взгляда со стороны, человек отправлял к праотцам, многих спасал, в том числе делая вид что промазал, или просто не мог найти возможности исполнить сложную задачу, мало того, у него была возможность выбора в принятии не только решения, но и пути, метода и количества затраченных времени и денег, а потому он мог и затянуть, и сослаться на массу сложностей: не хватки средств, чрезмерной опасности, а то и просто невозможности сделать именно сейчас.

Сущность характера Алексея была не мстительна и не кровожадна ему было просто нестерпимо больно, но из-за этого никогда не погибнет невиновный – так ему казалось, пока он не понял, что не все зависит от, размышляющего таким образом, субъекта. Человек занимающийся подобной работой, рано или поздно совершает ошибку, возможно даже не по своей халатности, но человеческий фактор и Провидение Божие расставляют все на свои места, как бы умен, прозорлив и предупредителен не был профессионал, люди, которым он вынужден довериться, всегда остаются людьми, впрочем, как и он сам, потому что почти все играют не в жизнь, а в существование, и не в войну, а в войнушку, совсем забывая, что наш земной путь конечен, и лишь дальше – настоящая жизнь!

Многие думают, что будут иметь время исправить то, что напортачили, а если повезет единожды, то и дальше будет так же. Да, по Чьей – то милости шансы исправить и исправиться человеку даются, как представляется, бесконечно, с одной лишь поправкой – пока мы живем, а потому приставка «бес» перестает играть роль всего лишь приставки, возрастая в имя собственное.

«Солдат» видел глаза, вдруг, понимающих под стволом пистолета, что этого шанса больше нет. Иные пытаются сопротивляясь, бороться, что бы постараться вернуть обратно, не только веру в свое эго, но и возможность в подобное, и умирают раньше на несколько секунд. Другие падают духом и не находят в себе силы, даже что бы попрощаться с этим миром, и умирают вовремя, но есть, как всегда исключения – они каются, и если покаяние их настоящее, то жизнь их меняется, а точнее они обретают новую, навсегда попрощавшись со старой, причем оставаясь на этом свете.

Таких всего двое и они не обрелись в виде холмиков в лесу, гонорар за их убийство, якобы все таки произошедшее, «Сотый» отдал им же, с условием, что они на всегда скроются, отойдя от прежнего, иначе ему придется доделать остановленную экзекуцию, а поскольку он стал уже настоящим призраком…, ну вы понимаете.

В жизни, до этого момента, этих парней, и одного, и второго, ничего не держало, ни семьи, не любимые, ни какие-то обязательства, и они благодарные и, само собой, понимающие, что они оставались должны, исчезали, опять таки не без его помощи, туда, где он всегда мог не только их найти, но и всегда воспользоваться теперь уже их помощью.

Оба они сейчас прихожане церковных приходов, верующие, не выделяющиеся, но благополучные в достатке и в семейном отношении. Первенцев своих они назвали Алексей и АлЕксия, соответственно мальчика и девочку, и понятно в честь кого, он же самый почетный и долгожданный гость, и самое главное – крестный отец малышек, хотя до поры до времени, плохо понимал, что это такое.

* * *

Вернемся к маленькому беспризорнику, в одночасье ставшему прехорошенькой девушкой, и надеюсь, что читатель не забыл, как и где. По ряду причин документов у нее не было, а прежнюю фамилию ей возвращать, как оказалось, было пока небезопасно. Вскоре заботами приютившего ее, она стала носить имя Ира – возможно из-за близкого созвучия с Ия, и фамилию…, впрочем это не так важно, потому что скоро она начала звучать на греческий манер, что позволило развиваться ее дальнейшей судьбе.

Чем дольше Алексей думал о ее жизни, тем больше девушка проникала в его сердце и отогревала там, хоть и маленький, но все же кусочек, все больше мешающий сосуществовать в этом эфирном теле тому злу, пусть и обоснованному с точки зрения мира материального, которое там поселилось. Все больше людей избегало участи, которую для них настойчиво желали ненасытное зло, и все чаще придумывались разные небылицы объясняющие существование оставшихся в живых, а то и вовсе недосягаемых.

Несмотря на это его профессиональная оценка со стороны «главшпанов», как и имидж супер-исполнителя не терял ни йоты, и прежде всего из-за сложности поручаемого ему, что было запредельно для других, из имеющихся в штате «профсоюза». А потому, если не получалось и у него, значит и вовсе невозможно. На самом деле возможно все, и это все решают только деньги, желание и наличие человека, умеющего это сделать…

Девушка же «росла» не по дням, и даже не часам, но по минутам, будто все учителя чувственности и обаяния объединились в стремлении сделать из нее роковую и неотразимую женщину, да и скорее часть из этого она уже и имела. «Солдат» даже не думал…, да что там – не представлял и не задумывался о том, как переступить порог их отношений, воспринимая ее как дочь или сестру, и не мог позволить себе думать о ней, как о женщине, мало того, был уверен, что не имел на это право.

По иному думала она, весь ее мир сузился до одного человек и все ее действия были направлены на него, как на мужчину-мечту, которая найдена и что бы ей завладеть остался только шаг. Он оказывался пока непреодолимым, но ее терпение было вознаграждено случаем, который резко поменял отношения этих двух людей.

Нужно оговориться о том, что «Сотый» изредка подключал ее к тому, что считал совершенно безопасным в своей работе, после того, как Весна-Ирина рассказала, что в день ее спасения видела, чем он был занят у окна. А занят он был выцеливанием «Лукаса», правда вместо этого пустил пару пуль в ее сторону, на чем короткий всплеск ее сознания и оборвался.

В первый раз это была просьба девушки, которой он совершенно не объяснимо для себя уступил, правда предпринимая все, что бы она не догадалась о сути. Все, что он ей доверял – это страховка, а точнее прикрытие в виде ее присутствия, разумеется после «отработки» и не в поле видения, а где-то на середине «отхода», для изображения влюбленной пары, что всегда отводило подозрение милиционеров, и помогало избежать излишнего их внимания.

В очередной раз, правда, в лютую стужу, Алексей попросил помочь. Прождав около пяти часов автомобиль с нужным человеком, и все же дождавшись, появившийся разрезающим воздух на скорости 70 км в час по среднезагруженной улице, «Сотый» сделал то, что должен – поразив цель.

«Скинув» ствол, он отправился совершенно замерзшим через дворы, где ждала оставленная Весна, как прикрытие на пустынной улице. Лишь только увидев ее, сидя прислонившуюся к подъездной двери, мужчина понял, что случилось что-то требующее моментальных действий. Совершенно околевшая, даже не в состоянии произнести и коротенького словечка, девушка плохо реагировала и производила впечатление человека находящегося в полузабытьи. Кое как они добрались до машины, умчавшую их к дому…

Электрическая печь установленная в парилке домашней бани, дублирующая дровяную, была включена еще перед отъездом – предполагалось, что замерзнут оба, но сразу в жару ей было нельзя.

За тридцать минут сумасшедших гонок, с минимум проверок «хвостов» – не до того, она так и не согрелась, хотя печка в «Ниве» работала на полную… правда прошло достаточно много времени, пока прогрелся двигатель автомобиля. В полузабытьи замерзшая свернулась калачиком под шубой и казалось не дышала. «Солдат» проклинал себя за глупость и невнимательность, обещая все, что угодно, орал и даже обещал жениться, исполнить все ее желания, выкрикивая в бессознательный холод массу эмоций, какими бы бредовыми словами они не звучали!

Наконец добравшись, влетели в гараж, задев крышей, не успевшую подняться полностью створку ворот. Через минуту он раздел ее в комнате отдыха бани на первом этаже дома. Включил подогрев мраморного лежака, разогрел водку, отпил сам и стал с силой растирать, ставшее за прошедший год, стройным и упругим, тело. Постепенно она пришла в себя, но силы всё же её покинули. По всей видимости проведенные несколько месяцев на морозе в виде бомжа не прошли даром и любое переохлаждение приводило к глубокому обмороку. Следующим было растирание подогретым оливковым маслом, и дальше парилка. Девушку он положил на нижнюю полку, сам же забрался на самый верх и спускаться уже не хотел – только там ощутив на сколько было приятным тепло проникающее в собственное промерзшее тело.

Воду на камни не подбавлял, поэтому совсем жарко не было. Лежа на животе, протянув руки вдоль тела, закрыв глаза и вспоминая сегодняшние события, ему хотелось думать о чем-то другом. Незаметно навалился дрем, перемещая то ли в другой мир, то ли в иное измерение. Игра воображения все глубже проникало в сознание, быстро превращаясь из мысли в видение…: «…Он целовал Ию, сидя за столом балкона номера гостиницы, любуясь её загорелым телом, только что принадлежащей ему женщины, дороже которой, для него в этом мире не было никого и ничего. Только он, она и море впереди, уходившее далеко за горизонт…» – какой-то шум вывел его из воображаемого в полудреме. Повернувшись он увидел свисшую с полока[57] руку и свалившееся с этой рукой небольшое махровое полотенце, которым Алексей прикрыл наготу Весны.

Девушка лежала полубоком в красивой позе, одновременно говорившей и о беззащитности и о доступности. Дыхание стало ровным и все говорило о том, что все страшное позади – даже не заболеет.

Внезапно он почувствовал огромную ответственность за нее и еще что-то… – реакция здорового мужчины на понравившуюся женщину. Поначалу подумав, что виною тому сон, где он был не с «ней», но чем больше проходило времени, тем яснее становилось понятным – причина лежала в метре и чуть ниже.

Этот странный сон, с ощущением того, что приснившаяся Ийка, обычно в этих видениях не отходившая ни на шаг, в этот раз не просто удалялась, но отдаляла и его, словно прощаясь, подталкивая к шагу, о котором он даже никогда не задумывался.

Просыпаясь, ему показалось или послышалось:

«Прощай!». Возможно это был звук, прошуршавшего по дереву, падающего, полотенца. Все это представлялось сумасшествием, хотя что в жизни этого человека было нормальным, предсказуемым или ожидаемым!

Сейчас Алексей, ощупывая взглядом каждый миллиметр лица девушки, надеясь, что он хоть что-то скажет о ее характере, о себе же констатируя лишь одно: «Быть может, он и сам не был никогда нормален?!».

Понежившись, вбирая, пронизывающее все тело, тепло, через пять минут, он спустился, взял ее на руки, определив – килограмм пятьдесят! А ведь когда нес к машине умирающим подростком, казалось не больше 35. Уложил на кровать, стоящую в комнате, выделенной специально для нее, накрыл теплым, но легким одеялом и отправился делать глинтвейн – это быстро приведет в чувство.

Обнаружив на плите грибной суп и котлетки из курятины, почувствовал дикий голод – когда успела приготовить?! Глинтвейн последний год делала именно она, и он никогда не получался таким, как у Ии, что поделаешь – «Солдат» все сравнивал с ней, и скорее убеждал себя, что тогда все было лучше. Утоляя голод, все обдумывал приснившийся сон. Разлив напиток по глиняным чашечкам, потопал наверх…

Алексей закончил строить дом незадолго до того, как нашел «Гавроша», а планировал его, рассчитывая на уже погибшую к тому времени семью – так было легче переживать их отсутствие, тем более после покинувшей этот мир Милены и пропавшей дочери. Ярко выкрашенная детская была только одна и предназначалась для полуторалетнего Ванечки – именно в таком возрасте «Солдат» похоронил сына. Поэтому комната, где сейчас спала Ира, была отделана, как мальчуковая подростковая, в стиле фентази, с потолком со светящимся «Млечным путем» и расписанными стенами под иноземный пейзаж, с претензией на изображение рая, даже с некоторыми его обитателями.

Когда он впервые привез сюда «найденыша», на большой кровати лежали две розы – день назад была очередная годовщина, столько же белых лилий было и во взрослой спальне, где никогда не была Ия, и вообще ни одна женщина, но где всегда были цветы. Хозяин же ночевал, как должен помнить читатель, на диване в кабинете, и вообще в этом доме бывал очень редко – пару раз в месяц, живя в основном на постоянно меняемых съемных квартирах.

Мало того, всегда задолго до подъезда к коттеджу выключал телефоны и менял машину (сегодня было вполне объяснимое исключение), что бы, не дай Бог, высветить это жилище. Сейчас же снимая для жилья двухкомнатную квартиру, не считая рабочей, приезжал сюда чаще – пару раз в неделю с теми же предосторожностями, привозя продукты, да и честно говоря хотелось побыть с человеком. Да, да и такого монстра, как он тянуло к общению. Эти дни, проведенные в ее обществе, то же нелюдимой, и немного необычной девушки, были для них обоих отдушиной, возможно затянувшейся сказкой, написанной для двух потерянных, блуждающих в беспросветном в поиске чего-то своего, душ.

Именно нахождение в этом доме и в обществе этой молодой особы, приводили его к мысли: «пора уходить на покой». Но как?! Этот вопрос подымался все чаще и чаще, единственная возможность – убирать всех, кто может отдавать ему приказы и для кого он нежелательный носитель информации, но сейчас он еще не готов к этому, ведь досягаемы они только за рубежом, проживая там безвылазно, окружив себя кучей охранников – ни в чем, в общем-то, не повинных парней. Вот и приходится думать, как сделать дело, не зацепив ни их, ни родственников. Нннн-дааа, а здесь еще это чудо, кажется ставшее частью его сердца и уже не маленьким кусочком, а…

Открыв дверь в ее спальную комнату, он чуть не выронил кружки – Ирина лежала на животе поперек кровати, совершенно обнаженная, сбросив одеяло, подложив кисти рук, согнутых в локтях, под подбородок, как делала всегда, когда о чем-то задумывалась, и явно ждала его прихода:

– Накройся пожалуйста, неравен час заболеешь – только из бани. На вот, восстановит, завтра будешь в великолепной форме… – И чуть подумав, мельком бросив взгляд на выразительные формы ягодиц, добавил:

– Завидую твоему жениху… – Его моментально ужалили немного раскосые, но большие и выразительные, с кошачьим разрезом, глаза – видимо подарок «смесового» брака, в котором один из родителей был представителем востока, давший и изюминку, и неповторимые привлекательные черты лица, не имеющие ни одного изъяна. Совместное творчество отца и матери не менее обворожительно отозвалось и на пропорциях тела и на его формах, да каких формах!

Нет, к этому Алексей не собирался иметь никакого отношения и просто протянул, отвернувшись, подогретое вино. Его никто не взял, а вместо этого мужчина почувствовал горячий поцелуй в шею и довольно крепкие объятия. Ей явно мешал толстенный халат, одетый им после бани, но кружки были на ее стороне, занимая руки – благодаря им сопротивление выходило не таким успешным, как ему хотелось бы:

– Что ты делаешь?! Ну-ка прекрати…, вот Валькирия!.. Щас оболью!.. – Она не унималась, «Солдат» смеясь своему положению – его пыталась чуть ли не изнасиловать двадцатилетняя особа, спасенная им от голода и холода, которую он поначалу признал мальчиком, оказавшимся 19-летней девушкой, и какой!.. Он боялся признаться сам себе в том, что она ему очень нравилась и, наверное, гипотетически он хотел бы владеть ею, но что-то мешало:

– Прекрати…, все! Хватит! Слушай меня внимательно!.. – Он сам был разгорячен, и как только со слезами на глазах Весна (ах, как красиво звучит это имя) села на пол на против небольшой, но красивой немецкой печки, потрескивающей дровами и отбрасывающей цветастое игривое пламя на каждую вогнутость и выпуклость ее тела, принявшего красивую позу, выпил залпом глинтвейн из своей кружки, протянув ей другую.

«Солдату» хотелось рассказать все, но ничего не получилось, и все что он смог – не совсем уверенно произнести:

– Ты очень красивая, очень сексуальная, возможно даже идеал…, наверноеее, я даже тебя…, может иии…, понимаешь неее моооогу я переступить…, сложно все…, ты даже не представляешь как!!!.. – Кажется он почти сказал, что она ему не безразлична, но что он не может почему-то даже к ней прикоснуться. Происходящее напоминало какую-то картину из прошедшей жизни, чтото мистическое мелькнуло, обдав жаром, но пропало, уступив переживаемому сейчас:

– …ёкер-макер – глупее не придумаешь! Извини, чтото я не в себе…, извини… – Он уже уходил, сжав челюсти до скрежета в зубах, но она попыталась не позволить, бросившись вслед. Обвила руками ноги и выпалила:

– Я же не спрашиваю почему ты не живешь в этом доме, почему ты спас меня, думая что я мальчик, почему я живу здесь одна, в этой детской, да к тому же, мальчуковой спальне и пользуюсь всем, чем хочу!!! Ты приезжаешь и ведешь себя со мной, как с ребенком, а мне 20 лет через месяц будет! Двадцать! Протащил меня по всем врачам, вылечил от всего, что можно, неужели только что бы узнать что я женщина?! Спишь на маленьком диване, когда три спальни и все пусты!!! Эти цветы, фотографии – я не спрашиваю и не знаю кто это… – из живых здесь только я, ты и крыса, которую ты кормишь в подвале и то, лишь потому что она перестала, как ты говоришь, от старости подыматься к обеееду!!! Она и то счастливей меня!!! Я же вижу, что у тебя никого нет и не было несколько лет!.. – И стирая слезы, мчащиеся потоком, борясь с вырывающимся рыданием, потеряв последние силы, как обиженный ребенок, чуть слышно проговорила, прерываясь всхлипываниями на полуслове:

– Нууу…, ых…, обними меня пожалуйста, я так тебя…, ых… люблю, но… но чем ты… ых… ближе, тем мне хуже… ыыы… Не хочешь меня – ну просто побудь… ыыыых… рядом…, ну хочешь я одену всю… ыыых… одежду на себя, которая есть… ыыы… в доме и ты не увидишь… ыыых… даже сантиметра моей кожи…, зато я тебя… ыыых… буду видеть?! Ну… ыыых… пожалуйста!!! Ты ведь зачем то… ыыых… делаешь все это для меня…, и… иии сейчас пол дня… ыыых… отогревал, ну ты же мужик?!! Мужик ведь… ыыых…?… – «Солдат» давно не был в таком состоянии, а может и вообще никогда не был (ну может быть с Миленой что-то отдаленно напоминаемое).

Захлестнувшие его переживания подталкивали и подогревали желание сделать для нее все, что в свою очередь его вновь настораживало и даже пугало! Но через это он почувствовал, что нечто, долго державшее его эти годы, постепенно отпускает. Он становился другим, таким, каким должен быть нормальный мужчина, и все благодаря ей – этой женщине, пришедшей корнями с востока, возможно принесшей в себе часть тамошнего менталитета, который имеет своеобразную окраску по отношению женщин к мужчинам, вынужденной почему-то опуститься до бродяжки, хотя бродяжкой так и не став. Не давшейся никому, не позволившей надругаться над собой, и даже оставшейся на этом, невозможно сложном пути, не только девственной телом, о чем говорило обследование у гинеколога, но и душой, что чувствовал он сам, не давая прорваться бьющемуся ответному чувству, которое может спасти его, как спасательный круг, брошенный из проходящего лайнера нормальной жизни утопающему в утопии безысходности и мерзости. Так почему же он отталкивает его? Вопрос был задан, но ответ завис где-то в глубине сомневающегося разума, сопротивляющегося душевным порывам и зову тела. В этой борьбе выдавилось лишь:

– А?! Что ты…, что-то мне не по себе… ннн-да, мужик ли я? Что за глупость? Конечно. Что ты вообще имеешь в виду? С эрекцией по утрам все в порядке, честно признаюсь: на тебя, сегодня, пока массажировал, засмотрелся – еле выдержал… Глупость какая-то!!!.. Слово свое всегда держал… – Она прервала его вопросом, улыбаясь сквозь еще бегущие слезы (видно мысль пришедшая ей в голову превратила надежду в уверенность):

– Значит держишь, и если сказал – выполнишь?

– Хмм, разумеется… – Ответил Алексей совершенно не чувствуя подвоха, хотя переход явно был, как минимум, странен. Во взгляде «Гавроша» появилось торжество, говорящее, что хозяин положения теперь явно она и утирая последние капельки слез, девушка заявила:

– А кто кричал в машине, что если я останусь жить, то ты на мне женишься и будешь выполнять все мои прихоти!? А ну, настоящий мужик, марш в постель!.. – И видя его удивленные, но сдающиеся глаза, прыгнула на остолбеневшего от неожиданности, правда уже улыбающегося Лёлю, сбрасывая одеяло:

– Щас посмотрим, кто здесь главный!.. – Он поймал ее, сжал, что привело к трепетной дрожи, пробежавшей по ее телу, как разряд электричества, аккуратно положил и лег…

Валькирия затихла, но через минуту, продолжая вся мелко дрожать, шепотом спросила:

– И халат свой тоже снимешь?… – Халат полетел на пол, два человека, один отвыкший от прикосновений и женских ласк, а второй, будучи очень привлекательной женщиной, вообще, в свои почти двадцать, ни разу не познавшая сердцем серьезных отношений, а телом мужских объятий, слились воедино.

Время растерялось и пропало совсем, и прежде чем снова участилось дыхание, они еще долго шептались перемежая это поцелуями, резкими вздохами и продолжительными выдохами…

… Давно с Алексеем не случалось подобного – уже полдень, а он и не думал вставать. Произошедшее вчера, не укладывалось в рамки правил, выработанных за последние несколько лет. Некоторые контакты с двумя женщинами, после смерти Милены были, но один закончился быстро сами собой, а второй смертью, почти ставшего близким, человека – искали его, а погибла она! Такие финалы пугали, потому что других пока в серьезных отношениях с женщинами, не получалось.

«Чистильщик» уже давал себе зарок, что не будет больше пробовать, тем самым рискуя чужими жизнями, но кто же знал, что нищий мальчик, окажется прекрасной девой – ннн-да, человек предполагает, а Господь – располагает.

Слишком многое изменилось для Алексея за эти сутки, и слишком многое могло стать последствиями! Думать об этом ему не хотелось, и он решил, что лучше вкушать дары вдруг открывшейся и тянувшей к себе жизни, жизни настоящей, полной общения с небезразличной ему женщиной, сексом, вкусными обедами и всем, что к этому прилагается – ииии… кажется он был влюблен!..

… Проснувшись первый раз на большой кровати своего дома, он прислушался – показавшаяся полная тишина оказалась обманчивой. «Гаврош» отсутствовала на ложе, но где-то еле слышалось копошение – кажется в той спальной комнате, где еще не была ни одна женщина и где «Солдат» сам не разу не прилег на кровать, лишь иногда позволял себе задержаться на несколько часов, устроившись в тени на мягком, глубоком кресле, напротив фотографии Ии, весящей на стене над всегда застеленной постелью…

Обмотав вокруг бедер полотенце, и босиком тихонько подкравшись к двери, он заглянул в щелку: действительно – «восток дело тонкое». Весь возможный траур, пронизывающий еще вчера это помещение, пропал – она рисковала, но безупречно следовала своей интуиции, а та требовала кардинальных перемен, как и все остальное. Характерно, что и сам хозяин дома слышал то же самое и от своего внутреннего голоса!

Старых простыней как не бывало, появился стол, окно освободилось от темной тяжелой материи штор, красиво собранных по краям, что впустило непривычные для этого помещения, потоки света, льющиеся водопадом восторженного обновления и оживления.

Теперь здесь все: освобожденный от алькова, вышитого шелковыми нитями, витраж из цветных стекол над постелью, и зеркала на огромных раздвижных дверцах шкафа, картина, с обнаженной Валькирией, отдыхающей в Валгалле с недавно принесенным ей с поля боя погибшим героем-викингом, талантливо написанная с добавлением жирных штрихов, нанесенных мастихином, совсем не оставляющих неприятного осадка, но придающих объемность, до портрета, когда-то любимой женщины и их общей свадебной фотографии – все, где раньше чувствовался налет смерти, расцветала жизнь, исходящая из мощной живописи, через мелко и старательно прописанные образы двух воинов: женщины и мужчины.

Теперь лучащее из преобразившегося мальчика-голодранца, освещающее все, что касалось его жизни, с этого момента получало другое направление.

Художник, упрашивающий купить эту картину Алексея, видя что она ему понравилась, правда вешать ее тогда было совершенно не куда, даже сбросил вдвое цену, в конечном итоге взял произнесенной сакральной фразой, возможно случайно оговорившись, а возможно…, кто знает:

– Если бы это могла видеть ваша супруга, то ей обязательно понравилось бы… – Через пол часа «Солдат» уже вез этот трофей, еле поместившийся в машину, ибо размеры полотна были грандиозные – 1,8 на 2,5 метра…

…Стол был накрыт, не понятно как и когда, приготовленными, руками новой хозяйки, яствами. Все блестело: и стилизованные под старину, коричневого дерева балки, венецианская штукатурка на стенах, и уже упоминаемые зеркала, подсвечники, с еще нетронутыми свечами, и даже выпуклая на сборках ткань гобеленовых штор.

Балдахин и скатерть отдавали серебряными и золотыми блестками. В камине потрескивали дрова, и удивительно – на его приступочке грелись два огромных, любимых хозяином, больших бокала старого Богемского хрусталя, купленного в антикварном магазине и подходивших под коньяк. Она знает, что его пьют чуть подогретым – ничего себе бомжик!

Вообще эта девушка иногда поражала своей начитанностью, воспитанностью и знанием всего, что должна знать женщина в возрасте никак не меньше лет сорока с соответствующим опытом, причем, прожившая в более – менее аристократическом доме, бывавшая не только в России и прежних советских республиках – ну да это скорее огромный плюс, чем минус.

…Все это венчал, выбранный ей, во время одной из их редких вылазок в город, в магазине нижнего белья, почти прозрачный наряд в шотландскую клетку неизвестного клана, через который при желании можно было рассмотреть большинство подробностей по-настоящему очень женственного тела.

Все, от чулок, крепившихся к пояску, до цветочков, вставленных в простенькую прическу, уже успевших прилично за это время отрасти, иссине-черных густых волос, было продумано, сочеталось и было направлено на необходимость произвести впечатление на Алексея, столь же неизгладимое, как и шокирующее…

Полюбовавшись сквозь щель между дверью и косяком, первый мужчина в ее жизни, решил не нарушать неожиданность подарка, и отправился на цыпочках обратно. Тем более, ему нужно было подумать, как теперь строить их отношения, где жить, что рассказать о себе, хотя кажется она уже знала больше других, да и вообще о многом, а для начала, неплохо было бы отвыкнуть жить бобылем, или точнее сказать – бирюком. Иии…, теперь кажется становился понятным вчерашний сон в бане.

Удивительно, как легко (многое кажется легким, оборачиваясь назад) получилось переступить ту пропасть, разросшуюся за годы без Ии и Милены, и вчера так неожиданно, хотя и предсказуемо, растаявшая, как снежная крепость по приходу весны. Именно Весны – ведь отец с матерью дали ей именно это необычное имя: он японец и она полька, наверное ядерная смесь, настолько необычная, что семья их развалилась, как только отец окончил свою дипломатическую службу в посольстве Японии в СССР. Годы скитаний начались почти сразу и в четырнадцать лет совсем юная девушка осталась совершенно одна, после смерти матери.

Не понятно как окончив школу, поступила в институт, проучилась почти два года, где и настигла ее та детская и мимолетная, несмотря на кажущуюся избранность и мощь, влюбленность, что слепа и доверчива. Не успела она признаться в этом своему избраннику, как молодой человек «подставил» ее на следующий же день на покупке героина, будучи сам наркоманом.

Юная дева, ничего не понимая в этом, принесла не наркотик, а подложенную продавцом, вместо отравы смесь разного всякого, за что была избита и обрита наголо своим возлюбленным, а потеряв сознание после издевательств, выброшена с третьего этажа, от куда ее с поломанными ребрами, сердобольные милиционеры отвезли на территорию другого отделения милиции и…, в общем очнулась она в небольшом городе, недалеко от столицы, в компании сбежавших детей из детдома, которые не то что бы приютили, но не дали погибнуть, за что в виде платы обобрали до нитки и одели в лохмотья.

В довершении всего, уверенный в её смерти, возлюбленный, попав с покупкой очередной дозы в историю с арестом, перевел все вины на неё, предполагая таким образом разом утопить все проблемы. Так она оказалась в розыске и на самом дне этого мира, жестокого и немилосердного.

Вши стали самым меньшим злом, память возвращалась медленно, а возможностей больше не становилось. Нормальным состоянием стали болезни, побои, но не насилие – видимо бомжи, как и Алексей, не рассмотрели в ней с короткой прической, в мальчуковой перелатанной одежке, с оттеняющими кругами черно-синего цвета под глазами, женщины. Как мальчик она никого тоже не прельстила, а потому ее заставляли только убираться, попрошайничать и бегать за водкой.

В зимний день, когда «Солдат» нашел ее умирающей в подвале, она за неделю до этого убежала, поняв, что лучше голодная и холодная смерть, чем подобные издевательства. Три дня не пив, ела только снег, всю эту неделю не имела крошки во рту – так и не смогла себя пересилить, что бы красть.

Не вероятно, но причин не верить этому не было, ведь прожив в доме Алексея, где имелись и некоторые ценности, не позарилась ни на одну из них. Конечно он все проверит, попытается найти отца или могилу матери, на худой конец, нужно будет посмотреть, что можно сделать с ее настоящей фамилией – якобы на нее пытались «повесить» какое-то преступление и так далее. А пока сделанные усилиями Алексея документы есть, дальше же время покажет, ведь и он тоже, уже забыл свою фамилию…

На этой мысли дверь открылась, мужчина претворился спящим, но одним глазом подсматривал. Она вошла и все идеи, забивавшие его голову, смешавшись, «вылетели в трубу». Он почувствовал влажный, теплый поцелуй, сделал вид просыпающегося и затянул ее, слабо сопротивляющуюся в кровать… не надолго.

Притворные протесты были так же притворно приняты, и через пятнадцать минут счастливый, с почищенными зубами и в халате, по ее просьбе, на голое тело, «Солдат» вступил в новую жизнь, и первыми словами, которые он услышал были:

– Теперь спальня должна быть здесь!.. – Безапелляционный тон оттеняла поза с широко расставленными ногами и упертыми в бока руками – высокие каблуки, полупрозрачный наряд, прическа, запахи и она, в конце – концов, в этом «святом», до вчерашнего дня, месте, теперь смотрелись будто бы на своем месте, быв здесь всегда.

Как все быстро меняется, но главное, что еще вчера не мог предположить хозяин этого дома – сегодня все эти новшества приносили ему только радость и удовлетворение:

– Что еще, дорогая?… – В голове пронеслась мысль со смешинкой: «Как быстро в наше время становятся «дорогими». На самом деле, для него, и констатация факта необходимости ее присутствия продолжалась почти год!

Он упирался, сопротивлялся, мучая девушку, смиренно ждавшую и надеявшуюся хоть как-то пробудить в нем чувства к себе, прежде всего испытывая безграничную благодарность. Укажи он ей на дверь и она безропотно покинула бы этот оазис, памятуя о всем сделанном для неё, оставаясь, как ей сейчас казалось, на всю жизнь желающей отплатить хоть чем-то за его доброту и заботу. Но сейчас все было по другому, и им обоим казалось, что на всегда!

Переговоры продолжались, плавно перетекая из одних уст в другие посредством поцелуев, радостных взглядов и восторга от небывалого, которым распирало обе души, совершенно стирая грани между вчера – сегодня – завтра:

– Нуууу, ты не будешь кукситься, когда тебе не понравится еда, мною приготовленная…, ты не будешь меня обманывать…, пообещаешь когда-нибудь жениться и сделать нам дочушку, ведь доктор сказал, что все хорошо. Аааа еейще…, мыыы не будем праздновать восьмое марта, но обязательно, день, когда ты меня спас и вчерашний, когда ты оттаял… Если ты захочешь меня отшлепать за какую-то провинность, то положи вот этот поясок на подушку и я попрошу у тебя прощения так, что ты обязательно меня простишь. Никогда не бей…, потомуууу чтоооо…, потому что я твоя любимая женщина и лучше меня ты больше никогда никого не найдешь! А что бы ты хотел?… – «Солдат» даже не сразу понял, что монолог закончен – он сопровождался такими мимикой, жестикуляцией и переливающимися интонациями, что заставило залюбоваться, причем не только лицом и руками, но всем телом, пластично подвижным, удачно представляемым в ракурсе и свете, и кое где не явно конкретизированным, что только разжигало желание, сжигая последние капли терпения. Отгоняя от себя мысль, что такому, как ему повезти еще раз с женщиной просто не может, он скромно промямлил:

– Что бы хотел я?… Ну для начала тебя, а после то, что ты приготовила, потом бесконечно это повторять безо всяких правил и последовательностей!.. – Вместо ответа она сложила ручки под подбородком как дрессированная собачка, стоящая на задних лапках и затопала ножками, сопя притворно громко, как ежик, потом взяла бокалы с чуть теплым коньяком, и уселась ему на колени:

– Это немного, учитывая то, как я тебя хочу! Это все?… – Пристальный взгляд в глаза на самом деле говорил не о ожидаемом ответе, а о том, что она тоже еле сдерживается. Алексей медленно сделал глоток, подождал, и с наслаждением тихонечко выдохнул аромат напитка через нос, ощутив полностью весь букет, но ничего не было слаще ее губ и желания ее самой…

Чтобы насладиться видом ее тела, уже лежащего на самом краю огромной постели с балдахином, свешивающимся с самого потолка и огораживающего по периметру витраж, он всматривался в отражение в зеркале и не находил ни одного изъяна…, или не хотел находить.

Теперь пора – хотелось обнять ее так, чтобы обхватить всю, и всю, сразу прижав почувствовать только своей. Это желание буквально вопило, что глупо было сопротивляться чувству овладевшему им сразу и полностью. Он с жадностью не мог напиться ею, она же по восточному не жалела ни своей душевной влаги, не своей эмоциональной энергий. Он не думал о завтра, не вспоминал вчера, и хотел остаться только в сегодня…

Выводя эти строки, автор уже начал забывать что это такое, из-за отсутствия общения с женщиной при своем заслуженном положении, но кажется долгое времяпровождение в постели влюбленной пары обычно вызывает бешеный аппетит… Утолив его и плюхнувшись снова в объятия друг друга, Весна с притворным нетерпением повторила:

– Нууу…, ты не окончил – что бы ты еще хотел от меня?

– Никогда мне не лги…, пожалуйста.

– Знаю, знаю, а то убьешь, помню, помню, ты комуто по телефону это говорил. Ну и как, настоящий мужчина, выполнил свое обещание? Хотя не отвечай, ты вчера все доказал… Какой ты горячий…

Медовый месяц с горчинкой

«Аксель», в которого стрелял тем леденящим вечером Алексей, когда чуть было не заморозил Весну, что собственно и стало началом их серьезных отношений, остался жив, мало того, несмотря на точное попадание, отделался лишь легким ранением в голову. Будь вместо калибра 7.65 мм девятимиллиметровая пуля, карьера, как и жизнь этого незаурядного человека оборвались бы безвозвратно, не дойдя и до трети того, что положило Провидение Сергею.

Но в любом случае, предстоявшие две недели отдыха были неотвратимы, желание их использовать огромное, к тому же на сегодняшний день. Алексей уже не мог считать себя одиноким человеком, а потому подготовил эту поездку, как сюрприз…

…Влюбленную пару – высокого, возрастом за тридцать, крепкого длинноволосого мужчину и жгучую брюнетку восточных кровей, было заметно в аэропорту Шереметьево издалека, их сомкнутые руки и частые поцелуи, говорили не столько о проводах одного из них, сколько о притягивающем друг к другу магнетизме и сумасшедшей емкости разряде, проскакивающим между их сердцами.

Прощальный поцелуй у ВИП зоны и не желающие размыкаться руки (а «Солдатом» были разыграны проводы его в очередную командировку), выбили слезу у женщины-пограничника, с которой уже существовала заведомая договоренность, и Весну пропустили не только в зал ожидания, но и к самому самолету, и даже в салон «Боинга», где она наконец поняла в чем дело. Детский крик радости разорвал суету снующих между сиденьями пассажиров, заставив их, прислушивающимися, застыть на долю секунды.

Восторг этот не прекращался все две недели, потому как кроме этого поддерживался не только чувствами и утоляемой жаждой друг друга, но и покупками, поездками и ресторанчиками.

Пляж, купание, прогулки, уединение в узких улочках старых испанских городков, прямо таки пышущих историей и древностью, занимали все их время. Маленький «Сеат», взятый на прокат, не успевал заправляться, а нескончаемые дороги приводили влюбленных в места, где романтизм и чувственность возводились в квадрат сентиментальностью и счастьем, пылавших в душах Алексея и Весны.

Одно обстоятельство лишь слегка омрачило пребывание пары на Иберийском полуострове или на современный лад – Пиренейском, и было связано со встречей с Андреем в одном ресторанчике в отеле «Марбелье клаб», где в числе других, по секрету была затронута тема, озвученная несколько месяцев назад, касавшаяся именно девушки. Когда вторые половины, как это принято у женщин, вместе пошли пудрить носик в уборную, «Малой» высказал комплемент в адрес спутницы «Солдата», и сразу перешёл к сути:

– Лех, только пойми правильно, когда ты в прошлый раз приезжал…, ну когда мы тебя втроем встретили, помнишь…, так вот, «Лысый» вопрос тогда поднял, правда тебе ничего тогда не сказали, да и я че-то забыл предупредить. Короче, девочку эту твою менты ищут…, не знаю что там за делюга, знаю, что подставил ее Серегин пацаненок, он у него исполнитель – мясо безмозглое, к тому же наркоша. Дразнят его «Профессором»…

– Ну помню, такое тело – не мытое, не чесанное…

– Это он сейчас таким стал…, жить ему кажется не долго осталось, но вот…, кстати, он же ее и с наркотой подставил, правда говорит, что она его кинула…

– Тааак…

– Дослушай, не кипишуй… В общем, Серега этого стрелка «закопает», если уже не закопал, но кажется…, она о тебе то ничего не знает?… Где ты ее нашел то? Наверняка снова какая-то душещипательная история? Ладно, думай сам… Дааа… Так вот, если этим двоим покажется, что она опасна…, сам понимаешь, к чему это привести может.

– Ну и какой выход?

– Оптимально, конечно, расстаться, но тут все понятно – без вариантов…

– Я не знаю, Андрюх, какая у тебя в этом роль…, но я тебе доверяю, хотя бы потому, что больше не кому! Потому, и сам пойми, и этим передай: завалю любого, кто хоть посмотрит на нее косо. А так, как хочешь, так и говори…

– Леха, Леха, влюбленность заканчивается, а преданность будет или нет, кто знает, а здесь все же соратники…

– Соратник, ёкер-макер, ты историю моей семьи примерно знаешь, далеко не всё конечно…, а потому жить я буду только сегодняшним днем, потому как завтрашнего у меня просто нет! И тебе это лучше меня известно. Может, конечно, всего этого говорить не стоило, но я повторюсь – тебе я верю! Сможешь меня о чем-то предупредить, как сейчас – я твой должник… Ладно, ты то как, может переедешь в другую страну, рядом с этими двумя…, Андрюх, светанешься ты… Деньги есть, к комфорту ты привык, валил бы уж в какую-нибудь папуасию не за дорого, целее будешь, да и я за тобой следом, смотришь и жив останусь!

– Леха, да я вне криминала, ничего не сделал, все открыто, плачу налоги, под своей фамилией живу, скоро гражданство получу, ко мне претензий быть не может…

– Ты сам то в это веришь?!

– Да начальный капитал у всех в России криминальный, а я нигде не засветился, на мне не жизней чужих нет – вообще ни-че-го! Я и на Родине то был пять лет назад последний раз…, да неее, Лех, не о чем переживать, да и менты знакомые…, вон Дима Баженов с МУРа – не хухры-мухры, а начальник «убойного отдела», между прочем. Так он вообще, говорит, о нас ничего нет в информационных базах…

– А обо мне?

– Ну ты то вроде бы… блин, не буду врать, но лучше кажется не попадаться!

– Слышал такого Мартына Силуянова?

– Бывший «важняк» с нашего УВД, кажется под «Петрушей» хаживал…

– Угууу, сейчас в МУРе, и копает будь здоров… Интервью тут намедне его одно видел…

– И я его видел… – Лицо Андрея посерьезнело и в голосе появились напряженные нотки:

– Не на тебя ли он намекал?!

– Не знаю, но кажется не повезет тому, кто подпадет под его руку – все свалить на одного хочет, слышал сколько он жмуров навешал, правда с такими эпитетами, хоть бюст на родине за заслуги перед Отечеством ставь. Не нравится мне это.

– Да насобирал он – и десяток таких, как ты не справится… – Алексей посмотрел в глаза Андрея и не увидел никакой подозрительности, но про себя подумал: «Действительно, сложно представить, что бы все это один человек начудить мог, и здесь я для всех вне подозрения… Однако начудил же…, и здесь за аналитику бюст на родине нужно этому милиционеру ставить»…

Из-за угла показались барышни, и напоследок «Малой» сказал:

– Кто знает, я вообще не за убийства, но может выйти так, что другого выхода не останется…, дааамы, вы прооосто не отразимы… – Последнее сказанное Андреем было не типично для него, что и удивило «Солдата» – это не просто соскользнуло с языка, но было фразой выразившей внутреннее беспокойство, и на то, по всей видимости, были причины. «Сотый» прекрасно понимал – время все проявит, пока…, а что пока? – Фешенебельный ресторан, шикарный ужин, любимая женщина, относительное спокойствие…, жизнь во всех ее приятных проявлениях…, жизнь, пока они здесь…, и кажется «медовый полумесяц» удается ему на славу…

* * *

По возвращению в столицу, имея на руках новое задание по какому-то очередному авторитету, Алексей прежде всего пошел на поводу терзаемой его мысли, в отношении духовника, о необходимости которого говорил отец Иоанн еще пол года назад. «Солдат» совершенно не мог понять, как все это могло связаться в один клубок, ведь этому человеку придется узнать массу такого, от чего волосы не просто встанут дыбом, но выпадут, а гражданский долг заставит идти по известному адресу.

Поскольку спираль событий, как он заметил не раскручивалась, а напротив – скручивалась, и уже почти сжатая до упора, вот – вот могла лопнуть, и это состояние усугублялось новым моментом и витком жизни, в котором появился еще один человек, падающий в этот же штопор, поскольку Весна тоже, хочет она этого или нет, понимает или не понимает, но очевидно, что разделит его судьбу.

Интуиция и что-то более глубокое, внутренне независимое от его собственных желаний, толкали на встречу к предложению батюшки. В конце-концов решив, что от еще одного разговора от него не убудет, «Солдат» позвонил протоиерею и уже через пол часа сидел и пил чай с черничным варением в одной из служебных пристроек подворья храма.

Священник пребывал в хорошем расположении духа, и казалось ничего сказанное пришедшим не могло изменить его настроение:

– С чем пожаловали, дорогой Алексей?

– Отче…, пол года прошло…

– Дааа…

– Помните наш последний разговор о необходимости духовника?

– В общих чертах… – не уж то сподобились?

– Да кто меня знает!..

– Кому нужно – Тот знает! Господь – вездесущ и всевидящ…, положитесь на Него…

– Да яяя…, знаете ли грешным, как вы говорите, делом, задумался…

– Полезное занятие – дааа…

– И уж не знаю, как вообще…, ну скажем, священникам верить…, я на вашего брата насмотрелся – у иных и кортежи сопровождения больше чем у авторитетов, богато и даже роскошно живут, ну нет у меня, глядя на все это доверия, а есть церковь…, таккк там батюшке и вовсе как сыру в меду живется…, а чем выше сан, тем…, да что говорить то, сами все знаете!

– Смотрю я на вас и думаю, откуда такой молодой – и такой прозорливый. Все то видит, все то знает, во всем самую суть выделить может. Рассуждаете, мил человек, как святой и право осуждать имеющий. Одно «но», что-то я иконки с вашим то ликом в церквах не рассмотрел, может и есть где, да я не видел!.. Вы случайно о святом преподобном Силуане то Афонском – об одном из светочей православия, не слыхивали?

– Че-то вы батюшка резко берете… Не слышал…

– Почитали бы, есть там строки, дословно не помню, но суть в следующем – говорит он в защиту святого Иоанна Кронштадтского, и именно о том, что зависть людей, осуждающих его, основой своей имеет богатство протоиерея. Конечно, и тройка лошадей с каретой, одна из лучших, и одеяния, и еще что-то вызывали и зависть, и злобу у его противников, даже среди и воцерковленных, и среди сан носящих. Но вот слова сказанные в защиту издревле одинаково звучали, мол, обладающему Духом Святым богатство вредить не может! Такому человеку одинаково живется с достатком и без. Вспомним Иова многострадального, все отнято было: и дети, и богатство, и здоровье, и положение, и семья, а не пошел против Создателя, оставшись Ему преданным и возымел все вновь и многократно…, дааа… Синод тогда, кстати, вместо того, что бы защищать будущего святого, проверку за проверкой учреждал, ну… на то воля Божия… – тем больше и крепче правда просияла, теперь не опровержима святость его… дааа.

– Как же Дух Святой и в грешнике пребывать может?

– Так иии… безгрешен лишь Господь!

– Сложно пока это все, вы уж простите, если что-то ни так сказал и скажу! В общем кроме вас и довериться больше не кому… да только, как это будет выглядеть я не представляю…

– А я еще и не сказал, что в состоянии взять на себя тяжесть быть вашим духовником.

– Дааа, не поймешь вас, ну может быть правда и не нужно…

– А вы не кипятитесь, прежде чем принять какое либо решение, нужно попробовать заглянуть в вашу душу, а то может оказаться так, что слаб я для этого – в этом дело, а не в вас…, хотя врать не буду – мой духовник, старец…, благословил, но он и условие поставил – только через исповедь… Понимаю, понимаю – разные подозренияяя…, дааа…, но здесь либо верить, либо нет. Иии… еще кое что, вам придется выполнять каждое послушание, даже если оно покажется вам странным и нелепым…

– Не понимаю я, как это будет и, тем более, как это возможно?… Исповедь…

– Сделаем так…, все мы грешны пред Господом, все мы слабы перед князем мира сего… но, что нам может помешать, прямо здесь, перед этими святыми образами начать, Вам, как духовное чадо и мне, как Вашему духовному отцу… Я буду задавать вопросы, а вы односложно отвечайте. Только очень, очень думайте. Пока я буду читать молитвы…, вторите им про себя, вдумываясь в каждое слово…, я медленно читать стану… – Отец Иоанн встал, подошел к небольшому иконостасу в углу маленькой трапезной, освежил лампадку и прочтя «Царю Небесный Утешителю…», с Божией помощью начал…

…Алексей стоял рядом, свет поначалу поступал через маленькое окошечко, но после горящая лампадка и запах тлеющего ладана создали впечатление, будто весь свет дают лики обращенные своими взорами, как начало казаться «Солдату», прямо на него…

…В душе возникло небольшое беспокойство, но оно ушло вместе с произносимыми вслед за священником молитвами, а после и мысли покинули его, воспоминания напротив хлынули потоком, но все больше с осознанием чего-то не вязавшимся с этим местом, со стоящим рядом, чуть впереди, человеком.

В памяти всплывали все обиды нанесенные комунибудь, лица людей, которых он отправил в мир иной, оставив их без покаяния. Ложь, которой он окружил себя, закружила метелью, будя своим завыванием совесть. Постепенно в середине груди становилось тепло, а после и вовсе жар обжигал и плавил что-то вокруг сердца – оно горело, сжимаясь со стоном и плачем. Голову забивало пульсирующими словами, отражающимися от каменных стен, и еле доходящими до сознания, а после и вовсе проносящимися мимо. Сейчас только моменты из жизни, без понимания и определения их сути, по отношению к догматам церкви, проходили бесчисленными рядами, вторя произносимому на распев отцом Иоанном.

Помещение наполнилось невообразимым запахом смешанных трав и пахучих смол, витающим между дымком от кадила, от куда-то появившемся в руке у протоиерея.

Изредка глаза их встречались и можно было с уверенностью отметить, что с этих пор внутренний мир этих людей менялся, правда в разной степени. Предстоящее уже выглядело только моментом, который в виде первого испытания должен преодолеть один, и помочь ему это сделать должен был другой. Что дальше? А дальше…

…Батюшка положил на высокий маленький столик небольшое Евангелие и резное Распятие, сам встав сбоку, и жестом показал, куда лучше встать Алексею. «Сотый» не сопротивляясь порыву, опустился перед святыней и Символом веры на колени и прислушался. Тихий голос отца Иоана влился в мозг и словно раскрыл створки сердца, до того запечатанные:

– Во имя Отца и Сына, и Святаго Духа. Ааамииинь… Исповедуется раб божий Алексий, Господу Богу и Спасу нашему Иисусу Христу, и мне недостойному слуге Твоему Господи, протоиерею Иоанну, о всех согрешениях его и злых делах содеянных, за всю жизнь до сего дня… – Посмотрев, на опустившего перед Распятием голову, Алексея, батюшка с содроганием в голосе, продолжил:

– Согрешил ли неимением любви к Богу и страха Божия, и неверием?… – Алексей поднял лицо с удивленными глазами, ожидая явно не это (хотя многие ли имеют представление об исповеди), но дошедший до сознание вопрос и вся тяжесть, которую можно было себе представить, исходя из познанного им только что, в глубине которого, отметилось мыслью – значит не убийство, есть страшнейший из возможных грехов, коль не оно первым прозвучало…, но вряд ли это было то, над чем стоило сейчас задумываться. Опустив голову исповедуемый произнес:

– Согрешил, отче.

– Громче, сын мой!

– Согрешил, отче!!!

– Согрешил ли гордостью и несмиренностью духа?… – Алексей снова удивился, ведь он никогда не задумывался над подобными вещами, кажущимися сейчас такими само – собой разумеющимися:

– Согрешил, отче!

– Согрешил ли неисполнением заповедей Божиих?

– Согрешил, отче!.. – Далее произносилось многое и многое, которое невоцерковленный человек никогда не относил на свой счет: богохульство, суеверия, не соблюдение постов, поминание имени Господа всуе, и вполне логичные, и даже простые в понимании ребенком, где были и маловерие, и тщеславие, и печаль, и уныние, и нецензурная ругань, и осуждение, блуд, чревоугодие, прелюбодеяние, лесть, человекоугодие, не уважение к родителям, не воспитание детей в православной вере, убиение своих деток, путем данного согласия на аборт, и еще многое, что запомнить сразу и не представлялось возможным.

Ожидаемое «убийство», стояло в этом ряду где-то по середине и когда он услышал это слово, то позволил себе взглянуть в глаза отцу Иоанну, тем самым давая понять о чем душа его переживает, как о своей вине более всего, но произнесенное:

– Согрешил многократно, отче!.. – Кажется не произвело на священника никакого впечатления. Но разве в этом дело? И исповедь продолжалась, пока не закончилась возложением епитрахили на голову стоящего на коленях, осенением четырьмя ощутимыми ударами трех пальцев, в виде крестного знамения, и полагающимися словами разрешительной молитвы, запомнилось из которой Алексею только одно «…прощаются…»!

Батюшка прочитал еще какие-то молитовки, но из них уже не одна не осталась в памяти понятной, зато нового пришедшего на ум было масса. И удивляло прежде всего то, что во время самого таинства были моменты, когда подступали еле сдерживаемые слезы, возможно через это ушла какая-то тяжесть, ранее может быть и не ощутимая, но точно копившаяся, а исчезнув, словно прочистила то, через что воспринимается окружающий нас мир.

Обретенная легкость вскружилась и тем, что рядом теперь была не только Весна, составлявшая на сегодня всю его радость, но и отец Иоанн, ставший за несколько минут, чуть ли не родственником, с которым хотелось делиться многим накопившимся за эти годы в душе, во всех подробностях… Сразу вспомнилось, мало того, ощутилось буквально физически, его нужность сестренке и отцу, что заставило буквально прокричать в душе:

«Господи, я же вовсе не один!».

Священник, с пониманием глядя, с улыбкой смотрел на меняющегося на глазах человека, давая ему время на то, что бы прейти в себя. Духовное чадо это заметило и не удержавшись поинтересовалось:

– Батюшка…, так, на всякий случай спрашиваю – когда вы произносили вопрос об убийстве, вы ответ мой расслышали?

– Видно ты забыл, что будучи в Липецке, посещал я и колонии, и тюрьму с их приходами, там столько и такого наслушался…, ну да не в этом дело…

– В чем же, тогда?…

– Слушал я и все слышал, и с каждым признанием твоим, радовался, что каждый из грехов ты в себе рассмотрел, признал их за собой, как вину, и покаянием своим смыл, что радостно мне и отрадно…, иии… что старец тоже озвучил наперед. Просьба у меня к тебе, чадо…

– Батюшка…, конечно, чем смогу, тем помогу…

– Да помогающих-то здесь воз и маленькая тележка, а вот спасающихся…, впрочем, и среди духовенства тоже…, ну не о том, не о том. Сдается мне не скоро я тебя увижу, дорог ты мне…, а теперь и перед Господом за тебя ответственность и я тоже несу. За вас с Миленой… иии несу…, дааа. Так вот…, вот тебе молитвенничек, там правила разные всякие, то есть молитовки, собранные… – утренние, вечерние…, ты хотя бы «Отче наш…» выучи и с утра, и вечером…, хотя бы это читай. Старец мой так и сказал: «Выучит если, то наверняка спасется». И всегда помни: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя!» – спасет и защитит, но помощь эту почувствуешь, не тогда, когда тебе покажется своевременным, но когда тебе это действительно будет необходимо…, иии еще – дааа… назиданий читать более не стааану, и не стану научать как жить, ибо не знаю что было до этого… Но! Одно все же скажу: как известно жизнь любого человека проходит двумя путями и оба они через грех – в сопротивлении ему, и в наслаждении им. Сопротивляйся, сопротивляйся и скорби. Сопротивляйся и будь то грех, даже возведенный в страсть и ставший непреодолимым навыком, с Божьей помощью отступит. Не бойся ничего – Господь с тобой! И благословив, отпустил с миром…

Всё то же

Наконец-то закончена была работа по доведению стрелкового комплекса до долгожданного конца и Алексей, заехав в Королев, где жил на сегодняшний день «Санчес», забрал его вместе с разобранным, упакованным аппаратом и всей, необходимой для испытания, электроникой. Достаточно приличных размеров, древний как мамонт, чемодан, куда было спрятано устройство, поначалу пугал своими габаритами, но сам агрегат появившись через час с небольшим усилиями Погорелова в собранном состоянии удовлетворил все вопросы, пусть и не своим неказистым внешним видом, но явной надежностью.

АК-74 покоился на, мощного вида, продолговатой тяжелой стальной станине, с одной стороны, у приклада крепившейся к находящейся ниже его раме мощными петлями, а с другой, точно под срезом ствола, соединялся ползунковым механизмом, который, в свою очередь, вращаемый по оси шестереночной передачей от небольшого электродвижка, мог въезжать резьбой в верхнюю станину, таким образом, опуская ее, что давало возможность перемещать прицельную планку и соответственно траекторию полета пули по вертикали. По горизонтали с подобной задачей справлялся такой же винт, только расположенный перпендикулярно первому и приводимый в движение таким же реверсным движком.

Оба механизма управлялись дистанционно, что требовало навески передатчиков и исполнительных устройств. К автомату крепился оптический прицел с шестикратным увеличением. Самую большую проблему вызвала подгонка переходника от него к видеокамере, сигнал которой передавался видеопередатчиком на экран небольшого размера, но с приличным разрешением.

Тяговое устройство, обычно крепящееся в дверь автомобиля для автоматического поднимания стекол, Саша приспособил к спусковому крючку. Усилия не хватало, если крепить петлю на него выше 1/3 от кончика, потому риска на спуске была видна из далека, а после проволочка и вовсе была приварена, а петелька уже крепилась к самой тяге, которая в свою очередь тоже приводилась в движение от поступающего дистанционно сигнала.

Все механизмы питались от двух или трех мотоциклетных аккумуляторов. Два (или один, как в день пробы), из которых предназначались для двигателей, а один подавал напряжение на электронику.

«Калаш» крепился жестко и практически не шелохнулся даже после произведенных из него десяти серий выстрелов, от трех до десяти патронов в каждой. Результаты более чем удовлетворяли. Мало того, все что нужно было делать – это менять магазины и играться с небольшим пультом от дистанционно управляемого вертолета, который «Солдат» приобрел, в принципе для тех же нужд, что и АК-74. Переделанный «Санчесом» он четко управлял всей конструкцией. Единственное что пришлось позже заменить это видеокамеру и монитор.

Комплекс был готов, хотя по началу разложенные электронные схемы на фанерных дощечках, не производили на Алексея впечатления надежности, но ГРУшник успокоил, объяснив, что на месте, куда придется крепить устройство, будь то машина, помещение или просто дерево, провода и детали будут убраны в, соответствующим образом закамуфлированный, контейнер, и переживать не о чем.

Действительно переживать было не о чем, все пули ложились в круг радиусом десять сантиметров с 50 метров и в 15–18 – со ста, причем выпущенные очередью из десяти патронов, а большего и не требовалось.

Уже на обратном пути «Сотый» поймал себя на мысли, как смакует применение этого «шайтан-прибамбаса» по очередному клиенту! Признаки гордыни улетучились мгновенно, лишь только всплыли воспоминания об исповеди и более всего о последних словах батюшки «…сопротивляйся греху и скорби…»!

Никак не вязалось сегодняшнее и то, что предстояло, ни с именем Господа, ни с сопутствующими словами, понятиями и догматами, вроде ненавязчиво произносимыми отцом Иоанном, но все равно не находящими пока места в сознании «чистильщика». Какими-то не современными они казались, хотя в келье, где он исповедовался, каждое произнесенное слово устами священника ложилось медом на сердце и уж точно было желаемым и своевременным.

Толи Алексей не был готов, толи власть, над каждым из нас, князя мира сего – сатаны действительно настолько сильна, что мы сами, преклоняя колени пред ним, даже не замечаем этого.

Убежденность в существовании единой вездесущей и всемогущей силы, являющейся первопричиной всего бытия, была и неотступно следовала во всех жизненных моментах, именно это и было Богом для Алексея. Но что это и как Его назвать, когда кроме этих слов больше в голову ничего не приходило. И оставалось одно: Сила сама по себе – он сам по себе. Что и есть не просто ересь, но самоубийство духовное.

«По делам твоим и по вере твоей и осужден будешь» – все это понималось не правильно, а гордыней и вообще отвергалось, как не нужное, ведь жизнь шла, он добивался своего, чего бы это не стоило, и чувствовал в себе неограниченные силы, а пока все обстоит таким образом и Бог не нужен. Хотя в глубине сознания ощущение было совершенно другим и становилось, порой, настолько сильным, что толкало в церковь, но не к отцу Иоанну – к нему не позволяла ложный стыд, а в любой храм или… почему-то на кладбище. Здесь ему казалось, что он приближается к Кому то, особенно это было ощутимо у могил мамы, Нины Ярославны, Ии и Ванечки…

Глядя на их, из черного мрамора, обелиски, Алексей обращаясь в никуда, задавался вопросом, заранее понимая, что ответа из пустоты не дождется. Он хотел докопаться до сути и возвращался к Нему снова и снова, но ведь не могли просто так эти, дорогие его сердцу люди, и даже Ильич перед самой своей смертью, да и Милена впоследствии – все они уверовали и воцерковились, каждый в свое время, и каждый придя к Богу своим путем…, ииии… все погибли, словно пожертвовав собой. Даже маленький Ванечка…, и ведь те слова, которыми Алексей объяснял причину смерти своего сына пятилетнему Павлу в больнице, тоже неспроста.

Нет, он еще не готов воспринимать это, ставшее почти очевидным, но пока не вжившимся в сознание, и не влившимся в кровь, как у них. Одно дело понять, но другое – принять, и совсем иное – верить по-детски, совершенно без необходимости каких-либо доказательств и фактов!

Разумеется, приходящая постепенно очевидность имела свое влияние на «работу» «Сотого». Но эта самая очевидность была искажена через призму множества событий прошлого и того, что ему пришлось испытать и пережить. И если быть честным перед историей его личности, то единственное, что удалось Алексею – это остаться самим собой. Глядя в глаза современности, каждый живущий сегодня и правильно себя оценивающий, может констатировать, что это очень даже не мало, может быть даже невозможно много и для условий более простых и легких.

«Солдат» часто задумывался о справедливости, и даже был не прочь ответить за содеянное. Для этого ему не нужен был Господь – так ему казалось, правда с одним «но». А именно – если вместе с ним в один ряд встанут все люди, и к каждому приложится то право, которое повлечет равную содеянному ответственность. Но кто же в такой ряд встанет сам?!

С высоты пережитого и узнанного он ясно видел, что невиновных не так уж много, а согласных со своей виной и того меньше. А потому, есть ли смысл быть честным? Для себя он оставался именно таким, но не собирался выставлять это на показ – ибо все выставленное мгновенно стало бы пищей всевозможным стервятникам от писателей и журналистов, до милиционеров и судей. Каждый урвал бы свой кусок, получив, кроме всего за уже поглощенное, еще и повышение, и награды, и уважение. Своей возможной участи он не боялся и на вышеописанное ему было плевать, пусть мусолят и перебирают как хотят, ведь он частично и сам был такой же, и поступал исходя лишь из видения части пути человека.

Мы всегда беремся рассуждать об индивиде по лишь небольшому отрезку известного нам, тем самым делая ошибку, не ведая всего полностью, не охватив всю причинно – следственную цепочку, и мало того – всегда находим оправдания такому подходу. Лишь историки пытаются не только познать, но и почувствовать – а как же все узнанное воспринималось самими современниками и почему.

Вера же, постепенно приходящая, подталкивала к надежде на волю Бога, при совершенном безразличии, как на всё будут смотреть и реагировать, другие. Здесь главное был сам человек, его поступки и именно его реакция на них. Совершил проступок, иди кайся, проси прощение и не думай, что за этим последует – ибо любое вытолканное совестью из мрака страха перед расплатой, всегда будет лучше, чем не признанное, нераскаянное и сокрытое во тьме, чем бы это не закончилось!

«Сотому» хотелось быть свободным человеком, свободным ото всего, но как быть таким, если прежде всего свобода – это ответственность за сделанный выбор, и при этом совершенно не важно, что подтолкнуло на подобный поступок со страшными последствиями, что было причиной и что могло произойти с самим человеком, не сделай он того, что сделал и так, как сделал.

Странная уверенность в милости Создателя постепенно формировало в Алексее готовность, когда это будет нужно, положить свою судьбу на весы правосудия, в независимости от того, чем это закончится. Разумеется на весы он сможет положить лишь свои вины, в признании которых не будут затрагиваться чужие судьбы, насколько это будет возможно. Сегодня, жертвенность, каждого из «Сотни», о которой говорил «Седой», крайний из нее видел именно так.

Дорога, сопровождаемая такими мыслями, вела в сторону Госпитального вала, а точнее на «Введенское кладбище» – именно там «чистильщику» нравилось проводить переговоры. Не многих он просил приехать туда, а приходившие, постепенно успокаивались, понимая, что никакой опасности это место не несет, но скорее наоборот – располагает к беседе. Для самого же назначающего это место встречи, было прежде всего напоминание о временности пребывания каждого из двух встречающихся в этом мире. Суть же заключалась в том, что бы напомнить об этом и себе, и собеседнику, а поскольку речь частенько шла об очередном убийстве или о прохождении подготовки к нему (хотя было бы нечестно не упомянуть о том, что подавляющее большинство времени в работе Алексея составлял сбор и анализ информации, другое дело, что изредка безапелляционные выводы и приводили к печальным событиям).

Так вот, навеянные ощущения временности своей жизни могли навести на мысли о других путях решения проблем, минуя смерть. Правда, откровенно говоря, такого никогда не получалось. Что касается самого «чистильщика», то он никогда не забывал о своей, могущей придти в любое время смерти…, даже не так: он все время был готов к ее приходу иии…, может быть даже обрадовался бы ей более ранней, хотя с появлением в его жизни Весны, кое что начало меняться, но лишь поверхностно и причиной тому была укоренившаяся привычка считать все новое временным…

…Саратов нервно прохаживался по центральной алее кладбища, никак своим поведением не вписываясь в умиротворенность здешних обитателей, которым по сравнению с ним некуда было спешить, и поздно о чем-нибудь переживать. Цвет лица полковника, своей землистостью, выдавал вчерашнюю попойку, а пиджак и легкое пальто, надетое поверх него, скрывали кобуру с пистолетом, с одной стороны, и достаточно большую, уже початую, фляжку с другой, что не ускользнуло от опытного взгляда шедшего ему на встречу и приветливо улыбающегося «Солдата»:

– Привет, Андрюш! Видишь, как хороши и полезны встречи на свежем воздушке. И алкоголь скорее выветрится и мысли упорядочатся…

– Зачем же выветривать то, что вчера столько стоило…, а мысли – тут ты прав. Приперся на пол часа раньше и обо всем уже успел передумать…

– Ты бы звякнул и я бы появился…

– Живешь, что ли, рядом?

– Сколько уже знакомы, а ты никак не привыкнешь, что я заведомо приезжаю, «поляну пропасти».

– И давно ты… пасешь?…

– Не переживай, за теми кому верю, не больше часа…, и то ради их же безопасности…

– Ндааа…, веселенький у тебя подход, я бы с таким и половины не успел. Ну че, есть новости?… – Новости были и Алексей протянул несколько микрокассет и с десяток фотографий, завернутых в два листка с напечатанным на них текстом – все перечисленное, как всегда было аккуратно завернуто в промокашку:

– Как всегда сжато и все самое важное, обрати внимание – грядут перемены, а потому если что-то предпринимать, то сегодня, край завтра. Кстати, к делу привлекают «наемника» – маститый журналюга, будет через печать «убивать» нашего общего знакомого… иии…, им есть за что зацепиться…

– А чего-нибудь жареное, чем через мое ведомство урегулировать можно?

– Ну, я же говорил – сынок наркоша и не чурается сам «банчить», дочка в схеме…, щас кидок готовят, хлопай – не хочу… Только тебе, я так понимаю, что-то неубиваемое необходимо. Дааа…, тяжело работать с таким уровнем, любую проблему за час в вашем министерстве «аннулирует» этот депутатик – кренделек, в вакуум превратит и скажет, что так и было… – это вам, батенька, не обывателей хлопать…, нечего сказать – правовое равноправие…

– Да ладно, Лех, а по-другому то ты где-нибудь видел? Что делать то, как думаешь? Если они по рукам стеганут…

– Слушай, ты мне про Буданцева рассказывал, сам говорил, что у него в этом секторе все схвачено, вот и скооперируйтесь…

– Не пойдет…, мы с ним еще с РУОПа в контрах…

– Ну тогда лети к кураторам, у них головы большие…

– Да это понятно…, но это в случае форс-мажора…, а это то текучка…

– Хороша текучка, на п…ц похожая!.. Ладно, ты чегото еще говорил…

– Михаил Жинило – знаешь такого?

– Лично не знаком, так… слыхом слыхивал, думаю не легко его достать…

– Вот, держи, тут кое что…, кое какие материальчики, не прощелкай смотри. Там два номера пейджеров, скорее всего секретарские, больно много на них сыпется. Обрати внимание на один из офисов в одном из зданий на Ленинском проспекте…, кажется дом 32 а…, ну два таких… с железными конструкциями на крышах, есть и еще офисы.

– Не он с Черными то сцепился?…

– Да там кого только нет: и Дерибаско, и Лисин, и…, да проще сказать кто не участвует, такой пирожище – либо зубы пообломаешь, либо рот порвешь. Тыыы это…, как его…, там написано, то ли Розенберг, то ли…, короче посмотришь, его сектор – уголь, найди где он живет… иии… вытащи из него все…

– Дааа, Израиль не дремлет…

– Ты не радуйся, у них у всех действительно Израильское гражданство…, кстати…, а ладно – все сам прочитаешь…

– Нормально сказал – одни иностранцы у нас богатеют…, или сначала богатеют, а потом от стыда иностранцами становятся…

– Народу скоро в этом месиве переваляно будет – мама дорогая…, новая – старая волна – алюминий, кокс…, ну не знаю, короче, что сможешь…

– Да что я, Андрюш, смогу?! Для таких оборотов и задач штат нужен от пятидесяти человек, вложений от миллиона в месяц, звание не ниже полковника и гаубицу в штанах… ну… – что смогу, что смогу…

– Финансово поможем, сам знаешь, а по поводу всего остального – каждый свой сектор капает и на своем уровне…

– Ну да ладно, не по зубам их сотне наша… – Забрав у Андрея такой же увесистый пакет, в котором оказались не только документы, диски с переговорами по мобильным телефоном, распечатки, кое-какие оперативки, но и две пачки «зеленых», что подлатает немного дырки в брюках не столько у Алексея, сколько у его парней.

* * *

Уже второй месяц «Сотый» гонялся за длиннющим «Мерседес-Бенсом», ему было приятно от осознания, что и такой «крокодил» теперь имеется в его коллекции целей. По сути, мишенью был чеченец – бизнесмен Джабраил Умаров – невысокого роста, с аккуратной прической средне-длинных, черных, пополам с проседью волос. Кроме всего прочего ему принадлежал и отель «Редиссон Слава», и «Смольный пассаж», где тот часто появлялся, так же он светился и в «Национале», и в «России», иии… и где он только не святился, будучи человеком публичным, медийным и жадным до тусовок.

Алексею не нравилось, что большинство, если не почти всё, что имело хоть какую-то ценность, уже принадлежало кому угодно, только не славянам, но лично к этому представителю гор, он ничего не имел. Правда это «ничего не имел» никак не отзывалось на разглядывание кавказца через оптический прицел, что делать – бизнес, в смысле – дело, и не подумайте, что всей жизни… – чьей-то жизни…

Итак, информации хоть отбавляй, но конкретики маловато. За все время этот подвижный человек никак не мог устационариться в каком-нибудь одном местечке. Пришлось «Солдату», познакомившись с одной из молоденьких продавщиц, работавшей в бутике, находящегося внутри «Славянки», разыграть буйный роман, и лишь так начать получать нечто интересное. Оказалось, что нужно было не так уж много.

После очередной встречи с фигуристой блондинкой, «Сотый» узнал о предстоящей встрече Умарова с американским партнером – соучредителем отеля. Обычно после следовало посещение магазинчика, что будет и в этот раз, поскольку появились две новые девчонки.

Само посещение не давало ничего, но вот одна из стен помещения, в котором располагались торговые площади, была стеклянной, мало того, выходила своей прозрачностью, через застекленное фойе главного входа, на улицу. А это уже что-то. Конечно, повторяться ПТРД смысла не было, а вот станок с АК-74 мог подойти вполне.

Просчитав толщину стекол и их количество, которые необходимо будет пробить пулям по пути к телу бизнесмена, «чистильщик» пришел к выводу, что при удачно выбранном месте для парковки микроавтобуса и нахождении человека, хотя бы две – три секунды на месте, второй десяток пуль из рожка вполне может гарантированно разнести голову цели.

Правда сии мысли совсем не давали возможности выжить попавшим в сектор обстрела. Еще появлялась боязнь того, что большое количество стекол, бликуя, может если не скрыть настоящее местонахождение кавказца, то возможно исказить его, и если невооруженным глазом он будет виден, то видеокамера, может упустить изображение.

В любом случае он решил пробовать и пытаться, поначалу выкатив «пустой» автобус, вооруженный только видеоаппаратурой, идентичной установленной на стрелковом комплексе.

В первые же минуты очевидными стали следующие детали: комплекс необходимо устанавливать под самым потолком – это было не сложно, так как крепить его можно непосредственно к ребрам жёсткости крыши, а сама конструкция ничего не теряла перевернувшись вверх ногами. Все что нужно было учитывать – это управление с дистанционного пульта, поменяв полярность команд, то есть «верх» становился «низом», а «низ», соответственно – «верхом».

Тоже касалось изменения «точка-места» по горизонтали. Второе, что прояснилось сразу – при включенном люминесцентного освящении, люди находящиеся как в фойе, так и в магазинах виделись как на ладони. Дневное же освещение делало точный выстрел проблематичным из-за смешивания природного и искусственного светов, мало того первый «съедал» освещаемое лампами помещений, делая более заметными стекла и отражения в них, чем то, что за ними находится.

Совершенно случайно, Алексей заметил, что зажжение дополнительного света в момент, когда в магазин входила большая группа людей, выделяло их в помещении почти так же, как и в сумерки. Все это определилось за один напряженный день, оставалось еще два, а впереди была не только установка, пристрелка и отработка слаженности электроники и механики комплекса, но и выработки понимания каким образом оставшись незаметным припарковать автомобиль, к тому же, в необходимом для этого месте и, что тоже не маловажно, – нужной стороной, и под правильным углом, ведь поворотные механизмы могли обеспечить движения в секторе шириной не более пятнадцати, максимум двадцати градусов, а это на расстоянии ста, плюс – минус десять метров, не так уж и много! Поэтому учитывать приходилось множество факторов, в том числе и тот, что место, пригодное для стрельбы, занять было не так просто.

Изучая и перепроверяя свой план многократно со всех точек, и снаружи, и изнутри помещения, при разном освящении, скоплении народа, возможности припарковаться в разных местах, «Солдат» искал оптимум, разумеется, в конечном итоге найдя, как ему казалось самый безопасный для окружающих вариант, хотя он и был изначально на поверхности. Только после этого «Солдат» почувствовал некоторую успокоенность.

Безопасность же эта могла быть достигнута сокращением времени стрельбы. Это возможно было сделать убрав заблаговременно хотя бы два стекла, и разумеется самых толстых. Как?! Да небольшим зарядом «пластиковой взрывчатки», сигнал на взрыватель которого поступит одновременно с поступлением сигнала на приемник тяги, прикрепленной к спусковому крючку, что даст возможность опередить первый выстрел взрыву ровно на промежуток времени срабатывания этой самой тяги.

Пробный взрыв, проведенный на природе на следующий день, буквально, за менее чем сутки до предполагаемого покушения, показал, что этой задержки хватает для того, что бы стекло превратилось в кучу маленьких падающих осколочков, если конечно это не триплекс. Первые две пули еще задевали стекляшки, и несколько рикошетируя от них, ложились мимо мишени величиной с голову, и это с расстояния в сто метров, но остальные разносили алюминиевый большой термос, китайского производства (просто больше ничего не нашлось), в хлам. Задумываясь над тем сколько патронов снаряжать в рожок, «Сотый» решил забить его полностью: много – не мало, а остановить стрельбу он всегда сможет, убедившись, что задача выполнена. Это и стало одной из нескольких косвенных причин гибели двух посторонних человек…

…Наступившее завтра, очень быстро ставшее, в нервозном ожидании, сегодня, торопило события воспаленной гордыней изобретателя новых средств достижения своих целей, в данный момент – смерти новой «мишени». Эта страсть пыталась опрокинуть и необходимость соблюдать осторожность, правила конспирации, пропускать необходимые мероприятия, не соблюдая очередность строго расписанного в плане, что вносило некоторый расфокус в концентрацию.

На всякий случай Алексей дублировал экран дисплея мощным биноклем с встроенным гироскопом, что позволяло быть вовремя предупрежденным о появлении цели и наблюдать за ее перемещением.

«Санчес» сидел рядом, горя ожиданием выступления своего детища. Он не думал, как большинство талантливых ученых, о последствии применения им сделанного аппарата – ему было важно лишь его безупречное срабатывание. Подобные мысли были у обоих, провернувших огромную работу для подготовки к сегодняшнему дню и сейчас ожидающих в минивене «Форд – Эконолайн 350» момента «Х», или времени «Ч» – это как кому угодно.

Машина такой же марки уже была припаркована в выбранном заранее месте, механизм в установленной «шайтан – базуке», был перепроверен неоднократно и прицельная планка точно попадала в центр определенного Алексея сектора. Теперь все зависело от двух факторов: появления Умарова и срабатывания техники…

…Вчерашнее свидание с продавщицей из того самого бутика, выглядевшее усилиями «Солдата» фееричным и чувственным, подтвердило реальность предполагаемого события. Девушке был подарен незабываемый вечер и такая же ночь. Стыда перед чувствами к Весне у него не было, хотя какой-то камушек в его протоках и заронился. В работе «Сотый» был фанатично привержен возникающей необходимости и если что-то, вставшее на пути к цели, могло воспрепятствовать достижению ее обычным и простым средством, то ничто не могло удержать его от изобретения и прибегания к каким угодно ухищрениям, лишь бы они сократили препятствие до минимума.

Кусочки пластиковой взрывчатки с дистанционно управляемыми взрывателями и малюсенькими аккумуляторами, были прикреплены к огромным стеклам в виде небольших переливающихся открыточек, в форме сердца, молодым человеком, обладающим пружиняще – приплясывающей походкой, с немного искривленными внутрь «х» – образными ногами, с дикой кучерявой шевелюрой, к которой прикладывались огромные, с розовыми стеклами, очки и бородка «испаньелка». Он представился в рецепшн волонтером от московской мэрии и с разрешения администрации отеля, весело крепил, с помощью присосок, небольшие поздравления горожанам, с каким-то праздником, что создавало впечатление акции городской думы.

Впрочем акция действительно проводилась и эти поздравления – наклейки действительно были развешаны по всему городу, и как не странно молодыми людьми в таких же комбинезонах, который еле натянул на себя Алексей, что впрочем, было ерундой по сравнению с попыткой вывернуть свои ноги в обратную сторону…

…Умаров, уже как два с небольшим часа был в здании отеля и некоторые из его сопровождающих даже мелькали в фойе и рядом с рецепшн, но самого его видно не было. Один раз Алексею показалось будто он мелькнул у входа в магазинчик, в котором работала девушка, за которой он показательно ухаживал, и даже видел ее саму. Но похоже в мужчине обознался.

Время шло, перегруженный несколько дней подряд эмоциями, «Солдат», уже был согласен на любое окончание, и как часто это бывало, у него появилась обманчивая уверенность необходимости закругляться на сегодняшний день, и буквально тревожило опасение на ближайшие несколько часов в предчувствии провала, в случае задержки здесь, хотя бы еще на пол часа. По опыту «чистильщик» знал, что все это порождения изношенной психики, латающейся одними усилиями воли и внешним спокойствием, что в свою очередь действует успокаивающе на нервную систему.

Он давно понял, что есть средства заставлять себя внутренне успокаиваться и повышать себе настроения внешним состоянием. Достаточно иногда показать себе язык в зеркало или улыбнуться самому себе, как это обязательно изменит количество негативных эмоций, заметно их уменьшив. Исключения составляла лишь мгновенная смена обстоятельств.

Время подходило к тому отрезку суток, который «Сотый» у гостиницы не отслеживал. Оказалось, что в эти часы наплыв посещающих увеличился в разы, а раз так, то оставалось уповать на то, что при появлении цели толпа рассосется или же будет что-то иное, что позволит минимизировать потери до одного человека.

В любом случае нельзя допускать посторонних жертв – это уже похоже на терроризм, а этих ребят он сам недолюбливал, хотя, скажем принципы борьбы баскской «ЭТА» ему импонировали. От них отдавало каким-то обреченным благородством, конечно, имеются в виду акции, не несущие жертвы, и прежде всего, по причине своевременного предупреждения властей о заложенных взрывных устройствах, что в принципе сводило почти все усилия боевиков на нет.

Итак, никаких случайных жертв быть не должно – это и было кредо всех его работ, не исключая и сегодняшнего грядущего покушения. «Сотый» совершенно четко понимал, что риск этого возрастает в случае применения еще одного звена в виде электроники и механики, вставленного между им и пулей, которую он должен не только послать в сторону известную ему одному, но и безошибочно направить ее. Уверенность была и прежде всего из-за имеющейся возможности прекратить стрельбу в любое время. Для этого необходимо было просто переключить тумблер ведения огня в обратное положение…

…Сегодняшний день не был тяжелым для бизнесмена и он наслаждался преклонением пред собой всех, кого встречал на своем пути, даже соплеменники, те из них, кто прошел пламя войны и подобных ему считавших слабаками, пользующимися завоеванными, в борьбе с «этими русскими», считая этих коммерсов клопами, возомнившими о себе слишком много, отдавали ему дань уважения. Виною тому была врожденная национальная гордость за себя перед любым и желание быть выше и сильнее всех остальных. Но уважающий себя человек, прежде должен научиться уважать других.

Сегодня почему-то даже боевики, перепахавшие все леса Малого Кавказского хребта благоговели, попадаясь ему навстречу. Хотя один человек смотрел все же на него свысока, ничего не боясь, с чувством собственного достоинства – этот америкашка Пол, ну этот-то своего дождется, тоже «дятел», он даже не чеченец, а считает, что имеет право на голос. Как говорят русские: «залез свиным рылом в калачный ряд!».

Сегодняшний вечер обещал быть приятным во всех отношениях. Несмотря на свою цивилизованность, образованность и тягу к гламурному бомонду, он любил «зажечь» так, что бы рушилось все окружающее его пространство. Кажущаяся улыбчивость и располагающая внешность не были обманчивы, но только на небольшие промежутки времени. Когда все надоедало, то действительно – надоедало. Этот разговор в настойчивых тонах с этим звездно-полосатым Тэймонтом уже набил оскомину, что не удалось преодолеть двумя смачными дорожками порошка, аккуратно рассыпанного по хрустальному, переливающемуся всеми цветами радуги, подносу…

…В совмещенных окулярах бинокля появилась группка мужчин, среди которых явно выделялся своей уверенной расслабленностью Умаров. Невысокий ростом, худоба и копна серебренеющих волос, с еще черными прожилками – не наоборот, как было в позапрошлом году, когда он случайно с ним столкнулся, и чуть было не допустил заварушку с его охраной из-за нежелания уступать проезд одним и невозможности сделать это у другого.

… Нудное для хозяина отеля сегодня уже прошло, осталось приятное, и начать нужно было с выбора одной из двух девочек, появившихся в одном из его магазинов, расположенных в фойе. Можно было просто их вызвать куда-нибудь и наслаждаться их вынужденной безотказностью, но так было не интересно, и Джабраил направился в сторону бликующей, от пола до потолка радужным блеском, стеклянной витрине…, стеклянную же дверь ему открывала прекрасная нимфа с длинными, мелковьющимися волосами, глаза ее буквально горели огнем бывалого хищника, готового заглотить его целиком, лишь бы что-то за это поиметь.

Он перевел взгляд, ища еще одну претендентку, по слухам та была недотрога – вот настоящая интригующая цель…

…«Цель» подошла к витрине – стене, часть ее открылась усилиями кокотки, поедавшей входящего глазами – этого не было видно, но ощущалось даже издалека и Алексеем. Еще шаг и «чех» попадал в сектор обстрела. «Сотый» вперился взглядом в экран дисплея, сжимая пульт, подстраивая джойстиками перекрестие к предполагаемому месту остановки – рядом с тоже блондинкой, в коротенькой юбке. Это была новая девица и судя по всему именно к ней, как к новому товару, «купец» и направлялся…

…Девушка что-то переписывала с витрины и чуть наклонилась, обрез короткой юбочки приоткрыл начало ложбинок бедер под ягодицами, что заставило резко остановиться кавказца. Не в силах оторвать глаза от мерно качающейся части тела, он проговорил с ленцой и почти незаметным специфическим акцентом:

– И чем сегодня порадуете?!

– Ой, простите, ааа… вы же…, ой, я сейчас позову…

– Не нужно никого, что я хотел – уже нашел… – После этих слов его мозг пронзило какое-то неприятное предчувствие, отозвавшееся горечью во рту у самого корня языка, что заставило сглотнуть слюну и поморщить нос…

…«Дааа, формы у барышни действительно – ничего себе, особенно то место, куда засмотрелся этот «гооост столыцы» – не зацепить бы… Ну пора…» – это то, о чем подумал «Сотый», уже перестав наводить на цель. Он не стал извращаться, выцеливая голову – слишком мало шансов, что она останется на месте после одновременных, пусть и маленьких, но взрывов, ведь она может дернуться от попадания осколка или воздействия от звуковой волны, а вот тело вряд ли за такой короткий промежуток времени сильно поменяет свое положение в пространстве.

Палец коснулся тумблера включающего передатчик на исполнительные устройства детонаторов и тягу спускового крючка. Интуитивный импульс, говорящий о своевременности гулким и жарким комком откуда-то из щитовидной железы, выбил небольшую слезу, одновременно с резким изменением положения маленького рычажка: «Дааа… – это вам не спусковой крючок, дергай как хочешь…»

…Джабраил поймал себя на мысли, что горчинка во рту появилась после того, как он мельком зацепил взглядом какую-то картинку в виде красного сердечка, прикрепленного к стеклу. Как-то все это… Он начал поворачивать голову к соблазнительной натуре, которой в мыслях уже обладал, впрочем его любвеобильность могла охватить и ту, которая ему открыла дверь… – на этой мысли что-то начало происходить… – картинка со стекла вдруг начала резко приближаться и приблизившись совсем близко…, кажется, начала разлетаться на куски, но как-то медленно…, иии следом, что-то обожгло грудь… Это обжегшее ощущение смешалось с мощным толчком, увлекающим его…, и куда-то удаляющимся потолком… Нет, не так – куда-то удаляющимся всем…

…Если бы видеокамера могла передавать все в замедленном темпе, то «Солдат» увидел бы медленно разлетающиеся на тысячи кусочков стекляшки, между которыми, словно пытаясь не зацепить их, старательно пробираются, вращаясь вокруг своей оси цилиндры сходящие на конус передним концом, некоторые из них, все же зацепившиеся, меняют свою траекторию на непредсказуемую, но продолжают настойчиво двигаться в сторону, стоящего и поворачивающего голову, мужчины, лицо которого пока выглядело недовольным, будто он раскусил что-то противное во рту…

Цилиндрики приближаются все ближе, некоторым из них удается пробиться, не касаясь блестяшек, а пятый и последующие вообще летят уже через пустоту, успевают вонзиться, войти в тело и изуродовать человека, прорывая дорогие пиджак и рубашку, передавая ему свою инерцию, толкающую, заставляющую, поменять положение в пространстве, удивляя, пугая, завораживая…, на самом деле, просто отбирая жизнь…

Умаров, на глазах изумленной барышни плюхается на пол, на его простреленную и изрешеченную грудь парашютиком опускается, надорванное в нескольких местах, как и его настоящее, красное сердечко, прикрывавшее еще секунды назад пластиковую взрывчатку. Лишь только бумага касается разорванной пулями материи одежды, как из под неё вытекает небольшая струйка бурого цвета, прокладывая тоненькую дорожку, по пути впитываясь мгновенно, исчезает, как и последний стук выталкивающего его, настоящего, сердца…

…Оружие продолжает стрелять… «Сотый» переводит тумблер в прежнее положение, но грохот не умолкает!!!.. Крупный мужчина от стойки рецепшн срывается с места в сторону, только ему одному известную, через два шага сталкиваясь с высокой женщиной, держащей за руку девочку-подростка, сбивает их с ног, как пушинки, которые в полете пересекают траекторию выстрелов…

…Алексей точно помнил и ясно видел, что на пути следования поражающих, все и вся пуль, перед выстрелами, кроме Умарова никого не было, остальное было не важно… Ему что-то показалось, но наверное лишь показалось, правда оставив ужасно неприятный осадок и какое-то предчувствие. Поделившись им с «Санчесом», глаза которого горели огнем почти испытанного оргазма, он услышал в ответ:

– Шеф, тут такое…, а ты по-доз-ре-ние, да мы в свое время о такой приблуде и не мечтали, вот это горизонты… – это же в любой папуасии любого президента, да что там…, да ты не расстраивайся, я приемник с твоим…, этим…, ну по-кадровым видеомагом законектил, так что все на пленке осталось…

– Сань, иди ка и посмотри…, ща я отъеду подальше и присоединюсь… – Повторяться было не нужно – какой же практик свой опыт в записи повторно просмотреть не захочет…

* * *

…Дверь в квартиру, которую он снимал уже второй месяц, открыла Весна в одной его рубашке, наброшенной на еще не высохшее тело – теплое и чуть влажное, прильнувшее к нему через майку во время поцелуя – это слегка заставило оторваться от тяжелых мыслей. Чмокнув «Валькирию», что-то весело уже через секунду щебечущую на кухне, Алексей переоделся, и поплелся на голос.

Усевшись на стул, с неудобной прямой спинкой, он попробовал помассировать движением плеч затекшую за день спину и шею, вдруг их взгляды встретились, и воздух разорвался:

– Представляешь какой-то гений из какого-то немыслимого аппарата расстрелял… ннн… забыла, представляешь до чего додумались! В машине никого, а из нее тра-та-та-та-та, а потом она и вообще загорелась… – инопланетяне прямо какие-то! Милиция шокирована, преступный мир валит все на госструктуры, а последние, как всегда…, молчат. Девочка только с мамой тоже погибли… Что с тобой?!..

… А что было с ним?!!! С ним, как раз таки ничего, а вот два человека – мать и ее дочка ушли из жизни его стараниями!!! Теперь он совершенно ничем не отличается от «Усатого» и других, да не от кого, из тех кровожадных персонажей, проходящих по его жизни бульдозером и которых он отравлял в след предыдущим.

Газеты, телевидение, его нынешний шеф Андрей, «Ося» и даже «Лыс», разрывались на следующий день такими звонкими комплементами, которые неудосужился услышать за всю свою жизнь ни Гитлер, ни Эйзенхауэр, ни Черчилль, ни Троцкий, вообще никто в пике своего влияния на массы…

…Даже Весна говорила о случившемся с некоторым восторгом. Разумеется Алексей понимал, что вряд ли кто-то еще будет так вкладываться для того, что бы уничтожить человека, что это действительно необычный способ…, иии даже, можно сказать, что талантливо воплощенный в жизнь… илиии… – в смерть, вот именно в смерть! Даже «Санчес», как бы увлечен он не был удачей своего детища, увидев повтор происшедшего, побледнел иии… Этот человек, тоже не мало видевший в своей прежней карьере, с содроганием в голосе произнес:

– Шеф…, скажи что они живы!

– Саша…, мертвее не бывает! Я конечно не знаю, куда попали пули и сколько – кажется две или три…, ну максимум четыре…, но у меня не зря было предчувствие, и я попросил тебя посмотреть запись. Я бы очень хотел, что бы они выжили… Сам посмотри…, кажется я такую ошибку сделал… Какая глупость!..

– Послушай…, шеф, но если бы не этот сумасшедший…, куда он дернул то…, все было бы пучком!

– Но он дернул, Саш…, и не его вина, что именно сегодня мы решили сделать то, что сделали. По большому счету, кроме меня никто не виноват…, и уж ты то точно не при чем!

– Чех то этот, стоящий того был?!

– Ни один человек не стоит, не то что бы жизни ребенка, но даже его слезы…, как-то тааак…

– Ну и чего теперь делать?

– Ёкер-макер – жить Саша…, жить…

Без конца

И жизнь продолжалась встречами, переживаниями и работой. Доходы становились меньше в виду факторов субъективных и объективных – ведь государство становилась все больше спекулятивным экономическим авангардом, таща за собою все гражданское обществом, почти ничего не производящим, но лишь добывающим из недр и распродающим это по всему миру.

Разумеется люди, населяющие страну, превращались все больше в потребителей, нежели строителей хоть чего-нибудь полезного на перспективу. И разумеется лишь одни «вершки» забирали самое лакомое, причем в размерах таких, которые переварить не возможно и за тысячи лет, а как известно столько не живут!

Общими усилиями «профсоюз» подходил к своему краху. Через того же Саратова милиционеры МУРа передавали ультиматумы, в особенности после того, как был арестован «Булочник», а точнее, он каким-то непонятным образом попался по «легкой» статье, его удалось «выкупить» из тюрьмы, а потом толи от испуга, толи с наркоманского кумара, Вова пожелал рассказать шокирующие подробности операм, отпихивающимися от него и поначалу даже не хотевшим верить в услышанное.

Он стал базой раскрутки всех остальных, правда за долю малую всего можно было избежать, но главшпаны предпочли лучше устранить перспективных пайщиков в милицейских погонах, чем совершили непоправимую ошибку, решив тем самым судьбы свои и тех, кто был рядом.

«Солдат» же был успокоен Саратовым, который заверял, что в любом случае «Сотня» прикроет, как и всегда прикрывала в подобных моментах своих людей, может быть так и было бы, если бы он не погиб в странной аварии, в которой окончил своё существование и еще один высокопоставленный чиновник из того же ведомства – генерал Лицепухов – отец того самого «Петруши», который обещался пытать убийцу его сына до самой своей смерти. Но эти события еще впереди, пока же «Ося», «Лысый» и их самые близкие, начали понимать, что люди выполнявшие их приказы и оказавшиеся по локоть в крови, на самом деле не сплоченная бригада, которую оказывается нужно еще и содержать, а свидетели и не нужный балласт. А раз так, то смысл в оплате их услуг отсутствует, и было бы рациональным просто закапывать их вместе с информацией, носителями которой они являются.

С этого времени закрутился маховик репрессий, сокращающий количество состоящих в «профессиональном союзе работников плаща и кинжала» до пяти в месяц. Можно было и больше, но подобное отношение могло подтолкнуть коллектив к массовому дезертирству и в основном в милицию с «явками с повинной».

Со временем Алексей тоже попал в этот список, но найти его или выманить представлялось проблематичным, а потому для него готовили особую ловушку, в которую ему суждено будет попасть через пол года…, но попасть или воспользоваться ей, останется пока тайной?…

…Постепенно проблемы Весны были решены при посредничестве того же Саратова, и девушка с радостью, выбрав себе направлении деятельности, начала работать…

…Никогда не подумал бы Алексей глядя на работы своей возлюбленной, что подобное может сделать женщина, к тому же та, к которой он испытывает крепкие чувства. Оказалось, что она обладает способностью выхватывать суть, там где ее мало кто видит. Ее отец увлекался фотографией, но сейчас никто не скажет – было ли это совмещено с дипломатической деятельностью, а значит скорее всего и с деятельностью разведчика, или просто это было настоящим хобби. В памяти дочери остались многочисленные съемки, поражающие ее воспоминания до сих пор.

Весна могла подмечать в любом объекте, причем не важно что это было, природное начало или созданное человеком, скажем любой индустриальный пейзаж, где не было ничего растительного, смотрелся удивительно вписывающимся на фоне, необычно подсвеченных на небе, облаков.

Чувство света, красок, ракурса и передаваемого настроения на ее работах всегда гипертрофировались каким-нибудь маленьким нюансом, не обязательно только заметным, но превалирующим в, словно специально созданной именно для него, мизансцене. Как удачно сказал об увиденном на ее первой выставке один из известных художников: «И маленький, запуганный и испачканный зайчик может сыграть у вас роль солнца в галактике!».

В арсенале «Сотого» было множество фото и видео аппаратуры, и начала девушка именно с нее, но позже пришлось докупать еще. Искусство действительно требует жертв и для начала одной из них стало время, которое они могли проводить вместе, потом в их мир постепенно вторгались посторонние люди, но таковые они были лишь для «чистильщика», и он не собирался их подпускать или даже, хотя бы изредка, присутствовать в их компании.

Любое лишнее общение было пагубой и опасностью, причем реальной и ощутимой. Что считал возможным, он объяснял, но новоявленная фотодива и слушать не хотела, а его отказы где-нибудь поприсутствовать, даже обижали ее.

Любимой ее темой, были ночные пейзажи, а потому не редкими стали случаи, когда Алексей уже запоздно не находил дома ни теплого очага, ни его хранительницу. Ему не придавали спокойствия и комфорта молодые люди подвозившие ее далеко за полночь, а поскольку он не любил дискотеки, ночные клубы и прочую тусовочную ерунду, после которых от девушки пахло и алкоголем, и аромотизаторами, и неудержным веселием, то их жизнь начала превращаться, в лишь ее подобие…

Надо отдать ей должное – ее увлечение достаточно быстро позволило ей зарабатывать неплохие деньги и вообще нужно сказать, что себя она начала делать сама, причем успешно и продуктивно. Пока не было причин волноваться о ее преданности и «Солдат», даже не задумывался об этом вопросе. Но вот ее мелькания в местах, где собирается элита и бомонд, часто с фотоаппаратом, а люди быстро начинают понимать кому лучше подставить себя и свою внешность, дабы неплохо выглядеть и в состоянии подпития, и не будучи фотогеничными, и вообще ценят, когда в них пытаются найти приятную изюминку, а не горячую пошлую перчинку, привели к тому, что на нее начали обращать внимание.

Знакомства Весны умножались в геометрической прогрессии, довольно быстро она становилась независимой, хотя это было скорее обманчивое впечатление, чем факт, основывающийся на имеющемся, месте быть действительно, уважении, и причем уважении людей известных и медийных.

Через полтора года занятий Весной подобным хобби, у «Солдата» возникла идея организовать ей фотолабораторию, где и даме сердца было бы легче работать, и ему, возможно с течением времени, после распада «профсоюза», найдется шанс легализоваться.

Сказано – сделано! Скоро появились и заказы разного рода, штат, который подбирала она сама, конечно, «чистильщик» там не появлялся, и не лез ни в какие дела, правда пару раз пришлось отбить охоту у слишком рьяных парней, желающих узнать, кто же там «крыша» и кому барышня платит.

Для человека, подобного Алексею с его «работой» слабость иметь постоянную женщину, а тем более допустить ее в свое сердце, вещи в принципе не допустимые, но так сложилось, а потому ему приходилось исходить уже из реалий сегодняшнего дня. Конечно, им ощущалась опасность, исходящая от их отношений, тем большая, чем известнее становилась его девушка. А ведь ее лицо уже начало мелькать в журналах и теленовостях. Кроме всего прочего, ее привлекательность и своеобразная красота, притягивали всякие проекты, а вместе с ними не только людей приверженных своей профессии, но и проходимцев, падких на чужое и халявное.

Все это вело к усилению второй половины, как, опять-таки, слабого места, что вместе с особенностями рода занятий Алексея, расшатывала и так почти убитую его нервную систему.

Постепенно миры, в которых они существовали отдалялись друг от друга, теряя общее. Ее, ставший утопически-фееричным, совершенно не мог сосуществовать с его откровенно-приземленным и по-настоящему страшно реальным, где почти ничего не давалось даром, а каждый предпринимаемый шаг требовал длительного обдумывания и осторожного воплощения.

Всё кричало о том, что им нужно расстаться, о чем говорили, ставшие не редкостью, перебранки и даже скандалы, правда всегда заканчивающиеся сумасшедшим и страстным постельным перемирием и наслаждением от его последствий.

Короткая дорога, для ищущих его оперов, от этой «Валькириии», могла стать реальной, требовалось для этого не много – всего лишь узнать кому следует, принадлежность этой женщины «чистильщику», как гражданской супруги. После этого не могли помочь не ухищрения конспирации, ни уловки и западни проверок, но только исчезновение от всего, что стало ему дорого, жизненно важно, необходимо, как воздух, на что он оказался, из-за ранее пережитых потерь, не способен!..

…Вот на таком фоне личных отношений состоялась встреча четырех человек, и одним из вопросов ими обсуждаемых была судьба, как раз Алексея. Приютил их один из ресторанчиков Барселоны, в прямой видимости собора «Саграда де Фамилия» (собор Святого Семейства). Из четверых читатель знаком лишь с двумя – «Осей» и «Лысым», оба были Сергеями, и за время своего главшпанства сумели выбрать себе по «тени», каждому безрассудно преданной и выполняющей любые приказания, совершенно не задумываясь не о морали и не о настоящих мотивах, тем и были дороги…

У «Оси» такой «тенью» стал Марат Польских, а у второго Сержа – Мишаня Олегов. Оба были неплохими стрелка, но использовали всегда только пистолеты, для верности сначала выпуская несколько выстрелов по туловищу, и лишь после «контрольный» выстрел.

Как правило, предпочтение простоте и надежности влекло за собой увеличение лишних жертв и остающихся в живых свидетелей, но эти люди жили сегодняшним днем, причем с верой в неизменности их положения в будущем…

…Начали с бокала красного вина и бурного обсуждения убийства Умарова, так необходимого «Осе», и теперь увеличивающего, через некоторые хитросплетения, сумму его прибылей на целую сотню тысяч долларов в месяц! И это было только началом отжимания части бизнеса, на которую он смог наложить свою лапу. Разговор касался смерти женщины с ребенком, в котором «Ося» говорил о том, что раз так случилось, то значит к лучшему, и вообще:

– Серега, не пыжи, в натуре на красоту исполнено, а телки…, да пускай знают, что нас ни чего не остановит!.. Кстати, и стряпчего своего, этого адвокатишку, поторопи…

– Да на хрена это надо было то, только ментов злить…

– Это ты сам себе скажи, вспомни-ка, как грека валили, а вместе с ним и пол площади…

– Да ладно там все его пацаны были… Ты ваще еще вспомни «птицинских» и скажи, что «Культик» не правильно тогда разрулил…

– Да хорош!.. Тогда «Иваныч» рулил…, вон… и все их виражи на погосте кончились…

– А так-то, конечно, красава. Вообще, теперь любого достать можно. Ух, перспективки… За адвоката помню, а вот че с «Булкиным» делать – тварь тухлодырая, валить его нужно было, вообще че-то душно стало с этим балластом…

– Слышь «Лыс», ну «Малой» то понятно не согласится, а у нас ведь безысход голимый – мусорков то валить надо…, вон, вспомни, одного в Одинцово, шесть лет назад «порешили» и с ним все проблемы…, хотя может и не все…

– Кого думаешь зарядить?

– «Солдата», только как Андрюху обойти, он у нас, видите ли, чистюля… Короче пустить мульку, типа этих делаешь и расход…, типа лимон баков в лапы – и забыли друг о друге… Или не поведеся?

– Без мазы, «Ось», – не станет он ментов валить… Нееестааанееет. Хотя мыслишка верная, а потом самого в расход, только как? Вот вопрос…

– Дааа, это еще та рысь, чуть почует и тебе голову откусит… – этого на хапок не возьмешь, чем он ща занят то?…

– Да хрен его…, ты ж знаешь – он весь на шифрах и сухарях. С хаты на хату, как белка с дерева на дерево перепрыгивает…

– А ты не перепрыгиваешь?…

– Нууу…, но ты же знаешь, где мой дом в Барселоне, а я твой в Малаге… И ваще – перезваниваемся, встречаемся…, а я как с ним встречаться, так через седьмое колено, и вообще, я как чего не понимаю…

– Андрюха только знает, что он делает и чем занят…, и то – думает, что знает…, и без него нам не обойтись!.. Может какую-нибудь «днюху» (день рождение, как приманку) замутить, и типа его пригласить?…

– Ты давно его на каком-нибудь сходняке то видел… неее – щас то понятно, а года три-четыре назад, я в натуре его не на одном не помню! Хотя если «Малому» намекнуть и в тихую этим воспользоваться… мож новый год замутить?!

– Короче, делай красиво!.. Тут кстати, парняга мой, ну тот, что забирал кассеты…, ну помнишь тогда в Греции, перед Солоником…, корочеее парень, у которого он забирал кассеты… – это пацан «Солдата», но через него мы вряд ли выйдем на Леху, нас увидит и… сквозанет, а то и перевалит… Короче…, в общем этот пацанчик бухает немерено и о делюге с «Валерьянычем» на весь кабак буробит – в натуре палево…

– Че думаешь делать?…

– Вывозим его…, на дыбу. Знает че – хорошо, а не знает – все одно на погост… «Солдату» говорить нельзя, он хоть и выгнал его, а все одно выручать полезет…

– Так может на том и его туда же прибрать?

– А вдруг через этого синюшного…, как его – «Чип», кажется…, вдруг через него и достанем…

– Давай, делай, Серег, если помощь нужна – шуми… Да, вот еще что, скоро будет, примерно через месяц, годовщина смерти кента одного – близкого «Акселя», обязательно там этот «длинный» будет… Шухат – фамилия этого упокоившегося, надо «Малова» навострить, пусть, пока мы «Солдата» не упаковали, хоть что-то заставит его сделать, если на ментов не пойдет, то этих-то они оба не любят, а Андрюха то и вообще подбздехивает… А с ментами… – раз они с нами перетереть хотят…, вот мы их сюда и вытянем… и Лехе деваться будет некуда – придется здесь отработать…

Встречи

О разговоре четверых, а точнее двоих, в присутствии еще двух молчащих, не узнал Андрей Рылёв и даже не подразумевал Алексей. Жизнь этих двух людей, в сущности во многом схожих по характеру, но различных в судьбах, протекала, если так можно выразиться, по привычному, для каждого из них, руслу. Но если для первого это была вялотекущая жизнь, уже много лет не меняющаяся ни своим распорядком, ни спокойствием, ни даже скоростью, то для второго – это был бурный поток, к которому он не был предрасположен и предпочел бы, пусть и быстротекущую, но однообразную и этим безопасную стремнину.

И того, и другого жизнь затянула в свои жернова, у кого-то они были из перины, а кому-то и каменные казались милостивым подарком. Так или иначе, семейная жизнь на собственной вилле, практически отсутствие поездок дальше границ самой Испании и полная зависимость от установившегося в доме матриархата, разнежила Андрея, и позволила забыть настоящую сущность взаимозависимости его положения в «профсоюзе», его доходов и ответственности за все, к чему он так или иначе был причастен, пусть и не всегда напрямую.

«Солдат» же напротив, не позволял себе не то, что бы забывать, но вынужден был напоминать себе и даже порой гипертрофировать опасности этого мира, свое место в обществе себе подобных, и нависшую тяжесть наказания в случае попадания за решетку.

Разум его, конечно, утрированно, представлял из себя не коридоры, где происходило нечто, до сих пор не понятное людям, но казематы, где то бурлило, то промерзало насквозь, замирая камнем, его сознание, почти никогда не допуская состояния тишины, спокойствия и душевного тепла. Здесь никогда, за последнее десятилетие, не было места комфорту и расслабленности! Все происходящее, даже выпавшие счастливые моменты, имели оттенок с оглядкой на освоенную профессию и сопутствующее ей, хотя профессией он не считал возложенное стечением обстоятельств. Другое дело полноценно выбранное самим…

А потому, если Рылёву, в принципе, темы обсуждаемые в Барселоне были не особы важны, то «чистильщику», понятное дело, в особенности то, что касалось его, было жизненно важным, мало того звучавшие не было неожиданным, но не приятным, требующим точных дат, в особенности заблаговременной информации.

Интуиция уже подсказывала о надвигающейся опасности и о необходимости принятия каких-то мер, но общая неустроенность и жажда, хотя бы внешне казаться самому себе нормальным человеком, заставляли прибегать к общепринятому и терпеть существующее положение вещей, исходящих от работы Весны, своего нелегального положения, подчиненности Андрею, необходимости выполнять какие-то поручения прежней направленности, истекающие из интересов «Сотни».

Провидение давало возможность переносить и справляться со всем…, пока справляться, с чем приходилось сталкиваться или проходя мимо по своей стезе, цеплять чужие…

…Сегодня должна была состояться встреча отца с сыном, которую устраивала сестренка Алексея. Батю он не видел уже лет восемь и даже не представлял, как тот выглядит.

Все, что было необходимо для соблюдения конспирации было соблюдено. Шашлычница, шипящая капающим на угли жиром, принявшая на себя заботу о приготовлении шашлыка, богатый стол и само место, буквально в ста метрах от дома, где провел последние несколько лет своей жизни, сходящий с ума вождь пролетариата в Ленинских горках, теперь носящих его незабываемое имя, из-за потоков крови пущенных им. Все это стараниями сестрёнки было приготовлено для свидания двух родных и любимых ею людей, давно ждущих этого. Суеты не было, зато забота, бившая через край, чувствовалась в каждом её движении.

Яства разложенные на бумажных тарелках, своим множеством, загораживали узор скатерти и аппетитно щекотали рецепторы обоняния, водка в запотевшем графине, начинала слезиться капельками по стеклу, а старые, как мир, судя по выдержке, виски привлекали играющими сквозь пузатую бутылку, лучами солнца.

Двое – отец и сын: Лев Георгиевич и, соответственно, Алексей Львович, не отрываясь смотрели друг другу в глаза, начал старший:

– Алеша, я так понимаю ты нынче на нелегальном положении?… – Старый вояка сумевший за время своей службы побывать не на одном континенте, видел все несколько в своем свете, но в сути ошибался редко. Алексей, на секунду виновато отвел глаза и легонько покачав вверх-вниз головой, ответил:

– Некоторым образом… да… – наверное можно сказать и так… Что сильно заметно?

– Да нет, просто ты соблюдаешь некоторые правила, а вот причина этого может быть именно твоя конфиденциальность. Надеюсь легенду подобрал приличную, а не бросовую?

– Не переживай, даже данные не вызывают подозрения…

– Причины не спрашиваю…, другое дело, если не против, конечно?… – Увидев кивок сына, продолжил:

– Надеюсь не все так серьезно и шансы вернуться достаточно велики? В остальном я тебе верю – значит на то была веская мотивация. Ты, кстати, в горячих точках нигде не отметился?

– В самом начале зачерпнул кое где…, не переживай, ничего с нашей фамилией не случится, все будет… не посрамлю… Ты то как? Мамин «уход» как пережил?

– Дааа… перепало нам, кстати, слышал – слышал, почти всех, кто участвовал и был виновен в том несчастье нашей семьи, что-то да постигло, видно от нашего брата никто не уходит…

– С чего ты взял что это я?

– Ну видишь ли… – ты ж знаешь о чем я…

– Да, догадаться сложно… Таккк…, как после мамы?

– Да тяжело, сынок, тяжело… Как-то все…, и Ия, и Ванечка, и Ярославна, ох…, и Ильич! А мама… Ох! Ох! Ох, Танечка, какой же я идиот, и как я об этом поздно понял…

– Дааа… – потеря!.. Я же… нееет, на сухую не могу – сам расслюнявлюсь…, давай полковник, держись… – Они выпили по чарочке, закусили тем, до чего рука дотянулась и продолжили:

– У меня ж, бать, дочка есть…, а значит и у тебя…

– Ну и где моя внучка, как ты мог не привезти ни жену, ни…

– Нет, батя, Милены – и ее та же участь, что и Ию постигла…

– Ооох… – Крякнул Лев Георгиевич, и даже сгорбился, поставил локоть на стол и облокотился на ладонь лбом:

– Алеша, Алеша, что ж горит-то все вокруг…

– Не горит… батя, не горит, а в пепел превращается…, а дочь… – Татьяна, кстати, и зачали ее в день смерти мамы нашей, аккурат через пять лет…, пропала она куда-то – тетушка мамы ее…, на ее глазах, мою Милену и убивали…, вот они куда-то и исчезли…, и правильно сделали… – правильно!!! Ну какую мне дочь?!!!

– Ну ка хорош дурить, внучка, значит внучка, вынь да положи! Ищи и стань отцом! А на судьбу не смотри и не пеняй, не зря она у тебя такая…

– Ка-ка-я – та-ка-я?…

– Увидим… О сестренка твоя…, доченька… – оооо гордость моя! Мужу твоему, как появится, скажу – береги, самое дорогое – у тебя. Алеха то охламон!.. Ничего, все образуется, дети мои…, все образуется… Ну, чем мужиков потчевать будешь?

– Папуль, все ж на столе, шашлык вот только доходит…

– Не может такого быть, что б и шашлык женщина готовила?!!!

– Пап да я все могу, вон стерлядь попробуй фаршированную – мамин рецепт…

– Я знаю, что все можешь, но шашлык – это мужское, да, Алеха?!

– Конечно, бать, нооо… шашлык она лучше делает!

– Лучше Шерстобитова старшего, что-нибудь может делать лучше, только другой Шерстобитов…

– Так оно и есть – воюем мы оба… ох ёкер-макер…, да не переживай, я мясо делаю…

Дальнейший разговор растянулся на полчаса и касался только перспектив образования семьи у Алексея. Уединиться отец и сын смогли лишь ближе к расставанию, правда сын, перенервничавший и не совсем рассчитавший количество выпитого, выглядел немного устало, а потому просто подарил на прощание часы Первой часовой фабрики со швейцарским механизмом, те самые с дарственной надписью. Лев Георгиевич посмотрел и поинтересовался:

– Золотые что ль?

– 67 граммов чистого золота…

– А написано тут… ну ка прочитай…, че то не вижу…

– «От президента Российской Федерации»…

* * *

Не успел еще вкус встречи с батей выветрится, как звонок Андрея Рылева напряг своей просьбой. Он хотел, что бы Алексей в экстренном порядке приготовил к перевозке какую-нибудь легкую и малогабаритную винтовку, а затем передал ее одному из его парней.

Что ж, на все про все было не больше суток и вариантов кроме старого, уже раз отработавшего, длинноствольного спортивного револьвера «Рюгер», калибром 5,6 мм, не было. Работать этой «машинке», как он понял предстояло за рубежом, и потому вторичное использование опасности не представляло, к тому же, насколько стало понятным, пуля вынутая экспертами из мозга «Кабана» не имела для экспертизы никакой ценности из-за своей поврежденности, а значит никакого выявления аналогий быть тоже не могло.

Гильзы, поскольку это револьвер, на месте выстрела не осталось, да, в общем-то, ничего не осталось, а из свидетелей даже никто не вспомнил о микроавтобусе.

Если же кто-то захочет воспользоваться им без «чистильщика», то мало что у него получится: мушки с целиком нет, пистолетная оптика скорее мешает, да и стрелять с него без привычки неудобно. Правда есть еще пару хитростей – настройку прицела он сбил, но если придется работать самому, то на этот случай «Сотый» возьмет небольшой винтовочный прицел, пристреленный до ста метров именно на этом револьвере и именно теми патронами, которые он передаст вместе с оружием.

На удивление, по прошествии всего лишь одного дня, «Малой» позвонил вновь и просил подскочить в Прагу, где он будет встречаться с «Осей» и двумя его коммерсами, там же предполагался еще один человек, работать по которому и было необходимо.

Еще через два дня в трехзвездочном отеле, куда Алексей устроился в тайне от всех, нарочно избегая дорогих и фешенебельных, где привыкли проживать и главшпаны, и приезжающие с ними.

На кровати лежала коробочка, по нетронутым на ней «признакам», было понятно, что ее никто не пытался даже вскрывать, содержимое в целостности и сохранности. Место работы уже было определено и квартира для покушения уже снята, как оказалось, даже раньше, чем ему приказали собрать и отправить ствол – естественно, это не могло понравится, а с другой стороны подобное отношение во многом подсказывало – надо ушки держать в остро.

Весьма возможно, что не только с ним играют в слепую, но и с Андреем, а потому нужно замечать вдвое больше и все перепроверять. Именно поэтому и должна была состояться сегодняшняя встреча с шефом – еще одна, уже после состоявшейся сегодня.

Спрятав «железо», Алексей, прихватив привезенный с собой оптический прицел, отправился брать в аренду автомобиль, предчувствуя, что без него не обойдется. Специально для этого он провез, через таможню еще один комплект документов и кредитную карту на еще одну чужую фамилию. Использовать ее придется только один раз, а значит, если не потратить все, то вся десятка тысяч баксов на ней сгорит…

…Андрей уже ждал, облюбовав место у окна водного трамвайчика, носимого по водам Влтавы любителей красивых пейзажей, ни с чем несравнимых водных прогулок и романтических встреч. Нет в мире ни одной реки, с глади которой город, делимый ей на части, представлялся бы одинаковым. Эти артерии всегда открывают перед вашим взглядом своеобразие мегаполисов с необычной и неожиданной стороны, раскрывая прекрасную изнанку, скрытую от взгляда сухопутного. Алексей был влюблен в такие поездки и всегда старался посетить в новых городах места, где возможно духовное уединение: храмы, кладбища, речные прогулки и нигде не встречал похожести, но только индивидуальность, а как известно, именно она есть одна из причин притяжения…

Именно поэтому, зная его скрытую любовь к подобному, «Малым» и была назначена здесь встреча на борту малогабаритного экскурсионного судна. Одев очки от солнца и панамку, он походил именно на человека старающегося скрыть свое лицо, так как объемные мышцы не скрываемые рубашкой выдавали его с ног до головы.

Но это была Европа и дела до него никому не было. Увидев ожидаемого им человека, он привставая, протянул руку и сыронизировал:

– Привет! Попробуем совместить приятное с полезным – прикупил по случаю трамвайчик. Вообще ни разу, кроме Москвы не катался на таком…

– Привет!.. Да в принципе, Андрюх, у меня всего пара вопросов, поэтому можем успеть соскочить до отправления…

– Неее…, я немного покатаюсь, а чего случилось… Ты чего пожаришь то?…

– Кто на сей раз клиент? У меня очень плохие предчувствия… – они вообще не хорошие…, мало того, кажется «Лыс» настолько сошелся с «Осей», что лично я начал чувствовать себя лишним, а ты знаешь что это у нас значит…

– Ты че с дуба рухнул и голову ушиб сильно?! Выбрось эти мысли, во первых они беспочвенны, я с ними каждый день на общухе иии… поверь, если что – узнал бы первым…

– Хорошо, хотя я больше неуверенного в твоем голосе слышу… Андрей, кто цель?

– Да все нормально, Леха…

– Ты хоть сам-то понимаешь, что этого человека вытягивают сюда нарочно и предполагали это заблаговременно… – об этом же миллион народа будет знать! Надеюсь не ты вытягивал?…

– Да неее…, об этом только четыре дня назад стало известно…, о приезде, я имею в виду…

– А каким образом тогда квартира была снята почти месяц назад…

– Месяц назааад?… Нууу не знаю, может совпадение какое?

– С кем встреча?! Андрюх, это очень серьезно, можно так в жир ногами въехать… Так с кем встречаются, и будут ли вообще они встречаться?… По моему – прокладон голимый…

– Да какой-то барыга «коптевских» – че-то «Зёма» отжать хочет на Петровско-Разумовском рынке, его и просьба…, дааа…, иии кажется «Ося» сегодня сказал, что надо двоих убирать…, ннн-да, что-то там не чисто…

– Андрюх работать уже завтра, а ни хрена не понятно: квартиру мне показали только снаружи; простреливается из нее целых три кабачка, в лицо я никого не знаю… – это похоже либо на тему у Краснопресненских бань, либо просто стрелка сдать хотят, и сдать хотят именно на «работе», и если ты свою голову не включишь, то я сделаю так, как посчитаю нужным…

– Да не колготись ты «Солдат», кипишуешь…, как девка на выданье…

– Стрелок – это я, а если ты до сих пор не понял, что ваш покорный слуга в твоем прямом подчинении, и ты тоже здесь, то это тоже не зря!..

– Ну да…, что-то я сам не понял зачем приехал…

– В общем так… – у нас сегодня еще одна встреча…, словно сразу обо всем договориться нельзя было, наверное должны будут расставлены акценты… Я сразу уеду готовиться, а ты пробивай поляну…, если что не так почувствуешь, маякуй…

…Четверо основных участника собрались вечером этого же дня в небольшом ресторанчике в центре Праги, времени оставалось крайне мало, а потому «Ося» начал сразу:

– Так, пацаны, терки-порки на потом…, Лех, дружище, завтра…, ну… в этой кафешке, которая точно напротив окна квартиры…, нууу такая, с красной вывеской и синими зонтами на улице, над столиками… – разберешься, короче…, так вот…, в 12.00 туда подвалит Алехандро, нууу… этот адвокатишка испанский… Он встретится с двумя комерсами – вот их валить и надо, причем обоих… – нельзя, что бы хоть один ушел… За каждого сотку зеленью «Зема» дает – забирай все себе… – Для Алексея сказанное сложилось в очевидную подставу, а 200.000 $ (а о деньгах заблаговременно вообще никогда разговор не шел да и не в них определяющая сила, хотя как правило судят по себе), лишь поставили в этом жирную точку, которая по мнению говорящего должна была сыграть на жадности, чего в сущности Алексея вообще никогда не прослеживалось, но для поддержания разговора и для пробы вытянуть еще чего-нибудь, ему пришлось поюлить:

– Серег, я все понимаю и деньги хорошие, и квартирку вы сняли, чем все упростили, и ситуация, видимо, сложилась так, что другого выхода нет…, но убрать обоих и еще гарантированно…, нет, конечно, невозможного ничего нет, но… – кто они хоть? Если люди подготовленные, то второй точно уйдет… Сам посуди, если сейчас кого-то из нас прямо здесь вальнут, ты ж не будешь ждать, пока и тебя…, другое дело «плюшки» какие-нибудь… Кто они – эти людишки-то?… – Оба Сергея смотрели на него исподлобья, взгляды их не выражали ничего, кроме неприязни. Подключился «Лыс»:

– Да хорошь, Лех…, ты че-то даже на себя не похож…, че, не уж-то не сможешь вальнуть пару за раз, да второй не успеет прочухать?… Ну хорошо – это близкие «Зёмины», хотят мутнуть чего-то без него…, лукнулись куда не надо, чужого мацнули…, сам же знаешь, и дальше, и до…, короче «Зёма» наш близкий и нужен нам…

– Ну вот и все нарисовалось… Все, пацаны, я отваливаю – мне еще готовится… Кстати, а адвокат то что?

– «Солдат», ты че не догнал что ли, стряпуха эта уйдет, а они типа другого дожидаться будут… – одни они будут, вот тут и шмаляй…

– Без базара…

…Вечером звонок Андрея подтвердил подозрения Алексея, хотя ясности не внес. Все, что сказал звонивший касалось только двух персон, которые назавтра должны стать мишенями. Как и предполагалось они не были «коптевскими», а сам «Зёма» о них вообще ничего не знал.

Андрей был шокирован, и прежде всего тем, что его обманули, мало того, очень упрашивали остаться до завершения завтрашнего дела, где в его присутствии совсем нужно не было!

«Сотый» же напротив настаивал на его немедленном отъезде, причем именно вечерним рейсом, а не утренним, что тот и сделал с радостью, ощущая поддержку со стороны человека, которого многие опасался…

…«Солдат» явно порадовался своей прозорливости – ибо завтрашний день, мягко говоря, не просто удивил, но буквально шокировал!

* * *

В местном магазине «чистильщик» заблаговременно приобрел парик из натуральных волос средней длины, превратившего его в почти поседевшего брюнета, борода была своя, пусть и не окладистая, но тщательно ухоженная, надежно прикрывающая часть лица, разумеется очки тоже стали неотъемлемой частью внешности. На блошином рынке, куда он сразу по приезду заглянул, на глаза попался арабский платок типа «арафатки» со жгутом, из волос, позаимствованных из конского хвоста. Продавец показал как правильно его носить, оказалось ничего сложного, а поскольку в городе проходил какой-то конгресс и «Солдат» уже не раз встречал арабов, и именно в подобных головных уборах, то ему показалось логичным в случае необходимости воспользоваться им.

Маловероятно, что это могло пригодиться, но некоторая страсть к переодеваниям, как необходимая часть работы, а скорее к перевоплощениям, прямо таки притягивала Алексея к подобным вещам. И надо сказать, что он не только их собирал, но и часто ими пользовался.

В квартиру «Солдат» даже не заглядывал, но приготовился во все оружии и выдвинулся ранним утром на заранее выбранную им другую точку, по его мнению, даже более удобную. До означенного часа было еще далеко и он не нашел ничего лучшего, чем перехватить два-три часа сна, оставив до ожидаемой встречи еще пару, что бы понять возможный карт-бланш, могущий создаться в этой непростой ситуации.

Да что говорить, он был просто уверен, что обязательно увидит знакомые ему лица, либо из «Осиных», либо кого-то из парней «Лысого»…

…Закрыв глаза, Алексей, почти сразу погрузился в забытьи, снов не было, как и мыслей… По пробуждению, казалось, сознание вернулось моментально, но на деле только через два с половиной часа – на 30 минут раньше необходимого. Лобовое стекло полностью закрывала специально для этого купленная пленка из фальгированной бумаги, наклеенная на мягкую пластмассу, в принципе именно для этого и предназначавшаяся.

Подняв спинку переднего сидения и перебравшись на заднее, откуда и предполагалось вести наблюдение, а в случае необходимости и стрельбу, «Сотый» занял наиболее незаметное со стороны улицы положение и застыл.

По бокам машина была прикрыта припарковавшимися автомобилями, а спереди и сзади просмотру салона с улицы мешала ранее прикрепленная бумага, закрывающая лобовое и заднее стекла – этим транспортное средство от других не отличалось и не выделялось, поскольку так поступали все автолюбители, избегая таким образом нагревания салона.

Сектор же просматривался через переднее боковое, чуть приоткрытое стекло, как раз ограниченный стойками своего автомобиля и рядом стоящего.

Спинка переднего пассажирского кресла была удобна для опоры рук и самого оружия, при котором траектория вылетевшей пули точно ложилась в щель приоткрытого стекла (сантиметров 10 – не больше). Через стеклянный люк в крыше, виднелись окна для стрельбы снятой квартиры и через боковое же стекло, только уже заднего сидения, по диагонали обозревался подъезд, через который нужно было бы проходить в это помещение и, соответственно, отходить после выстрела.

Сам узкий тротуар, проходящий вдоль ресторанов, просматривался так же, как и все подъезжающие машины, пока они не припарковывались.

За два часа до времени встречи, мимо ресторанчиков промаячили Марат и Миша – «тени» обоих Сергеев и продолжали дефилировать раз в пятнадцать минут, пока за полчаса до встречи куда-то не исчезли.

Возможно они высматривали Алексея, хотя тот предупредил заранее, что узнать его будет не возможно, и сказал это специально, на случай если захотят пропасти его вход в квартиру, в которую он совершенно не собирался посещать!

За двадцать минут, недалеко от места стоянки его «Форда», припарковался джип «Ламборгини» «Оси», в котором соответственно находился он сам и «Лыс». Они тоже подобрали очень удачно местечко для наблюдения, с которого было видно и ресторан, и подъезд, мало того они стояли дальше, чем «Солдат», а значит просматривали все поверх его машины, что заставляло быть еще осторожнее…

…Алехандро явился на пять минут раньше, означенные господа, как оказалось, ничего не подозревая и не опасаясь, появились ровно, минута в минуту, в оговоренное время. Сразу были принесены три чашечки кофе и три «терамису»…

… Алексей извлек револьвер, дабы заранее иметь понимание удобного положения для стрельбы, как по двоим, наслаждающихся кофе и слушающих адвоката, что-то очень бодро рассказывающего, и что-то чертящего на нескольких листках бумаги фломастером, толи графики, толи таблицы…, так и по двум другим, сидящим в дорогущем внедорожнике, и на всякий случай, что оказалось более неудобным, попробовал выцелить кого-нибудь на тротуаре, по пути к своей машине.

Удобнее всего оказалось стрелять по находящимся в ресторане, но именно здесь то появилось какое-то подозрение. Еще раз присмотревшись через оптику, «Сотый» был уже уверен, что одного из сидящих, помимо адвоката, он точно видел, не успела мысль оформиться до конца, как показавшийся знакомым встал иии… и Алексей понял – с таким ростом и такой неприличной худобой он знал только одного человека!

«Солдат» поморщился, с силой выдохнул, потер глаза, еще раз резко тряхнул головой и сделав глубокий вдох, снова приложился к окуляру: «Ёкер-макер, не может быть, этот то что тут делает?!» – и подумав еще секунду:

«Неужели приехал договариваться и, так сказать, брать под контроль «профсоюз»…, дааа…, наверное и о дольке в бизнесе говорят, потому и адвокат, потому и графики, и таблицы… Что делать, «Солдат», что делать?… Эх! Был бы «Седой»!!!» – неожиданно Алехандро встал и несколько раз поклонившись и пожав обоим руки, ретировался… Стало очевидно, что теперь выход «чистильщика», впрочем также очевидно, как и для самого него, что чистить нечего.

Мартын, а это был он с, уже известным, Пашей Крышниковым, приехали в сущности делать свою работу, кому-то это может показаться странным, а кому-то даже через чур вычурным, но всегда лучше контролировать, чем бороться – именно эти слова любил повторять его учитель, которого он называл «Седым». Ну а раз так, то и поправлять нечего…

Алексей уже хотел собираться и пробовать покидать это место, как вдруг ему пришла мысль, что Марат и Мишаня, здесь неспроста, их мишенью мог быть как он, так и, в случае его неудачной стрельбы, и эти двое. Наверняка эта парочка, по уши «заряженная», маячит где-то рядом. А раз так, то выходов, три: валить тех, кто в джипе, валить, их «тени» или просто уходить никуда не вмешиваясь. Но тогда можно только представить что сделают МУРовские, для того что бы найти всех участников иии…, а вот здесь воображение «Сотого» вообще не хотело работать, к тому же он даже не рассматривал вариант стрельбы по милиционерам… Хотя можно было оставить небольшой процент на то, что это могла быть и просто «коммерческая» поездка по собственному почину. Правда последнее никак не вязалось с тем, что он слышал об этом длинном опере…

…Неожиданно, сам для себя «Солдат» быстро напялил «арафатку» со жгутом и надел пиджак, все вместе смотрелось удивительно логичным, мало того, его загоревшее этим летом, как никогда ранее, лицо, было настолько темным, что издалека могло быть похожим и на физиономию араба, хотя кажется эти ребята белокожие, но время было мало, а потому он понадеялся, что неплохо продумал все заранее.

Стараясь не вызывать внимания, правда кажется своим видом он именно это и делал, но был заметен лишь как представитель другой культуры, что устраивало более чем, он предпринял то, что посчитал единственно возможным.

Не спеша и пытаясь держать лицо в другую сторону относительно людей, наблюдавших из джипа, Алексей прошел в ресторан и поклонившись, сложа кисти рук у груди на приветствие метродателю, знаками попросил позвать высокого господина, сидящего за столиком на улице, к барной стойке внутри помещения ресторана и пошел, якобы, заказывать виски к бармену…

Через минуту оба, высоченный и худощавый, и шедший за ним, почти квадратная гора мышц, Мартын и Павел, вошли с недовольными лицами внутрь и вопросительно глядя на человека в странном головном уборе, на которого показывал метродатель, направились к нему.

Подойдя с двух сторон, Мартын, попытался обратиться, но не зная ни языка, ни тем более, даже не понимая причины, по которой им пришлось зайти внутрь, коснувшись плеча, а стоящему спиной к нему было все хорошо видно в зеркало позади барной стойки, произнес:

– Эскьюзми…, ё моё, че ему сказать-то?… – Не глядя на говорившего Алексей улыбаясь во весь рот, но не говоря ни слова, аккуратно тыкнул указательным пальцем в грудь, высокому и показал следовать за ним к углу стойки, Паша двинулся за ними. На что «Солдат» покачав головой, раскрытой ладонью попросил остаться того на месте. Опер махнул рукой, мол «останься», и подошел к стоящему спиной «чистильщику», наблюдающему за происходящим в тоже зеркало. Поняв что они одни, он процедил сквозь зубы, довольно четко, но стараясь исказить свой голос:

– Вам не стоит оставаться здесь более ни минуты, никто не придет, кроме смерти. Просто уходите…, очень быстро… – На этих словах Мартын схватил говорившего за плечо и постарался развернуть, но получил резкий и короткий удар локтем в печень, что поубавило пыла, причинив боль, перехватившую дыхание, еле сдерживаясь в чуть согнутом состоянии, он спросил:

– Ты то кто?!!!

– Не важно…, хотя… – тот, кто должен был продырявить тебе и твоему товарищу башку… – Эта фраза раскрыла милиционеру глаза на происходящее. Наконец до него дошло, почему с ними не встретились в аэропорту, как предполагалось и почему нельзя было поговорить напрямую, а нужно было присылать какого-то адвоката, который не понятно о чем им говорил минут двадцать. Излишняя самоуверенность чуть было не сыграла с ними злую шутку…, и еще этот шут… гороховый.

Злоба вскипела и прежде всего из-за оскорбленной гордыни и обманутых надежд. А потом, все это выглядело так, будто их выставили дураками на посмешище всей Европе.

Мартыну почудилось, может и от боли, может и от обиды, а возможно причины были смешанные, но ему виделись улыбающиеся лица, смеющиеся рты в кривых гримасах хохота, пальцы издевательски указующие на него и даже Пашу, веселящегося и ржущего до слез над ним и над удавшимся розыгрышем!

Мартын схватил «Сотого» еще раз, теперь только за локоть, но поворачивать не стал, зато рявкнул, ставшим уже привычным:

– Ты арестован, я… я тебя сгною, падла…

– Я и не сомневаюсь в вашей благодарности…, но есть одно «но» – два архаровца, которых припасли на случай моей неудачи или, так сказать, для появившейся нужды добить вас. В этом же случае они будут валить всех троих, включая и меня. Но в отличии от вас, у меня нет грандиозных планов на будущее и я не так, как вы дорожу жизнью… удачи!.. Да…, и попросите вызвать себе такси… – Положив пятидесятидолларовую бумажку на барную стойку и вылив на нее принесенные виски, держа при этом стакан через салфетку, которую показательно забрал собой, дабы не оставить и шанса на отпечатки, «Сотый» аккуратно отцепил пальцы, сжимавшей его руки и не поворачиваясь, спокойно вышел.

Мартын быстро взял себя в руки, начиная понимать причину своего состояния. Нет, он не испугался, не растерялся, и даже не разочаровался, как показалось сначала от ошибки в ожидаемом… Нет, причина была в другом – в этом человеке, он чувствовал его душой, мало того, ему даже показалось, что он многое о нем знает, правда больше о внутреннем мире этого уходящего и, между прочем, только что спасшего им двоим жизнь, хотя получится это или нет, теперь зависит от них самих.

Пожалуй самый надежный вариант подсказал этот «араб», и расплатившись не выходя из ресторана, оба чуть ли не бегом запрыгнули в вызванное метродателем такси, промчавшись мимо явно растерявшихся Марата и Миши, так и не успевших выхватить пистолеты-пулеметы…

…Одновременно с этим маленький «Форд» покидал место своей парковки, за рулем которого сидел смуглый человек с седеющей шевелюрой и почти черной собственной бородой. Выражение его лица светилось удовлетворенностью, но при всем этом интуиция подсказывала, что тем же ему не ответят, а случай для этого обязательно представится в ближайшее время. Что делать – такова жизнь!..

…Оба Сергея были в гневе и всю свою злобу вымещали на своих «тенях», пропустивших обоих ментов и «Солдата», а того кто их предупредил вообще не отследили. Позже Андрей рассказывал как орали они, обещая разорвать Лёху на мелкие куски, реально понимая чьих все это рук дело! Ведь и с ментами договориться, даже при появившемся теперь желании, не удастся, а «Осин» знакомый, он же одноклассник «Зёмы», а по совместительству прямой начальник Мартына, предупредил, что не сможет не прекратить расследования, и не изъять материалы, так как дело со вчерашнего дня взято под контроль начальника МУРа.

Андрей же, узнав кого должен был убить Алексей, впал в уныние и неделю вообще не желал ни с кем разговаривать, а еще через две недели был арестован жандармерией Королевства Испания по обвинению в неуплате налогов. Понятно, что обвинение было надуманным – налоги он даже переплатил, что было подтверждено следствием и судом, постановлением которого он через полтора года был освобожден, но вновь арестован по требованию прокуратуры РФ, обвинявшей его в организации преступного сообщества, убийств и еще ряда преступлений, с требованием экстрадиции, что и было исполнено через некоторое время…

Неожиданности

По возвращении в Москву Алексей был вынужден обратиться к своим делам, многие из которых находились в подвешенном состоянии, а некоторые и вовсе требовали скорейшего разрешения. Это касалось не только работы, но и семьи, и Весны, и конечно, тех обстоятельств, в которых он оказался проходя по стезе, становившейся все уже и уже…

…Чаплыгин, отстраненный «Солдатом о работы за свои безобразия, просил о встрече. «Санчес», передавший эту просьбу, сообщал, что тот стоял буквально на коленях и умолял упросить, клялся что не будет пить, болтать языком, и больше ни разу не подведет. Глядя в глаза Александру, «Солдат» поинтересовался его мнением:

– Нууу…, а сам то как думаешь… – нужен он тебе?! Я спрашиваю не вообще – нужен ли тебе помощник с подобной профподготовкой, а именно этот?…

– Шеф, смотри сам, но с этим дерьмом, я работать не хочу! А потом ты ж знаешь, пока я в Греции был…, этот… жену мою охаживал… – я ему этот букетик с коробкой конфет и бутылкой…

– Угу…, помню, помню, а я потом вас из ментовки выкупал! Эх знал бы в чем дело… Что говорииить – дерьмо человек…, а значит не нужен… Как бы его люди «Лысого» не нашли. Он же до сих в этом казино в «Ленинградской» у «Трех вокзалов»…

– Да мы все там…

– Да в том то и дело… – он брешет, как собака чумная, а все на вас отразится может. Мало того Серегины пацаны иногда туда заезжали, правда давно это было…

– Извини, не сказал – совсем из башки вылетело. Недавно они были и «Чипа», кстати, искали…

– Че еще забыл?

– Да неее…, они так искали… – он им денег на такси дал… они типа вернуть хотели…

– «Чип»!.. Денег дал…, ооох… детишки с седенькой бородкой. Эти денег никогда не отдают!.. Где эта бесятина, где этот «Чип»! Так, Саня…, давай к нему, только… я тебя прошу осторожно, кто знает, что у них там на уме! Возможно ловушка!

– На нас?

– На меня, друг мой, на меня…

– Даккк, вы ж вроде бы близкие…

– Все люди близкие, а как через прицел на них смотреть начинаешь, то они еще ближе становятся…, но однажды им может это надоесть…, и тогда страх или точнее опасение превращается в фобию – вееещь не пред-сказу-е-муюююю… Тэк-с, поеду-ка я с тобой. А то вальнут тебя, а я потом переживать и мучится всю жизнь буду… – погнали… наши городских…

…«Чип» обнаружился в гаражах поселка «Чаплыгин», что на Осташковском шоссе, и пьянствовал с двумя полубомжами, рассказывая им в красках, как он единолично выследил киллера номер один – Солоника, и пытаясь вывезти его спеленованого по рукам и ногам в Россию для придания правосудию…, и ведь засранец причину придумал – друга он его убил!

По его рассказу выходило, что живого довести его не получилось, при попытке к бегству он его задушил причем шнурком из его же туфель. А вот тело довез и сдал куда следует. Деньги же на которые они пьют… – ну та одна треть его части, которой он сбросился на эту вот бутылку – это последнее с того миллиона долларов, которой его премировали. А чтобы товарищи не сомневались в его состоятельности, добавил, что половину из озвученной суммы он вложил в «Сбербанк» и получает ежемесячные проценты, а вторую пожертвовал в детский дом, который носит теперь его погремуху и погремуху, застреленного Солоником друга: «Чип и Дейл»…

…Все в общем-то было на лицо, и ниже падать было некуда… Несколько поразмыслив, Алексей обратился к «Санчесу»:

– Сань, он о тебе ведь знает почти все?

– Ну так…, нууу не все…

– Где живешь, знает?

– Пока нет, ведь только на новую квартиру переехал…, а че?

– Исчезнуть тебе придется на месяцок, снимешь другую квартиру, машину поменяешь завтра же…

– Шеф, да когда…

– Жить хочешь?

– Кхы, кхы… – ну так-то хотелось бы…

– Да не жилец он, парни «Лысого» именно поэтому его и искали, скорее всего и тебя, если рядом найдут, тоже зацепить захотят, а он тебя точно сдаст…, короче сегодня исчезнешь, телефон поменяешь…, так…, не совсем так. Старый оставишь, пока тебе «Чип» не позвонит – они что-нибудь колданут, что бы тебя, а может и меня за одно выцепить…

– А не бред это… ты ж для них столько?…

– Сань, здесь столько намешано…, короче, если позвонят, назначишь ему встречу, помнишь кладбище…

«Введенское», так вот меня тут просили на днях за одним мероприятием посмотреть, вот мы их в одну точку совместить и попробуем. Саня – это очень важно, запоминай день и час, это будет через неделю…, кстати…, ладно разберемся, а тебя я проконтролирую. Вот тебе две штуки зеленых, больше с собой нет, на них и квартиру, и телефон купишь… Три дня отпуска…, нет – неделю, и чтобы я тебя рядом с «Чипом» не видел…

…До предполагаемого дня действительно оставалось не больше недели, что предстоит сделать, увидев на кладбище у могилы почившего близкого «Акселя», в чем правда Алексей сильно сомневался, тоже виделось неясным. Но опытный лис, пути с которым пересекались уже не раз, был трофеем, если так можно сказать о человеке, которого к тому же еще и уважаешь, завидным и мало того – знатным!

Какой-то дисбаланс в психике «Сотого» чувствовался им самим уже несколько месяцев. Никаких отклонений в поступках, полны контроль действий, да и увеличения срывов заметно не было, скорее наоборот (или «наеборот», как говаривала его сестренка в младенчестве), он стал собраннее, расчетливее, еще более осторожнее, и если что-то новое и наблюдалось, то где-то глубоко внутри, а еще точнее исходящее из тех глубин, где настороженно ждала своего часа та самая сущность зла, проявление которой в судебно-психиатрической экспертизе называется «эйфорией», как раз то бессознательное состояние, когда человек подпадает полностью под действие этой страшной и беспощадной силы.

Вместе с этим у него появилось иногда всплывающее опасение, которое обычно предвещалось внезапно появляющимися помыслами, сопровождающимися диким желанием, сотворить что-нибудь кровожадное. Но эти появляющиеся потуги зла быстро гасились им вместе с причинами, возможно их вызывающими, и даже более того – подобные всплески никогда не имели никаких последствий. Но… природа бесконтрольного зла так же загадочна, как и пугающа. От этого несло запахом смерти, который ничего общего не имел и с самим запахом, физику которого мы и знаем, и понимаем – это же ощущалось помимо органов чувств, на уровне подкорки головного мозга, и возможность бороться с подобным явлением заключалась только в терпении. Только оно могло превозмочь вздымающееся рвение, взращиваемое скорее неуверенностью завтрашнего дня, шаткостью платформы, так и не ставшей жесткой опорой, на которою необходимо было не только опираться, но хотя бы и изредка отталкиваться от нее.

Ожидание, борьба и само появление подобного состояния не уравновешивало положение и отношение с людьми, которых он ценил, и особенно отношения с той, которой раскрыл свою душу и подарил все чувства, на которые только был способен. Редкий человек способен прежде всего думать о другом, если это, конечно, не мать и дитя. Эгоистические потребности толкают нашу сущность в удобную для нас сторону, которая часто совпадает и с пользой для других…, часто, но не всегда. И подобное естественно, ведь не возможно думать, а тем более нормально жить желаниями другого, к тому же, если они диаметрально противоположны твоим. Лишь любовь соединяющая, жертвенная и немеркантильная способна менять нас до неузнаваемости, делая незаметными все отрицательное; снисходительными к противостоящему нам в чертах характеров наших любимых, порой заставляя даже радоваться тому, что раньше вряд ли понравилось бы. Лишь ненавидя, мы замечаем все недостатки и превращаем в них достоинства.

В самих поступках ужасного мало – ибо они сиюминутны, страшны же последствия, предсказать которые, к тому же, редко бывает возможно.

Что толку в сожалениях, угрызениях совести и попытках исправить что-то, если конечно, эти попытки имеют место быть, для человека, которому уже причинена боль и его сознанию, и уму, которые мгновенно начинают осознавать, делать выводы и соответственно по-иному относится к источнику этой боли, кем бы и каким бы он не был! Правда многое может быть важно для самого «источника», но это уже другая тема и место, где она всплывает сама собой, и называется церковью и верой…

…Патриаршие пруды – кто же не слышал о них, не переживал происходящего на их территории, не притягивался их романтическим ореолом и исторической глубиной. Ни один автор постарался увековечить их в строчках своих трудов, а может и наоборот, и что уж говорить о том, что «…Аннушка уже разлила масло…» – эта Булгаковская небольшая фраза, пожалуй может быть применима ко многим и москвичам, и гостям столицы, хоть и трактуемая по-разному, но однозначно подходящая в той или иной интерпретации, понять которую, как и для героев «Мастера и Маргариты» возможно лишь после уже происшедшего и осознанного…

…Один из адресов, как раз в этом районе, временно привлек внимание «Солдата». Здесь появилась необходимость наблюдения за одним офисом. Проникнуть пока в телефонную сеть не удалось, из-за, буквально недавно, произошедшей замены обычного телефонного кабеля на оптико-волоконный. Люди, в таком случае помогавшие своими ресурсами и возможностями из «ФСБейки», из-за своей перегруженности были не в состоянии сделать необходимое, а потому некоторое время приходилось довольствоваться обрывками из перехвата сотовой связи, который был реален, но только с возможностью записи голоса лишь одного из двух абонентов.

Как выход, и при этом довольно простой, была необходимость проследить за одной из секретарш, как выяснилось, бравшей нередко работу на дом и соответственно часто созванивающейся с шефом, что давало массу поводов для дальнейшего.

Кто эта особа – одна из троих, как она выглядит и на чем передвигается, стало известно еще вчера, а потому Алексей вызвонив для страховки «Санчеса», на случай предположения обнаружения своего «Форда Эконолайн», на котором вынужден был сегодня выдвинуться, ждал появление клиента. Время подходило к ожидаемому, вечерело. Александр припарковался с другой стороны улицы, встав навстречу автомобилю «Сотого», так как не было ясно какое из двух направлений выберет женщина. Выбрала она неудобную для Алексея сторону, а потому отправился за ней напарник, его же шеф поехал кругом, чтобы не разворачиваться, корячась на своем монстре на узкой улочке.

В сущности подобную операцию с женским полом обычно проводили в одиночестве, но сегодня кроме всего прочего к этому подтолкнуло и какое-то предчувствие.

Проехав сто – сто пятьдесят метров, «Солдат» обратил внимание на знакомую машину – «Тойоту Рав-4», подаренную им Весне полтора года назад. Своеобразный кофр запасного колеса выдавал эту машину за километр. Сам не зная зачем мужчина «пошел» на второй круг, параллельно набирая номер телефона любимой и получил ясный ответ, что та проявляет в лаборатории пленки срочного заказа и сможет быть дома не раньше, чем через четыре-пять часов. Странно, но даже после этого никаких подозрений у него не появилось.

Наивная слепота, затуманенного чувством человека, поначалу требует сумасшедших доказательств, которых очень долго может не хватать, но осознание происшедшей измены, в последствии, если отношения чудом удастся сохранить, будут рождать чудовищные предположения, возможно не отступающие никогда. И только этому человеку, пошедшему на такую жертву прощения, ради чего-то высокого, хотя может быть и меркантильного, будь то женщина или мужчина, будет известно чего эти усилия, справиться со своими подозрительностью и ревностью, будут стоить, если конечно дело действительно в чувствах!

«Солдат» не стал проезжать мимо второй раз, а припарковался не доезжая, оставив для прикрытия, между «Тойотой» и «Фордом», еще несколько машин, что не закрывало видимости происходящего в салоне, благодаря высокой посадке минивена.

Вечер быстро прогонял природное освещение, меняя его усилиями человека, на искусственное. Именно оно и дало возможность заметить присутствие еще одного существа в салоне.

Позвонив еще раз, он буквально видел своими глазами, как во время ответов любимая им женщина, для которой он столько сделал…, да ни это в принципе важно…, дарила поцелуи, наслаждаясь острым моментом, новому возлюбленному!

Эти поцелуи не были прощальными, но медленными и горячими. Ответы ее были невпопад, а вопрос – единственный, который она задала: «Если нужно, я приеду прямо сейчас. Приехать?» – имел интонацию явной надежды на то, что необходимости в этом нет. Ее и не было…, зато появилось ощущение полной растерянности.

«Солдат» на столько растерялся, что даже не сразу понял из звонка «Санчеса», что тот от него хочет. Оказалось подчиненный докладывал об успешности проведенного преследования, мало того одновременно он смог узнать и точный адрес, вплоть до квартиры и уж, что было совсем неожиданным, предлагал поставить закладку на телефон безо всякой подготовки. В другом состоянии ответ был бы получен после двух-трех вопросов и разумеется в случае понимания реальности и безопасности предлагаемого, положительный. Сегодня же Саня услышал, что может поступить как считаем нужным, чего никогда не было, да и в принципе не могло быть!

Все же, что-то отметив про себя, Алексей начал постепенно констатировать видимое. А что собственно он заметил, какие-то поцелуйчики, и то в темноте – и более ничего, к тому же она предлагала приехать прямо сейчас, несмотря на «свою занятость»…: «…Как занятость?! Она ведь ничем, кроме поцелуйчиков не занята!!!» – нежелание признавать очевидность дошло до того, что он попытался оправдать, мол всего лишь поцелуи! А может ничего больше и не было, да и не будет.

«Чистильщик» не терялся почти никогда, его замешательства можно было пересчитать по пальцам и то, все они имели место быть в детстве. Никакой форс-мажор не мог даже на долю секунды ввести его хотя бы в тень задумчивости, но сейчас это оказалось неодолимо сразу и полностью.

Всплыла очевидная мысль – нужно узнать кто это и любыми методами выяснить что между ними было и есть! Но что-то параллельное толкало совсем на другое, а именно – оставить ее навсегда – подорвавшую свое доверие, а лучше и забыть, мало того, этого требует и обстановка, его работа и еще многое…, но как? Что останется?! И во что превратиться он сам? В зверя?! Ведь не даром он чувствует приближение этой черной массы изнутри, ей все тяжелее и тяжелее сопротивляться. Он чувствовал конец чему-то… и пол беды, если свой собственный.

Здесь Алексей вспомнил слова Андрея Рылева предупреждавшего по-дружески, о том что она, Весна, несет опасность, а «Ося» мол убежден в необходимости ее устранения. Скоро ему, сегодняшнему слепцу, начали с нарастанием представляться ее похождения, которые теперь в воображении росли и все больше терзали, хотя с реалиями вряд ли имели что-то общее, рисуясь в виде ее выбора все новых и новых мужчин из ее окружения!

Тогда, в скрытом противостоянии с главшпанами выгораживая и защищая свою женщину, нежданно-негаданно занявшую большую часть его сердца, он ставил условия, заставлял их делать выбор: или он и она, и их не трогают, или придется поиграть в войну, до тех пор, пока он не сгинет или же не перебьет всех их, и до сих пор, «Солдат» сам не понял, почему после такой дерзости остался цел.

Он вспоминал Весну еще «найденышем», и еще, и еще, и еще…, пока вдруг дверь «Тойоты» не открылась и из нее не вышли двое – мужчина и женщина, они сошлись у капота, взялись за руки, и пошли, после, уже обнявшись, к серого цвета «Жигули» девятой модели, дверцы которой открылись и… салон «девятки» поглотил обоих…

…Это взбесило! Что могло удержать человека, убившего уже стольких себе подобных, и могущего послать в след за этими еще как минимум половину от этого количества, будь он чуть кровожаднее… Так что могло удержать, этого становящегося в эти минуты монстром, от тарана своим тяжелым минивеном или просто… – душа металась, разрывая последние усилия воли, что-то еще держало это тело и основные мышцы были подконтрольны. Одни лишь кисти рук впились в рулевое колесо, кожаная отделка на котором начала лопаться.

Все пережитое разом обрушилось на силящегося удержаться мужчину… Со стороны он наверняка производил впечатление человека, испытывающего сильнейшую боль. «Сотый» не смог бы сказать ни сейчас, ни потом, какой бы исход был в сей минуте для него предпочтительнее, но явно одно – желание все забыть и остаться в вакууме, что бы не чувствуя ничего, пребывать где-нибудь, где нет даже и маленького ветерка, нет света, нет запаха, звуков – ибо все это сейчас стало раздражителями безусловными, и каждый из них, мог стать тем, что сдвинет эту, находящуюся на грани сумасшествия, машину смерти…

Да, да, да! Он хотел именно ее, «чистильщик» желал смерти и не важно своей или чужой… Отдаться ей всеми силами – пусть собирает, пусть жнет, пусть закрома ее переполнятся, его ли телом или с его помощью другими – это не важно!

Постепенно одержимость охватывала всего «Солдата», и лишь где-то, очень глубоко и очень далеко, слабый и бессильный голос, слыша который, он смеялся, но смеясь чувствовал, что именно он и есть спасение, именно в нем Свет Разума, и эта минута, а может и каждая секунда в ней, и последующая за ней в бесконечности и есть то, ради чего он жил и остался жив до сих пор.

Именно сейчас, оставшись совершенно один, в пустоте окружающей его ненависти ко всему, почти в беспамятстве, даже уже не имея возможность вспомнить, что вызвало такое состояние…, именно сейчас он должен сделать выбор: простить или убить! Причем выбор этот, кажущийся сейчас невозможным, несравненен с приложением сил для его исполнения в будущем… Какая-то глупость!

Почему все хорошее и доброе должно делаться с такими бешенными усилиями, с перешагиванием через себя, свое хочу, свою гордыню, ведь никто ради него, даже ради маленького кусочка его, 37 – летнего мужчины, испытавшего столько, сколько не перепало на всех его знакомых вместе взятых, с их родителями и прочими родственниками?! П-о-ч-е-м-у?!

Мозг разрывался от воплей, раскалывающих его на маленькие, сами по себе, кричащие разумы: «По-че-му, по-че-му, по-че-му!!! Как просто убить, просто и быстро… иии…, просто убить, пусть в наказание, пусть от несдержанности, почему я… ЯЯЯ должен терпеть! Зачем я должен сдерживаться… Ведь мне сразу полегчает, да, да, да – полегчает… – и что с того?! Даже если полегчает всего на секунду на момент… – не хочу, не хо-чууу!.. Нет, нет, нет, нет!!!.. Нет, не хочу – это слышать, не хочу ничего знать, не хочу ничего помнить. Почему я должен прощать? Кто простит меня?!.. Ведь это так сложно, это почти невозможно…, да никто не прощает… и я не прощу!.. Не ПРОЩУ!!!»… – вдруг перед глазами «Сотого» встала маленькая девочка…, лицо ее было обожжено, волосы растрепаны и частью слиплись от засохшей крови. Одного глаза не было – вместо него зияла пустота, не было и части черепа и серое с красным вещество выпирало, пульсируя под обвисшей и разорванной кожей. «Он» скривился в гримасе какой-то душевной боли, что-то резануло по всему сердцу, оказавшемуся больше него самого, Разрезанное ныло и кровоточило, но кровь, скорее была больше похожа на слезы, чем на настоящую красную, густую жидкость текущую в венах человеческих, хоть и была соленой на вкус, но прозрачной, именно как слеза:

– Это слезы моих родителей и тех кто видел, что со мной стало, здесь даже есть и твои… – я помню как ты плакал, запершись в ванной… – Девочка уже перестала быть похожей на призрака, Алексей всматривался и видел, что часть щеки отсутствовала, как и зубы с этой стороны, а шевелящийся маленький язык пытался не дать воздуху пройти через дырку, но направлял его через рот.

Странно, но слова должны были шепелявить, а были четкими, и хоть обладали детской интонацией, но звучали по взрослому:

– Не бойся, я прощаю тебя…, прощаю и буду за тебя молить Господа… Ты хороший, но падший…, ты очень сильный и добрый, но тебе остался всего один шаг и никакая милость Божия тебе после него не поможет…

– Кто ты, дитя…, кто тебя так… и за что ты меня прощаешь…, тебеее больно?… – Лицо девочки быстро заживлялось, и стало казалось почти ангельским, а как только прозвучало следующее сказанное ей, взгляд преобразился и стал будто с того Света, излучающий нестерпимый свет, какой-то пронизывающе-теплый и успокаивающий:

– Тогда, в гостинице, нас с мамой толкнул мужчина и мы попали под пущенные тобою пули… Мама год копила деньги, что бы купить мне платье, и мы купили его – я была именно в нем, и уже хотели возвращаться… К сожалению это были все наши сбережения, родственников у нас не было, а жили мы в другом городе… Нас похоронили как бомжей…, правда это оказалось к лучшему – мы попали, ради экономии, в один гроб…, я и мама…, мы и сейчас вместе…

– Я… убил… тебя…, тебя и твою маму?…

– Ты был одной из причин нашей смерти…, но мы с мамой тебя прощаем и будем о тебе молить Боженьку… – С последним словом все пропало и расточилось как маленькое облачко…

…Все увиденное и услышанное за это мгновение было настолько отрезвляющее и так поразило «Солдата», что совершенно лишившись сил и начав задыхаться, он пересиливая себя, кое как вылез из машины и хоть как-то попытался пошевелиться. Ноги еще держали, но руки, совершенно онемевшие висели просто безвольными плетьми.

На половину в бессознательном состоянии Алексей поплелся в случайную сторону, и сторона эта оказалась на пути к «девятке». Буквально ошарашенный, он мысленно уцепился за «прощаем», и как несомый волнами в безбрежном океане, отдался течению, не в силах сопротивляться Воле Божией…

… Кто-то у стены дома поставил толстую палку и «чистильщик» решил воспользоваться ей как опорой, пройдя, опираясь на нее еще метров двадцать он, проходя мимо «Жигули» серого цвета, совершенно отвлеченно бросил взгляд в салон, где девушка ласкала мужчину на разложенных сиденьях с опущенными спинками. Их тела были видны не очень четко, но си-лу-эты…

Память вернулась так же быстро и внезапно, как пропала. Организм почувствовал бешенный прилив сил, но «Солдат» все равно оставался слаб… Он узнал Весну и очевидность ударила в голову обжигающей волной заново… Дубина обрушилась на лобовое стекло, в нем и осталась… Другая рука открыла дверь, чуть не вырвав ее и схватила за горло ту, что еще час назад была дороже всего мира…, его спина наполовину выпрямилась и дикий оскал изверг животный рык, предвещающий быструю расправу. Одно движение и девушка, вырванная из машина, как снаряд, полуобнажённая и застывшая от ужаса, лишь стонала…, стонала, но не прикрывала свою наготу, только подаренную другому.

Водитель застыл, не думая шевелиться, приоткрыл рот и оперся взмокшей спиной на дверь со своей стороны, даже не думая вступаться…

Что-то мелькнувшее в сознании, заставило Алексея расслабить руки, полностью выпрямиться и развернувшись, направиться в сторону своего минивена. Губы его, не произнося ни звука, делали движения, по которым читалось «прощаю»…

За спиной слышался кашель, а между ним с надрывом произносимое его имя и мольбы о прощении…

По делам вашим…

«…Какой же плод вы имеете тогда? Такие дела, каких ныне сами стыдитесь, потому что конец их – смерть».

(Посл. к рим. Св. ап. Павла. Гл. 6, ст. 16.)

«Солдат» верил в чудеса, и был свидетелем, как минимум одного – тот мальчик, Павел, к которому он поехал, как и обещал, через неделю после состоявшегося с ним в больнице разговора о вере и уверенности… Маленький человек, что не мог не только ходить, но и привстать без посторонней помощи…, да-да, именно через неделю после того, как он «учил» его стрелять, был выписан и покинул клинику, хоть и на костылях, но идя с высоко поднятой головой и, кажется, даже недюжинно повзрослевший, по крайней мере, внутренним миром.

Его сопровождала счастливая и помолодевшая мать, ничего не понимающая, а просто радующаяся произошедшему, как и весь персонал больницы, высыпавший провожать полюбившуюся всем пару.

Тогда Алексей вовремя успел к этому моменту, и сам немало порадовался, подвезя мальчика с женщиной с их не хитрым скарбом до дома, оставив им все деньги, бывшие с ним, пообещав иногда наведываться. Уехал он в задумчивости, вспомнив прозорливые слова ребенка еще при первой их встрече…

…Это первое, что пришло на ум, когда «Сотый» проснулся от звонка телефона:

– Доброе утро, шеф! Не поверишь, сегодня как раз тот день, о котором ты говорил…, ну там про кладбище и все такое… Представляешь и «Чип» только отзвонился…, похоже он под контролем, слезно умоляет устроить встречу с тобой – говорит вопрос жизни и смерти! Скотина, хоть маякнул бы…

– Так, Сань, ты о чем щас?… – Но лишь задав вопрос, сознание начало загружать по очереди, только ему одному известной, всеми обстоятельствами предыдущего разговора с Погореловым и пониманием, что именно сегодня день годовщины смерти некоего Шухат, и то, что место, близ его захоронения заминировано еще два дня назад. После вспомнилось и там же заблаговременно определенное место для встречи, в случае если «Чип» попадет в руки «Оси» и компании:

– Да, да…, все Саша…, все понял… Так, во сколько ты предполагаешь их туда направить?

– Шеф, ты сам смотри…

– Так, так, так… Давай-ка попробуем совместить их… и тех, и этих… Так, давай через три часа… О'кей?!

– Все, шеф…, значит через три часа…, значит ровно в десять нуль-нуль.

– Саня, сам вставай прямо сейчас, в видимости главного хода кладбища, я «возьму» задний…, все…, на связи… И не светись там – все очень серьезно, думаю будут «двухсотые», машину брось за пару кварталов или найди место…, вообще сам все знаешь… – Захлопнув крышку телефона, Алексей помотал головой, поняв сколько сегодня всего может произойти – времени совсем не оставалось, а плюс был только один – квартира, где находилось все подготовленное к встрече с «измайловскими» и «гальяновскими» на Введенском погосте, начиная от одежды и «макияжа», заканчивая оружием. Располагалась она в прямой видимости от места предполагаемых событий и была гарантией безопасного отхода…, но как развернуться события там, было непредсказуемым.

Сон не хотел покидать разум полностью, но сдавался, правда еще не произошло самого ужасного – лишь только сев за руль своего автобуса, который послужил сегодняшней ночью спальней, как на «чистильщика» навалилось произошедшее вчера на Патриарших прудах.

Тяжеленный моральный удар, выразился в новом обессилении и несколькими капельками крови из носа, чего никогда до этого не было. Глаза налились красными жилками, и за долю секунды все пространство мозга заняла только мысль. Он не мог думать больше ни о чем другом, но через силу заставлял себя делать то, что должен.

А ведь предстояло не только продумать массу нюансов, множество возможных направлений развития событий и, конечно, моментально реагировать на изменяющуюся обстановку, но на все это не было сил, а главное желания.

Состояние психики чередовалось в самых худших формах, резко перестраиваясь от апатии к гневу и обратно. На звонок Андрея и его вопрос: «Что передать «Осе» по поводу Шухат?» – «Солдат» выдавил из себя: «Все будет…, я уже здесь!» – правда в душе все же удивившись тому, что параллельно, Сергей пытается выманить и его самого, уже выкрав «Чипа». Хотя это может делать и «Лысый», посчитав не нужным координироваться, а значит, будучи не в курсе задумываемого самим «Осей».

Возможно эта операция проводится их «тенями». Да кто знает, почему бы Алексею не подъехать на встречу к своему, находящемуся в опале, подчиненному и после предполагаемых событий на кладбище. Человек предполагает, но Господь располагает!

Была еще возможность совмещения обоих событий, их одновременности и самое главное – совпадения места их проведения. Все это «чистильщик» продумал заранее, и любое предположение «Оси» или «Лысого» на этот счет, как и любые их мысли были больше выгодны ему, чем кому бы то ни было. Ему сразу стало понятным, что в совмещении этих пересечений одни выгоды, ибо три стороны, преследовавшие свои цели, хотят они этого или нет, во время перестрелки, которая обязательно развяжется, станут противовесами, которыми нужно лишь умеючи воспользоваться.

Именно потому, что все продумано заранее, «Сотый» и шел туда не обращая внимая на свое состояние, следуя четко плану… Одно «но» – когда этот план продумывался и составлялся, Алексею не была так безразлична собственная судьба…

…Никогда «Солдат» перед работой не был так не собран, все его естество было занято обвинением или попытками оправдания Весны, которая со вчерашнего дня стала скорее «осенью», и совсем не той ее порой, которая ему нравилась, а именно дождливой, слякотной и промозглой.

Тянуло позвонить и чуть ли не попросить прощения самому. Наверняка звонила и она, но телефон для общения только с родственниками и с ней был нарочно выключен. Действиями руководила какая-то маленькая часть мозга от той, и так небольшой, что управляет жизнедеятельностью организма и мыслительным процессом. Этот остаток, почти не тронутого мучительными переживаниями, где-то из далека, ограниченный терпением и волей, пребывал тоже в жутком напряжении, постоянно напоминая и возвращая, а то и заставляя переделывать уже сделанное.

Трижды пришлось переукреплять кобуры с «Браунингами», ножная кобура как следует, так и не затянулась. Маленькая бородка, немного отклеилась перед самым выходом, а запасные магазины к пистолетам вообще чуть были не забыты.

Уже перед самой дверью, пересиливая себя, «чистильщик» взглянуть в зеркало и ужаснулся цвету своего лица – то ли перебрал с тенью, толи действительно посерел от переживаемого, но ни сил, ни времени переделывать внешность не было.

Нацепив очочки, производства годов пятидесятых, своей формой смахивающих на пенсне, он попробовал вытащить из себя мимику и все остальное с голосом, интонациями и жестикуляцией, соответствующих созданному образу.

Вообще нужно сказать отдельно о собирании этих образов. В этом не было ничего схожего с сатирой и пародией, они должны были жить, совпадать с легендой, прописанной досконально и подробно с самого детства и до сегодняшнего дня.

Подобные легенды должны быть очень подробны, с выдуманными, а, может подсмотренными и выученными реакциями на разные ситуации, с объясненными мимикой, жестами, эмоциями, возникающими не случайно, а как и у любого человека, впитанными годами жизни, созданными им самим или перенятыми, осознанно или нет, у родителей, друзей, знакомых. Проживая свою собственную жизнь, Алексей часто пытался представить реакции выдуманных персонажей на только произошедшее – это успокаивало, порой веселило, ведь воображение человека способно подарить разные картины, от эротических сцен, до ужаса, прогоняющего по всему телу огромные мурашки.

В его жизни было достаточно минут и часов одиночества, когда такое занятие могло вытащить из любого морального коллапса или апатии, при которых многое им совершаемое, откладывалось в виде тяжелейшего груза, падающего на его сознание, как правило, без предупреждения и в самые неподходящие для этого моменты.

«Сотый» серьезно подходил к подобным нюансам, поскольку они представляли довольно большую часть его безопасности, выручая из создавшихся сложных ситуаций, иногда и спасая жизнь, хотя изначально были призваны просто скрывать собственно внешность.

Сегодня имидж должен был обманывать, расслаблять и даже давать встречному человеку при первом же взгляде чувствовать себя выше и сильнее. При удачной игре у встретившегося должно было появляться ощущение некоторой жалостливости и брезгливости по отношению к тому виду, которым облек себя «Сотый» – недоинтеллигент – неудачник, осознающий свою ничтожность и влачащий свое существование в вечных жалобах и осуждении всего окружающего, смотрящего на мир и людей с опаской и исподтишка, якобы пряча накопившуюся злобу, что бы выплеснуть ее в спину прошедшему только что человеку, и то про себя.

Эти образы Алексей собирал из жизни, обращая внимание прежде всего на те, что отталкивали или наоборот притягивали. Запоминал фразы ужимки, жесты, голоса, смешки, построения фраз, используя их не ради веселия, но совмещая с внешностью аккуратно и продуманно, и разумеется постоянно импровизируя.

Удачных было не много – два-три, ну так большего нужно и не было, зато отработанные, они никогда не подводили и всегда соответствовали моменту. Будет так же сейчас? Кто знает…

Выходя и сжимая в тонкой эластичной перчатке с названием «вторая кожа», купленные специально на размер меньше, пульт от взрывного устройства, покоящегося уже вторые сутки недалеко от могилы, «Солдат» вообще не думал, какими могут быть последствия от взрыва эквивалентного килограмму тротила, напичканного к тому же двумя-тремя килограммами поражающих элементов. Он конечно представлял и даже уверенно знал кто погибнет, а кто будет ранен на разном удалении от эпицентра, но сейчас это не имело никакого значения – буря эмоций настолько захватила его разум, что сопротивляться сил почти не было. А ведь еще впереди была встреча, назначенная на том же месте и в тоже время с теми, кого приведет «Чип», скорее всего и на свою погибель и на его.

С другой стороны каждый знает, что как бы сознание не было захвачено переживаниями, но если человек попадает в ситуацию, где включаются инстинкты самосохранения, то последние вытесняют все, что мешает выжить, включая адреналиновым впрыском не только механизмы силы, реакции и ловкости в разы превышающие норму, но и убыстряющие мыслительные процессы, вытесняющие это лишнее…

…Выйдя на улицу, и еще подпрыгнув несколько раз, дабы убедиться в удобстве и плотности крепления всего обмундирования «Сотый» включил рацию и, настроив на нужную частоту, вызвал «Санчеса»:

– «Санчес», «Собака» на связи, как слышишь, что видишь?…

– «Санчес» – «Собаке», все слышу и все вижу…, оба входа оцеплены…, задний – одним на колесах, возможно посторонний…, главный – серьезно, но все расслаблены, видно пока создают массу… «Пара» работает внутри, но на меня даже внимания не обратили. Короче до пика не близко…

– «Санчес», своих не наблюдал?…

– Пока нет, «Собака».

– Продолжай, я выдвигаюсь. Твой теперь задний вход, думаю пройдут через него. Цель «Чип» и сопровождающие, остальное второстепенно, как понял?…

– «Санчес» все понял…, рад, что ты ожил… Все сделаю – до связи…

– До связи…, может и ожил… – Действительно, корпус рации, и голос Александра, как прикосновение волшебной палочки со скоростью мысли, возвращали его к жизни, но нервы оставались, даже уже не на пределе, а надорванными и держались на последней нити. Некоторый холодок вносило обстоятельство начинавшегося осознания своего одиночества, наверное первого из спутников человека переживающего измену любимой. Это ли сделало из его нервной системы лохмотья? Разумеется нет! Но была еще воля и ее усилия, мощь которых восстанавливалась с каждой секундой, резко проявляя понимание грозящей опасности и того, что носитель этих мыслей сам прется в самый ее эпицентр.

Можно было бы взорвать и наобум – и этому главшпаны были бы рады, но во-первых – изначально он не собирался этого делать, считая подобное на кладбище подлостью. Дань уважения падшим – это то, что не могут перешагнуть даже милиционеры, а во-вторых те же самые деятели, за исключением Андрея, собрались его отправить к праотцам, осталось тому получить только физическое подтверждение.

Поста с заднего хода не было, находившийся в машине мужик в годах дрых и скорее имел отношение к церкви рядом, чем к чьей либо безопасности. «Чистильщик» прошел к заранее выбранной могиле, дозорная пара вяло шляющаяся по главной аллее, о которой докладывал Саша, так же не обратила и на него никакого внимания, и сгорбленная фигура с авоськой, набитой совочками, метелкой и водой – тем, что нужно для ухаживания за надгробием, плетущаяся шаркающей походкой (именно про таких говорят – наступает сам себе на «хвост»), проплыла за ограду старой не ухоженной могилки, впрочем, удивительным образом своим местом расположения позволяющая отслеживать большинство движений у стелы на площади, куда выходила и могила Шухат.

Достаточно безопасное расстояние давало гарантию и незаметности, и в любом случае, непоражения как осколками, так и пулями, поскольку спрятаться было за что, в отличие от стоящих на площадке перед колонной.

Серенький недоинтеллигент занялся делом, для которого, по всей видимости, и пришел, с тем и растворился меж плитами и надгробиями. Молодые люди в коже на широких плечах начали по нескольку подходить к означенному ранее захоронению, Алексей же привыкал и к роли, и к опасности, что оставляло место прежним переживаниям, постепенно снова завоевывавших место под солнцем его разума. «Санчес» иногда выдавал некую информацию, скорее предположения, нежели факты, сам же, в случае надобности, и опровергал ее.

Означенное время прошло, пролетели и еще почти полчаса, как вдруг на тропе к могиле «Шухат» появилась группа мужчин с букетами роз в руках. «Сотый» прислонив левую руку к шейной гарнитуре дал понять Александру о готовности, который вместо ответа сообщил о проявившемся движении и с его стороны.

Алексей разглядел «Акселя» – сколько же раз их сводила судьба, но так и не удосужилась не одним из них облегчить землю. «Солдат» пощупал пульт, но доставать не стал: «Дааа, постарел дружище. Ты мне как хороший знакомый, с которым все хочется встретиться, распить чарочку, да ни времени, ни возможности нет…, нет…, нет. Нет… – сегодня не твой день, а может быть и наоборот – твой…, в любом случае вернешься ты домой или нет зависит не от меня…» – а подумав еще немного, добавил так же про себя: «И вообще, пожалуй я расторгну контракт со смертью на твою жизнь… – пошли они все!..» – размышление прервал Саня, нервно теребя эфир:

– «Собака», «Санчес» вызывает…

– На связи «Собака»…

– «Чипа» выводят…

– Что ты видишь, сколько их и куда направляются…?!

– Две машины, пять…, нет… – шесть…, с «Чипом» семеро. Двое пошли в обход кладбища, через забор полезут, один пошел с этим козлом, остальные рассосутся… Как понял? Лохи какие-то, даже не посмотрели куда лезут…

– Понял тебя «Санчес» – всего семь: «Чип», два и два по фронту, четверо веером, оружие есть, что еще наблюдаешь?

– Да…, одни с «метлой»[58] под курткой, остальные по ходу с «короткими», «Собака», мож помочь…

– После, друг, после… С наружи они никого не оставили?

– Никак нет…

– Если что там и выйду, готовься забирать…, переключаюсь на постоянную передачу…

– Есть…, понял, храни тебя Бог… – С этими словами на аллее, с обратной стороны, относительно той, с которой появился «Аксель» выплыл «Чип», совершенно пьяный и ничего не понимающий, он плелся, не громко что-то бормоча, рядом никого не было видно. Сергей привлек внимание «парочки», прогуливающейся там же – эти парни направились к нему. Задав несколько вопросов и начав ощупывать его, они привлекли всеобщее внимание, и на свою беду стояли спиной к заднему входу на кладбище, от куда и шли «Лысовские».

Один из этих двоих «измайловских» и ростом, и комплекцией был похож сзади на «Солдата». Алексей заметил это еще, когда входил, это же и показалось Мише Олегову – «тени», который оказался ближе всех к шумящей троице. Именно у него под курткой и был скрыт автомат.

Не долго думая, исходя из уверенности, что рядом с Чаплыгиным «Солдат» со вторым своим подчиненным, и все втроем они встретившись, что-то обсуждают, он вытащил «АК» и указывая остальным, кого видел, дал команду открыть огонь…

…«Аксель», пробывший минут пять у могилы почившего год назад близкого товарища, уже собирался уходить, как вдруг услышал крики и пьяную брань, дорога к выходу все равно лежала невдалеке, а усмирить алкашей в таком месте – обязанность любого уважающего себя и память усопших человека.

Уже разглядев, сразу выйдя из-за поворота на главную аллею, что это за люди и поняв, что происходит, он повернулся, и уже было направился в сторону выхода, как вдруг услышал щелканье затвора и чьи-то голоса. Пока он старался понять откуда звуки, раздались выстрелы… – все трое, от которых он уже отходил, упали…, а дальше все слилось: и крики, и вопли, и автоматные очереди и щелканье выстрелов пистолетов. Причем стреляли уже все, кто имел оружие, а было оно почти у каждого.

Выхватив своё, сняв с предохранителя и дослав патрон в патронник, «Аксель» начал искать цель, увидев крупного светловолосого парня с автоматом в руках, нервно менявшего магазин, и спрятавшегося так не удачно за дерево, что большая часть туловища торчала, авторитет крикнул в его сторону:

– Ты кто?!!!.. – В ответ раздался мат, смысл которого можно перевести следующим образом: «Ща узнаешь!!!». Договорить «измайловец» не дал и выпустил пол обоймы, благо, прежде чем спрашивать уже выметил цель.

Здоровяк грохнулся о корни, выступающие из земли и заорал во всю глотку от боли. Но это было только начало – с трех сторон в сторону «Акселя» раздались выстрелы из пистолетов близких людей тяжелораненого Олегова, одна из пуль задела щеку авторитета, ранив стоящего позади, заставила присесть, что бы перезарядить обойму…, но в это время приближающиеся выстрелы говорили об опасности непреодолимой, а патроны уже заканчивались, да их впрочем и не было – всего-то два магазина для ИЖ-71!

Парни «Акселя» постарались заслонить его и увлечь из предполагаемого сектора обстрела, но он упирался, потому как не мог уступить и бежать, к тому же помня о том, что только являясь примером, он имеет моральное право посылать людей на возможную смерть!

Первый незнакомец появился метрах в пятнадцати причем по его секундной растерянности было видно – сам он не ожидал, что выскочит на открытую площадку, но удивило не это, а сидящий и закрывающийся руками, пожилой человек, издающий какие-то мычащие звуки.

«Аксель» заметил его, еще когда только шел к могиле с цветами, в душе подумав: «Зачем такие живут?!» – и сейчас он воочию увидел – зачем…

…«Сотый», как только раздались выстрелы присел и изображая испуг, начал наблюдать. Надеясь, что две группы столкнуться и не разобравшись начнут палить в друг друга, на деле являясь настоящими противниками. Все примерно и разворачивалось таким образом. Миша очередью скосил и «Чипа» и двоих «измайловских» – первого на повал, остальные еще проявляли признаки жизни… Дальше началась не контролируемая перестрелка, в которой каждый ощущал себя окруженным, но в выигрыше были все же «медведковские», хотя бы потому, что пришли сюда убивать! Они и валили направо и налево каждого, кто встречался…

Наконец кто-то удачными выстрелами «уронил» Олегова, и тот больше не подымался. Вся мощь стрельбы направилась на стрелявшего, которым и оказался «Аксель», причем находившийся не в самом лучшем положении: отойти назад, к небольшой площади со стелой, он уже не мог, оставалось лишь двигаться в бок к главному входу, но это была совершенно открытая дорога, к тому же двое из четверых его сопровождавших, были ранены и лишь трое, из всех пяти, были вооружены.

Еще несколько секунд и на глазах Алексея произошла бы трагедия, до которой ему дела совершенно не было – это даже могло показаться красиво задуманным и исполненным планом, но этому человеку симпатизировал дерзкий и справедливый предводитель «измайловсих», Алексей даже чувствовал себе несколько виноватым, разглядев шрам на лице от пули пущенной им несколько лет назад…

Что-то взыграло, а может наложилась и вчерашняя, явившаяся в чудной полыхающей купине случайно убитая им девочка, но поняв, что патроны у «измайловских» закончились, а «медведковские» вот – вот исполнят давнюю мечту, правда случайно и даже не понимая этого – возьмут «трофей», который он «Солдат» так и не смог добыть…

…Рык раздался из-за ограждения оградки, за которой сидел, закрываясь от свистевших пуль, перепугавшийся недоинтеллигентик, на которого и посмотрел один из двух близнецов Павел Сергеевич – «медведковский боевик», но с ужасом увидел неожиданное – здоровенный ствол направленный на него буквально с пяти метров и вырывающееся из него пламя… это было последнее, что отразилось в его памяти об этом мире.

Две пули прошли: одна насквозь, обрубив оба зрительных нерва, вторая же прошила самую верхнюю часть уха, остановившись в двух сантиметрах от другого, пройдя почти весь мозг…

Следующие выстрелы раздались в сторону его брата и две пули почти одновременно вспахали грудь, а третья, на всякий случай выпущенная, разорвала одну из шейных артерий Вадима Сергеевича, равнозначного по месту, занимаемому в той же иерархии «профсоюза»…

После интеллигент куда-то исчез и сразу после этого с двух сторон раздались выстрелы в место, где только что виднелся его серый плащ…

…Ответные выстрелы парно били уже с другой стороны аллеи…

…«Измайловец», ошарашенный такими переменами, пришел в себя, после того, как на него свалился незнакомец с продырявленной головой и обливший его чем-то темно красным, ему показалось, что запах этой маслянистой жидкости ударил в нос, хотя это был самый настоящий выплеск артериальной крови, теплый и неприятно склизкий. Вытерев его голой рукой, «Аксель» почувствовал, как он мгновенно начинает густеть, а сгущаясь, скользит еще больше…

…Спасший его незнакомец, сделал еще с десяток выстрелов, впрочем, последние уже в отдалении, ближе к заднему выходу и двумя из них уложил одного из пытавшихся преследовать его «гальяновских»…

…«Санчес» подхватил «Солдата» через квартал от кладбища. Подходивший «шеф» немного похрамывал и лицом был страшнее смерти. Его вид говорил о том, что лучше лишних вопросов не задавать. Саша понимал, что произошедшее может круто многое изменить, но похоже был рад, что его жизнь останется прежней.

Он знал Алексея уже седьмой или восьмой год, и за это время не мог вспомнить хоть что-то, что могло поколебать веру в этого человека или его авторитет. Молчание господствовало в салоне автомобиля минут пять, чуть отдышавшись «чистильщик» в вкратце изложил суть происшедшего:

– Да, наворотили…, прежде чем ты забудешь о сегодняшнем дне…, ладно, извини, не мальчик уже…

– Да все нормально, шеф. Ты че хромал то?

– Ёкер-макер, зацепило кажется, давай заедем к «доктору»…, в общем так: «Чип» – «деревяшка»… – его больше нет, Мишаня пополам его разрезал…

– Как это?

– Очередью – тра-та-та…, и на две части…, фигурально выражаясь, конечно… Думаю еще жмуров семь, не считая задетых, у наших, кажется только один свалил… Какого… эти сунулись, сидели бы по норам…

– Кто?

– Да эти… поминающие – выбора мне не оставили, ну да ладно, хоть одно доброе дело сделал… – Он ведь действительно пока был уверен, и только об этом и думал – о добром деле, заключавшемся в спасении жизни «Акселю». Парадоксально, но смерть четверых, которых он застрелил только что, как-то закрылась фоном одной спасенной жизни. Эмоций в отношении гибели Чаплыгина вообще не было, тот нашел то, что искал.

С другой же стороны, если рассуждать рационально, то погибшие пришли что бы убивать, а потому действительно выходило, будто «Солдат» действительно защищал и защищался, правда будучи готов к этому, да и вообще ловушку эту он сам устроил, приготовившись во все оружии, не то что «измайловские» и «гальяновские».

«Поливал» «Сотый» с двух рук и не с ПМов, а из «Браунингов», имея по шесть магазинов на каждый, правда израсходовал всего по два, но и того хватило. Жаль ему, почему-то, было только двоих «гольяновских», прицепившихся за ним. Один из них подранил его, тогда и пришлось стрелять на поражения – шутки заканчиваются, когда речь идет о жизни…, хороши шутки – четыре человека, отправленных сегодня на «небеса»…, ведь их кто-то не дождется дома…

Размышления прервал напарник:

– Шеф, а мы не заигрались? Ё-моё, ведь сам еле жив остался! Там трупов наверное…

– Дааа, может ты и прав, по крайней мере исходя из того, о чем я сейчас думаю… может и заигрались… Кто бы знал, как это все надоело… – это все невозможно, и жить так нельзя, но выхода другого пока не вижу… Сань, ты то свободен, можешь уходить…

– С ума сошел, куда ты – туда и я! Мы с тобой вона сколько протопали…

– Саня…, я кажется в преисподнюю топаю и даже…

– По твоему виду, кажется что ты и так в ней…

– Во блин, совсем забыл…, давай к реке, и макияж этот убрать надо…, вид как вид… – «Солдат» вынул из запазухи пакетик, распаковал и начал смывать краску с лица, снял парик, нервно сорвал бородку и затолкав все, во что-то на подобии грелки, залил какой-то вонючей жижей… Саня поморщился испросил:

– У тя че лаборатория на колесах – кислотой воняет, я такой плата травлю?

– Она самая, зато теперь ни одна тварь не найдет и крошки от того интеллигентика… – Дальше проезжая вдоль набережной, он дождался отсутствия машин и начал выбрасывать постепенно разобранные части пистолетов, и в самом конце грелку. Обувь и плащ, в свою очередь, тоже пропали в разных помойках, и скорее всего на завтра будут уже продаваться не барахолках, таким образом поменяв незаметно своих хозяев.

Все было подчищено. Недалеко от ВДНХ Алексей пересел в автомобиль подъехавшего «доктора», через пятнадцать минут, тот уже накладывал швы на рваную рану под коленным суставом правой ноги «чистильщика». У него же в гостях и закончился этот нелегкий день, но с приятным вечером.

…Вовке (так звали хирурга), завтра предстояло пережить выходной, который всегда выходил более нервозным, чем любые рабочие будни, из-за потери контроля над восстановительным процессом, оперированных им больных. А поскольку он не отказывал никому, чем злил начальство, ведь бабушки и дедушки, которые, пардон, только ухудшали статистическую картину хирургии больницы своей повышенной смертностью, упокоевались гораздо чаще и порой на столе, во время операции, а значит, мало того, что входили в группу риска, но нуждались в более пристальных надзоре и уходе.

Выходной – есть выходной, и друзья не смогли отказать себе в удовольствии усугубить бутылочку настоящего армянского коньяка, преподнесенного одним из благодарных спасенных пациентов.

Алексей для Владимира был, нечто вроде эталона друга, и единственным человеком, с кем он позволял себе выпить. «Солдат», разумеется отвечал взаимностью и не мог в свою очередь отказать в просмотрах хирургических операций, записанных на видео. Подобные просмотры для хирурга были необходимы для поддержании квалификации и общего развитии опыта и, конечно, понимания куда же движется современная хирургия. Просмотры эти обычно проходили после застолья с рюмочкой аперитива и под бурные комментарии врача.

Не то, что бы Алексей был не в состоянии поддержать энтузиазма друга, просто не всегда можно было понять, даже после объяснений, что происходит на экране, да и честно говоря любопытство проходило быстро, а эстетического наслаждения подобные виды не вызывали, но традиции есть традиции, а потом в подобном могла быть и некоторая польза.

Крестница Екатерина – уже подросшая до второго класса, обожала общество отца и крестного, а если они собирались вместе, то этот день становился праздником. Вся семья любила вспоминать день крестин, когда в самом начале батюшка, проводивший Таинство, поинтересовался у родителей, сделав, кстати, для исключение, пустив их на это священнодействие:

– Родители, а сами то вы крещенные?… – Оказалось что отец не был крещен, на что отче пробасил:

– Ну что ж, могу вам предложить присоединиться к вашему чаду, да и из присутствующих, думаю, крестных отца и матерь вам подберем… – Несколько смутившись от предложения, а надо заметить, что Владимир увлекался бодибилдингом, и выступая на первенствах, выглядел весьма громоздко, что в сочетании с ужимками растерянности выглядело смешно.

Произнесенная же им фраза и последовавшая за ней реакция священника, напомнили о торжестве того мира, в котором мы живем:

– Батюшка…, да я как быыы…, наверное не могу…

– Что ж тебе мешает то, сын мой?…

– Да крови на мне много… – Даже удивившийся произнесенному Алексей, приподнял брови, совершенно точно зная, что его друг, если и касается крови, так только тогда, когда он спасает людей.

Священник не растерялся:

– Ну так все мы грешны…, для того и вера, чтоб спасаться… – Опомнившись и поняв, что «сморозил» и как это поняли, Вовка поспешил объяснить:

– Елки-палки, да я…, батюшка, в том смысле… – хирург я, и бывает больные прямо на столе умирают, а бывает…, да словом всякое бывает…

– Ну и слава Богу, а то я уж думал, что опять из этих… Мы ж как слуги Божьи, если настоящее рвение видим, то и помочь хочется…, иии нужно, на то здесссь и служим… таккк, а вам прямо таки не-об-хо-ди-мо, милости прошу… рядышком к дочери…

…Док сегодня не спрашивал причины раны, и так по ее характеру все понимая, а относился он к подобному проще: обязан помогать и спасать – спасай и помогай. Аура в семье была теплая, больше благодаря усилиям супруги Ирины и бегающей маленькой крестницы. Был еще и сынишка Павлик, но этот уже возмужал и стал красавцем Павлом, соответственно, как и почти любой юноша в его годы имел непреодолимую тягу к противоположному полу, который в прочем, почти всегда отвечал взаимностью…

Вечер заканчивался недолгой прогулкой, зашитая ранка на ноге не причиняла неудобств и даже не напоминала о себе. Веселая болтовня не о чем, позволила забыть пережитое сегодня на кладбище, но кажущаяся идиллия в этой интересной семье, возвращала на день раньше, а значит и окунала в новые переживания измены любимой женщины. Очень быстро они овладели всем разумом и сославшись на усталость, Алексей отправился спать в гостиную, где обычно заботливые руки хозяйки стелили ему постель.

Предварительно он сделал два звонка, из которых явствовало: первое – завтра рано утром предстоит лететь в Малагу к Андрею на день рожденье, куда приглашены и остальные, а значит и «Ося», и «Лысый», а потому разборок не избежать, что тоже не радовало! Не радовало мягко говоря – напрягало, особенно поспешностью и внезапностью! А второе – «Солдат» все же включил телефон предназначенный для родственников и Весны, и сразу напоролся на звонок последней.

Из всего, того, как и что она говорила, были видны и сильные переживания, и сожаление о своей глупости, что вылилось в любые обещания и условия с желанием хотя бы увидеть его. Слова прощения, правда, при этом звучали как-то слабо, немотивированно. В них не верилось, но ненасытная жажда, тянущая к любимой, заставляла не замечать этого.

Об оставлении работы, или прекращении рабочих отношений с молодым человеком, работавшим у нее курьером и по совместительству помогавшему проявлять пленки иии…, не было произнесено ни слова. Соответственно обрывании связей, как принято говорить, возможно порочащих ее в его глазах, вообще сказано не было. В любом случае встретиться сейчас не получится, а завтра, если только коротенько в аэропорту…

…Встав через три часа, «чистильщик», на вызванном еще с вечера, такси отправился собираться, затем встретился с курьером, передавшем ему билет и деньги, и к семи часам утра уже был в «Шереметьево-2», нервозно ожидая подъезда Весны.

Девушка прилетела, словно на метле, видно собираясь впопыхах, но с макияжем и на скорую руку сделанной прической. Бедра ее облегали эластичные белые брюки, расклешенные внизу, переходящие в полупрозрачные туфли на высоком каблуке, грудь третьего размера формировалась расшитым серебром бюстгальтером для открытого ношения, просматриваемого через почти прозрачную блузку, под накинутой сверху простеганной и распаханной кожаной курткой.

Смотрелась она неотразимо и несмотря на кажущийся вызывающий вид, любой мужчина, притягиваемый как магнитом, сталкиваясь со взглядом каменным и холодным, скорее осекался, чем все же, преодолевая себя, подходил знакомиться. Но так было сейчас. Понаблюдав за этим с десяток минут со второго этажа из кафетерия, Алексей все же сжалился и позвонив, направил ее в свою сторону:

– Привет… – Девушка потянулась за поцелуем, мужчина, слегка, интуитивно поморщившись, чмокнул ее не в подставленные губы, а в щеку и ответил нарочито сдержанно:

– Здравствуй… Что-то у тебя такой боевой вид?

– Да вся ночь под софитами – так подвернулось кое что для одного журнальчика…

– Судя по одежке – мужского…

– Зачем ты так…, хотя действительно мужского, но не скабрезного иии… – ничего пошлого…

– Это понятно, когда по-другому то было… – Слова так и хотели колоть и стегать, какая-то жажда сделать хоть чуть больно морально, выталкивала фразы даже более чем обидные, правда, правдивые и лишь подчеркивающие, и напоминающие ей о сделанной подлости. Хотя в нынешней современности подлость ли это?

«Солдату» пришло на ум, что и его отношения, которые он считал рабочими, знакомясь с женщинами для получения информации или внедрения туда, куда по-другому просочиться было не возможно (правда это было крайне редко и совсем безобидно для женщин), и где можно было раздобыть хоть крохи интересующего – тоже ведь измены, доходившие до постели и, до казавшихся очень теплыми и близкими, связей.

Но никогда он даже не помышлял впустить этих дам в свое сердце и никогда не изменял душой, правда при этом умудряясь дать им даже больше, чем они хотели. Расставаться с ними было просто, при этом ни одна из двух сторон не испытывала каких-то мучений или разочарований, сожаления – да, но ведь так бывает всегда, когда еще возможно продолжение, и мало того, оно желанно и логично…

Так что же он так злится на ту, которая смогла проникнуть в святая святых его души и закрепилась, кажется, навечно? Почему не простить и не продолжать наслаждаться?… Тут дело было не в прощении, хотя и это архисложно, если вообще возможно полностью, но в понимании пришедшей подозрительности и исходящей из нее ревности. Теперь каждый просто посмотревший на нее из знакомых по рабочим моментам или просто подружески, будет восприниматься болезненно, а поскольку чувство к ней никто не выключал, то и реакция будет соответствующая.

А женщина…, а что женщина – она останется женщиной и не станет сдерживать себя в ужимках, кокетстве и в любых других преподношениях себя всему белому свету. Цветком нужно любоваться, опылять, внимать аромат, им можно украшать и его можно дарить, но для всего этого, он должен привлекать, а значить соответственно выглядеть. Женщина не цветок, она способна заменить нам весь окружающий мир, а потому ко всему перечисленному необходимо прибавить самое главное – она должна прежде нравится самой себе и верить в себя!

Перебороть желание выглядеть лучше всех, собрать своим появлением все взгляды мужской части человечества, понимать, что она хотя бы на пол шага впереди всех остальных – это врожденные условия существования настоящей женщины, не поддающиеся изменениям, что правда никогда не мешала быть многим из них выдающимися людьми, хотя и не всегда признанными такими по факту.

Отказаться от этого, не блистать, не стараться соответствовать моде, не сканировать мужчин на предмет избранника, не флиртовать чисто интуитивно, даже не отдавая себе в этом отчет, делать все, чтобы нравиться себе, не может отказаться истинная женщина, никогда не забывающая кто она…, и слава Богу! Подобное выше их сил, а может быть и является составной частью не только хорошего настроения, женского характера, основой мощи пола, но и вообще сущностью безусловной, такой же, как и необходимость в части их, женщин, общения с нами – мужчинами. Возможно без этого и мир стал бы иным – скучным и блеклым, миром мужчин: безэмоциональным, рациональным и еще более порочным…

…Но произносить что-то следовало, а соответственно и сдерживаться. Четкое понимание необходимости выговориться, подталкивало его раскрыться и выплеснуть все сжатые в кулак чувства, но на это не было времени, а опыт подсказывал, что все это протечет сквозь пальцы, а собравшись у ее ног, будет растоптано, просто потому, что каждого из них окружала суета, для нее творческая и моногамно расцвеченная, а его черно – серая и однообразно неприятная, тянущая все ближе и ближе, к какому-то концу, чему он даже уже не понимал каким образом сопротивляться.

Она могла многое предполагать, но сторонилась, просто живя, потому как романтичным подобное выглядит только со стороны, а в жизни боязнь затянуть и необходимость все время сопротивляться, и быть сильным без отдыха и без поддержки, обычно пугает и даже отталкивает. Что возможно единицам, и что вряд ли им же самим нравится, не приемлемо тем, кто наслаждается видом этого из далека, читая книги и с увлечением просматривая кинофильмы.

Обман…, иллюзия…, и нестерпимая душевная боль… Весна была конкретна и до обидного лаконична, настойчиво предлагая выходы, чем создавала впечатление чуть ли не жертвы, но в то же время необходимые для нее же самой. Правда огромное желание быть именно и только его женщиной все же просматривалось и искрилось, даже через напускную сдержанность:

– Лель, ну нам ведь вместе хорошо, мы жеее… ну для друг друга…, ну давай, прошу тебя…, давай заново…, что ли. Хотя нет, не так…, не заново, просто продолжим… Глупость какая-то…, ну затмило все!..

– А мне ты предлагаешь как себя вести? И вообще, как реагировать в будущем на всех этих, вокруг тебя кружащих «профессионалов»…, лупить их, что ли, при первом подозрении…

– Может попробуем поступенчато?…

– Какие вы хорошие и хорошенькие в самом начале… – работу тебе бросать, понятное дело, нельзя…, а остаться на ней, значит… Давай так, я съезжу, приеду, а за это время каждый из нас обдумает, что может предложить другому, чтобы избежать случившегося в будущем, если оно, конечно, есть это… совместное будущее.

Начало конца

…По прилету, первое, что сделал Алексей – взял в аренду автомобиль, чтобы ни от кого не зависеть и не иметь возможности садиться в чужой. Маленьких, двухдверных не оказалось, а потому на три дня пришлось оплатить четырехдверный «Сеат Толедо». Наличие задних дверей, как возможность попасть на заднее сидение сторонних людей, а значит кому-то быть позади него, нервировало, но он надеялся отболтаться от возможных пассажиров или совсем не попадаться на глаза знакомцам.

После утреннего разговора с Весной, «Солдата» мучили многочисленные сомнения и первое из них – с какой стати вообще всплыл этот день рождения, когда он не был ни на одном предыдущем, ни вообще на других?!

Предположив, что здесь есть рациональное зерно и именно в Андрее, как третейском судье, если, конечно, им не пользуются в слепую, как было в Праге, он решил отталкиваться от этого, действуя в зависимости от обстоятельств.

Можно было попробовать не ехать совсем, но Рылев и слушать не хотел, а любые опасения отвергал, как нелепые. Но нелепым было поддаться на уговоры, к тому же еще не полностью представляя последствия перестрелки на кладбище.

А между тем «Лысый» узнав подробности, ревел как раненный медведь, снося все что попадалось под его руку в гостиничном номере. Единственный оставшийся в живых пацаненок, как не странно самый молодой и лишь недавно принятый в «профсоюз», чуть ли не заикаясь рассказал о происшедшем, и о смерти шестерых из семи приехавших на якобы встречу с «Солдатом». И трагедия, и фарс заключались в следующем – молодой человек не только не знал, как выглядит Алексей, но и вообще не имел понятия о цели встречи, а потому рассказывал, исходя из того, что досталось всем, только вот «Солдата» он, исходя из показанной до перестрелки фотографии, не видел.

«Измайловские» были, «перовские», «гольяновские»,…, даже кажется «Акселя» он узнал, был там какой-то еще непонятный, лет пятидесяти, с лицом покойника – он в основном и валил, причем всех без разбора. И еще – этот мальчик даже не мог понять зачем покойный Мишаня расстрелял «Чипа», и еще двоих…

Претензий «Солдату» выдвинуть никто не мог и причин тому более чем. Мальчика этого привезли к вечеру, он повторил свой рассказ, с кое-где, кем-то исправленными моментами, что произвело впечатление и на Андрея, и якобы, на бывшем не в курсе, «Сотого».

Вопросы посыпались градом, парировать же было не чем, в результате все запуталось окончательно. Чтобы выйти из этого положения, а точнее, чтобы показать и «Осю» в глазах Андрея, а скорее «Лысого», в ужасающе неприятном свете, Алексей задал им несколько вопросов, ответы на которые у него разумеется уже имелись, но вряд ли кто-то из присутствующих об этом догадывался, мало того спрашивая, он четко понимал, что в некоторых случаях он услышит лишь молчание:

– Да все замечательно, только я не понял…, Серег, ты говоришь, что вальнули пятерых твоих и один ушел, ааа пацанчик твой уверяет, что там был седьмым мой «Чип», и «трубу» он теперь не берет, и че он там делал, и почему они поехали на какое-то кладбище встречаться со мной одним, да еще такой компанией, заряженные по уши… Я правильно понял – у Мишани был АК, которым он ухлопал двоих «измайловских», а за одно и «Чипа»? Ты это не договариваешь? И воще, че за тема со мной? Если есть че предъявить, валяй? Только по ходу сегодня моя очередь…

– «Солдат», ты в натуре на холодную гнешь…

– Да ты хотя бы объясни мне невъезжающему, как «Чип» с вами оказался?… – Чувствуя неприятную ловушку «Ося» вступил в разговор на стороне Сергея:

– Лех, ты кажется тоже там же должен был быть… Не ты ли пацанов «Лысого» завалил… – Ты че творишь то?!..

– Я то там был, только до цели не дошел чуть, тобою, кстати, поставленной…, снаружи я «Акселя» ждал, да после выстрелов он как заяц метнулся, я и ойкнуть не успел, а килограмм тротила до сих пор на погосте лежит – сами теперь и доставайте его. Мой пацаненок, как увидел Мишаню с автоматом, так же сиганул через забор кладбища – очко то не же-лез-ное. Ему бы еще пол минуты, и осталась бы воронка на том месте от всех «измайловских». Какого хрена твои, «Лыс», туда поперлись?! А ты Серег, ничего себе набуробил…, не надо виноватить! Если хотели сами «Акселя» делать – надо было шумнуть…

– Да в натуре тухляк какой-то…, а че ты его не валил, когда он входил-то?

– Да потому, что пацанами своими он был закрыт, и вообще предполагалось его в небеса запустить, сам же просил, да сам же и отмазал…

– Да не я… – вон «Лысый»…

– Короче парни, правды здесь не найти…, я так понял, вопросы зависли, воевать или спрашивать я ни с кем не собираюсь. А «Чип»… «Чип» – косого впорол…, падла он, и что падлу эту выявили и вальнули, салям вам большой. Но в следующий раз без меня, моё не трогайте. И «Аксель» теперь не мой, сами делайте… Да и по поводу «стрелочников», которые хуже сами знаете кого…, подвязывайте, вроде бы близкие, нас и так мало осталось… – На этом пыл прошел, но вновь разгорелся, когда на следующий день стало известно, что Мишаня Олегов жив и лежит в больнице под семью замками, охраняемый спецами и операми… и якобы дает показания…

Оставшись вдвоем после официальной программы дня рождения, «Ося» и «Лысый» вызвонили двоих, бывших здесь же в Испании, парней: Марата, которого мы назвали «тенью» первого, и недавно вставшего в ряды «профсоюза» Надара – молодого человека очень крепкого телосложения, профессионального бойца, человека не глупого и хитрого, ясно понимающего куда он попал и что нужно делать, чтобы стать тем, без кого не смогут обойтись.

Этот Надар на ринге выступать из-за травмы больше не имел возможности, зато разноплановые поручения любой сложности выполнял легко и даже не задумываясь. За год, который он пробыл рядом с Сергеем, смог отправить на тот свет троих, что не стоило ему особых напряжений, зато принесло и уважение, и выросшую зарплату, и недюжинный авторитет.

Собравшись вчетвером, дабы обсудить тему, волнующую обоих Сергеев, они уже имели совпадающие мнения и, в сущности, оставалось выработать лишь план действий. Начал «Лысый», обращаясь скорее больше к приехавшим:

– «Солдат», знаете его?… Этот поц завалил и Мишаню, и остальных парняг… – лучше бы он этого Олегова в натуре раскромсал… Сливает Мишаня всех нас по дольке малой… Если мы Леху здесь не выцепим, то вопрос с ним нам не решить ни в столице, и ни где вообще. Вот вам парни задача – завтра он улетает, кроме как в тачке, выцепить его больше негде. Тачилу, на которой он здесь лётает, знаете? Мы бы с Серегой сами…, да он только срисует нас…, сквозанет – без мазы… Ночует он у «Малого», рейс у него дневной, около часу, с утра рано он двинет в Поэрто Банус – че-то купить хочет, стоянка подземная там одна… Либо там… Не, там палево… Тогда на выезде из нее, перед светофором…

– Да не, Серег, все это пурга – негде там…

– Марат, ну че тогда?

– Есть там по выезду от хаты «Малого» один поворотик…, короче, там шнырь…, нууу, охранник в вагончике сидеть должен, открывать шлагбаум, может как-нибудь здесь…, хотя тоже запалимся…, мож по ходу за ним прицепиться…

– Да дерьмом вы думаете, а не башкой… Я вот че… – ща наберу Андрюхе, попрошу что бы Леха передал в Москве какую-нибудь безделушку. Хочет он или не хочет, а встретиться, что бы забрать ее придется…

– Ага, умняшка, Андрюхе ты как потом объяснишь пропажу его человека?

– Если ты не подскажешь, то и объяснять не придется…, не тупи в натуре, ведешь себя, как целочка на панели – отмажемся как нибудь…, ничего и такое схавает, да и подопустить его немножко надо – «заворовался» «Малой», забылся кто есть на самом деле. Братулец его, покойничек, с мясной лавки вытащил…

– Че, в натуре мяском барыжил?

– Ладно… – это тогда было…, забыли, Андрюха нормальный пацан, в Москве просто давно не был… – План всех устраивал, осталось подобрать место и воплотить в жизнь…

…«Солдат», распрощавшись с Андреем и его супругой, полетел на набережную, где должен был забрать в магазинах некоторые вещи, оплаченные ещё вчера, но не подошедшие по размеру, на что администратор магазина «Версаче» обещала найти за оставшееся время необходимое. Если бы речь шла о его гардеробе, он бы плюнул, но душа просила отдушины и он не мог так просто порвать с Весной.

Платье и костюм предназначались именно ей. Он никогда не ошибался с размером даже нижнего белья, покупая его в подарок, руководствуясь железным правилом, по которому нижнее белье любимой нужно покупать именно мужчине, и нравиться оно должно прежде всего ему… Так вот, если «Солдату» казалось, что понравившаяся вещь явно будет мала, значит это и есть ее размер.

Закинув в багажник пакеты, он, несмотря на дефицит времени отправился в незнакомый маленький городок, где какой-то «Осин» пацаненок, должен был передать какую-то безделушку. В принципе все было по ходу движения, но обычно это подвозили в аэропорт. Андрей же не стал ни расспрашивать, ни объяснять, а просто добавил: «Ну, тебе же не тяжело?!».

Предчувствие было поганым, заскочив в магазин мелочевки, расположенный рядом с бутиком, Алексей прикупил небольшой ножичек с алмазной заточкой и прикрепил его к рукаву, таким образом, что бы и достать, и раскрыть, и применить его можно было одной рукой, не прибегая к помощи второй.

Предчувствие редко его обманывало и он, прежде чем сесть за руль, вынул специально сделанный мундштук, в котором было кроме отверстия под сигарету еще четыре маленьких, куда вставлялись иголочки, на тыльных концах снабженных подушечками. Когда все четыре впивались просто в кожу, то моментальная, не понятно от куда взявшаяся, боль заставляла бросить любое занятие человека, которому это удовольствие перепало…

Только остановившись в условленном месте, а это был перекресток, где не было ни одной машины и ни одной живой души, кроме двоих крепышей с букетом цветов и небольшим пакетиком, быстро подбежавших, и открывших обе двери…

…Букет и пакетик, поначалу немного ввели в заблуждение, но все остальные действия заставили воткнуть передачу и нажать на газ. К сожалению оба успели уцепиться за двери и, хоть с трудом, но вкарабкались внутрь салона.

Единственное спасение можно было предположить в скорости передвижения по трассе, которую наберет машина, но видимо это не стало причиной…

…Выпихнуть Марата ногой с переднего пассажирского сидения не удалось, в то время как Надар уже набросил шнурок, мягко говоря, неприятно поначалу прижавший к подголовнику, а потом и сдавивший шею.

«Солдат» поймал себя на мысли, что это не самый плохой выход, но вспомнив звонок Славика – друга детства и его слова, о том, что они с Максом, возможно нашли город, где живет его дочь…, и значит жить есть ради чего, а точнее ради кого!

«Чистильщик» повернул голову в сторону Марата, державшего его вокруг талии вместе с руками и спинкой кресла, головой же упираясь в живот. Это позволило, несмотря на черноту в глазах выставить под удавку левую грудино-ключично-сосцевидную мышцу шеи, возможности вдыхать больше это не дало, но снизило давление на подбородок, который он успел, наклонив подставить, в результате таким образом задушить его еще минуту будет проблематично, так как все усилия убийцы приходились на левую часть челюсти, почти разрезая ее, и выше означенную мышцу, и если и передавливали дыхательные пути, то лишь частично.

Давящая голова Марата в солнечное сплетение не давала вдыхать, а сердце, под воздействием адреналина вырывалось из груди. Еще пол минуты такой борьбы и он останется без сил!!!

Пришлось вспомнить, когда-то полученные навыки. Левая рука нервно пыталась нащупать рычажок откидывания спинки сидения назад, правая, лишенная свободы, ухватилась за ремень Полянских, в который и упиралась…, губы державшие не выпавший мундштук, направили его на покрасневшее ухо и последним воздухом с силой выплюнули сразу четыре иголки! Раздавшийся вопль, и на секунду ослабленная хватка, оказались достаточными, чтобы привести в недоумение Надара и позволить «Сотому» продолжить приведение плана своего спасения в жизнь.

Для начала рванув ручку опускания спинки кресла и надавив, со всей мощью своей спиной на эту опору, он прижал ей находящегося позади душителя, который вынужден был ослабить давление шнурка и искать опору самому… Дальше сразу, еле дотянувшись до ручки открывания двери и чуть распахнув ее, а машина не переставала ехать по достаточно широкой дороге со скоростью около семидесяти километров в час, рванул правой рукой за ремень Марата, что подтолкнуло того, не ожидавшего такого маневра, к образовавшейся щели. Разумеется вытолкнуть не получилось, но тому пришлось упереться руками, что бы в свою очередь не потерять равновесия и оттолкнуться внутрь салона – этого времени хватило, чтобы вытянуть и раскрыть нож, который и вошел в селезенку Полянских без всякого сопротивления.

Раненый издал очередной рев и уже бесконтрольно схватился за рану, в такой позе и вылетев через водительскую дверь, что возможно и спасло ему жизнь.

Освободившись от одного, «Солдат» вновь резко почувствовал железную хватку второго, который с матюгами, опять с силой потянул на себя удавку. Но это было уже проще. Успев впихнуть между толстым шнуром и кадыком развернутую ладонь, Алексей начал перебирать ногами сначала по торпеде, потом по потолку, пока не очутился с помощью такой «ходьбы», на заднем сидении рядом с молодым человеком, но в отличии от соседа не прижатый спинкой сидения.

Только почувствовав опору своей пятой точкой, «Сотый» начал почти хаотично наносить веерными движениями порезы ножом по всему выделяющемуся, причем и вниз, и возвращаясь, вверх, и с права на влево, и наоборот, до тех пор пока Надар не начал ломиться от него, и в результате не вывалился весь порезанный на асфальт. В конвульсиях, весь дрожа и истекая кровью, он скончался через несколько минут от потери последней.

Патологоанатомы насчитали более трех десятков резаных ран, четыре из которых оказались смертельными, так как перерезали крупные артерии, хотя и остальные в сумме «выкачали» достаточно жизни.

«Солдат» тоже чувствовал себя неважно – сил не осталось, кожа на подбородке, шее и руках местами была, где порезана, где содрана, а где просто почернела. Левый глаз начал заплывать, а все тело трясло, как в лихорадке. Мало того, ему казалось, что его до сих пор душат, хотя все хрящи вроде были целы.

Чудо было в том, что по прежнему трасса была пуста, а автомобиль продолжал движение, хотя и сбавил скорость до десяти километров в час. Возможно пустота объяснялась платностью трассы, ведь в это время и обычная была достаточно свободна. Перебравшись за руль и поправив спинку, опираясь на которую он мог, провести свои последние мгновения, выровнял машину и прибавил скорости.

Справившись с волнением, «Солдат» вспомнил последние минуты жизни «Женька», перед тем, как его расстреляли, когда «Сотый», что бы узнать интересующее его, надавил чуть сильнее, чем следовало проволокой на шею и организм водителя почувствовав начало асфиксии освободился от нечистот, чему тот был явно не рад. Потрогав свои штаны и констатировав, что у него самого в похожей ситуации по другому, истерически засмеялся, что продолжалось несколько минут до слез – ибо психика этого человека далеко заступила за пределы среднестатистических возможностей, вобрав из ситуаций последних нескольких дней годовую норму, тоже сверхчеловеческого, к которому «Солдат», если так можно выразиться, привык…

… Бросив машину в более – менее неприметном месте аэропорта и используя купленное в подарок оливковое масло размазал его по всему салону найденной тряпкой, уничтожив все отпечатки – на жирном ни одного снять не получится… Подумав еще чуть и посмотрев на часы, понимая что из-за, и так уже, опоздания на рейс (а ведь надо еще попытаться привести себя в порядок), большего сделать не получится, он взял кейс, пакеты, прихватил букет цветов, почему-то оставшийся не тронутым и поковылял в сторону второстепенного входа в здание самого аэропорта.

Ему повезло, он почти никого не встретил и беспрепятственно добрался до туалета. Сняв с себя все наружные вещи, омыл раны, и из аптечки, с которой никогда не расставался, достал все необходимое. Продезинфицировав раны и наложив повязки, постарался придать им вид, наложенным при оказании помощи в больнице.

Аккуратно одевшись в дорогой костюм, который взял на всякий случай, причесавшись, выбросив грязную одежду в мусорку, а оставшуюся уложив в кейс чуть прихрамывая, вышел через тот же вход, прошел к главному, где сразу же напоролся на чиновника – юную особу, которой чуть ли не на пальцах объяснил, что по пути сюда попал в аварию и пытается успеть на свой рейс. Молодая девушка прониклась сожалением и все устроила. Через две минуты его везли на инвалидном автомобиле, через портал первого класса, прямиком к паспортному контролю и далее к самолету…

…Растроганный пострадавший мужчина, по всему видно, имеющий у себя на Родине и положение и состояние, подарил на память и в знак признательности заботливой барышне букет цветов, который якобы купил для своей мамы…

Перед вылетом, уже сидя в салоне самолета, Алексей набрал номер Саратова, и попросил его о странной, на первой взгляд, услуге. Оригинальность просьбы удивила Андрея, но это был «Сотый» и раз ему так нужно, значит необходимо подойти со всей серьезностью.

Времени оставалось мало, а подготовка требовала именно его, а потому пробегая мимо секретарши полковник попросил найти своего заместителя – у того не отвечал мобильный телефон, бросил фразу, что до завтра не появится – будет отрабатывать какой-то сигнал, и упылил в неизвестном направлении…

Лететь Алексею предстояло чуть больше трех часов и как только самолет оторвался от земли он провалился в крепкий сон, чтобы проснуться уже на Родине с болями во всем теле и еще немного кровоточащими порезами.

За это время «Ося» узнал о происшедшем от проявившегося Марата, позвонившего из госпиталя, где его уже готовили к операции, и поняв в каком положении оказался, пришел к выводу, что единственным выходом для него было встречать «Солдата» в московском аэропорту и валить его прямо там, чего бы это его людям не стоило. Именно это и просчитал «чистильщик», для чего и принял соответствующие меры, позвонив Саратову.

«Ося» догадался, что Андрей Рылев, пока еще ни о чем осведомлен не был. Сергей очень надеялся, что «Малой» так ничего и не узнает, кроме расстрела какими-то отморозками его стрелка, в аэропорту, сразу по прилету.

Он послал в «Шереметьево-2» всех кто был свободен и всех, кто хоть что-то мог, назначив за голову «Солдата» 150 000 $, и стал с надеждой ждать, выпив за эти три часа три бутылки красного…

…То, что ему доложили по телефону о произошедшем после посадки самолета, ввело его в состояние полусумасшествия. Что-то похожее случилось и с Рылевым, когда «Ося» сообщил ему об услышанном и просил проверить по своим каналам…

А выглядело все следующим образом. Его ребятки, приехав и рассредоточившись по зданию всего аэропорта с минуты на минуту ждали выхода «чистильщика», к тому же о прибытии рейса уже объявили. Он и шел прихрамывая и еле находя в себе силы превозмогать боль и бессилие, но только он вышел и попал в сектор наблюдения сразу троих «Осинских», как со всего зала посыпались люди завалившие его на пол, закрутившие руки и буквально держа на весу умчались с ним, вопя: «Работает ФСБ!!!»

Стоящие на улице подчиненные «Лысого», доложили что «Солдата» закованного, с мешком на голове, в двух бронежилетах запихнули в бронемашину, и в сопровождении двух джипов и бронированного микроавтобуса увезли в неизвестном направлении.

Все попытки отследить направление движения кортежа, окончились неудачей, так как какие-то три машины и три мотоциклиста пресекли все попытки, хотя бы понаблюдать за направлением движения издалека…

…Сам же Алексей, как только попал в фургон весь «запеленованный», и как только понял что двери закрыты, заорал от боли! Сидящий в углу и с испугом смотрящий за мучениями «Сотого» Саратов, пытался приблизиться и поинтересоваться в чем дело, и вообще, в чем причина необходимости такого маскарада?! Да и что собственно говоря с его лицом и руками?…

Немного придя в себя и попросив хоть какую-нибудь аптечку, «Солдат» получив ее, заново обработал раны, правда в этот раз, протянутым для внутреннего употребления виски, которые не преминул отпить изрядное количество, в виде обезболивающего, после чего вкратце рассказал о покушении, но просил пока ничего не предпринимать.

Так окончилась эта поездка, в конце которой единственным призом оказалась Весна, ждущая дома с шикарным ужином и виноватым видом, который усилил раненный, если не убитый внешний вид «чистильщика».

Финалом возвращения был видеоматериал, показанный по всем центральным каналам, из которого явствовало, что был задержан крупный наркодиллер, и глава преступного синдиката, грек по происхождению… Названые паспортные данные, по которым Алексей сегодня проходил паспортный контроль – Ромайес Саридис. А это между прочем значило, что придется выбросить сей документ, стоивший, не много – не мало – 50 000 долларов.

Весна, обрабатывая и целуя его ранки вытирая параллельно свои слезы, заметила, что задержанный, показанный в новостях, странно похож на ее Леличку, и именно в сегодняшнем состоянии. Если бы она не видела его перед собой, то наверное сошла бы с ума. Хорошо, что она не слышала имя задержанного, ибо именно с Ромайеса и началось их знакомство, и читатель наверняка помнит почему.

Ее слова грели, накладываясь на выпитые виски, и ласкали, до безобразия провисшие до самого дна пропасти, изуродованные нервы, создавая ощущения нирваны, выделяя лишь сегодняшний день, а точнее именно эту минуту, которую хотелось затянуть на века, а может быть и уйти именно сейчас в вечность… С этим словом «вечность», в мыслях он и провалился почти на сутки в сон, глубины неимоверной и пользы неоспоримой.

Если бы вся его жизнь была сном, а сегодняшний вечер – явью…

Банкротство «Профсоюза»

«Прошлое, как опытный стайер, хорошо продумавший тактику преодоления дистанции, «отсидевшись за спинами», нагоняет, опережает и выигрывает у необузданного настоящего и амбициозного бедующего, особенно, когда его недооценивают».

(из тюремного дневника автора)

…После поездки и счастливого избегания смерти, восстановиться Алексею за сутки сна не удалось. Он отправился на неделю в свою усадебку, куда его сопровождала и Весна. Установившаяся кажущаяся идиллия этой пары подняла бы из могилы и мертвого, а потому силы уходящие по вечерам, а если честно, то когда схлестывалось взаимное притяжение…, не проходящее никогда, возвращались в двойном объеме, что позволяло не только посещать постель с завидной для автора частотой, на сегодняшний день, благодаря отсутствию технических возможностей при отбывании наказания на строгом режиме…, но уже через неделю преодолевать бегом двадцатикилометровый кросс без особого напряжения.

О недавно произошедшем напоминали лишь маленькие свежие шрамчики, пропавшие совсем через полгода.

Но жизнь, как известно, не только «в выживании особей, в зависимости от везения, от избирания разных способов, прекрасна до омерзения»,[59] но еще имеет и особенность, несмотря ни на что, проистекать, а точнее протекать своим чередом, совершенно не зависимо от того, что об этом думают сами ею живущие!

…Тем временем Мартын Силуянов…, глупо было бы предполагать, что он забыл о происшедшем в Праге, прикладывал массу сил в разгребании «грязного белья» медведковско-ореховско-одинцовского «профсоюза», и надо сказать не безуспешно. Знай он и, мало того, имея такие, как сейчас доказательства, возможно и не отправился бы в Европу, или как минимум, задумался о других условиях взаимовыгодного сотрудничества под эгидой МУРа. Разумеется сейчас было поздно, о чем либо думать, и опер, где в тихую, где чего-то не договаривая, понимая что имеется утечка, готовился к удару по головам дракона. Благо эта «животинка» обосновалась на Иберийском полуострове, что все упрощало еще и имеющимися дипломатическими контактами.

На днях он должен был уехать на один из курортов этого рая, параллельно проводя встречи с местными силовиками, организуя ловушки для главшпанов, которые сами пытались недавно, что почти удалос, заманить и истребить его самого.

Сигнал о местоположении «Оси», «Лысого» и Рылева должны были передать из Москвы, вместе с ожидаемым подкреплением во главе, с уже известным, Пашей Крышниковым. Первые двое сайгачили нигде не задерживаясь надолго, но постоянный созвон с Дмитрием Баженовым, кстати прямым начальником Мартына, который и был главной утечкой, и телефон которого постоянно прослушивался в режиме «он-лайн», был отличным источником информации.

Времени на то, чтобы погреть пузо было предостаточно, к тому же поездку эту оплачивали, что веселило самого милиционера – бандюшки с противоборствующей «ореховским» группировки, правда будучи совершенно не в курсе, о настоящей цели поездки. Но как бы там не было, а от приятного ощущения сталкивания таким образом интересов крепких парней, отказываться не хотелось, и он убивал уже третьи сутки, наслаждаясь благами цивилизации вместе со всей семьей, что стало уже более менее привычным, после переезда его на Петровку 38.

Нечего и говорить, что все происходящее не могло не нравиться, и покидать эти уютные, теплые и расхолаживающие пенаты не хотелось, но приехал Павел, пока один, и представил расстановку сил. Из нее выходило, что Баженов тоже собирался посетить Испанию, причем совместив это со встречей с «Осей» – услышав подобное, Силуянов через смех, ударяя себя по коленкам, крякнул:

– Кажется лучшего совпадения и быть не может, будем здесь ластать…[60]

– Мартын, да вроде бы как не очень корректно, твой шеф вроде бы как…, мож подождать?

– Ты че Паш, какой он шеф, у него в голове все перепуталось…, че он сюда едет – сам же сказал, чуть ли не на доклад…

– Не нууу…, всяко бывает, и мы не без греха…

– Не путай Божий дар с колокольней, мы к ним никогда ездить не будем… – запомни это: не мы с ними, а они под нами…

– Силыч, ты чей-то так разошелся то?… По мне все это одно и тоже…, да и… я ведь с некоторыми «босяками» знаком, ну знаешь наверное…, среди них нормальные мужики, у нас таких еще поискать надо… Эти хоть без масок – такие как есть, и за свое в ответе, и перед своими, и перед чужими, знают куда и за что прут…

– Паш…, хорош… а… Где мы – и где они? У нас хоть не принято друг друга валить, а у этих…, эх почитал бы показания… Вот как бы ты себя повел, если бы я тебе приказал твоего дружка закопать?!

– В смысле?

– Да в прямом…, ё моё!

– Да ну – бред какой-то…

– В том-то и дело, что вроде бы бред, а на деле реальная кровавая утопия. Я вот тоже не верил поначалу…, ну можно там понять, «подела» завалили, а то ж каждого третьего и без веского на то основания…

– Да я уж на все насмотрелся… ты че думаешь у «чехов» в чухляндии по другому…, да режут и своих, и чужих, нашего русака – брата, конечно еще больше не любят, но денежки наши и ртом, и ж… А что органов наших касается – так подсиживают, подставляют, прокладывают, что лучше б шмаляли…, а то засадят свои же…

– Паш, давай подвязывай – они преступники, мы менты…, жизнь все расставила так, что все предпочтения и симпатии по боку…

– Это ты оооб своем, оооб неуловимом… – хорош прикалываться… Если бы он такой был…, ну в смысле, если он такой «чистильщик» есть, то хрена лысого ты выловишь, а не этого санитара… ха-ха-ха…, ну если только по ящику объявишь, о награждении его золотым веником, а он поведется… хе-хе-хе…

– Между прочем, эти вот крендельки «медведковские», все как один, о каком-то «Солдате» талдычат, только кроме этого сказать больше ничего не могут…, и знаешь почему…

– Наверное, потому что на него все спихнуть хотят…

– От части…, но на самом деле, ни хрена они о нем не знают… – фантом какой-то. Одни говорят черные волосы, другие светлые, третьи рыжие; борода вообще, то с проседью, то с прожелтью, то вообще не пойми что! Не бывает такого, если только он не играет…, причем со всеми – и с ними, и с нами, а может и сам с собой…

– Ааага…, и со смертью, и с жизнью…

– Олегов этот, ну с кладбища этого, пассажир этот… – тоже, кстати, ситуация непонятная… Короче говорит, что чердак у этого «Солдата» сорвало после того, как его семью чуть ли не в полном составе расстреляли…, и что характерно, ведь на это кладбище они поперлись именно «Солдата» этого прибирать… И Мишаня этот, клянется что одной очередью и «чистильщика», и парня его срубил, правда потом и сам как-то под чьи-то пули попал. Говорит, что «Аксель» в него стрелял…, ну этот «измайловский». Откуда он там взялся, а если взялся, то почему они всемером не «Акселя» валить пришли, хотя всем известно их смертельная дружба…, в натуре… до гроба!..

– Мартын… Силыч…, ты вот сейчас столько и такого наговорил… – пойдем по пивку, а завтра этих…, хрен с ним… во главе с твоим, то ли шефом, то ли не шефом, возьмем, а там дальше все узнаем. Хочешь фантома или как там его?…

– «Солдата»… Знаешь, Паш, только не смейся…, я как о нем думаю, так перед глазами всегда всплывает…, ну этот…, в Праге, помнишь, ты его еще цивильным моджахедом обозвал, в арабском платке… Странно все это, он ведь и действительно на тень похож был, иии… нет не голос…, нет, нет… не голос, но интонации от куда-то из прошлого. Не могу отделаться от мысли, что… этот вот, папуас, который заставил тебя и меня поверить в то, что он нас с тобой мог и не завалил…, дааа, сдриснули мы тогда, а ведь Паш, мы ему жизнью обязаны…, Олегов Михаил, ну этот «недобиток кладбищенский», он ведь подтвердил, что они должны были именно меня в Праге валить, и того, кто со мной, то есть тебя, если у «Солдата», что-то не получится… он это был – ОН!

– Ну, если так, то и мы его при приеме буцкать не станем, если конечно… дааа, странную историю ты, Силыч, рассказал. Я ведь тоже за ним исподтишка, в том кафе…, пытался подсмотреть. Не араб это был, а вот «Солдат» или нет тут уж, кто его знает, одно точно – не обычный и не простой человек! Другой бы чик, чик и два трупика, а он и денежку получил, и вообще все бы затухло… – убили бы они этот вопрос своими деньгами, если бы тебя не стало – здесь возможно расчет верный! А так хрен его знает, почему он стрелять не стал, по всему ведь видно – мог бы это легко сделать, как минимум легче, чем к нам прийти и предупредить, может у него с башкой проблемы, ведь его ж свои за это хлопнуть должны… Может, как ты говоришь, они потому на кладбище за ним и пришли…

– С головой у него лучше, Паш, чему нас с тобой вместе взятых, но не на той он стороне… шашкой машет…, а стрелять не стал…, думаю…, может принципы не позволяют…, хотя что-то это как-то по-книжному… – искать надо, искать!

– Угу…, будет тебе и «Солдат», если его свои где-нибудь уже не прикопали…, хотя кто ему «свои»? Не может такой человек сам по себе – идея ему нужна…, ведь если такой есть на самом деле, а похоже, что есть…, ты представляешь сколько на нем душ…, и сколько он всего знает…, а может это все таки легенда?… Знаешь я где-то читал…

– Ооо…, ты читать умеешь?!

– Не поверишь… – я даже весь алфавит наизусть знаю…, а еще у меня высшее образование…, блин, не отвлекай, а то не посмотрю на твою вопиющую дистрофическую сущность… Так вот еще издревле, разные всякие там налетчики, и лесные бандиты, выдумывали о себе или о своих близких разные истории, кровожадные и ужасные – это помогало в боязни и дисциплине держать головорезов, а за одно и себя обезопасить…

– Думаешь и здесь тоже самое?

– Им, этим твоим…, наверняка всех в группировке пугали, да и этот тоже твой с кладбища – «недобиток», тоже поет: вроде бы убил, а вроде бы и…, кстати, трупы – то все опознали?…

– Да всех, и все известны…, кстати, почти всех застрелили из «короткоствола» – девять миллиметров, «Люгеровский» патрон. А по этой легенде «Солдат» палит с двух рук и именно… толи с «Глоков», толи с «Браунингов»…, хотя с чего он только не палит! Мало того, уже раненым, теряя сознание, Олегов слышал именно парные пистолетные выстрелы…, давай заказывай, пойду отолью… – Мартын, уходил в уборную, не на шутку задумавшись предположением, выдвинутым Павлом по поводу надуманности и легендарности, действительно, больно уж много на одного навешали, и какой-то он уж ненастоящий и артистичный…, что ли… – лохнесское чудовище какое-то!

…Наступившее завтра, принесло много нового. Еще двоих русских, испанцы согласились включить в российское усиление к Мартыну и Павлу, правда оружие им иметь не позволили, и вообще велели находиться поодаль, тут мол своих спецов хватает, на что Паша брякнул:

– Базара нет… – Правда переводчик перевел это как «жаль что нет распродажи», на что командир местного спецназа, с уважением поглядывая на 120 кг живого Пашиного обезжиренного веса, произнес:

– Загадочная русская душа…, я вот сейчас думаю, как бы с жизнью не распрощаться, а у него на уме…

…Русская же «делегация», находясь немного в отдалении, от возможно происходящих событий, ждала их начала. Недавно стало известно, что четверо: «Ося», Марат, «Лысый» и Баженов, сняли два номера в местном доме терпимости, и уже, как несколько часов кувыркаются, наслаждаясь прелестями местных красоток.

Находящийся в помещении агент – одна из барышень этого притона, уже сообщила, что отдых господ русских подходит к концу и их появления следует ожидать с минуты на минуту. Старший группы захвата согласился с предложением Мартына производить арест при выходе, дав возможность мафиози покинуть стены дома, но, не позволив выйти за забор на улицу.

Высокая стена, за которой и пряталось злачное заведение, доходила до конца улицы, где и расположились россияне. От них до калитки было не дальше пятидесяти метров. Местный спецназ рассредоточился в подъездах, за углами домов, и в двух микроавтобусах. В воздухе барражировал ведомственный вертолет. Именно с его борта должна была поступить команда к действию.

Бойцам предстояло преодолеть кому высокую преграду, кому ворваться через ворота, а кому буквально свалиться с крыши, которую несколько человек уже оккупировали. Смысл всего заключался в проведении операции по задержанию именно, как уже говорилось, во внутреннем дворике, при этом, не допуская ни выхода задерживаемых на улицу, ни возвращения их под сень крепких стен дома, где они могли взять заложников. А это значило, что все пройдет вне видения сотрудников московского уголовного розыска. Гордыня последних трепетала, ведь все лавры пройдут мимо и достанутся тем, кто и малой толики не приложил к разматыванию клубка, нити которого привели всех сегодня сюда. Правда с другой стороны, собранное воедино представляло пока ряд показаний, следственных экспериментов, эксгумаций трупов и множество выписок из, прежде закрытых по безнадежности, дел.

В принципе, среднего уровня адвокат может легко разбить обвинение, если предъявлять их основываясь на законе, и тем более будет не весело, если защита станет опираться на презумпцию невиновности.

А как доказать, даже опираясь на показания, что происходящее не выдумка преступника, желающего самому избежать наказание?

На деле это оказывалось не особенно возможно. Ведь кроме уже арестованных бандюшков, свидетелей больше не было, да и те лишь в свою очередь сами доказывали свои преступления своими же показаниями. В случае отказа от них у закона ничего не оставалось. Парадокс?! – Возможно. Если не считать особенности судебной системы признающей, даже те околофакты, на которые обращать внимание в принципе нельзя. Но одно из первых лиц государства на всю страну в приказном порядке дало указание помочь бороться с преступностью, а это значит всеми доступными, пусть и е законными, возможностями. А значит так тому и быть.

Надо сказать правду, а она заключалась в том, что самому Мартыну претило такое отношение вершителей закона, воспринявших несколько в искаженной форме, в общем то, вынужденное обращение, призвавшее не столько, хотя это очевидно и первостепенно, к самой законности, сколько к повышению профессионализма в исполнении своих обязанностей, прекращению волокит, рационализации исполнения законов и налаживанию продуктивных связей и отношений между всеми представителями, стоявших на страже закона и законности.

По сути это важное лицо не могло приказывать и даже просить ни председателя Верховного Суда, ни тем более председателя Конституционного Суда о чем либо, поскольку именно они и есть главная инстанция. Да и такое было бы абсурдом – ибо это и есть непосредственная их обязанность!

А значит и он, Мартын Силович Силуянов, являясь, пусть и маленькой, но все же частью механизма, призванного оберегать закон и поддерживать непоколебимость основ конституции, тоже есть частичка чего-то высшего и чистого…

Поначалу, он сам воспринял эту просьбу главы страны не совсем верно, ему показалось, что надо соблюдать не законность, а бороться с теми, кого обозначат преступностью, причем понимание этого пришло не сразу. Вот вам и источник нервозности – а на кого же может указующий перст направить усилия всей правоохранительной и законодательной власти? Если принять за идеал кристально чистого человека, не делающего ошибки и обладающего всеобъемлющей информацией, так тому и быть, но слишком хорошо он знал всю систему и людей, ее представляющих изнутри, чтобы не понять – хрусталь этот мутноват и хрупок…

Правда эти нестроения в своей морали он преодолел быстро, иначе и быть не могло, ведь работать предстояло именно в этой отрасли, и всегда лучше быть с косой и косить, чем без нее и косимым!

К тому же, в любом случае, он мент и опер по особотяжким, а с убийцами вообще все проще, здесь нет политики, а статистика…, а что статистика? Даже начинающий опер знает, что заказные убийства – это капля в море бытовых на всяких разных почвах, но принято говорить именно о громких и криминально организованных, потому как именно они и будоражат умы общественности, а количество обычных вообще никогда не затрагивается. Они то растут, то падают…, то падают, то растут… – и вообще эта синусоида, скорее, показывает уровень деградации общества и его психическое состояние в данный момент, и этот показатель за последнее время все хуже и хуже.

Бороться с этим могли либо при царе батюшке, либо при советах, и как не странно при разнице в государственном строе, причина была одна, но о ней читатель должен догадаться сам…

Мысли Мартына тянулись, а общее молчание оптимизма не добавляло. На вопрос, что об этом думает Павел, тот потрепал свою шевелюру, похожую на коротко стриженный стог сена и резанул:

– Думаешь в этой стране по-другому можно?…

– Страна у нас всегда, при любом правителе одна – Россия, и в ней так нельзя, если мы себя конечно австралопитеками или тригладитами не считаем, а вот в нынешнем государстве…, тут ты может и прав, но тогда бороться так нужно со всеми и одинаково справедливо, как при диктатуре в древнем Риме…

– Да только не забывай, что он пал…

– Угу…, простояв тысячу лет… – все и всё падает, друг мой…, но кажется как-то не так должно быть… Мы ведь… третий Рим!..

Вдруг, пустая до этого улица взбурлила, и черные камуфляжи начали мелькать в хаотическом порядке, взвыла сирена, раздались несколько очередей выстрелов, по всей видимости предупреждающих, и все смолкло так же резко, как и началось…

Кто-то сказал из рядом стоящих:

– Аккуратненько, вот чистюли… – Но не тут-то было. Взревел невдалеке мотор и мгновенно, ломая решетку, не полностью закрытых ворот, вылетел джип «Ламборгини». Врезавшись в черный воронок барселонского спецназа, он и не думал прекращать движения, напротив, протаранив его и протащив несколько метров, сорвался в «карьер», несясь на страшной скорости от этого места – один ушел.

Удивленный Мартын, видевший приготовления испанцев и сбившийся со счета принимавших в них участия полицейских, даже не мог себе представить, о таких развитиях событий. Он был уверен, что если всех участников поставить в цепь, то она дважды обовьет злосчастное место. На что только и смог сказать:

– Вооо… блин, даже загон не смогли сделать… Кажись «Лысый» тягонул… – Но это было еще не все. Через несколько секунд из ворот выскочил Марат, в руке он держал ЧЗ «Скорпион». Сначала побежав в одну сторону, но увидев спины, присевших на колени и паливших залпом по уходящему джипу спецов, круто развернулся и рванул на полусогнутых в другую, как раз на Мартына и его команду.

За ним уже выбежали, так что удачная смена направления его движения натолкнула беглеца на двоих в гражданском платье с пистолетами на перевес. Инерцией своего тела он сбил одного и заставил отскочить другого, и пронесясь вихрем, почти исчез за поворотом в переулке. Это происходило в двух десятках метрах от москвичей, поначалу расстроившихся, но быстро собравшихся и сообразившись, что пришло и их время славы.

Паша рванул с места, набирая обороты, за ним еще двое, интуитивно пытаясь нащупать кобуру, разумеется безуспешно…, но на скорость это не повлияло. Уже пролетел второй поворот, выбегая из него, он заметил, что ствол оружия стоящего на изготовку человека, направлен в его сторону, а потому не стал притормаживать, а напротив ускорился еще больше, что привело его к столкновению со стеной на максимальной скорости.

В поворот он не вписался…, но стена оказалась старой резной деревянной дверью, по всей видимости, переходящей вместе с наследством от поколения к поколению, которая и не думала оказывать сопротивление и разлетелась в щепки. В образовавшийся проем пролетели следом и остальные двое, удачно избежав пуль от длинной очереди.

Расплющившись о стену коридора Крышников со товарищами героически рванули вправо по широкому проходу, в конце которого был свет, оказавшийся окном, которое вылетело из рамы, так же как и дверь. Три тела русского спецназа, уже почему-то со второго этажа, рухнули на голову Марату, в душе уже радовавшегося своему избавлению от ареста…

…«Лысому» удалось уйти, но ненадолго, джип, через двадцать минут, преследуемый вертолетом, о котором тот и не думал, попал в засаду. В результате, за весь свой недлинный путь, совершив одиннадцать аварий, въехал в какое-то огромное дерево, которое к тому же оказалось культурным наследием нации, типа нашего «пушкинского дуба»…

…Из искореженного, дорогущего еще недавно, драндулета, Серега выскочил одуревший и попытался ковылять в сторону лесополосы. Из подъехавших полицейских машин выскакивали люди в форме и с оружием, невысоко завис вертолет, но ему казалось, что шансы еще есть. Сожранный без остатка организмом адреналин, кончился, выплеснувшиеся силы разом, оставили тело. Сотрясенный ударом мозг, пытался усилием воли справиться с желанием сдаться и боролся, направляя человека в сторону грезившегося спасения.

Мощный торс и большая боксерская практика нашептывали, что и обессилившим двоих-троих он сможет уложить. Тут он вспомнил о «Берете», выхватил ее из-за пояса и не разворачиваясь, сделал два выстрела. Чтобы выстрелить более прицельно, пришлось еще на пол оборота повернуть корпус…, в это время прозвучали несколько дружных залпов, и… иии бритая наголо голова ударилась о мягкую траву, следуемая, за потерявшим контроль, телом…

…Фойе «дома терпимости» заняли представители разных учреждений и ведомств, заполнялись кучи бумаг, постоянно звонили телефоны, а полицейские чины требовали уже наконец препроводить арестованных в камеры. Но…, но было несколько причин, по которым делать это поспешно не представлялось возможным, и первейшая из них – наличие в компании задержанных начальника убойного отдела МУР, арестованного вместе с бандюками.

Время тянулось, пока Москва решала, и выбирала куда его определить: в герои, который принимал участие в аресте или в задержанные, а выражалось это в переговорах на верхах министерства на Житной улице, среди которых были и те, кто поддерживал и тянул его изо всех сил и те, кто уже видел в его кресле своего человека и, соответственно, топил и унижал.

Дима сидел в углу особнячком, и от своих знакомых, и от своих же сослуживцев. Первые имели отметины единоборств, и скрученные за спиной руки, а вторые, кроме Мартына, смотрели сочувственно, понимая всю шаткость его положения и отсутствие гарантий у самих себя не оказаться в ситуации, если не подобной этой, то возможно тоже не приятной – все под Богом ходят!..

…Через день эта ситуация разрешилась следующим образом: Марату, «Осе» и «Лысому» (он оказался лишь ранен – единственная пуля прошла через мощные грудные мышцы, еле задев ребра), было предъявлено к их радости обвинение в хранении огнестрельного оружие и оказание сопротивления правоохранительным органам при аресте, в последствии суд королевства Испании вынесет приговор – каждому по восемь с половиной лет, с отбытием наказания в исправительных учреждениях на Иберийском полуострове, что было досадно для России и тем более для Мартына.

Баженова привезли на родину, временно освободили от исполнения обязанностей и посадили под домашний арест. Это была еще милость. Сразу после ареста в предместье Барселоны, «Ося», предполагая что их сдал именно Баженов, передал в виде мести в руки Мартына, а соответственно и органов, аудио и видео записи их переговоров с Дмитрием, сделанных тайно от опера, и назвал суммы и частоту их передачи, в виде платы за оказанные услуги.

В результате финал оказался не совсем ожидаемый, поскольку следствию было возможно работать лишь со второстепенными членами «профсоюза», и их же пока готовить к судам. Количество арестованных росло из-за отсутствия у них прежде всего средств к существованию, и соответственно проживающих по месту прописки. Большинство из них попадали за решетку прямо с кровати, на которой, мягко говоря, и выросли. Хоть скольконибудь состоятельных людей среди них не было, и даже семейные были вынуждены проживать с родителями.

Вот на таком фоне произошел перелом в жизни многих из тех, кого знал «Солдат». Он воспринял произошедшее, как возможность начала новой жизни, но осознал это не сразу. Алексей прекрасно понимал, что скорее всего искать будут и его, мало того весьма возможно, что именно он станет тем спасительным кругом для одного из главшпанов, ведь направь один из них следствие по верному пути, а именно к Весне, то сможет спасти и свою шкуру, и свое положение.

Так и произошло, правда понадобилось на это достаточно много времени, которое «чистильщик» потратил на необходимую, по его мнению, подготовку к возможному и невозможному развитиям событий.

«Пенсия»

Изменения были действительно через чур кардинальны, тем более усугубились арестом, чуть позже, и Андрея Рылева. Он правда тоже оставался под юрисдикцией Королевства Испания, и тоже не попал в руки москвичей, но могло ли это утешить самих арестантов – навряд ли, если только придать надежды на то, что по окончании отбывания срока им могут дать политическое убежище. В любом случае оставалось еще много времени и многое могло измениться.

Обезглавленная организация быстро расплылась и аннигилировалась, главным образом, разделившись на маленькие группки, которые разобрали «вершки»: палатки, маленькие магазинчики, лоточников, «лохотронщиков» или оставались на тех же местах, где их застал арест главшпанов.

Многие числились в ЧОПах ради возможности носить оружие официально, кто-то присматривал за порядком в офисах и «отшивал» предложения чужих «крыш», кто-то поддерживал связь финансовых потоков наличных денег, а кто-то просто собирал дань с каждого места на рынке и приносил в офис, получая за это четко лимитированную сумму.

Большинство из них продолжало заниматься выполнением и прежних задач, только теперь под более мелким начальством, так называемыми «звеньевыми», которые наладив давно отношения с администрацией и с самими бизнесменами, скорее начали работать уже на них, не забывая и о своих нуждах.

Ежемесячное денежное содержание упало, поскольку пропали основные артерии снабжения финансами, правда это чувствовалось не особенно, поскольку основную часть до этого самораспада, сжирали несколько старшеньких, держащихся за «руль», будучи одновременно и «ветрилами», а ныне закованные в кандалы.

Такие монстры, как «Золотце», даже несмотря на свою преданность в лице Симунина и еще нескольких ставленников Андрея и «Оси», предпочли постепенно отойти и забыть своих благодетелей, лишь изредка помогая, можно сказать, подачками. Хотя эти самые благодетели, неплохо были обеспечены, деля на протяжении почти десятка лет и основные потоки, и в том числе, «общак», который так и остался лишь закромами никому своим местоположением неизвестными и никогда полностью не наполняемыми.

Дорогие виллы, машины квартиры и счета в банках, разумеется не на их имена, остались нетронутыми, а значит была возможность содержать и себя, и адвокатов, которые, хоть и числились своими, но не побрезговали откусить кусочек пирожка, бывших надсмотрщиков – по-дилом, все возвращается, и дай Бог, чтобы в этой жизни!

* * *

Последняя встреча Саратова с Алексеем состоялась почти через год, после описываемых событий и к делам никакого отношения не имела, хотя конечно, некоторые темы были затронуты. Андрей к тому времени занимал пост начальника «контрразведки» ФСИНА РФ, и иногда снабжал «Солдата» необходимыми подробностями о ведении дела:

– Да Леха, грузят ваши ребятки старшеньких ваших… – с таким грузом эти «Боинги» далеко не улетят… Хм…, интересно, что о тебе никто ничего конкретного сказать не может. Уже по всей стране, разослали запросы, но все равно, даже рядом не топчутся. Одно плохо – Силуянов этот…, не на шутку задумался, какая-то в нем спортивная злость – все что может о тебе вытягивает…

– Ты ж знаешь, у меня только одно слабое место…

– Вот и избавься от него…, ну в смысле порвите вы…, ну хоть для отвода глаз… Ну я не, знаю разойдитесь наконец – не искушай, сам же знаешь – где тонко, там и рвется…

– Действительно рвется…, не знаю, я вроде бы как и работу нашел, и зарабатывать что-то начал…, ну не так конечно, как раньше, но зато без криминала. А милиция пусть лучше тех ловит, кто остановиться не может – их к стенке и прижимает, а тех кто сумел, может быть и оставят в покое…

– Я тебе как мент скажу, таких как ты, уже ставших общественно не опасными еще и приятнее брать, вы же уже возрастные, многое осмыслившие, терять вам есть чего, да и пожили уже, смотришь под нажимом совести…

– Ты что же подозреваешь меня в чем-то, или верить перестал?

– Не понял ты…, я о зрелости…, ааа, переживать то не чего – пока я жив, отмажем, потому и сам не волнуюсь. Ты у нас на особом счету. Но это не значит, что расхолаживаться можно, не теперь…, ты всегда помнить должен, что пожизненно гузку в кулачке держать должен…

– Да полноте…, когда шпана ментов боялась?! – Шутка, друг мой…, шутка… А ведь этот Мартын… – видел я его… и глаза его хорошо рассмотрел, сильно изменился с того времени, когда семья моя погибла…

– Ну так мы все…, ты то вона какой…

– Я не о том… – стремления у него теперь другие – карьера, «паровоз» на верхах наверняка появился…, огонек у него нехороший, хотя кто знает…

– Да видел…, понимаю о чем ты, попросили меня недавно к нему заглянуть, крепко прихватил, а ведь если бы не мы, не видать им ни Солоника, ни тетрадки этой с адресами «курганских», что через Баженова передали, да и ваших парней тоже… Эх, вырастут они на этом субстрате до генералов…, а такие как ты им в виде удобрения будут…

– Ну таккк, они и должны нас ловить…, тем и в отличие перед другими выходить…

– Не «нас», а «их»…, не надо «Сотый» свою голову класть на одну плаху с теми…, с этими…

– Эх… Андрюх, порой жалею, что не так как-то сложилось…, может и стоило подписать бумагу…, столько ведь душ на мне, а о случайных я и говорить не хочу!.. Что с этим делать?! Ведь обычный убийца…

– Не обычный…

– Угу… – талантливый…

– Я не об этом…, у тебя ведь в послужном списке нет ни одного, о ком общество пожалеть сможет…

– Только общество об этом не знает, а о некоторых из убитых, как о хороших людях и достойных гражданах скорбит…, да ладно не переживай, это мое… внутреннее – дальше не уйдет…

– Я знаю…, кстати, не хочешь заняться чем-нибудь?…

– Мы ж договорились, я на «пенсии», если поможешь изредка информацией… – мне там родственнику «плечо подставить» нужно – сам знаешь…, подонков море…, а так…, нет Андрей. Если войнушка какая… – другое дело, а так, больше чем уверен, у вас и молодых достаточно…

– Молодых…, дааа, да далеко им до тебя… Ладно пенсионер, тогда вот тебе «пенсия» – как договаривались, часть откладываем, а часть тебе…, а это распечатки НПОшников, как просил, надеюсь все живы останутся…

– Я же сказал… да и руки марать… – нет, все безвозвратно… – Уже распрощавшись, Алексей поймал себя на мысли, что Саратов не выпил, против обычного, ни капли спиртного и вообще выглядел, как-то странно – ни такой живой, как всегда… – «Пока он жив» – эта фраза будет вспоминаться еще долго и повиснет, как какой-то рубеж, за которым «Солдат» почувствует себя в одиночестве, против множества, а многие сказанные Андреем слова, да и «Седым» в свое время тоже, дадут возможность в трудные минуты не пасть духом и не начать считать себя уж совсем подонком…

…Через пятнадцать минут после того как они расстались, на перекресток, где Андрей встанет на красный сигнал светофора, вылетит машина, управляемая генералом Лицепуховым Семеном Яковлевичем, отцом того самого «Петруши» – полковника – братка, которого вместе с другими расстрелял «чистильщик» много лет назад. Удар придется в переднюю боковую часть автомобиля Саратова, как раз с его стороны – смерть будет мгновенной, и явно преждевременной.

Генерал тоже погиб, правда косвенно успев смертью Саратова отомстить Алексею, лишив его возможности решить полюбовно многие вопросы.

Узнал «Сотый» о гибели своего бывшего куратора, через несколько дней от его заместителя. С ним же через год попал и на кладбище, где упокоился прах Андрея.

«Ищите женщину»

«Cherhez la femme, pardieu! Cherhez la femme!»

Габриэл де Сартин

А дома, то есть на очередной съемной квартире, где жил «Солдат» и его, по-прежнему возлюбленная Весна, царила атмосфера неуверенности и спонтанности. Оказалось, что из-за жалости, с ее стороны, отношение молодых людей, пойманных Алексеем на Патриарших прудах, не разорваны, хоть и ограничены. Девушка отправилась на девичник по приглашению своей подруги, выходящей замуж, который продлился несколько дольше предполагаемого, и как оказалось один мужчина, там все таки был, и разумеется не просто так.

Узнав о поддерживаемых отношениях «рогоносец» принял решение расстаться, но напоследок все же дать возможность объясниться, коль этого просили.

Разговор не принес ничего неожиданного, кончился, как было принято, вновь уступками и даже более чем, правда со временем был забыт, как и все предыдущие, оставшись в памяти только у «Солдата», всплывая иногда, как характеристика человека, все таки, пытавшегося что-то сделать, что бы спасти их отношения, по крайней мере, неоднократно переступавшего через свои обиды и гордыню, ради спасения этого союза. Все знают: там где есть союз, там всегда есть места не только жертве и жертвеннику, но и тому, кому эта жертва приносится.

Они встретились в ресторанчике на Ленинградском шоссе, носившем странное название «Е-95». Мужчина подъехал чуть раньше и томясь в ожидании за чашечкой экспрессо, вспоминал их совместные будни. Действительно оказывалось, что бывали моменты, когда он позволял себе вести по отношению к ней не совсем по джентельменски, мог даже оскорбить и повысить голос, обозвать и обвинить в чем-то не заслуженном, а было пару раз и совсем непотребное… Он был очень терпелив, но все же сорвался однажды толкнув ее, второй раз наотмашь бросив книгу, и конечно попав. За подобное было стыдно и хотелось исправить, но нужно было не допускать.

Сейчас он смотрел на, пока свободный, стул и понимал, что и она тоже, где-то в глубине своего сознания видит и свою вину, исходящую из характера, который имеет много особенностей, одна из них, а именно способность и, мало того, какая-то жгучая необходимость, пытаться вывести его из себя, приводящая к тому, о чем он только что думал.

Вспоминая какие-то подробности, он даже улыбнулся, некоторым из них – так явно выглядело все в прошлом, через взгляд из сегодняшнего дня. Почему он не мог сдержаться тогда, да и в любой другой момент? И сам же себе отвечал: «Потому что Весна очень отчетливо чувствует состояние его души, нервов и своевременность или несвоевременность, чего либо предпринимаемого, как им, так и ей самой, чем и пользуется».

Иногда ему казалось, что она добивалась какого-то энергетического выплеска и получив его, успокаивалась. Он же напротив – именно этот когнитивный дисбаланс заканчивался встряской, уже не нужной ей и ненавидимый им!..

…Весна подошла, грохоча на весь зал каблучками, обращая на себя внимание мужского пола. Когда-то Алексей совсем не замечал этой реакции, были времена, когда это забавляло, да и сегодня не особенно задевало. Но понимание, что подобное происходит тогда, когда его нет рядом и влечет за собой соответствующую реакцию со вполне возможными последствиями…, ну что же делать? Что делать, если в этом вся женская суть.

Она присела на краешек стула, который он ей подставил, снятое пальто, в стиле милитари – его любимом, легло на стул рядом:

– Что будешь…, я вот уже кофейку откушал… – Поддерживая его игривую манеру, Весна почти пропела:

– Благодарю, что с основными блюдами соизволил дождаться меня…

– Да-с, и все ради «десерта», которым вы, мадам, по всей видимости собираетесь меня огорошить…

– Ну мы можем и в виде аперитива, закажешь бокальчик красного…

– Какого-нибудь?…

– Да обычного…, сбегаю в уборную…

– Как всегда… – Впрочем все прошло быстро и Весна вернулась искрящаяся улыбкой и блестящая свежей помадой, будто собиралась именно ее и есть:

– Лель…, ну не будь букой…

– Хорошо, постараюсь…, а разве «буки» тоже бывают с рогами?… – Улыбку, с ее лица, как сдуло. Да действительно, начать лучше было сразу и не откладывая:

– Видишь ли, Зай…, дела мои, несмотря на внешний кажущийся лоск, не очень хороши, скорее наоборот. Произойти может всякое, настолько “всякое”, что перед тобой встанет выбор, утрированно – последовать за мной в тайгу женой каторжника или же продолжать привычный образ жизни, забыв обо мне, к чему ты прибегаешь, даже имея меня рядом…

– Я с тобой навсегда! Ты же…

– Звучит здорово, но зная теперь тебя более подробно…, глубже что ли, есть некоторые сомнения…

– Нет, ну конечно, на пытках я смолчать не смогу, так я и знаю не много…

– Дело не в этом. Пока мы вместе, найти меня через тебя, как… свистнуть – очень просто…

– А что уже ищут?…

– Всегда есть люди, которые меня ищут, вот ты например…

– Лелечкааа, я такая сволочь, хочешь я на коленях прощения просить у тебя буду…, хочешь до самого вечера – прости меня…, ты ведь сильный, а он умереть мог…

– Ёкер-макер, то ли я с ума схожу, то ли… да такое еще придумать надо…, заказывай – это будет приятнее звучать…

– Да у нас почти ничегошеньки и не было…

– Да, да – я собственными глазами видел…

– Это ни то, что ты думаешь, понимаешь мы…

– Не смогли сдержаться от дружеских чувств и решили все сделать в машине… сочувствую, что не добрались до постели…, я знаю что было и не раз…

– Нет, не то… ты не поймешь…

– Это точно!.. Не надо меня убеждать, что между вами ничего не было! И вообще – все не о том…

– Ну почти ничего…

– Да что ж это такое!.. Я твоего парня два месяца «слушал» и пас, как овечку, очень было интересно, что ты обо мне ему наговорила – у вас же, как водится «вода в сосуде не держится» – по огромному опыту это знаю…, и ты ему звонила, и он своим, как он говорит – «телочкам», и всё, что между вами происходило рассказывал… в превеликих подробностях…, брррр – гадость какая… иии, между прочем, я с ним только, как час расстался – имел за-ме-ча-тель-ную во всех отношениях пояснительную беседу… – Весна застыла, словно проглотила килограмм льда – это было во-первых неожиданно, впрочем как и прослушивание, а во-вторых, зная любимого (а она действительно когда-то любила «Солдата» – просто так глупо устроена, причем нами же, наша жизнь), она поняла, что «шутки» закончились, и тут вдруг вспомнила утренний непонятный и, мало того, очень не своевременный, звонок любовника, с которым ее в действительности связывало не так уж много. Он обращал на нее, как и любой в момент ухаживаний, много внимания, говорил много приятного, как и любой в первые дни, ласково льстил и делал вид, что сегодня она – это солнце, затмившее все, как и все, пытаясь добиться от понравившейся женщины ее, как минимум, расположения, ааа… а дальше как получится, как фишка ляжет, и обычно она ложится…, как нужно…

Разумеется постоянное нахождение рядом – ведь работали вместе, атмосфера и так сближающая без особых усилий, частое нахождение «тет-а-тет», а иногда и в подпитом состоянии, скажем на презентациях, банкетах, да и просто праздниках – все это в конце – концов сблизило их до расстояния поцелуя, что удачливый Дон Жуан достаточно быстро и развил до состояния постели.

Надо отдать ей должное, она сопротивлялась, но подошел момент, когда очередная ссора с ее Лелечкой, буквально швырнула Весну в объятия, готового успокоить ее, кавалера.

Красивая женщина, не отказывающая себе в удовольствии пококетничать и поужимничать, невольно «вызывает огонь на себя». Хотя кто их, женщин, знает – не нам мужчинам их осуждать, но любить и преклоняться, тем более если к этому ведет чувство всеобъемлющее и всепоглощающее…

…Итак, Весна от услышанного впала, ненадолго, в задумчивость, от чего одна фраза в виде мысли прозвучала в слух:

– Ах вот почему он так просил меня подъехать…, блин, он же так и сказал: «Твой подъедет!» – Вот дура!.. – Алексей же, не придав значения сказанному ею, продолжал в том же духе:

– Так что я во всех подробностях почти все знаю: когда, при каких обстоятельствах и даже в каких позах…

– И зачем тебе это…

– Что бы не поверить тому, что ты сейчас собиралась мне сказать…, другое дело – зачем ему, болтать об этом и мне, и другим… Слушай, женитесь вы, а! Со мной все равно никаких перспектив, одни мучения, тем более теперь. Хочешь я вам свадьбу оплачу, только сам присутствовать не буду…

– Лель…, ну не мучь меня, лучше убей, ну хочешь…, ну я не знаю! Ну получилось так…, он какой-то… понимающий что ли, интересующийся мной и сопереживающий…, а ты никогда ничего не спросишь, о себе не расскажешь, а я ведь человек…, яяя…, я ведь тебя люблю…

– Здорово… – опять я во всем виноват… ладно, отбросим обиды. Еще раз повторюсь. Сейчас я остался без прежнего прикрытия…, говорю открытым текстом, после моего ареста жить мне останется от одной секунды до одного дня, я даже уверен, что при «приеме» меня застрелят…, и наверное правильно сделают…

– Да что ж ты такого сделал…, ну отомстил кому-то за смерть семьи, но ведь за это же не расстреливают…

– Так…, я позволю себе продолжить… Ты, рядом со мной – единственная возможность для разных всяких…, включая и родную милицию, меня вычислить. Если мы останемся жить вместе, то это будет мне стоить го-ло-вы! Мне действительно без тебя до невозможности плохо, ты – пока все что у меня есть…, пока я не нашел дочь. Нет, конечно, и сестренка, и отец…, но я не об этом. Я, кстати, даже с ними должен был оборвать контакты… Доходит до тебя наконец…, даже если я останусь при аресте жив, ты же все равно позабудешь обо мне через год или два, так стоит ли мне так рисковать?!..

– Я не знаю…, и вообще, мне кажется… – ты как всегда преувеличиваешь…, мы ведь так много друг для друга значим, мы ведь…, ну прости меня пожалуйста… Ну, ведь, если бы я тебе не нужна была, ты бы не приехал сюда…

– Это точно…, ну почему все надо доказывать и именно своей судьбой?! На которую потом всем плевать будет…, но без тебя жизни совсем нету, и чееее я тебя тогда подобрал… – На эти слова ее руки потянулись через небольшой стол к нему… Алексей посмотрел на них, ведь только он понимал на какой риск он идет, ради своих чувств. «А катись оно все прочь и пропади все пропадом – ради чего жить, если не ради этого! Пусть и один день!» – Их руки сомкнулись, а души вспыхнули пламенем, равного которому не бывает у тех, кто бежит от любви и ничем не рискует.

Нооо…, не так ли должен был поступить мужчина, ведь и она его во многом прощала, конечно, не в таком, но все же… «Камень» в нее он бросить не смог, как и все остальные, иии… просто сделал, что должен – ради чувства и ради жизни сделал вид, что простил, пообещав стараться изо всех сил сделать это по-настоящему, если она окажется достойной этого…

А Весна…, может быть, многое и правда произошло, именно из-за того чем она оправдывалась…, в любом случае, глаза ее светились счастьем, правда буквально на следующий же день, она была увлечена работой, и казалось забыла о всех своих винах перед «Солдатом», но очень быстро влившись в прежнее русло, стала для него прежней, только чуть более возмужалой, Валькирией.

Они даже пытались «завести» ребенка, но как оказалось, ее репродуктивная функция, скорее всего, в связи с тяжкими испытаниями, пережитыми в период вынужденного бродяжничества, исчезли навсегда, что еще больше их сблизило, не только, как людей любящих друг друга, но и желающих найти Татьяну – дочь Алексея, которую Весна, на полном серьезе, начала считать своим ребенком…

Облава на охотника

…Ребенок – именно на нем сошелся свет клином – ничего удивительно, а на ком же еще?… Уже семь лет Алексей разыскивал свою дочь. В круг людей, ему помогающих включились почти все знакомые, а родственники и друзья увлеклись этим настолько, что со временем начали отказываться брать деньги, которые тратили на поиски.

Поиск сузился до Тверской области, теперь уже до двух городов: Кимры и Калязин. Алексей неоднократно бывал в обоих и даже приобрел участок на берегу Нерли, предполагая не только возвести там небольшой, но безопасный домик, но и свить там родовое гнездышко…, именно там, чтобы дочь, а в том, что она найдется он никогда не сомневался, как и в том, что между ними никогда не возникнет проблем в общении, так вот, чтобы дочка не отвыкала от природы и климата, коль выросла в этой области.

Он часто думал о ней, о том своем близком, но невозможно далеком человеке, которого никогда не видел, и о рождении которого узнал, чуть ли не самый последний.

Только успев родиться она уже спасала его, ведь если бы он, в очередной раз потеряв близкого человека, не осознал, что остался не один и что есть маленький человечек, нуждающийся в нем, смог бы он преодолеть, весь путь до сегодняшнего дня?! Кто знает, кто знает…

Такая чувствительность и сентиментальность, кажущиеся не просто лишними в его характере, но и не возможными, на самом деле присущи всем и каждому, но в разной степени. Эти мысли, наверное, были бы мучительны, но «Солдат» нашел противоядие и отсекал их аксиомой неизбежности такого положения, для подобных ему грешников. Правда, эта метода работала лишь на половину, ведь ребенок ничем не заслужил подобного и страдал за содеянное родителем, вбирая в себя все негативное, как некий искупитель, дающий только своим существованием шанс исправиться.

Каждый из людей должен понимать, что жизнь любого из нас не протекает по одному сценарию с любым из тех, кого мы любим, ценим, уважаем. Они могут быть параллельны, могут пересекаться и вовсе быть не прямыми, а синусоидами, а значит сходиться и расходиться сколь угодно раз. А раз так, то нельзя заставить человека думать так же как ты, а тем более жить своей жизнью, тем более когда этой жизни и в помине нет, но лишь существование.

В этом и было несоответствие, не молчаливое, которое можно было принять, но вопиющее, словно в тишине людского равнодушия – а можно ли этого маленького человека привлекать в свою судьбу, имея полную возможность стать для него единственным пятном в жизни. Другими словами – а имеет ли этот убийца право марать своим присутствием, не просто стезю постороннего человека, а единственного своего чада?!

Весна – уже взрослый субъект общества, сестра и отец – ну у них и выбора особенного нет, они могут лишь отказаться от родства с ним, друзья…, а что друзья, некоторые из них зная редкие подробности, не находят в них что-то из ряда вон… Может быть это и не нормально, но что нормально в сегодняшней морали?!

Не взирая на все эти думы «чистильщик», по сути уже перестав им быть, пер на пролом, будто предчувствуя…, да что скрывать – еще как предчувствуя, и даже уже понимая, что преследователи наступают на пятки, ломился сквозь буреломы обстоятельств, не оглядываясь и не отдыхая, боясь не успеть, хотя бы посмотреть на родного человека, а дальше, как Бог положит…

Оставалось несколько адресов, в двух, ранее озвученных городах, их поделили между собой Алексей и Вячеслав, отправившиеся в Кимры, а Макс, «Рыжий» и Дрончик, направили свои стопы в Калязин. Оба периферийных города были небольшими, а потому за день предполагалось объехать все и, в конце – концов, познакомиться с Татьяной.

«Солдата» очень беспокоило предстоящее, но это было ничто по сравнению с предполагаемой долгожданной радостью. Вячеслав заехал с рассветом за другом на своем «Ренж-Ровере». Еще в детстве, они вдвоем, как и остальные их друзья, защищали цвета армейского клуба, оба делали это в амплуа «защитников» (в двойне аллегорично, ведь с греческого Алексей – защитник, особенно памятуя о его бывшей «работе чистильщика») и научились понимать, еще тогда, друг друга с полуслова.

Дорога незаметно пробегала под колесами, разговор редкими фразами ложился на думы, у каждого свои, и по своему важные. Славка предложил поставить какой-нибудь интерес на то, кто первым увидит дочь – они с Лехой или Макс с ребятами. Проигравший будет готовить плов. Как бы не было, отец был согласен на что угодно, лишь бы закончить этот марафон сегодня и это казалось реальным, так как три адреса за день можно легко успеть проверить и за пол дня в Москве.

Первый оказался пустым частным домом, с заколоченными ставнями, второй заселяла семья молодых людей, только ждущих потомства, а третий, бывший к моменту, когда двое друзей подъезжали к четырехквартирному дому, последним из всех адресов в обоих городах, выглядел как раз таким, в каком, по мнению «Солдата», и могла проживать его дочь.

Строение, возможно, из-за керамической черепицы на крыше и аккуратно положенного кирпича, заросшего на две трети диким виноградом, смотрелось сказочным оазисом, утопающим во фруктовых деревьях, правда на сегодняшний день теряющих разноцветную листву, но тем самым создающих пестрый ковер, обнимающий дом своим непредсказуемым узором, по которому уже в воображении Алексея бегали ножки его дочурки…

…Номер телефона Весны прослушивался вот уже полтора месяца, через него вышли и на тот, по которому «Солдат» поддерживал отношения с родственниками и друзьями. Как так могло получиться? Как мог многоопытный и многое уже избежавший «тертый калач» попасться в сети?… Да собственно говоря и не в сети, можно сказать, что он в темноте включил лампочку у себя на голове и ждал пока на этот свет придет, тот, кто его ищет.

Собственно все произошло самой собой, как и бывает в подавляющем большинстве случаев. Один из двух арестованных главшпанов, знавших Весну, решил прибавить себе шансов и тем поправить, свое незавидное перед законом, положение. Он написал «явку с повинной», подробно изложив, все что знал об этой женщине и человеке, не согласившегося, несмотря ни на что, с ней расстаться.

Девушку и ее контактный номер телефона нашли в течении получаса, а через неделю, проследив все ее передвижения, знали и где она проживает, и адрес офиса, и вообще все, что можно было выяснить применив не только рвение, но и могучий административный ресурс. Иногда в поле зрения попадал молодой человек, на поверку дня оказавшийся, тем кого искал, но в кого уже перестал верить, Мартын. Когда его фотографию показали арестованным, лишь двое смогли сказать кто это, но все остальное было примерным и брать его собственно говоря было не за что, а очень хотелось!

Немного подумав, а было установлено, что он с двумя своими парнями прослушивает домашние телефоны нескольких бизнесменов, имеющих отношение к одному столичному НПО. В принципе зацепиться было не за что и здесь, ибо за это предполагался только штраф, и понятное дело, что из этого ничего не выгорит.

Но на то и опыт, чтобы находить выход, а оперативные предположения, чтобы появились лжефакты. В результате всплыли несколько заявлений от опасающихся не известно чего, которые в купе с обработанными, чудным образом, материалами слежки и прослушивания мобильных переговоров, впрочем приложить их к фактам не представлялось возможным, поскольку разрешений на них не было (но это мелочи в такой охоте на крупного зверя).

Состряпалось нечто вроде обусловленного предположения о якобы готовящемся убийстве, чего, понятное дело, и в помине не было. Прокурор с закрытыми глазами подписал, на основе поданного рапорта постановление об аресте и машинка закрутилась, затягивая в свои жернова очередную судьбу, правда до этого уже исчерпывающе определившуюся и принадлежащую человеку явно виновному, но…

«Солдат» уже несколько раз видел им же спасенных Мартына и его товарища, однажды у работы Весны, и совсем недавно у своего дома. Он долго наблюдал за ними, трудно было не понять смысл их приезда, но такова стезя каждого человека, что на все всегда находиться и объяснение, и причина, и мотив.

Еще через неделю, Алексей говорил по телефону с одним из друзей и произнес один из наиболее вероятных адресов, проживания дочери. Мартыр учел и психологическое состояние, в котором будет находиться отец, предвкушая долгожданную встречу с чадом, и маловероятное присутствие оружия и отдаленность от предполагаемых мест, где в случае неудачи Алексей мог бы схорониться.

В общем, чувства – враги, именно они и сыграли роковую роль в судьбе «Солдата», который когда-то сделал правильный выбор, пытаясь опереться на закон и его солдат, среди которых, тогда был и нынешний, уже подполковник, Мартын Силуянов. Тогда это привело к трагедии, повторившейся опять через несколько лет. А оставаясь оба раза один на один с происшедшим, человек, ставший «чистильщиком», выметал и из своей памяти, и из запылившихся коридоров общества, в принципе таких же как и он сам. Но выбор, есть выбор, и за любой из них приходится платить!

Платить своей судьбой, и тогда, и сейчас, всегда оставаясь вновь перед выбором никогда не легче прежних, но всегда один на один, потому что так должно быть, когда человек делает что должен, следуя своему выбору…, и пусть будет, что будет…

…Засада, занимала одну из четырех квартир в красивом сказочном домике, где три комнаты приобрела когда-то Элеонора Алексеевна, и где они вместе с внучкой Танечкой, проживали душа в душу вот уже почти семь лет.

Сегодня было воскресенье, и они обе были дома. Утренняя служба в церкви, куда бабушка ходила по убеждениям веры, а внучка… просто потому, что ее туда тянуло – там было тепло и светло. Тепло не телу, ведь дома тоже было не холодно, но вот теплота духовная, окутывающая всю душу, и исходящая от каждой иконы чувствовалась уже в притворе храма.

Молитовки святым, лики которых были изображены на каждой из них, она знала наизусть, а имея высокий и, не по-детски, мощный голос, учавствовала в церковном хоре, и как говорил батюшка, окормляющий в одиночестве весь приход небольшой церкви: «Была яки ангел».

Отец Андрей был частым гостем у пожилой женщины и маленькой, но очень смышленой девочки, не по годам прозорливой, и не взирая на свою природную неусидчивость, очень внимательную и серьезную при разговоре.

После окончании службы, а храм был невдалеке, протоиерей был приглашен по обыкновению, на пирожки с курагой, капустой и брусникой. Самовар, а именно им встречала гостей «Ляксевна», как величали Элеонору Алексеевну соседи, да и сам уже удобно устроившийся на огромном сундуке, и по старинке потягивающий с блюдца крепкий байховый напиток, отче. Разговор лился лениво и касался школы, где Татьяна начала проходить обучение в первом классе.

Против обыкновения, девочке нравилось и давалось с легкостью все без исключение, что и позволяло ей быть первой ученицей в классе. Непоседа по характеру, добрая нравом, она крутилась юлой на перемене и старалась быть самим спокойствием на уроках. Учителя не чаяли в ней души, мальчишки частенько дрались за право провожать ее из школы до дома и наоборот, а со временем начали делать это парами, поочередно таская портфельчик.

Несколько опережая в росте своих сверстников, дочь Алексея на уроках физкультуры возглавляла строй, и со многими упражнениями справлялась лучше мальчиков, что заставляло последних подтягиваться, впрочем не только по этой дисциплине. Эта девочка была прямым доказательством пользы совместного обучения обоих полов в одном классе и не хватало ей только одного, что было у всех учеников, но не было у нее – родителей!

Первое сентября или любые праздники, где присутствовали отцы и матери одноклассников приводили ее, на небольшое время, в печальное состояние, с которым она, впрочем, быстро справлялась, но было видно, что именно это и было самой большой болью!

…В это-то воскресенье и именно, когда отец Андрей потянулся за предложенным пирожком с новой, необычной начинкой из рыбы, к дому подъехал большой автомобиль, в марках из чаевничающих никто не разбирался, но все обратили внимание, что все вокруг застыло, будто время остановилось и весь Божий мир смотрел в ту же сторону. Дверь приоткрылась, из нее вышел высокий, крепкий мужчина с длинными, черными волосами. Он осмотрелся вокруг, сделал большой вдох, потом посмотрел на свои руки, прижал их к лицу, встряхнул головой и, прищурив глаза, посмотрел на окно, через которое увидел три лица, будто онемевшие в ожидании, сказал: «Да, да, именно так…» – потом посмотрел в окна рядом и быстро влез обратно.

Машина рванула с места, развернувшись, буквально на месте и исчезла так же неожиданно, как и появилась…

…Сердце Элеоноры Алексеевны сжалось. Давно неведомое чувство прежних переживаний нахлынуло и заставило глаза заслезиться. Она помнила этого человека и всегда ждала его появления, с одной стороны желая этого, но с другой – сопротивляясь всем своим естеством. Тетушка Милены, всего несколько раз видела, и то издалека Алексея, тогда племянница почему-то не хотела пока их знакомить, но даже издалека он производил очень хорошее впечатление – к нему тянуло, а его присутствие, даже на таком расстоянии, гарантировало спокойствие. Правда, исходившее от него кажущееся переживание, которое он старательно прятал, интуитивно подсказывало, что он постоянно находится на грани опасности.

На слезы обратила внимание внучка:

– Бабушка, у тебя такой вид, как будто ты кого-то с того света увидела?!

– Да нет… – это…, это в глаз попало… Ох доченька, кто его знает…

– Элеонора, чтой-то ты вся не своя, кто этот молодой человек… – Батюшка тоже почувствовал что-то, да и только спящий мог ничего не заметить…

– Скоро узнаем…, если Бог даст…, Господи, помилуй нас, грешных…

…Мартын, увидев уезжающий джип, чуть в окно не выпрыгнул и не побежал следом… машины наблюдения были расставлены на всех значимых местах, но эту иномарку, неизвестную никому, никто не ожидал.

Силуянов упал на колени на пол, обхватил руками голову и застонал:

– Он…, он, он, он… – ушел…, ушел! Ну каков, опять все обошел…, ну и чуйка, а…, хоть на живца лови!!!

– А мы на живца и ловим, если б не дочь его или ни эта… его краля, где б ты его искал бы?!.. – Паша, был тоже не в восторге от упущенной возможности, но ему в принципе не нравилось, когда играют на слабостях и пользуются то больными родственниками, то вот как сейчас…:

– Слышь, Силыч, а у меня вот тоже дочка… Ой как не хотелось бы, чтобы вот так вот, при ней взялиии… спеленалиии, как-то неее по-человечески…

– Паш, ну во-первых не спеленали, а во-вторых, вот представь…, будет он ко всему готов, положит пару-тройку твоих и столько же моих, как будешь потом в глаза их женам и детям смотреть, объясни им потом, что по-человечески, а что нет!..

– Ну так-то…, только ты ж сам сказал, что этот не из таких…

– Паша отринь а…, и без тебя тошно…, лучше подумай, что его предупредить то могло? Блин, даже телегу эту, вместо машины поставили?!..

…«Солдат» вышел из машины и почти сразу уперся взглядом в окно, где ему показалось три силуэта, один из которых явно принадлежал девочке. Внутри что-то, ёкнуло, будто сломалось – не было больше тех сил, которые все эти годы поддерживали терпение и уверенность, что этот день настанет.

Еще несколько шагов, и давняя мечта, может быть, пониманием которой он и преодолевал многое, наконец сбудется. Ведь именно предположение своей необходимости этому маленькому человеку, который в его глазах был больше, чем все остальные вместе взятые, и помогала преодолеть не только трудности и опасности, но и грозящую, да что там, уже приходившую за ним смерть, если, скажем, взять годовалую поездку в Прагу.

Все утро бывшего «чистильщика» не покидало ощущение какого-то надрыва и какой-то незаконченности, с каждым прошедшим адресом, становящаяся все тяжелей и тяжелей, душевная тошнота, отталкивала от последнего места. Он воспринял это, как психологический надлом, который нужно преодолеть, и причинами, которого были его черный шлейф содеянного, ну так ведь это позади, и опасность преследующая всех, кто смеет приблизиться к нему, став близким человеком.

Алексею казалось, что это интуитивное сопротивление воссоединения его с дочерью и рождает такой дисбаланс.

Правда были и другие версии, всплывающие в воспаленном мозгу – и основная из них опиралась на уверенность, что он уже в клещах оперов, и единственный выход – моментальное исчезновение. Но он был уверен, в своей гибели при попытке его ареста, а потому считал, что и переживать не о чем – это-то как раз таки его не пугало, и мало того, казалось неплохим выходом для всех! А бросить Весну и не увидеть, а точнее не забрать дочку (разумеется вместе с ее бабушкой), было вообще недопустимым.

А потому глядя на окно и уже будучи уверенным, что через стекло на него смотрит именно его чадо, им овладело чувство…, нет не страха, а какой-то неуправляемости и гонящего с этой улицы желания. Страха не было, но какое-то животное опасение, при котором у животных прижимаются уши к голове и шерсть встает дыбом, загнало обратно:

– Славунь, давай-ка до рынка доскочим, с пустыми руками, как-то…, хоть чего-нибудь купим…, да и дочке игрушку…

– Лелик, че-то у тебя глаза…, ты че там увидел то… Лех все нормально?!

– Да хрен его знает…, когда у меня что-то нормально то было?!

– Может повременить?!

– Нет, друг мой…, сегодня, здесь… и сейчас… Пусть будет, что будет!.. – Рынок был недалеко, а при наличии денег и понимании потребностей, покупки совершаются быстро и легко. Кое-какие продукты, букет цветов и огромный плюшевый крокодил, метра два в длину, не меньше…

…Для этого крокодила нашлось и еще одно применение, ради этого Алексей зашел в, имеющуюся прямо на территории рынка, мастерскую и попросил зашил разорвавшийся шов на игрушке, что и было сделано аккуратно и быстро… Почему-то, «Сотый» знал, что с этой игрушкой его дочь никогда не расстанется, и лучшего сейфа найти нем мог, запрятав в утробу плюшевого хищника герметично запаянную коробочку…

…Подойдя к дорогой машине и посмотрев на улыбающееся лицо Славика, предвкушающего радость друга, «Солдат» повернул голову и увидел три убитых «копейки» с шашечками на борту, ему подумалось, что это местное такси и на нем будет удобнее.

На самом деле не в удобстве была причина, и уже отъезжая на «жигулях» от удивленного друга, лицо которого приобрело выражение полного непонимания происходящего с примесью толи обиды, толи разочарования, он бросил:

– Славунь, так надо…, так надо…

…Мартын, вот уже пол часа сидел и смотрел не отрываясь в окно, он никак не мог оторвать глаз от этой девочки. Какой-то необычный ребенок, он уже знал кто ее отец, и знал о нем гораздо больше, чем она сама. В иной ситуации, может быть он бы и поступил по-иному, но сейчас не мог и не хотел. Выработанное годами ментовское равнодушие к страданиям чужих близких и к изменению судеб самих людей после ареста, которых он считал преступниками, а арестовав делал все, что бы не только доказать их вину, но и посадить!

Сегодня стены этого самого равнодушия, дали течь, и ему начало казаться, что эта девочка даже просто узнав, что хотел сделать дядя с ее папой, никогда не простит ему этого. Где-то в глубине души происходило столкновение выработанных за всю жизнь принципов. В самом деле милиционер, относился к тому клану, призвание которого было защищать и охранять спокойствие и законность, сегодня он должен «взять», если конечно «Солдат» еще вернется (а он обязательно вернется – такой характер), человека семью которого ни он, ни люди призванные помочь и уберечь, не смогли этого когда-то сделать, мало того, как сейчас стало уже известно, некоторые из них способствовали этому, в результате чего вся его семья погибла!

Дальше этот человек в одиночку боролся с целой системой, кажется второй раз потерял семью, от которой осталась эта вот девочка. И опять он сам, а не Силуянов с сотоварищи помогли найти ее…, он сам! И через столько лет, он не даст им встретиться, не найдя ничего более умного и «благородного», как воспользоваться именно таким моментом, и если быть честным, то не только потому, что был уверен – здесь «чистильщик» будет безоружен, но и потому что обломанная встреча с дочерью должна ввергнуть его в такое психологическое состояние, которое упростит его моральный слом.

Да именно так! Он опер, а это дело никогда не отличалось чистотой и благородностью в работе. И он твердо был уверен, что подобный подход обусловлен тем, что преступников, тем более таких, жалеть не нужно, несмотря на четкое понимание спасенной Алексеем своей жизни. Хотя при разговоре на эту тему с женой, та всегда заставляла его замолкать двумя вопросами:

– Что, и с родственниками также будешь поступать…, неужели и со своим сыном?… – На что он не мог ответить ни слова, ведь и супруга была не просто умным человеком, но в добавок еще и юристом, мало того, адвокатом, и все эти уловки знала на перечет, из-за чего и была не в восторге. Второй же вопрос вводил вообще его в состояние ступора, ибо он знал что она права:

– Неужели ты считаешь, что все преступники подлы, мерзки и скотообразны? Ты вообще-то отдаешь себе отчет, что почти каждый гражданин нашей страны может считаться преступившим закон…, и не по одной статье…, далеко! Хочешь я назову для тебя штук пять, которые потянут в купе лет на десять – и это минимум, да ты и сам знаешь. И я такая же. А сын наш после драки в прошлую среду… Если ты уж милиционер, так имей мужество признать, что и к тем, кого ты арестовываешь необходимо относиться, до суда по крайней мере, как к людям…, да и после нет ни одной причины, что бы относиться по иному!.. – Что он мог на это сказать, тем более сына действительно, что называется, еле отмазал, перехватив заявление потерпевшего буквально у самого УВД, хотя случай-то заурядный – кто ж из мальчишек в своей жизни не дрался?! А вот не будь он ментом, то по этому заявлению уже возбудили бы уголовное дело и «подсел» бы его сынуля на несколько лет, а после этого как бы сложилась его судьба – никому не известно, ведь тюрьма не исправляет, и уж тем более не перевоспитывает, но существующая в сегодняшнем состоянии, лишь озлабяет, отрывает от жизни и калечит психику – это уж ему известно наверняка. Но на это плевать и совершенно безразлично, когда судьбы чужие…

…Девочка собирала большие кленовые листья и раскладывала их по цветам, при этом, считая каждый цвет и еще умудряясь напевать какую-то песенку… или молитву.

Бабушка…, наверное бабушка, не выпуская спиц из рук, вязала шарфик и параллельно поддерживала беседу с пожилым священником с седой бородой и восковым цветом лица.

Что-то прошипела рация и из далека послышался рокот работающего пробитого автомобильного глушителя. Голос из рации еще раз предупредил о подъезжающем «рыдване», с кем – неизвестно…

На всякий случай дав команду занять каждому свои позиции и быть готовыми к проведению задержания, Силуянов поймал себя на мысли, что просит прощение у дочери «Солдата», но чувство долга, развитое в нем даже больше, чем появившаяся в последнее время жажда карьеризма, прогнало всякую сентиментальность и уже предвкушая победу большинства над одним, увлекся процессом…

…Выйдя из машины и не в силах сдержаться, Алексей сразу направился к светлому созданию, что-то мило напевавшему. Руки девочки были заняты кленовыми листами, разложенными по цветам. Она заметила незнакомого мужчину, посмотрела на бабушку, у которой задрожала нижняя губа и опять появлялись слезы, но на сей раз, кажется слезы радости…

Танечка аккуратно положила собранные листья и улыбаясь, наблюдала за приближающимся. Он был большой и красивый, наверное такой, каким должен быть ее отец, пропавший без вести на какой-то войне. Бабушка говорила, что «пропавший без вести» – это человек, который возможно жив, просто сейчас, по каким-то причинам не с нами, а потому она верила, что папа обязательно появится.

Еще один шаг и она уже была уверена, что это ее отец…, но он вдруг замедлил движение, улыбка исчезла с его уст, а лицо покрыла бледность, но секундой позже уголок рта улыбнулся…, и так и остался…

…«Солдат» периферийным зрением заметил враждебное движение, оно было слишком очевидным, о чем предупреждалось просто кричащим сознанием и уж совсем орущей интуицией! Понимая, что до дочери он если и дойдет, то подвергнет ее страшной опасности, он остановился – они обязательно будут стрелять и заденут ее, а значит лучше остаться на месте, в виде хорошей мишени, и на безопасном от Татьяны расстоянии.

«Солдат» положил крокодила на землю, раскрыл ему пасть и вложил в нее букет, получилась смешная картина, позабавившая дочку. Она сложила ручки вместе и захлопала в ладоши, раздался заливной смех ребенка, поддержанный… редкими выстрелами. Он опять улыбнулся и смотрел на нее не отрываясь, впитывая каждую маленькую черточку…: «Глаза мамины, стройненькая, высокая и подвижная…» – последнее, что он отметил про себя – ее улыбку, приоткрывшую передние зубки. Верхние были такие же как у него – с щелкой, между двумя передними…

Татьяна, не поняла, что произошло и почему папа не подходит к ней…, но крокодил (а она всегда сравнивала его с добрым крокодилом), с цветами во рту смотрелся забавно и казалось нес букет ей. Она весело засмеялась и захлопала в ладоши, бабушка что-то крикнула, и побежала к ней, за ней ринулся и священник, что-то крича, но все это было не интересно – папа, вот что стало центром внимания, а остальное…, она сделала шаг на встречу, подетски наивно и чисто улыбнулась…, но мужчина, бывший действительно ее отцом, вдруг куда-то исчез, а на его место стали падать какие-то дядьки в пятнистой одежде… Девочка наконец обратила внимание на вопли и ругань. Сжимавшая и уносящая ее бабушка шептала «Иисусову молитву», и она, и отец Андрей плакали, мокрые глаза были и у Алексея, но этого он уже не ощущал, последнее, что он видел его вполне устроило!

Он был уверен, что жизнь оборвана пулей, как он это и заслуживает, а увидеть напоследок дочь и быть провожаемым ее улыбкой, вообще счастье – отмучался…

Глава пятая

На круги своя

Жив?!

«…И не сим только, но хвалимся и скорбями, зная, что от скорби происходит терпение, от терпения опытность, от опытности надежда, а надежда не постыжает…»

(Посл. к римлянам. Св. ап. Павла Гл. 5, ст. 12)

…Мартын сидел на переднем сидении «Газели» вполоборота, все внимание его привлекал лежащий на полу мужчина. Его длинные волосы, оказавшиеся настоящими, слиплись, но даже слипшиеся прикрывали часть лица. Рук он не видел, они были скручены сзади и должны были ломить, если бы он был в сознании, ноги тоже были стянуты пластиковыми наручниками.

Несмотря на удачу, опер не испытывал ожидаемого удовольствия, хотя гордыня пела пеан своему величию. Силуянов непрерывно просил теребить лежащего, а причина была до безобразия тривиальна – ему необходимо было для полного триумфа всмотреться в глаза этой дичи. Десятки раз он видел взгляды, полные отчаяния и испытываемого, от подобного положения, унижения. У редких бывают другие. Мы говорим о настоящих чувствах, сверкающих или отражающихся через взгляд, а не поддельных – такие видны сразу, потому что страх не только ощущается физически, но и чувствуется энергетикой, и на запах, его тяжело скрыть в нотках голоса и в мимике лица!

Один взгляд и опер был бы вполне счастлив…

…«Солдат» уже давно пришел в себя, но никак не мог поверить, что жив! Как это могло произойти?! Правда не это сейчас для него главное, а что именно он и сам пока понять не мог. По опыту следовало делать одно – не торопиться! Все остальное не важно. Мысли перегружали мозг, начинаясь, даже не давая закончиться предыдущим. Делая вид бессознательного состояния, он пытался расслышать, о чем именно говорят милиционеры, узнать их планы, хотя это и так понятно, ну хоть что-то… может направления их работы или просто интересующие темы, на угадывании которых можно будет после сыграть.

Руки ломило страшно, кисти уже не чувствовались, как и на ногах ступни. Вдруг он отчетливо услышал голос того человека, в которого не стал стрелять в Барселоне, все стало очевидно. Он открыл глаза и посмотрел на Мартына… Тот от неожиданности отвел поначалу взгляд, но собравшись, вперился в «Солдата». Встретив выражение удивления, скорее всего наигранного, но удивление на фоне спокойствия, Силуянов произнес:

– Добро пожаловать!

– Не совсем понимаю, чем собственно говоря, заслуживаю такое внимание. Не могли бы вы дать команду хоть чуть ослабить то, чем вы меня связали – я не чувствую ни рук, ни ног… Какая-то вообще жуткая ошибка, с кем я могу поговорить…, здесь принимает кто-нибудь решения?

– Я…, Силуянов, моя фамилия. Говорит о чем-нибудь?…

– Кузьмин Алексей Михайлович, в принципе не понимаю чем…

– «Солдат» перестань… те… мы знаем больше, чем вы даже представить себе можете… – Произнося эти слова Мартын опять вперился в глаза «Солдату», но кроме нейтрального взгляда, ничего не выражающего, больше ничего не увидел. Реакции на эти слова не было… Зато было понятно на сколько мощное движение нейронов происходит в голове человека, участь которого в принципе решена сегодняшним днем – «Пожизненное заключение», при этой мысли Силуянов даже поморщился, и поймал себя на мысли, что не очень хочет такой судьбы для него…

…Уже десятый час они втроем – три опера, менялись, пытаясь допросить «Солдата», он совершенно спокойно, без всяких, раздумий, выкрутасов, попыток торгов и условий, дал понять, что о себе даст показания, но не надо рассчитывать на то, что с его помощью можно будет «утопить» кого-то другого…

Он вкратце рассказал о некоторых убийствах, впрочем самых интересующих милиционеров, написал явку с повинной о месте хранения части оружия, принадлежащего ему, а потом занялся всякими возможными вариантами выуживания информации, и операм приходилось что-то говорить, иначе односторонний разговор подошел бы быстро к концу. Общая канва была понятна обоим сторонам, и по прошествии четырнадцати часов, Алексея сопроводили в камеру внутреннего петровского изолятора…

…Измаявшаяся за эти годы, с измочаленными нервами, измученная душа «Солдата», возможно в первые почувствовала себя в уединенности – это дало некоторое успокоение, но временное.

Безусловно, многое из тех вопросов, которые занимал ум человека живущего его жизнью ушли и больше не могли тиранить, но то же местонахождение, которое лишило самостоятельности, исключило и многое, чем Алексей привык поддерживать свой разум в человеческом состоянии на воле, не позволяя ему рухнуть на уровень животного.

В этих маленьких помещениях, менять которые его заставляли вместе с их обитателями, преимущественно наркоманами и пропитыми алкоголиками, зачастую еще не отошедшими от угара или от кумара – каждому свое, было все необходимое для тела, разумеется по минимуму, но ничего для ума и души. Отдушина могла появиться лишь в своем воображении, но оно было занято все 24 часа, как и мозг, уже начинающий раскалываться от безостановочной работы, и в основном от все больше и больше накрывающего понимания того, что все дорогое и близкое никогда более не станет играть абсолютно никакой роли в его жизни!

На второй день подошел момент, когда оторванность от мира навсегда начала осознаваться и «чистильщик» начал прощаться с каждым, кто сыграл в его жизни хоть какую-то роль. По началу это были монологи, произносимые в полузабытьи про себя, немного после они преобразились в диалоги, когда собеседник был не только осязаем, но и вполне ощутим физически, что после доходило до окологалюцинаций с общением со вполне реальными персонажами, если это позволяло изредка появляющееся одиночество в камере, когда сокамерников вызывали оперативные сотрудники на доклад о его состоянии и о том, что он говорит. Состояние это вполне контролировалось и понималось им самим, в нем находящимся, он как бы допускал до этого свой разум, считая такое прощание необходимостью.

Это продолжалось почти сутки, и закончилось с последним персонажем, требующим, по мнению Алексея подобного общения. Теперь наступила очередь усопших родных и близких, но эти могли посещать его в любое время, а потому им вскоре пришлось уступить место дочке. Третий день был днем детей, погибшего Ванечки и недавно виденной Татьяны, теперь можно считать, что оба они одинаково для него недосягаемы, каждый по своим причинам. Правда, поскольку девочка, слава Богу здравствовала, то ему проще было начать считать себя мертвым, чем превращать в утопию создавшееся ненормальное положение.

Так он привел свои дела в порядок, исключения составлял только пустующий дом в Вёшках, оформленный на контору хорошего знакомого, что нужно будет исправить, и что будет представлять некоторую проблему, поскольку нельзя светить ни контору, ни тем более этого человека.

Были и еще некоторые сложности схожего плана, но всему свое время.

К полудню появился некто, к кому его повели, с застегнутыми наручниками сзади руками – этим «некто» оказалась премилая девушка – адвокат. Лицо ее было знакомо, что позволяло довериться сразу, но присутствие милиционера не позволяло быть откровенным. Была приятна забота о нем семьи сестры и кое-кого из друзей. Это оказалось первой ступенью, которая позволила оттолкнуться во вполне определенном направлении и хотя бы позволить наладить хоть какой-то быт в виде вещевой и пищевой передач.

Пятый день ознаменовался появлением Мартына, и стал своеобразным толчком жизни новой, которая продлится до суда и соответственно до конечного пункта отбывания наказания. По уверенности и реальности наказание это должно было быть действительно пожизненное, хотя все от адвокатов, до самих следователей пытались обнадежить возможностью и конечного срока…

Возможность, возможность…, на что он подходил с другой позиции – что он потерял? Оказалось, что при внимательном рассмотрении – ничего! А вот приобрёл…

Поединок

За прошедшие четыре дня психика разумеется не успела перестроиться, для этого нужны месяцы, чем и попытался воспользоваться пришедший, чтобы понять, что ожидать от арестованного и что можно, а главное как, выудить из его памяти.

Силуянов отдавал себе полный отчет о не простоте не только характера, но и внутреннего мира своего собеседника, хотя таковы были большинство людей, с которыми ему приходилось общаться после задержания.

С «Солдатом», в принципе, все было ясно и понятно, но этот странный человек выбрал для себя невероятную линию защиты, заключавшуюся вообще в полной ее отсутствии. Однако, Алексей не желал распространяться о том, что интересовало следствие в полном объеме, а давал то, что считал возможным по, только ему одному, понятным принципам и понятиям.

Сейчас, меряя своими длинными шагами комнату для проведения следственных действий, в простонародии «адвокатку», Мартын пытался представить выражение лица арестованного. Странное дело – этот человек производил настолько приятное впечатление в общении, что, несмотря на все им содеянное, против него не хотелось предпринимать каких-либо экстраординарных мер.

Дверь открылась, заглянул «выводящий»:[61]

– Товарищ подполковник, доставили…

– Ну и где… – Опухшее, но молодое лицо исчезло, дверь распахнулась полностью и ввели «Сотого»…

…Пока Мартын выбирал выражение для своего лица, вошедший улыбнулся и произнес:

– Добрый день, Мартын Силыч…, если ошибся, поправьте… – Мартын протянул руку, навстречу появилась кисть среднего размера с ногтями без маникюра, но очень аккуратная и с обработанными ногтями. Пожатие средней силы, и ладони не влажные.

Пока «Солдат» делал вид, что бегло рассматривает кабинет, опер заметил, что глаза его не бегают, а мимика спокойна, будто нахождение в этих кабинетах для него ежедневная норма. «Либо псих, либо вообще нервов нет…» – заметил он про себя.

Алексей тоже старался подмечать все, что попадалось под взгляд. Ему было удобнее пробегая по лицу глазами, оставлять вспышками наиболее выделяющиеся моменты черт лица. Со второго такого неожиданного «наезда» выражение лица милиционера, показалось бликнуло неуверенностью, а минут через пять, когда разговор уже начался, промелькнуло, что-то внутреннее, находящееся в конфликте с самим собой.

Силуянов ощущал полную, с одной стороны открытость, но с другой, совершенную блокировку, проникнуть за которую не представлялось возможно, и допрашиваемый это не скрывал:

– Леш, ну как устроился…, есть какие-нибудь просьбы…, нужда в чем-то?

– Устроилиии, так устроооили, думаю навсегдааа…, как я понял передачи разрешили, наверняка, с вашей подачи…, хотелось бы что-нибудь для чтения, если позволите передать, буду признателен… – Говорил он не останавливаясь, постоянно стараясь контролировать человека напротив, «стреляя» неожиданными взглядами.

«Этот парень может не смотреть на собеседника дветри минуты, давая ему расслабиться, а потом одной секундой рассмотрит то, что так старательно прячут» – и эта мысль не очень нравилась Силычу, поскольку такая манера проводить анализ не позволяла поймать взгляд собеседника не подготовленным…

Алексей обнаружил нечто подобное тику в момент, когда Мартын что-то произносил, по всей видимости, в этот промежуток времени контроль над мимикой давался труднее. Это позволяло хоть немного, но воздействовать, на говорящего, давая понять, что эта особенность не только понятна, но и якобы забавляет, а если удавалось еще и поймать встречный взгляд на этой, почти не заметной полусудороге, то и вообще можно было заставить отвернуться.

Такие мелочи важны в психологическом противостоянии, не смотря на то, что не дают гарантий на полное превосходство. Неуютное состояние в такой беседе, заставляет тратить лишние силы и отвлекаться на усиление концентрации, что ведет к появлению ненужных эмоций, которые приходится перебарывать и скрывать…

Почувствовав подобное, нужно этим пользоваться, скажем уперевшись плотным и навязчивым взглядом превосходящего в противостоянии, смутить, одновременно воспользовавшись каким-нибудь заранее приготовленным козырем, скажем вспомнить об ошибке или неудачи. При этом создастся момент, при котором неуравновешенное и отвлеченное состояние сознания может выпустить неконтролируемую фразу, несущую лишнюю информацию. А как известно, оперативная работа – это и есть хаос информации, который нужно правильно упорядочить и умело воспользоваться, прежде, конечно, добыв ее из бездонного океана домыслов, наветов, лжи, дезинформации, действительно бывшего, тщательно скрываемого, или якобы умалчиваемого, где правда всегда где-то рядом.

В отличии от Алексея положение Силуянова было несравнимо свободным в выборе воздействий, а соответственно и арсенал возможностей. Но одно «но» делало все попытки бесполезными, и брешь в сознании арестованного пробить не удавалось.

Подполковник был опытен и сведущ в психологии, причем ни в теории, а в познанном на практике, и буквально по запаху мог безошибочно определять в какой момент, что именно нужно делать. Здесь же только получалось идти по какому-то лабиринту, стены из которого выстраивал не дознаватель, но допрашиваемый! Понимая некоторую нервозность «Солдат», не то чтобы успокаивал, но пытался уравновесить неопределенность, напоминая общую картину очевидно складывающуюся в пользу следствия, но Мартыну хотелось большего, а более всего перешагнуть грань загадочного:

– Леш, ты же понимаешь – если бы ты не пошел на показания, мы бы запустили тебя на такой круг…, поверь никто не выдерживал…

– У вас всегда останется эта возможность…, ааа потооом, кто знает может это как раз то, что мне нужно…

– Послушай, я мент, от кожи и до сердца, но я еще и офицер…

– Наверное…

– Мое слово, никогда с делом не расходится, ты ж наверняка наблюдал за судебными процессами со свободы…

– Ну разумеется, и о вас неплохо отзываются, хотя поразному бывало…

– Мы можем постараться тебе помочь и поможем, а че… парень ты нормальный…, кстати, никаких отношений тааам… с «конторой» или еще с кем-то, может с ментами…, может вообще есть кому тебя прикрыть?… Больно ты продуманный, никто из ваших даже рядом не стоит, не может же так быть… само по себе?!

– Само по себе не может…, и спасибо за комплементы…, предлагали мне однажды бумагу подписать…, но то что знают двое, знает и свинья, а там три подписи стоять должны были…

– А с Саратовым че у тебя общего было?…

– Да все просто – Солоник…

– Что Солоник?…

– Мартын Силыч, у вас венка на глазу лопнула – даа тоже не легкая у вас жизнь… – Произнеся эту фразу, Алексей, понимая что каждое слово пишется, давал понять, что не предрасположен касаться этой темы, одновременно предупреждая не столько о своем нежелании, сколько об опасности для самого же милиционера…

Мартын, отчетливо это понимая, в задумчивости произнес:

– Да чеее-то… прочитать сегодня пришлось многое…

– А Солоник…, ну вы то с вашей всеядностью и осведомленностью знаете, что Саша его друга расстрелял на Петровско-Разумовском рынке…, вот он хоть что-то и хотел узнать, что и по его работе было необходимо…, между прочем…

– А кто его вальнул то, кстати?…

– Так у вас же показания уже во множестве имеются…, а таккк…, если честно я не особенно то и в курсе, меня больше сбор информации интересовал… Что до этого было и с кем он общался, могу примерно описать…

– А вот друзья твои к твоей работе имеют отношение?…

– Мартын Силыч, при всем уважении, о себе все отдам – забирайте, наказывайте…, про друзей и родственников забудьте пожалуйста – не при чем они, да и сами наверняка уже знаете…

– Да не совсем ни при чем, вот скажем…

– Да, да я знаю, что вы каждую версию должны отрабатывать, особенно когда таких монстров, как я ловите…, но я вас уверяю, что предложенные мною показания, во-первых будут чистой правдой, в чем вы сможете убедиться перепроверив, во-вторых – удовлетворят вас в полной мере…

– А что в третьих?

– В третьих?… Но я не говорил о «в третьих»…, впрочем…, в третьих, мои версии подтвердят имеющиеся в вашем распоряжении представители «профсоюза», а раз так…, а вы понимаете, что связаться с ними я не смогу, значит это чистая правда…

– Да, Лех, яяя и не сомневаюсь что ты правду скажешь…, но и ты меня понять должен, ведь если в наших рядах есть крыса ее же вывезти надо… Ты что думаешь, если ты их прикроешь…, ну не мог ты без наших обойтись… – не знаю ментов, ФСБешников или кого там еще…

– Вы что «Собственную безопасность» собрались возглавить?

– Да на… она мне сдалась, просто одни работают и служат…

– А такие как Дима Баженов еще и о себе думать успевают…

– А че ты о нем знаешь?

– Да как и все, а в общем мне все равно… Знаете как, ведь есть еще и третья категория, помимо тех, кто работают на себя и служат государству… – Родине служат… Разумеется я не мог обходиться без некоторых услуг спецов из некоторых структур…, разных всяких…, но знаете, странным образом среди них глупых не оказалось, вот у вас же тоже ребята не глупые, ведь меня поймали, с чем, как с крупной победой и торжеством справедливости, вас и поздравляю! Правда я уже давно перестал быть общественно опасным, а кто-то еще нет…

– И кто же?…

– Да не знаю, простооо… не я же всех убил, убивают и убивать буду… Так вот ребята были не глупые и помню я только имена, связь… – сами понимаете, если не односторонняя, то крайне запутанная – через посредников…, да у вас же мой листочек…, кстати, будьте аккуратнее с ним, он воды боится – бумага специальная, не дай бог капля попадет, разъест…

– Да там чего-то особенно ничего и нет, и четыре симкарты из твоих телефонов вроде пробили…

– Думаю два у вас до этого были… я же говорю, что от криминала уже давно ушел…, так что не знаю чем и помочь-то вам… ууума не приложу…

– Хорошо…, Лех…, а со службой безопасности Дерепаско, по какому вопросу общался… – Взгляд Мартына не отрываясь, прожигал в течении всей фразы глаза «Сотого», но так ничего и не рассмотрел:

– Да работу искал, вот надеялся…, а то сами знаете, строительство – заработок сезонный…

– Ну на сколько я знаю, ты прилично им зарабатывал…

– Это точно… – зарабатывал…, теперь не скоро, если вообще предстоит…

– Слушай, вот список, посмотри какие твои «крестники», а какие чужие… Так, а вот здесь фототаблица, кого ты тут знаешь?…

– Силыч, это получается «не для протокола»… – так я понимаю? А цель в том, что бы узнать не только кого я убил, но и кто кого из вот этих вот завалил…

– Да ну нет, зачем так-то…, да мы и так все, обо всех…

– Вы же лучше меня знаете, что образ жизни я вел замкнутый, ни с кем не общался, и кто кого и тем более почему на тот свет отправил…, не знаю… О себе пожалуйста – давно решил, если суждено к вам попасть, так буду отвечать – значит так надо…, правда на другое надеялся, да жив остался…, а вы Мартын Силыч голову то себе не ломайте – почему вдруг я говорить начал, что бы это понять со «смутного времени» начинать надо.

– С какого времени?

– «Смутного» – в истории Руси – России, так коротенький период вначале семнадцатого века называется, до Романовых…

– А это тут…, да ладно и так понятно, ты ведь должен понять, если все сойдется, значит правда…

– Да все я правильно понимаю, и от ответственности убегать не собираюсь, сделал – отвечу, и сомневаться не стоит, и никаких гарантий не требуется. Поможете – хорошо, посчитаете не нужным, тоже справедливо! Единственное, что меня интересует и волнует – соблюдение вашего обещания в отношении родственников и друзей. Сдержите свое – берите все мое!

– Помню, помню, и тебе нет причин сомневаться…

– Да я в вас то и не сомневаюсь, но есть еще ваши подчиненные и другие следственные органы…

– У нас команда и я за каждого ручаюсь…

– Тогда и мое слово нерушимо… – забирайте… – И он поставил галочки напротив убитых им… Силуянов, с удовлетворением посмотрев на листок, дивясь простоте достигнутого, с уважением в голосе информировал:

– Леш, завтра выезд в прокуратуру, кое чего закрепим на камеру и т. д…

– Ваше право, но мой выбор… Родственникам позвоните пожалуйста, передайте…, передайте что все хорошо…, а вообще не звоните, пусть будет, как будет… – Расстались быстро, и при взгляде друг другу в глаза поняли, что каждый остался при своих, что устраивало оказывается обоих…

Мысли, как рамка для картины о смерти

«Важна не мысль, а то каким образом она материализуется».

(из тюремных дневников автора)

Двух соседей по камере кумарило, поначалу это вызывало жалость и желание помочь, потом осуждение, через сутки надоедало, а после выливалось неприязнью, что Алексею удалось преодолеть – в конце-концов, здесь плохо всем.

Наркоманов бросало из жара в холод, тошнило, швыряло на металлическую дверь с криками и требованием хотя бы таблеток – ответствовала тишина. Из других камер им вторили такие же трагичные монологи, кожа раздиралась в кровь, а человеческое существо выглядело останками зомби.

В мучениях простыни рвались, а губы прокусывались, бывало и насквозь. После, это состояние сменялось недолгими провалами в сон, что было счастьем для всех. Через два дня они начинали есть и «выстреливать» своими конечностями. Некоторое улучшение заводило их к болтливости и снованию из угла в угол камеры.

Раскумариться было нечем, передачки принести некому, а потому подобное положение сводило с ума не только их, но и тех, кто был рядом.

Проторчав неделю в таком «раю», нельзя сказать, что «Солдат» привык, просто научился терпеливо переносить. Его положение было куда хуже любого из них, но в отличии от этих больных он ни в ком не искал не утешения, не облегчения, но обращался к своим внутренним резервам, видя лишь в них спасения от накатывающего волнами сумасшествия.

Сокамерники же напротив, не желая напрягаться ни морально, ни физически шли более легким путем и приставали со своими, постоянно повторяющимися рассказами и расспросами. Потерпев некоторое время, приходилось рявкать, а затем все повторялось заново.

Где уж точит Господь души, приучая к терпению, так это здесь (мы не берем во внимание некоторые семейные традиции, бытующие в некоторых домах)!

Уткнувшись, либо в потолок, либо в стены взглядом, или просто закрыв глаза, бывший «чистильщик», размышлял о… – просто размышлял, пытаясь отвлечься от печальных мыслей, скажем таких: «Смерть – не только на звук неприятное, но и отвратительное слово само по себе, что-то есть от укуса осы или, скорее змеи – такой маленькой и полосатой…, а может быть и свист разгоняющегося кнута… с ожиданием попадания кончиком на кожу… И если, как у Пушкина: «слилось и отозвалось» – так именно в этом звуке… звууукеее – ссс-мммеее-рть…

Казалось, что уже давно, не то что бы не боюсь ее прихода, но даже не задумываюсь о нем: что естественно, то не может быть неожиданным… А как же та девочка?… Та, Лелик, та, которая появилась прямо… вот здесь, передо мной…, живая, но мертвая…, да-да-да я не хотел, я даже не знал, что так будет… Она стояла тогда…, ужасен вид… был, но он почему то не пугал… – это была не смерть, это была ее дууушааа… Странно, послушав ее, я совсем перестал злиться на измену Весны, как она? Кстати…, и адвокатесса, и этот Силуянов передают от нее приветы и желание прийти… Почему нет – она все же хороший человек и последние, почти два года мы провели душа в душу, правда только мне известно, как это не просто с ее работой…, но я сам выбрал и винить не кого… Смерть. Оказывается бывают моменты, когда она прямо таки желанна, но нет – это удел слабых убегать от действительности… Что, боишься быть слабым…, а ведь ты слаб и боишься – боииишься, боишься… Нет, не трусишь, но боишься… И чего же я боюсь? А чего я боюсь?… Ведь действительно, как минимум чего-то не хочу… Как все дико не определенно, и совсем ничего от меня не зависит!!! Ни-че-го!.. И чего же я боюсь… – нет, не боюсь, а испытываю прямо таки дискомфорт от этой неизвестности. Теперь она расшатывает мои нервы… Какие нервы, старичок – их давно нет!

Ну вот, уже сам с собой говорю… про себя – не в счет!.. Смерть…, но ведь она удел всех и даже сильных, иногда преждевременная по их желанию и усердию, если это жертва… нет, нет, нет, моя жертва, если ее кто-то примет, должен быть этот путь! А то ишь ты – залез в петлю и… дурилка, имеет ли право человек избегать воли… Чьей Воли?… Явно же не своей – Божией? Дааа, здесь только стоит подумать о Нем, становится легче, стоит попросить и странно, конечно не все, но разумное исполняется, не сразу, но… вот оно, снова и снова, это дикое желание, вернуться и что-то доделать в прошлом… Не изменить, а именно доделать… Изменить? Что изменить? И в какой промежуток времени? И к чему это приведет? Интересно, попал бы я сюда, если бы тогда не стал поступать, как поступил?… Ухлопал бы этого «Филина»… Ясно одно – семья была бы жива… – они были бы живы! ЖИИИВЫЫЫ! И какая разница…, может и попал, а может и сдох где-нибудь, но они бы были живы! А были бы?… Может так же все и кончилось…, когда менять и что менять?! Нет…, надо быть сумасшедшим, что бы менять, ни один человек не сможет предсказать, к чему это приведет…

Менять? Посмотреть бы в глаза «Седому», Виталику, Андрюхе Саратову, в конце – концов…, а что толку?… Зачем вспоминать о них? Они уходя, вряд ли обо мне думали, хотя «Седой» может и жив…, да супер дядька… «Сотый», «Сотый»…, был «Сотым», стану скоро «200»… Дааа:

«Есть только миг между прошлым и будущим – именно он называется жизнь!» – любимая песня… и не зря…, миг…, где они эти «99», «50», «75» и какие там еще?… Прямо «30-го уничтожить». Какой-то бред… – доигрались…, а может это и есть то, о чем говорил «покупатель» – жертва, и у каждого она своя… Ну, то что жертва – это и так понятно… Надеюсь это того стоило!..

Смерть – она придет…, нет просто наступит, когданибудь придет ее черед…, да какой черед – просто выдох здесь, а вдох уже там… Еще пять дней назад, глядя дочке в глаза, стоял и ждал пулю, то есть смерть… Не переживаний, Лелик, по этому поводу, нет страха – даже мыслей никаких! Может это сейчас, или потому, может, что терять нечего… Здрасьте, как это нечего, а Весна, а дом, а друзья, а только начинающаяся жизнь?… Ннн-да, действительно странно, казалось бы живи и живи – все самое страшное позади, даже Танечку нашел! Ан нет!!! Не заслужил, может все это только телу нужно, а душе иное, вот это вот – терзающее, наводящее на мысли, пытающееся напугать, затолкать в чужую шкуру…, с ударением на последний слог, хотя почему в чужую – в ту, которую заслужил!!!

А смерть, что ж, еще позавчера считал ее неплохим выходом, а сегодня?… А сегодня подумал, что должно быть странным ощущение понимания, когда она постепенно овладевает тобой, шаг за шагом… не долгое время, а скажем в течении дня, может чуть больше, когда сам факт ее пришествия уже становится очевиден, и там всякая разная надежда в этом мире уже не при чем, теперь эта надежда уже о том мире, куда вот – вот тебя сопроводят. Ведь многих охватывает непреодолимый ужас: как это, ведь вот он я, и вдруг меня нет! Ни его, ни другого. Просто был в этом мире, и вдруг мир остался, а тебя в нем нет! Все, что тебе принадлежало, теперь обходится без тебя, все и всё… обходится без тебя, а скоро твое присутствие и вовсе забудется. А то, чем ты был поглотится сначала землей, потом червями, а после…, а после ты тоже сможешь принести пользу людям в виде удобрения для их цветочков…, но это кажется будет не скоро. Хотя в школе тоже говорили, что вам молодым еще рано думать о том, о чем мы старики, иногда бредим… На деле то бредили мы, а они о неизбежном и фактическом, о том, что не требует доказательств и коснется каждого…, по крайней мере здесь.

Страх! Страх рождается там, где есть поначалу непонимание, рождающее опасение, примеряемые к себе, боясь и пытаясь избежать… Чего бояться, если смерть неизбежна, если мы уже рождаясь, начинаем умирать, и в процессе жизни, так сказать, по чьей-то милости, чтобы привыкнуть, во время болезни или серьезной травмы на время к ней приближаемся… Правда старательное отмежевание от нее, и забывчивость до неприличия о ее приходе в каком-то будущем, позволяет запамятовать о ней, а то и вообще дойти до утопичного: «Когда она придет – меня уже не будет!».

Кто не боится? – Кто не верит в жизнь вечную или понимает, что она пройдет в муках и терзаниях. А если нет?… Ну вот я же равнодушен…, даже если придется помучится перед тем, как исчезнут совсем…, ну муки, пытки и все такое – это временное и когда-нибудь закончится, в конце – концов, все заканчивается, что имеет начало!.. Знаю, что я боюсь!.. Вот оно – не окончить свою жизнь смертью, а не иметь возможности при жизни использовать свой потенциал, будучи при этом совершенно работоспособным, крепким и здоровым, не иметь возможности принимать решения за себя, но все именно так и происходит, в месте, которое обозначаемом табличкой «пожизненное заключение»…

Екер-макер – я стал человеком, который этого опасается! А ведь таких не так много! Даже сегодняшнее состояние кажется по сравнению с тем лучше в разы…, лучше…, вот она – смерть, которая пугает; смерть при жизни, и кажется избежать ее невозможно…, но ведь такая жизнь…, нет это не жизнь, но искупление! Какое там искупление, когда на втором десятке срока, а может и раньше, то, что было прежде человеком, уже перестает понимать что происходит…, зачем происходит, а главное почему! Наверняка весь мир, после таких пыток становится виноватым, и уж те, кого он знал, точно хуже и так далее…

Смерть – это конец жизни…, не лучше ли он, чем такая жизнь похожая на смерть, смерть при жизни… Ужас, лучше ее рука сжимающая кадык и раскрытая пасть высасывающая последние соки!.. Да нет, она не так страшна, хотя бы потому что и сама небесконечна…, а потом я видел ее со стороны, правда не глазами тех, кого убивал…, но их взгляд… – он не всегда выражал страх, и некоторые находили силы улыбаться… улыбаться… Многих, многих я сопроводил и передал в руки «костлявой». Но почему так, тот кто видел ее, а я же ее видел и не счел ужасной, скорее почти не осязаемой и невидимой…, вон наркоша, буквально в шаге от нее, а не пугается и не стучит зубами от ужаса, может быть это потому, что физическая боль сейчас затмевает все, чтобы не запомнить эту личину и от страха не бросить непреодолимую страсть… Кто знает, кто знает…, кто-то ничего не знает, а я… – тем более.

Если думать о перспективах, то…, то перспектив, о которых стоит задумываться, просто нет… В одном я уверен – в смерти…, и что бы не случилось, обязательно наступит время, когда она придет! Добро пожаловать, мадам…, добро пожаловать! Хм…, а почему мадам, как она вообще могла стать «мадам», может быть – мадемуазель? Нет, пожалуй мадам – слишком занята работой, и очень давно, хм…, кажется даже несколько смешным…, а именно с тех пор, как появилась жизнь. Но ведь сначала жизнь должна была стать понятием вечным, да в принципе вечное и есть, в конце – концов, мысль и знания безвременны, а душа…, а кто сказал, что в душу я не верю и в ее вечное существование… – тоже верю… Бог – это пока категория не изученная… хм…, да кажется и не постижимая в принципе…» – в двери повернулся ключ и застучали цепочки, Алексей открыл глаза:

– Ну вот, вечность, вечностью, а быстротечная телесная посредственность еды требует! Эй, закумаренные, трескать будем?…

Переезд

«Что делать, когда в выборе из возможного предстоящего, одно не примется настоящим, другое не оценит будущее, а третье не полезно для нас самих?»

(Из тюремного дневника автора)

Камера тюрьмы, куда перевезли по прошествии 36 дней после ареста Алексея, показалась ему приличным местом, вопреки ожиданиям. Небольшое помещение, примерно два с половиной на четыре метра на четверых человек, позволяло вести достаточно сносный образ жизни и даже иногда спортивный. Ущемленные условия подвигают к рациональным причудам и невероятной целесообразности.

Питание, благодаря местному магазину и сорока килограммам ежемесячных передач на человека, было достаточным. Этим количеством оказалось возможно поддерживать себя и еще пару человек в неплохом состоянии, если, конечно, не попадался какой-нибудь кишкоблуд, уничтожающий продукты, только ради их уничтожения, именно в своей утробе.

Среди сокамерников выделялся особенно говорливый, ранее сиделый, а потому и чувствовавший увереннее остальных «первоходов», на деле «штемп», этакий бывалый возомнивший о себя в виде без пяти минут «вором в законе», что проверить через стены этого централа было нельзя и оставалось лишь подлавливать его на всевозможных несоответствиях и противоречиях, чтобы понять кто же он на самом деле.

«Солдат» стал его главной мишенью, очевидно направляемый местными операми для выяснения всего, что можно выяснить. В очередном разговоре, когда как обычно Вадима Резникова никто не слушал, а потому говорил он сам и сам же себе отвечал, прозвучало следующее:

– Слышь, Лех, ну тебе ж наболтают – мама не горюй! Это ж «пыжом» голимым пахнет… Леха, я тебе…, братулец, кричу без балды – это… не…, ну это ж надо так угреться – чалиться до конца жизни… В натуре тебе фартануло!..

– Ты что, завидуешь?…

– Да я… – пятериком отделаюсь и «откинусь».[62] И то, это если до «звонка»…,[63] а по другому нам и неприемлемо,[64] но ты Леха не гони, десятку отвесишь, а там уже на легках… А ваааще… – И уже приблизившись, по заговорщически:

– Я тут гонял на «Серпы» экспертизу проходить,[65] они думают, что у меня в натуре фляга свистит…, как это…, короче стационарно. Месяц лежишь…, ну короче, прочухал я там всю поляну – на рывок[66] уйти, как два пальца… Короче, даже если просто повезут – мусора тама ватные, чуть не один идешь…, одни тормоза там[67]…, ну увидишь, вааабщщще никогда не запирается. А забор в одном месте, хоть и высокий…, да пристроечка к нему все решает… Пока мусора жалами своими чили-вили…, ты жах… и в натуре красава… – вот она золотааая свобода. А че, подготовка позволяет, по тебе видно – всегда на спорте… – ты вааащее молодчага, уважуха тебе, братулец, и почетуха, в натуре…, и вааааще в рот… тех кто тебя посадил, в натуре попутали…!

Не поверишь, не надо мне это, я уже решил – будь, что будет…, а положение свое печальное без тебя прекрасно понимаю, так что расход по мастям, брату-лец… – Ясно понимая цель этого разговора – разжечь внутреннее, и так не спокойное, состояние Алексея, пытаясь тем самым подтолкнуть его к попытке побега, лучше было ему не дать развиться, что и было сделано.

Таких, как этот Вадим, положено «ломать»,[68] но это в лагерях, и то – все это уже почти везде в прошлом.

Настоящее «Солдата» было действительно не просто не завидно, но ужасно, и не только своей безызвестностью, а в принципе окончанием всего человеческого, но что заслужил, то заслужил.

Несмотря на отвержение плана, и не желание уходить от ответственности, что-то запало в душу «чистильщика», ведь любое произнесенное слово, так или иначе материализуется, правда, что касается территории его разума, то здесь что-то могло произойти только через импровизацию…

…Вечер этого дня принес свой сюрприз, а именно в виде продолжительного сюжета по одной из центральных программ, в передаче, освещающей работу правоохранительных органов, которую почему-то очень любят смотреть арестанты.

Сенсационным событием ведущий назвал задержание «ликвидатора» одной из группировок, который скрывался от правосудия, живя под чужими именами и наводил своими преступлениями ужас на весь криминальный мир. Пока его фамилию не разглашают, но задержали его по паспорту на имя Кузьмина Алексея Михайловича. Леша «Солдат», так его называли соратники. На своем счету имеет устранение таких известных личностей как Березов, Тарцев, полковник Петр Лицепухов, Умаров и еще массу фигурантов, которых следствие пока считает озвучивать преждевременным.

Далее следовали реверансы в сторону МУРа и непосредственно Силуянова, давшего отдельное интервью, правда на удивление отзывавшегося о своем «крестнике» даже с уважением, ни разу не назвав его убийцей или каким-нибудь не хорошим эпитетом, напротив принципиальным человеком, по своему сопротивляющимся обстоятельствам…

Все это сопровождалось неоднократным появлением нескольких фотографий Алексея и людей, сталкивающихся с ним в той или иной степени. Эту же передачу или ее версию на других каналах посмотрели и Элеонора Алексеевна с отцом Андреем, и Весна, по началу переживавшая за своего гражданского мужа, Михаил – молодой человек, которого «Солдат» в свое время не стал убивать, а посадил на поезд, следующий в Карелию, и отец Иоанн, крестивший Татьяну, и Павел с мамой – мальчик, которого «чистильщик» учил в больнице стрелять, а правильнее сказать научил уверенности в себя, и тот самый, раненный «Солдатом», вместо желаемого многими убийства – «Шерхан», ставший непросто крупным бизнесменом, депутатом государственной думы, очень близким к правящим кругам человеком, но и личным тренером президента, несмотря на разницу в видах борьбы грекоримской и дзю-до, и даже, как поговаривали в кулуарах – одним из немногих его друзей. Смотрели и прослезился протоиерей Александр, венчавший почти полтора десятка лет назад в Рязани нашего героя с Ией – главной женщиной его жизни, и конечно, все родственники, друзья, соратники по «профсоюзу», находящиеся в заключении и… недруги.

Все эти люди сыграют еще свою роль, некоторые в ближайшее время, другие позже, но почти все в амплуа, о котором и не подозревали, и первыми, кто появится на сцене станут Элеонора Алексеевна, священник и… Татьяна…

Долгожданное свидание

«Господь милостив к нашим молитвам, но дарует не в нами желаемое время, а в свое, как оказывается – наиболее подходящее».

(из тюремное дневников автора)

Казалось, что следственным действиям не будет ни конца, ни края, но вот в очередную пятницу, которая если и должна была отличаться от других для Алексея, то только предполагаемой поездкой на очередной выезд к Краснопресненским баням, что почему-то с утра отложилось и как оказалось для события чрезмерной важности, много определившего в жизни сразу нескольких людей.

Около полудня к металлической двери камеры подозвали, находящегося под стражей «на Ш», то есть Шерстобитова, он подошел и услышал:

– Без документов, собирайтесь на выход… Десять минут хватит?…

– Хватит…, старшой…, а точно «без документов»?…

– Точно… – «Без документов»… – Это значит свидание! Он задумался, так как Весна это быть не могла и отец с сестренкой тоже. Что ж время покажет…

Топая по коридору во всем самом красивом, что у него на этот день было в гардеробе: ярко – желтая толстовка с капюшоном, джинсы – клеш с аппликацией, на правом бедре, Ель-Койота из мультика, кроссовки и нежно – голубого цвета майка – не Бог весть что, но в сочетании с длинными, аккуратно уложенным волосами, смотрелось неплохо.

Проходя по коридорам в сопровождении выводящего, «Солдат» пришел к мнению, что кто бы на свидании не появился, разницы большой нет, ведь всю жизнь все равно проводить в стенах подобных заведений и никогда уже ни видеть тех, кто пока еще его помнит (ошибочное мнение, и как все ошибочное, обязательно исправится пытливым умом и оптимистичным складом характера).

Маленькая кабинка – метр на полтора, имеющая в виде мебели прикрученный к полу табурет, небольшую полочку – столик на уровне живота, над которым зияла через застекленное отверстие в соседний боксик «черная дыра», куда попадали родственники или другие, пришедшие на свидание со свободы люди. Был еще и телефон, посредством которого и общались.

Свет в соседнем боксе включился и послышался, еле звучащий, через тройное стекло голос пожилого мужчины. Раньше Алексей его не слышал и спокойно ждал, предполагая увидеть кого-то из служащих тюрьмы. Через несколько секунд появился… священник и увидев через стекло стоящего Алексея слегка поклонился и начал что-то волнительно говорить. Собеседник показал на телефон, батюшка осёкся, улыбнулся и уже в трубку полушутя произнес:

– Ну конечно, куда же без цивилизации то, теперь же и в туалет с этой штукой ходят… Ээээ…, здравствуйте!.. – Он помнил этого священника, хотя видел его лишь мельком, когда приехал к дочери. Сердце забилось – однозначно, дело по которому приехал настоятель одной из церквей Кимр, касалось Татьяны, неужели что-то с ней произошло, иначе зачем бы он нужен…:

– Добрый день, что Татьяна?…

– Как… что? А от куда вы меня знаете, мы ведь не знакомы? И даже, кажется не виделись?…

– Правда ваша, профессиональная привычка – если кого увижу, то обязательно вспомню, где и при каких обстоятельствах, если конечно обращу внимание. А вы были рядом с дочерью… в тот день…, тем более… – ну сами помните…

– Ааа, да, да… Профессиональная…, конечно, я ведь, знаете ли, в этом ничего не понимаю…, да и вообще в последнее время столько происходит…, так вот…

– Отче, извините, что перебиваю, что дочь?

– А что? Что-тооо…, ааа, прости Господи души наши грешные! Да что с ней – ждет в коридоре вместе с Ляксевной… эээ, с Элионорой Алексеевной… Даа вот…, дак что ж яяя… а, так вот…, сын мой, чадо ваше уверено, что вы ее отец…, иии слава Богу, что нашлись вы, но видите ли…, дело в том…, поймите только правильно… нннн…

– Говорите так, как есть, не переживайте я все правильно пойму…

– Да? Ну что ж, в таком случае, Элеонора Алексеевна, онааа… уже довольно давно воспитывает внучку, иии… она пришла к выводу, что не имеет права вас лишать общения с дочерью, но все это может отозваться на судьбе самой Татьяны, и поэтому очень вас просит не называться отцом, пусть дитя этого не знает… Будьте кем угодно, но не отцом…, ну сама Ляксевна не смогла бы объясниться с вами и попросила меня, думаю ей можно простить эту слабость. Знаете, Алексей, я не знаю, как к этому относиться…, лично я считаю, что так делать нельзя и чадо должно знать своего родителя! По другому – и не по православному, и не по-людски, иии… вообще не нам решать, а тем более, не нам вас этого с Татьяной лишать, но вот ведь какое дело… Элеонора Алексеевна настаивала, ссылаясь на то, что можно вообще черед суд…, так вот иии…, прошу воспринимать это, как заботу о внучке… ведь вам, как отцу, это тоже должно быть не безразлично… иии…

– Моего слова достаточно?…

– Слова? Вашего?… Ооо, думаю, что более чем – эээтооо поступок… да, храни вас Господь!.. Иии… благословляю вас… – С этими последними словами послышалось шуршание, будто бы произнесенного ждали буквально за углом.

Дверь за священником отворилась, он исчез в проеме, а вместо него, как маленький зверек, юркнула девочка, налетев на табурет, прикрученный к полу. Она «ойкнула», но быстро собравшись, осенила себя крестным знамением и уселась на сидушку коленями, поставила локти на столик, а на ладони облокотила подбородок, совсем, как мать в свое время.

Девочка была, не то, что бы очень похожа на Милену, скорее как-то все вместе: какие-то черты лица, мимика, от куда-то жесты, движения тела, интонации – все это вкупе зажгло ком в горле, что заставило сглотнуть Алексея слюну, он закрыл глаза в боязни открыть их со слезами и вдруг ясно услышал:

– Привет!.. – Смышленый ребенок уже держал у уха трубку телефона и сам, пожирая огромным и чистыми глазами мужчину, голосом, раздирающим душу, не останавливаясь, говорил:

– Бабушка говорит, что ты не мой папа, но ты знал моего папу, и хотел то ли что-то рассказать, толи что-то передать… Бабушка никогда не обманывает, потому что не умеет, но сейчас говорит неправду. Когда я тебя увидела, то сразу поняла – ты и есть мой папа, и зовут тебя «папа Лёша»! Я знала что ты живой, потому что бабушка сказала, что «пропавший без вести» – это значит не обязательно мертвый, а раз так, значит обязательно найдешься… Ааа я тебя таким и представляла, только почему-то на коне! А у тебя есть конь? Если ты скажешь, что ты не мой отец, я не обижусь и даже не заплачу, я очень долго ждала и очень, очень хотела, что бы ты нашелся. Если ты скажешь, что ты не папа, я тебя прощу, потому что если ты так скажешь, то значит у тебя нет другого выхода…, ну может тебя кто-то попросил так сказать, я правда не обижусь, и не начну обманывать, я просто буду знать… Только не говори, что мы больше не увидимся…, а почему ты плачешь?!..

– Потому что ты не даешь мне ничего сказать… иии я действительно не знаю что, тебе сказать… Привет!.. – Они оба рассмеялись и протянув ладони, прислонили их к стеклу таким образом, что если бы его не было, то руки бы сомкнулись. Отец не стал стирать катящиеся крупные и обжигающие слезы – так их меньше заметно… Тяжелые капли скатываясь, срывались вниз, и с кажущимся грохотом, разбивались об узкий столик…

Наверняка эта поверхность видела на себе множество высыхающих соленых прозрачных полусфер, так же, как и эта комнатка вобрала в себя огромное количество переживаний и эмоций, но никогда эти бетонные стены не были свидетелями возрождающейся, или точнее сказать – перерождающейся любви, между отцом и дочерью, страстно ждавших этого дня, возможно единственно, что-то на сегодняшний день для них значащего…, ждавших и дождавшихся!

Конечно стены не рыдали и не вздрагивали… – они стонали, обращаясь с молитвой к Господу, поскольку и камень возопиет, видя такие страдания, не заслуживающего этого ребенка и караемого родителя по делам его… Сотрудник, отвечающий за вывод арестантов на свидания, обязан был прослушивать переговоры и записывать их. При появлении девочки, он насторожился и не зря – первые же услышанные им слова выбили горькие слезы жалости прежде всего к самому себе. У него не было детей, не было семьи и даже, никогда не было жены. Его существование оканчивалось, как и начиналось здесь – в этих стенах и подобные сцены раскрывали глаза на его ничтожность и пустоту проживаемой жизни… Он не верил сам себе – вытирая слезы, ловил себя на мысли, что завидует этому заключенному, даже несмотря на все им пройденное и еще предстоящее!

Все хорошее из выпавшего этому страшному преступнику миновало его, это наводило на жуткие мысли, что таким образом Господь наказывает, а значит он сам может быть преступник, раз и ему больше нечего ожидать в своей жизнь! Да и жизнь ли это?! Желал ли он кому-нибудь доброго и хорошего? Что он сделал, чтобы помочь, и к кому был милостив? Никогда и ни к кому!

Слезы, дорожками пробивались сквозь мундир к сердцу, но так и не смогли его растопить. Махнув головой, офицер выключил динамик…, а заодно и записывающее устройство. Со злобой закурил и выругавший констатировал вину самих арестантов, добавив слух: «В конце концов и мне не сладко!»

Алексей с дочерью не мог слышать произнесенного, да вообще мир для них перестал существовать, время остановилось, исстрадавшиеся души слились воедино… Мы не узнаем в виде кого виделся отец дочери, но точно, что перед глазами «Солдата» явился Ангел…, Ангел, осветивший душу и поднявший его взгляд к Спасителю. Любуясь своим чадом, он продолжил:

– А я вот умею обманывать, но тебя не смогу, ты все чувствуешь, поэтому я скажу правду, которая удовлетворит всех…

– Как это? А вот бабушка говорит, что правда мало кому нравится…

– Бабушка правильно говорит, но всякое бывает. Мы с тобой родственники и очень близкие…, иии я очень тебя люблю…, и действительно…, как отец и даже… – когда я тебя искал, подумывал – не удочерить ли тебя…, нууу пока папа не найдется… Яяя…, яяя… – Алексей чувствовал, что не может обмануть этого ребенка… – своего ребенка, которого искал семь лет, искал и нашел, но смог поговорить лишь вот так вот, только через стекло, даже не имея возможность обнять дочь…, ничего не имея и ничего не в силах предпринять!

Он силился что-то придумать, но не мог, а главное не хотел, и точно понимал, что и дочь не захочет и не сможет ему поверить, так и считая его отцом, в какой бы ситуации он не находился и где бы не был. Причина тому была простая – девочка не думала, не взвешивала, а просто любила, любила заочно, а родственную кровь и детскую интуицию, как известно, не обманешь:

– Яяя…, видишь ли как складывается жизнь – ехал к тебе и думал, пусть я не отец, но может быть…, если я предложу, тооо… она согласиться…, Господи, ну что я говорю! Сделать предложение любимой и то проще!!! В общем…

– Ты, наверное хочешь сказать, что ты брат – близнец моего отца и поэтому генетическая экспертиза может показать, что ты мой отец?!!!.. И вообще, вы оба любили мою маму…

– Что? Как это…, а от куда ты это можешь знать?… – «Солдат» был явно растерян, хотя бы потому, что ребенку такого возраста, да еще проживающему в глубинке, такие вещи знать, а тем более понять, крайне сложно, а потом он и сам до этого не додумался:

– Ааа… тебе, наверное бабушка сказала?…

– Не-а, она даже не знает что это такое, а я слышала по телевизору… – какая-то там история…, ну не важно…

– Танечка, Танюшенька…, а у вас все есть?! Ну всего хватает?! Вы не голодаете?!.. – В дверь постучали и предупредили о окончании свидания через пять минут.

«Солдат» заторопился, он хотел узнать хоть что-то, и хоть что-нибудь понять. Сейчас его состояние было сравнимо с состоянием мужчины, сделавшего предложение обожаемой женщине и ждущего ответа, страстно желающего услышать о взаимном чувстве:

– Ааа…, у тебя все хорошо, ты ничем не болеешь, вы ни в чем не нуждаетесь… Слушай, а как же вас найти-то?! Куда же мне письмо-то?!..

– А как мне тебя называть?! Давай поиграем в игру, ты притворишься, будто ты мой папа, хоть и не папа, а я твоя дочушка, хотя и не дочка. Ты будешь называть меня по имени, а я тебя… нннн…

– Тоже по имени… – Дверь открылась, появилась Элеонора Алексеевна, Алексей вскочил, чуть не оторвав провод от трубки телефона. Пожилая женщина, плакала навзрыд, стоя за дверью и слыша все сказанное внучкой. Посмотрев на, в прошлом, возможного мужа ее племянницы, понимающе покачала головой, взяла трубку у внучки и сказала:

– Алешенька, мы будем тебя навещать, ты для меня теперь, как сын, мы будем молиться за тебя: я, Таня и батюшка… – Вдруг телефон отключили, обе двери в оба бокса открылись и при прощании друг с другом, Алексей увидел как обе – девочка и женщина крестят его, а по их губам он прочитал: «Господи, спаси и сохрани!»…

Прелюдия

«У Господа все промыслительно»

(Просто факт)

На следующий день, и вряд ли не по совпадению разговора с Резниковым, Алексея повезли на психологическую экспертизу, правда сказали об этом уже на подъезде к самому институту. Разумеется все прошло гладко – ибо «Солдат» был уже в том возрасте, когда человек догадывается о многом загодя, и не верит в совпадения, воспринимая все как причинно – следственную связь.

Доктора, заинтересовавшись персоной привезенного, предполагали несколько помучить его, что не вышло, так как им было заявлено сразу, что он не собирается увиливать от ответственности и будет благодарен этой предоставленной возможности.

Вадим, по возвращению Алексея, и отсутствию какой-либо реакции на его вопросы о попытке побега даже обиделся, после обозлившись, что было потушено одной фразой:

– Да не напрягайся ты так, передал я кому надо о твоем старании, не переживай все срастется… – Если бы это была «предъява», то Резников имел бы возможность «раскачать» вопрос, но сказано было непонятно что и непонятно о чем, на что явно никто не обратил внимания, а потому все и потухло, не успев разгореться.

Улегшись на кровать второго яруса, под самую лампу дневного света, «Солдат» взял книгу, открыл на отмеченной странице, но читать не стал. Такое бывает – совершенно нет охоты, но это необходимо преодолевать, пусть даже прочитанное совсем не откладывается в памяти и не понимается при прочтении. Важен сам процесс и преодоление, этих препятствий, толкающих в экран телевизора или в сон, все ближе приближая к существованию в горизонтальном положении, в ничего неделании и ничего нежелании.

Сейчас же в голове проносилась вчерашняя встреча с дочерью. Поначалу он ничего вспомнить не мог, но еще пара минут и подробности начали проявляться. Всплывали мелочи, их хотелось превратить во что-то овеществленное, скажем фотографию и всегда иметь ее перед собой.

Было понятно, что посещении тюрьмы повлек телевизионный сюжет, увиденный Элеонорой Алексеевной и дочкой, но то, что в этом и священник сыграл не последнюю роль, Алексей не знал, правда вряд ли это чтонибудь изменило, ведь он и так был ему благодарен за участие, пусть и в роли неприятного вестника…, хотя почему неприятного? Скорее справедливого, правильно отче заметил: «На все воля Божия!» – значит так надо.

Случилось так, что имея за свою жизнь двоих детей: сына потеряв в возрасте полутора лет, а дочь не видя совсем – этот отец, страстно желавший быть и со своим мальчиком, и с девочкой, по стечению обстоятельств, был этого лишен, а потому тянулся к Татьяне с удвоенными силой и желанием. Но вот как раз от этого то ничего и не зависело!

Все, что можно было придумать о перспективах, не укладывалось ни в какие реальные рамки и не могло звучать, даже с натяжкой, целесообразно. А потому вариант с братом отца был самым подходящим, хотя было понятно, что девочка придумав подобное, оставалась убежденной в появлении именно своего родителя. Такая игра ей нравилась и никто из взрослых этому не противился. Следователь же понимая всю сложность ситуации, шел навстречу разрешая свидания.

Прошел месяц пока не состоялся долгожданный для всех выезд к «Краснопресненским баням», в принципе уже ничего не решавший, а бывший просто заурядной констатацией выявленного факта громкого преступления.

С самого утра Алексей ловил себя, на охватившем его, каком-то предчувствии, заставляющем воспринимать все без исключения более внимательно и обращать внимания на мелочи, от чего он уже начал отвыкать за время нахождения в замкнутом помещении. Это понравилось и даже увлекло.

Он начал про себя пытаться охарактеризовывать сотрудников, бывших в конвое на пути следования к месту, выявляя их способности и качества. Ничего не ускользало – любые физические дефекты, как-то: плохое зрение, замедленная реакция или недавно сломанная рука, сейчас еще не полностью восстановившаяся в подвижности, а значит и силе, или излишняя бравада на ссылку о своем великолепном умении стрелять, сказанная нервозно и с тяжело подбирающимися словами, что говорило о похмельном синдроме и явном отсутствии этого самого умения.

Почти равнодушные к происходящему ОМСНовцы (бойцы Отряда Милиции Специального Назначения, не путать с ОМОН) не обнаруживали вообще никакого беспокойства, относясь к Алексею, даже с некоторым уважением, опираясь на прежние поездки, и видя его напряженную работу по укладыванию материала на пленку именно нужным ему образом, перестали наблюдать пристально, уповая, кроме всего прочего, и на действительно свои натренированные навыки.

Первое, что привлекло и включило какой-то механизм счета обратного времени, заставив работать мозг в направлении изыскания, именно сейчас и здесь, побега, не подготовленного, но спонтанного, была доска «двадцатка», лежавшая у входа на чердак, в очень удобном месте, как раз подходящем, что бы подпереть ею дверь со стороны подъезда.

С «Солдата», по имеющимся нормам проведения следственного эксперимента, сняли наручники и пустили вперед по чердаку. Два часа пролетели, как несколько минут. Сотрудники настолько увлеклись, в том числе, неумолкаемыми рассказами и объяснениями подробностей и мелочей в своей работе арестованного, что продолжали в том же духе и в конце процесса.

Подследственный наводящими вопросами выяснил, что выходы с чердака через другие подъезды закрыты на висячие замки – с открыванием этого то пришлось повозиться, а на страже у подъезда внизу остался тот самый сержант с плохим зрением, с бодуна и с неуверенностью в себе. Было морозно, и скорее всего он торчал снаружи – это могло быстро привезти его в чувство, правда любое место его нахождение по расчетам Алексея устраивало, лишь бы он был у входа.

Если именно этот сержант будет на улице и ему придется забегать в теплое помещение, то и без того плохое зрение усугубится запотевшими стеклами очков, то же самое и наоборот, только уже от выдыхаемого ртом пара. Этот нерасторопный человек, а он довольно полный по комплекции и не знаком со спортом, не успеет не только занять позицию, но и вообще понять что происходит. Если Шерстобитову удастся заморочить голову всем находящимся на чердаке, затем оказавшись за дверью, припереть её доской, и дать деру, то «дело может выгореть»!

В этой ситуации единственным препятствием останется только этот конвойный, поскольку ОМСНовцы находились около самих бань, метрах в ста пятидесяти, и в машине наверняка дрыхли. Трое из них, были здесь же на чердаке, но их отрежет припертая доской дверь.

Давая показания о порядке совершения преступления, он подвел всю группу к выходу с чердака. Не совсем удачно, немного с боку, стоял капитан – спецназовец, который мог помешать своим очень близким расположением к двери. Чтобы попытаться переориентировать остальных, в том числе и его, «Солдат» произнес:

– Далее, полагая что раз этот путь отхода известен «Осе» и остальным, а следовательно они могут дать команду ожидать меня для моего устранения по выходу из этого подъезда, я заранее предпочел планировать отход через дальний подъезд… – И повернувшись спиной к заветной двери Алексей сделал предлагаемое движение рукой капитану, подвигнувшее того на несколько шагов в сторону, через большие балки весящие над полом, уступая место для прохода дающего показания. Мало того и остальная группа повинуясь правилам, начала расступаться, кто-то правда сообразил, что от того выхода нет ключей, но процесс уже был начат и изменить его никто не попытался.

Быстро развернувшись и надавив всей массой тела на дверь, «Сотый» прыгнул в образовавшийся проем, приземлившись сразу ногами на ступеньку, а руками оперевшись о заветную доску. Еще движение и она уже надежно припирала дверь с обратной стороны.

Прыгая через лестничный проем, он поймал себя на мысли, что слышит пока только тишину, пожалуй первая внятная команда полетела, когда он был уже на третьем этаже преодолев два с половиной, наверняка ее не поняли и переспросили. Милиционера в очках он застал пытающимся снять автомат с предохранителя, правда тот зацепился за перила, а свалившаяся шапка сбила и очки, болтающиеся на одной душке на ухе – вид у него был смешной и растерянный, а потому «Солдат» пролетая мимо лишь чуть толкнул его и успел отстегнуть магазин от автомата, который захватил с собой, что бы сразу выбросить – оружие было больше не нужно – смертям конец! А для того, что нужно было доделать вооружения не требовалось.

Вылетев пригнувшимся на улицу, оценив обстановку, «чистильщик» рванул от бани в сторону «Доллса» и, пробежав через арку, оказался перед застывшим на светофоре потоком машин. Направившись к первым, он влетел в джип, уже начинающий движение вперед. Дверь оказалась не плотно прикрытой, по всей видимости, по безалаберности, а потому центральный замок, закрывающий все дверцы при заводе двигателя именно на этой и не сработал.

За рулем сидела брюнетка, с ходу удивившая ворвавшегося фразой, произнесенной голосом возмущения, с видом человека, которому подобные внедрения уже надоели:

– Опять?! Да откуда вы беретесь, черти?!.. – Подобное было неожиданным, и даже вызвало улыбку у Алексея, но на объяснения не было времени:

– Милая барышня, я не знаю о чем вы, но то место, от куда я только что «взялся», как вы изволили сказать, называется тюрьмой и если вы не прибавите скорости, вполне возможно нас настигнут несколько десятков пуль. Видите ли, я особо опасен… – Произнося эти слова, он нагнулся к педали газа и нажал на ногу, её прикрывавшую. Мотор взревел и выдал максимальную мощность, девушка открыла рот и пока соображала, что сказать, пролетела два светофора на красный свет, чем на все сто процентов увеличила шансы Алексея на успех.

Придя в себя, она улыбнулась, всмотрелась в лицо мужчины и спросила:

– Так ты не тот, кто выкидывает из машин?…

– Я скорее тот, кто убивает тех, кто выкидывает из машин…, так что обращайтесь, как говориться – чем смогу, тем помогу…

– Ниче се!!! Че вот так и свалил?! Надо подруге позвонить, приколоть… Ты супермен, что ли?…

– Скоро узнаем… Не включишь приемничек? За одно, если повезет и узнаешь кто я…

– Угу… А правда, ты кто?…

– Алексей «Солдат», хотя думаю тебе все равно…

– А че не «генерал» – было б прикольнее… Ну ладно, делать то что будем?… Ты ведь какой-то необычный и не скажешь, что убийца и вообще с тобой спокойнее, а то меня либо из машины выбрасывают, либо в заложники берут ради выкупа… Если честно – надоело, а вот чтонибудь типа этого… – здорово! А ты че правда убийца?

– Знаешь что…, мне нужно МКАД пересечь, я тебя напрягать не буду, все таки девушка, тут таксисты не все поедут…

– Щас ка, такой шанс оттянуться выпал, куда рулить то, киллерюга?! Где-то я тебя видела…

– Я предпочитаю «ликвидатор» или «чистильщик»… Дааа, видать тебя скука до самой печени прогрызла…, романтики, значит хочется?… Ну что ж, сейчас подумаю… – Они ехали уже минут тридцать и вдруг приемник с тихой музыки прервался звучным объявлением о побеге особо опасного преступника, подозревающегося в трех десятках заказных убийств… Назвали этого типа Лешей «Солдатом» и еще что-то добавили об осторожности поведения при нем, срочном звонке… и так далее…

Девушка услышав, притормозила и выскочила… Алексей подумал: «Хм. Да вроде бы не похоже на нее.» – но она не пропадая из поля зрения, быстро что-то купила и вернулась обратно. Протягивая ему бутылочку коньячка и какую-то шоколадку, весело добавляя:

– Извини «Солдатик», колбаски не было… Слушай, ты и правда монстр какой-то что ли? Что-то я о тебе слышала…, а че бежал то, сидеть не хочешь?…

– Длинная история…

– А ты коротенько, я ведь журналист…, додумаю… Я Ксюша, кстати… Золотина… канал «Россия»…

– Повезло мне…, да все просто – на дочку нужно дом переоформить и счета, правда там денег – кот наплакал, но все же… Кстати, я тебя кажется по ящику видел… Не ты у Силуянова интервью брала лет пять назад?…

– Ой, длинный такой? Угу… Слушай, вы вот…, как его…, «чистильщики», все такие… или ты только из всех единственный на головку не здоров…

– Ну во первых я и не говорил, что здоров, а во вторых…, а во-вторых есть еще и десяток причин, по которым я так вынужден поступить…

– Раз так, слушай Алексей, ты мне должен…, ну в смысле обязан… – я ж тебя спасла, так что давай рассказывай, а дальше вкусный стол, жаркую парилку и жесткий секс я тебе обещаю…

– Хм…, ну раз так…, а у меня возможность выбора в очередности есть? Я бы предпочел начать с последнего, правда…

– Без базара… – люблю военных!..

… Пока все закончилось поцелуем… Обоим хотелось много большего, но все, что можно себе представить не было первоочередным. «Игрушки» для «Солдата» закончились давно, хотя иногда он и принимал участие в них в кругу родственников и близких в виде праздничных застольев и отдыха на природе, но себе всегда отдавал отчет, что для него допустимо, а что жизненно важно!

На этот момент нахождение в машине девушки было опасно, и вообще, скорее всего то, что он сел именно в ее джип, уже известно, как и хозяин, и его возможное местонахождение. Конечно, ему хотелось отблагодарить отзывчивую, обворожительную барышню, и раз она не против, провести с ней некоторое время. Да и вообще, немного передохнуть и перевести дыхание, после почти года нахождения в тюрьме и нависшего приговора пожизненного заключения.

Но не ради этого «чистильщик» сегодня предпринял рискованный демарш, а не будь свидания с дочерью несколько месяцев назад – не появилось бы даже и мысли о его необходимости.

Татьяна и ее судьба – вот что стало основной причиной, приведшей Алексея к принятию этого решения. Поэтому посчитав, что безопасное времяпрепровождение в приятной компании закончилось, он попросил припарковаться у магазина продажи «секонд-хенда», взял руку девушки, нежно и продолжительно поцеловал самые кончики ее пальцев и с заметными нотками сожаления, констатировал:

– Тыыы меня прости пожалуйста, это уже будет вдвойне наглость, но если мы продолжим наше знакомство, то… В общем сейчас ищут уже не меня, а твою машину и тебя, если мы расстанемся тут, то все останется без последствий. Я обещаю…, ну если хочешь, даю слово…, конечно, если тебе это будет нужно и интересно, и если ты действительно журналист… – придет время и у тебя будет эксклюзивный материал, ну а если появится возможность, то и все, что мне сегодня было предложено…, только вот жесткий секс я не люблю…

– Да я пошутила… – это я так… Мне тоже так не нравится… Тебе правда надо идти?…

– Нам обоим нужно, чтобы я исчез… Тебя найдут. А потому тебе необходимо объявиться самой. Только желательно не в местном отделении милиции, ааа…, знаешь что…, вот тебе номер телефона – это мобильный опера, который на меня сейчас охотится, зовут его… – твой старый знакомый Мартын Силыч… Не смотри пожалуйста так на меня – по случаю достал, еще месяца полтора назад…

Так вот, позвони, расскажи все так, как было, и не лги – он сразу почувствует – проницательный… иии…, он кажется до сегодняшнего дня был расположен ко мне… Скажи ему, что это расположение терять не нужно… Я вернусь… – так и скажи, что мол он просил передать, что вернется. Мартын по началу не поверит…, скажи ему, что в любом случае я исчезну…, ну не знаю, на полтора, два, три месяца – как справлюсь…, да, и о настоящих причинах постарайся не говорить…

– А у тебя жена есть?…

– Вот бабы, а! Жизнь на нитке, а вы все о прибытке – неужели и вправду после десяти минут разговора с мужиком, начинаете примерять каждого на роль мужа… Даже если он уже есть… Жена, жена!.. Да хрен ее знает! До прошлого воскресения смел надеяться, что девушка есть, правда уже пару раз…, а не будем об этом…, хотя тебе можно. По секрету мне шепнули, что не смогла она отказаться от ухаживаний одного опера с «Петровки», так что похоже, что нет… Слушай, а ты, кстати, добрая фея, ведь точно репортаж вела…, с места гибели Тарцева? Это ведь твое направление?…

– Силуянова точно знаю, и познакомились с ним…, кажется… да – на этой теме… Но вообще то я всего пару раз ездила на сюжеты… – по совместительству, так сказать… я…

– На Рублевке… – всегда вспоминаю этот сюжет, очень неординарное интервью!.. А жених я, мало того, что незавидный, так еще и не перспективный, а то, о чем ты сейчас мечтаешь – надуманная романтика… Вот тебе номер телефона моего адвоката. То есть их двое – мужчина и женщина, это первого. Через них ты сможешь вернуть деньги, которые я у тебя сейчас попрошу, правда ты…

– У меня только восемь тысяч «р»… иии…, вот еще триста долларов, могу дать карточку…

– Ох, золотой ты человек… – правдивая у тебя фамилия! Не хлюпай, прошу тебя – все будет хорошо…, а карточку не надо – по ней еще и выцепят… Я и так-то теперь, после этого жениться на тебе обязан.

– Хорошо, хорошо – … угу…, сам сказал!..

– Ты серьезно?…

– Серьезно? Девушку украл, попользовал, деньги забрал, а за возмещением к адвокатам! Нет уж сам какнибудь! У меня характер львицы, так что будешь у меня под лапой…

– Такая строптивая по мне, ну смотри – мысли и слова материализуются… Я о такой только мечтать могу… У меня ведь все в пепел превращается, но с тобой…, не знаю, что то внутри подсказывает, что с тобой все может получиться наконец…

– У меня тоже какое-то предчувствие… и тоже ни с кем что то не получается…, правда до пепла, конечно, не доходит… Ааа… может такое быть, что тебе дадут небольшой срок? Блин ты такой… – я ничего в тебе злого или плохого не чувствую…, может это все не ты сделал… Может не нужно возвращаться?…

– Ксюш, мы ведь всего час знакомы, да и перспективы у меня… – у трупа лучше…

– Не говори так, я хочу, чтобы все было…, и было именно с тобой! Знаешь какая я прозорливая! Я если захочу – все смогу!..

– Милый мой человек, на все воля Божия! Иии… действительно – на земле нет ни совсем плохих, ни совсем хороших, все мы, знаешь ли…, сплав еще тот, и чего больше никто, даже из нас самих, не подразумевает… Ну все, обещаю любить до гроба…, спаси Бог тебя, если смогу отплачу сторицей… – Он вышел, улучив момент, когда на улице никто не смотрел в его сторону и юркнул в дверь маленького магазинчика, сразу вспомнив с улыбкой свою желтую толстовку, оставленную на всякий случай в машине у этого ангела…

Выбор вещей был громадный и подобрать можно было все что угодно. В корзину полетели брюки, клешеные к низу, с бахромой на карманах и во швах…, с широченным ремнем и огромной бляхой, вязаный свитер с горлом в вертикальную полоску, растамановская вязаная кепка под пучок длинных волос, очки с красными стеклами, огромных размеров полупальто, похожее своей выкройкой на приталенную укороченную шинель, полусапожки на хиповых каблуках, розовые кроссовки, два парика, тренировочный костюм, две спортивные сумки, еще кроссовки, и разная сопутствующая мелочь разного уровня дряхлости…

Все это обошлось в двести пятьдесят долларов, а в виде подарка от фирмы – кашне, вязанное разноцветными нитками и…, зачем то, лоскутное одеяло. «Солдат» попросил дать ему возможность переодеться, якобы, что бы шокировать знакомых, ждущих в машине за углом. Продавщица, бывшая одна в магазине, с улыбкой махнула рукой – привыкшая ко всему, и сама бывшая немного экзальтированной личностью, удалилась не став мешать.

Тем временем ко входу в магазин подъехало такси, из него буквально выскочила длинноволосая раскрасневшаяся девушка в распахнутой длинной шубе, стильных сапожках на очень высоком каблуке, ее длинные черные волосы от быстрой ходьбы растрепались, что придавало ей вид разгневанной богини охоты, наконец настигнувшей свою долгожданную дичь.

Пантеровой расцветки лосины, на вылетавших вперед ножках, разбрасывали в стороны полы верхней одежды, показывая стройность и грациозность фигуры. Она ворвалась в помещение с намерением только ей известным – прорвавшееся желание не находило препон и не замечало препятствий, ничто не могло остановить Ксению, а это была именно она…

Проехав несколько кварталов, девушка не смогла совладать с собой, а скорее просто не хотела сдерживаться, ее внутренний мир кричал, интуиция настаивала, а женская составляющая просто требовала вернуться. Поймав такси, понимая, что ее машина действительно может уже оказаться в розыске, через пять минут она уже искала этого необычного человека.

Потратив пару минут и не найдя вообще никого, подумав, что опоздала, ангел топнул ножкой, и тихонечко завыл…

…Какой-то шум насторожил «Солдата». Прижавшись к стене, бросив взгляд на кучу выбранных им вещей, лежавших на табурете, из которых торчал, найденный в одной из корзин кривой нож бенгальских стрелков «кукри», он протянув к нему руку, но уронил зажатые подмышкой штаны. Увидев в отражении зеркала примерочной себя в такой позе чуть не рассмеялся. Со взъерошенными волосами, в одних трусах, держа в руке здоровенный тесак, он был похож на жителя джунглей, вдруг попавшего здесь в западню…

Небольшая щелка между занавесок позволяла наблюдать за торговым залом, но вошедший человек не попадал в поле зрения. Это была, судя по стуку каблуков, женщина, довольно бодро передвигавшаяся, легкая и пластичная…

Через пару минут, подойдя к самой примерочной, она встала спиной, буквально в полуметре, предполагая, что за занавесками стена. Послышались сдавленные стенания отчаяния – что-то знакомое было во всем этом невидимом образе, но Алексею, несмотря на всю странность ситуации, показалось, что спешить не нужно. Предчувствие же толкало на быстрейшее развитие событий – чутье беглого волка, а теперь и бежавшего каторжанина, торопило.

Время действительно поджимало, а спокойствие могло появиться лишь за тысячу километров от Москвы.

«Солдат», сам еле переживая звуки, издаваемые женщиной, решил начать одеваться и осторожно потянул на себя джинсы, вместе с ними поддался и ремень с тяжело бляхой, не преминувший с грохотом свалиться на пол…

Рыдающая вздрогнула, а перенеся неудачно вес тела на одну ногу, не удержалась и падая в сторону занавески, тихонечко вскрикнула. Проведению было угодно подставить руки Алексея, куда она благополучно и приземлилась.

Увидев себя в объятиях обнаженного мужика, занесшего огромный кривой нож над ее головой (впрочем он наоборот убирал его подальше, но само движение было воспринято с точностью до наоборот), она схватила одной рукой за его трусы и с силой рванула, предполагая причинить нестерпимую боль. Так бы оно и вышло, но пальцы соскользнули и сорвали последний кусок материи прикрывавший тело «чистильщика».

К этому времени оба сумели узнать друг друга, что было отмечено вырвавшимся нехорошим словом, означающим женщину легкого поведения, у мужчины, конечно не относящегося к Ксении. Она же пискнула от радости и автоматически прижала ладони ко рту, одна из которых еще продолжала держать сорванный аксессуар нижнего мужского белья…

Увидев это, оба рассмеялись…, и «Солдат» наконец понял от куда этот кусок материи и…, иии неожиданно сильная маленькая ручка остановила любое его движение, а сама «Черная пантера» прижалась своим дрожащим телом к его…

Возбужденный голос прошептал:

– Я не собираюсь ждать – возьму натурой сееейчасссс… – Моментально обоими овладело непреодолимое желание… Шуба, а вслед и свитерок, полетели на пол, годовалое воздержание и пережитое за этот период проявилось выплеском неконтролируемого. Стоны и рычание уже не сдерживались, а тела бились о стены и зеркала, увлекаемые друг другом и страстью.

Остались только лосины, ставшие препятствием – не долго думая они были приспущены и разрезаны, превратив их в подобие чулок, создающих в купе с длинными обтягивающими сапожками еще тот вид… Нож впился крепким ударом в деревянную перегородку и послужил опорой девушке, схватившейся за рукоять. Другой, обвив его шею, она почувствовала, как отрывается от опоры и повисает в воздухе…, одна нога, согнутой, оперлась на табурет, вторая обхватила туловище партнера и нашла поддержку о верх, хорошо развитой ягодичной мышцы.

Мощный толчок придавил Ксению к зеркалу, все тело охватил жар и, испепеляющая нервы, истома… Дрожащие губы встретились и больше не размыкались…

…Через сорок минут из двери магазина, вылезло чудо, шагающее на пятисантиметровых каблучищах полусапог, пошива семидесятых, в которых когда-то вышагивал сам Джо Дассен, кашне поверх воротника, вязаная кепка, свитер под полупальто и клешеный порток, придавали пляшущей походке в 1/2 мюнхенского такта, то есть шестьдесят шагов за шестьдесят секунд, по жизни отдыхающий вид, а курительная трубка во рту и очки с красными стеклами подталкивали любого пессимиста на улыбку.

Не очень вязалась большая сумка за плечами, но из нее торчала ракетка для большого тенниса, правда старая, как замерзший мамонт, что можно было списать на странный вкус или неординарную привязанность, чем предмет для подозрений. В общем этот, выбивающийся из толпы «перец» с париком сбившихся, как у Боба Марли, волос на голове, скорее поправлял настроения заметивших его, нежели притягивал взгляды, уже сбившихся с ног в поиске этой персоны, милиционеров.

Поймав такси, он доехал до какого-то банка, попросил водителя подождать, забежал на второй этаж и через десять минут спустился с довольно увесистым конвертом. Эта бумажная оболочка содержала 30 000 долларов, давно заготовленные паспорта, права автолюбителя, телефоны и сим карты, как принято показывать в фильмах. Не хватало только пистолета и инструкции, как это применить.

На самом деле эта ячейка была арендована еще «Седым» по первоначальному договору о помощи в сложных ситуациях. Подобная же была арендована и им самим, но в другом городе, и о документах, содержащихся в том конверте уже не знал никто.

Далее путь лежал на Ленинградский вокзал, где он вышел, расплатился и уже через пол часа спал крепким сном в удобном кресле двухэтажного автобуса дальнего следования, разумеется переодевшимся, направляясь в Санкт-Петербург.

Засыпая, он снова и снова прогонял в памяти события сегодняшнего дня…, и главным из них стала девушка. Размышляя о причине так глубоко засевшего к ней чувства, пока еще не совсем осознанного, «Солдат» предположил несколько причин, начав с самых приземленных и реалистичных… Но чем дольше он думал, тем больше понимал – чувства эти не основаны ни на одном из предполагаемых им вариантов. Виной им не может быть, ни долгое отсутствие женщины; ни разваливающиеся отношения с Весной; ни нервное перенапряжение; ни просто желание расслабиться… Все это, как и многое другое, и рядом не могло быть с переживаемым.

Но даже ни это заставляло его задумываться о произошедшем, а прямо таки лучащее состоянием самой Ксении – необычной, какой-то не земной, обворожившей его с первой минуты своей непосредственностью, мужеством и доверчивостью. Наверное, ни один человек не был способен на такую реакцию, какой встретила его хозяйка джипа…, да что там, даже не экстремальную, а будто бы ненормально нафантазируемую воспаленным умом…, «будто бы» – если не было бы правдой.

Нормально разве, увлечься бежавшим и кажется, ради своего спасения, готового на любую мерзость, уголовника, и не просто преступника, а убийцы профессионального и расчетливого? Но как раз на это он быстро нашел ответ. Человеку понадобилась помощь, пусть и такому, и не в ее характере и воспитании было отказывать!

Что дальше? А дальше возникла симпатия, ведь и у него тоже забрезжил этот огонек… В такие моменты души людей бесконтрольны оковавшими их пороками, страх и адреналиновый впрыск, высвобождает интуицию, а энергетика либо мощно отталкивает, либо…

По всей видимости доброй частью своего сердца Ксения почувствовала только доброе и хорошее, что безусловно живет в каждом из нас, а исстрадавшаяся и не родившая ненависти и жажды отмщения, израненным, исковерканным своим нутром, душа этого человека захлестнула её душу полностью и бесповоротно.

Будучи натурой чувственной и при этом разумной, девушка обладала умом дерзким и пытливым, а приобретённый в тележурналистике опыт общения и определения характеристик личностей, позволяли практически безошибочно разбираться в людской массе.

То, кем предстал пред ней, так неожиданно и экстравагантно, наш герой, сравнить ей было не с кем, наитие, удивленное, а скорее ошарашенное несоответствием прочувствованного в нем с предполагаемым пройденным путем, содеянным и услышанным, само толкало в его объятия и требовало не сопротивляться. Напротив, предпринимать все, что может способствовать воссоединению с этим выпавшим шансом…, воспринятым ей, как даром Всевышнего на ее молитвы… Кроме многих ее достоинств она была еще и глубоко верующим человеком, и не нужно считать ее поступок, окончившийся в примерочной…, мы знаем чем, не соответствующим убеждениям воцерковлённой дщери Божией – ибо человек предполагает, а Господь располагает…, и на все Воля Его! Аминь.

Конечно, Алексей не мог этого понять, как мы, но в состоянии был почувствовать пробежавшую сквозь обоих, искру, и совсем не захотел тушить, разгоревшееся от нее в своем сердце, будто предчувствуя в планах Провидения развитие событий, где этой рабе Божией отведено особое место…, возможно даже, как смыслу жизни, но об этом история этого романа умалчивает…

Сегодняшний день обоим подсказывал, что перспектив их отношения иметь не просто не будут, а не могут! Возможно это и стало одной из причин не сопротивляемости охватившему чувству…, охватившему ураганом, смывшему все прежнее, и вкрадчиво, независимо ни от нее, ни от него, заполнявшего самые отдаленные уголки сердец…

Так рождалась любовь, не требующая мотивов и причин, не имеющая объяснений и не ведающая преград… Наступит день и преграды рухнут сами…

…Выспавшись, по дороге он написал письмо Максу – своему другу детства, тот был единственным, кто знал на кого оформлен дом Алексея и знал, что получение такого письма есть просьба о его продаже. Еще он просил открыть счет на имя дочери и перевести на него три четвертых суммы вырученной с этой операции. В нем содержались и еще некоторые просьбы, касающиеся других «активов» и ценностей.

Получив через неделю это послание, Корсаров пришел таки буквально в неописуемый восторг от понимания благополучия друга – а большего было и не надо. Конечно, он приложил все силы, дабы исполнить каждую просьбу до мелочей. Правда существовал вариант, при котором дом в Вешках мог не продаться, тогда его следовало сдать в аренду, а выручаемые ежемесячно средства откладывать в той же пропорции на те же счета, только таким образом, что бы и Татьяна, и Элеонора Алексеевна, могли тратить свою долю по своим нуждам и по своему разумению.

Заграничные паспорта на имена бабушки и дочери сделали уже через две недели, а специальный человек из турагентства явился с нежданным предложением поездки на испанскую Ривьеру через три. Организация путешествия легла на плечи того же Макса и турфирмы.

Эта поездка имела целью, прежде всего, дать возможность месяц отдохнуть и увидеть мир новообретенным любимым близким, ведь ни бабушка, ни внучка ни разу не покидали границ государства, в котором родились.

Предложение заинтриговало, батюшка благословил, тем более, что каникулы дочери позволяли две недели безболезненно провести на отдыхе, ну а еще две недели – ничего страшного. Конечно, подобная поездка должна была отвлечь внимание и органов, занятых поисками Алексея, но этот след был ложным, часть сил, а именно двух сотрудников, Мартын был вынужден бросить вслед отъезжающим в надежде, что это устроено беглецом для встречи, хотя в принципе ничего это не меняло, и «Солдату» приходилось быть осторожным десятикратно, по сравнению со временем до ареста.

На всё воля божия

«Не больше ли надумано нами в своём прошлом, чем грезится в будущем?!»

(из тюремных дневников автора)

Закончив быстро дела с продажей квартиры, оставшейся от семьи Ии, которую он не хотел продавать все это время, но в сегодняшних обстоятельствах, просто вынужден, «Сотый» подался на Родину предков матери в Карелию, где нашел приют в большом фермерском доме того самого Михаила, которого не стал убивать после его нападения на Милену, но поверив обещаниям, сопроводил до вокзала и отправил домой с одним лишь данным обещанием – никогда не заниматься прежним.

Сегодня это был уже не тот юноша из прошлого, а матерый мужик – фермер с огромным хозяйством, приличным оборотом и большой семьей – женой и шестью ребятишками, старшего из которых звали, если читатель помнит, Алексеем, в честь спасителя.

Они встретились, как старые знакомые, правда эта встреча не была единственной с момента того печального дня, они уже виделись и в столице, да и сам Алексей приезжал уже трижды, и с удовольствием гостил у хлебосольного хозяина. Правда в этот раз это были не гости, а оказанная помощь. В чем, впрочем, для Михаила разницы не было – он считал себя обязанным пожизненно.

Перед «Солдатом» лежали от месяца до полугода отдыха в ожидании выполнения его просьб, что было искушением к продолжению подобной жизни и не выполнения данных обещаний… «вернуться». А ведь возвращаться не просто не хотелось, но было настолько невозможно, что заставить себя сделать это, не было никаких сил…

…Мы еще расскажем с кем встретился Алексей по пути в этот оазис северного благополучия и спокойствия, но сейчас вынуждены вернуться к Мартыну Силуянову со товарищи, поскольку происходящее после побега нас не волновать не может. Итак…

* * *

… После закрытия двери, ведущей с чердака в подъезд словно волна изумления накрывала поочередно лица участников следственного эксперимента, затем, та же волна меняла это выражение на разочарование, которое в свою очередь, в зависимости от имеющейся реакции и черт характера разрывалось либо руганью, либо каким-то действием к решению появившейся ситуации, либо полной потерей сил с обездвиженностью всех членов в понимании грозящих от этого последствий. Но ни такая реакция была у Силуянова – он разразился диким хохотом и на все попытки привлечь его к решению проблемы, отмахивался руками, вытирая текущие слезы.

Позже он объяснял, что прекрасно понимал бесполезность каких-либо мер, ну ведь действительно, не стал бы «Солдат» предпринимать подобных попыток, будучи не уверен в их полной удачи… Полтора десятилетия он носился, сначала, казалось бы, с идиотской мыслью суперкиллера, постепенно доказывая живучесть своей версии, в которую правда поверили лишь после поимки такового. Около 10 лет жизни он убил на цель, которую наконец достиг, но чего это стоит сейчас, когда главное не поймать, а почувствовать торжество справедливости, в достижение которой, ни где-то там, далеко в небесах, а здесь на земле грешной он потратил все, что должен был отдать семье, родителям, в конце концов, себе. Он – Мартын Силуянов, опер от Бога, взрастивший свой талант, показавший чудеса прозорливости, терпения, упертости, треть жизни положил на то, что никак не могло закончится сегодняшним днем!

Сидя на балясине, он думал о том, с кем рука об руку шел это десятилетие, о человеке…, о человеке ли?! Конечно человеке, с которым он прожил и свою, и его жизнь, идя, то чуть сзади, то рядом, но никогда не опережая. Они жили в одном мире, дышали одним воздухом…, теперь из многочисленных разговоров, проходивших в следственном изоляторе, эти два человека узнали друг о друге многое из того, о чем не подразумевали… Они были похожи, опирались во многом на одинаковые принципы, понимали мысли и стремления друг друга, поскольку течение их мало чем различалось. Они были почти братья, и если бы шли по одну сторону границы, через которую Алексей переступил в свое время, стали бы соратниками и друзьями. И уж точно единомышленниками.

Мартын не хотел ему такой ужасной судьбы, которая становилась лишь продолжающимся ужасом прежнего пути, и не мог этого желать, будучи уверен, что сложись его судьба так же, и он совершил бы нечто подобное…, может раз, может два, а возможно, сорвавшись в пике, валил бы, как стволы на лесосеке, всех подряд. Да, он понимал это, поскольку семья для него была все, и всегда было так, и всегда будет, и иначе, у таких как они, быть не может!

Оба слились в общем порыве, но никто из них не хотел воспринимать происходящее, как следственные действия, хотя выполняли каждый свое, в соответствии с принятыми решениями и обязанностями. Где-то в глубине сознания каждый понимал – один идет на плаху, второй ведет его. На этом последнем пути ни Алексей, ни Мартын не желали мешать следующему рядом, они не воспринимали сегодняшний день, как противостояние – негатива не было, что переняли и остальные участники этих печальных действий, причем каждый отдавал отчет – главных участвующих лица здесь только два.

«Ликвидатор» и опер, оба не могли поверить в конец обычный и банальный, каждый из них воспринимал этот мир через призму сплава своих убеждений, мировоззрений, судеб, профессий, но оба знали – для подавляющего количества населения земли, их миры утопия, непонятная, опасная и чуждая, даже для понимания…, а значит и они сами, то чего не может быть…, но без чего, все же, этот мир обойтись не может!

Хоть «Солдат» и бежал, но бежал не от ответственности, не от него, и даже не от самого себя…, он и не бежал вовсе, и тем более не покинул поля брани, где они оба такие же, как и все, но способные творить чудеса! Пусть будет, что будет, а он станет продолжать делать, что должен: ловить, предупреждать преступления, искоренять преступность. И пусть его не понимает супруга, пусть не любит большая часть общества, да и сам он себя не очень-то жалует и даже называет «ментом». Пусть так, но как объяснить им, что если не останавливать хоть кого-то, подобного «Солдату», то зачем тогда жить, такому как он, выбравшему своей дорогой вот такой вот неблагодарный труд, хотя последнее время очень даже прибыльный!

Но не в этом дело, будь он один, без семьи – плевать было бы ему на эти деньги, к тому же они были не той преградой, что мешает взяточнику выполнять свои профессиональные обязанности или идти на уступки или, того хуже, должностные преступления… – нет, нет и нет, как раз все ложилось в струю его принципов, и не освобождало не одного преступника от оков, если он был того достоин.

Фонды, частные поступления в казну одной очень могущественной организации, призванной поднять жизненный уровень работников борьбы с криминалом и подобных ему, соответственно благорасположив к себе, а так же некоторые финансовые источники, поступающие и от бизнесменов, и от организованной преступности, но не как откупные, а как недоплаченные налоги, только не через государственный банк и налоговиков, а на прямую. Но стоило только зарваться доморощенным меценатам от криминала, как их ставили на место, а убийства и вовсе не прощали.

Это была его, Мартына – утопия, которую он принял не сразу, но после долгих раздумий. Ни он ее создал, ни ему и менять, ничего предосудительного он в подобном не видел, скорее считая это справедливым, чем не законным, по крайней мере, со своей стороны.

И вот всё, чем он скрупулёзно занимался, называя это то хобби, совпавшее с работой, то делом всей жизни, вдруг вылетело в «Тар – тара – ры». Понятно, что «чистильщика» теперь не найти, и единственное, что его успокаивало, как уже было сказано, – это железная уверенность в окончании карьеры этого странного человека. Не известно от куда, но у опера было обоснованное, впрочем, всего лишь чувство, в том, что Шерстобитов за ствол больше никогда не возьмется, ни-ког-да! Мало того, Силыч знал, и тем был спокоен – «Солдат» давно закончил свою войну и больше никогда убивать не станет, ни за большие деньги, потому что это никогда не было решающим, не умирая с голода, теперь он предпочтет свою смерть чужой, ни ради искусства, потому что и невооруженным взглядом было видно – все имеющиеся средства и стремления «СОТЫЙ» обернул внутрь себя же, где теперь и происходили настоящие сражения и битвы. И еще: он чувствовал – их судьбы не разделимы!

Да, они были очень похожи, но стояли по разные стороны, причем не баррикад, отнюдь…, а кажется, по разные стороны понимания противостояния одному и тому же…, просто так вышло и кто знает, возможно именно «Солдат» принес больше пользы в этом деле – вот такой вот нюанс, правда не заметный и никем никогда не подмеченный – ибо преступник, какие бы цели не имел, если обличен буквой закона, то должен отвечать, но кажется не этот!!!

Где-то в глубине, давно уже позабытых чувств, Мартын, даже радовался – ему импонировал этот человек, в нем не было ни злости, ни обиды, хотя на последнее тот явно имел право, потому как именно Мартын, не дал осуществиться давней мечте «Солдата» – встрече с дочерью. Кажется кроме нее у киллера никого и не осталось, имеется в виду от прежних семей, влюбленностей, чувств и надежд.

Силуянов иногда задумывался, а что бы он сам сделал на месте того, еще совсем молодого офицера, попавшего в ситуацию мясорубки, где в конце концов и сама милиция не пришла к нему на помощь, а только сделала вид, пожертвовав своим человеком… Что бы он сделал? Да, он задавался этим вопросом, и ему было несколько не по себе потому, что ответ был всегда один и тот же, и он смущал его, ведь опер по складу своего характера вообще мало кому верил.

В тот же злополучный день, когда еще недавно демобилизованный старлей, написал заявлении о грозящей его семье опасности, сам Мартын, на его месте, согласился бы с предложением «Грини» и без зазрения совести ухлопал бы этого «Филина», а потом и самого «Северного», а после – на все воля Божия… И с этим пониманием тогдашней ситуации Силуянов поделать ничего не мог. Но…, как это часто бывает, к счастью, тогда на том месте был не он, и вообще слава Богу, что судьбы у них разные, а раз так, то пусть каждый делает, что должен!..

Опять женщина

… «План перехват» ничего не дал, весь отдел был брошен на свидетелей, благодаря чему удалось выяснить только марку автомобиля иии…, то что за рулем ее сидела приятная девушка. Очевидец насилия не заметил, но только то, что проехав от светофора метров десять, машина рванула и проскочила два красных сигнала светофора…

Докладывая, Силуянов так и сказал:

– Ку-ку, если сам не выползет или не позвонит, то надеяться нам не на что… Гм…, единственное что, товарищ генерал, могу заявить с полной уверенностью – убивать он больше не будет… – На это заявление последовала вполне ожидаемая фраза, повторять которую, ради уважения к читателю мы не станем…, и конечно, после нее Силуянов бодро продолжил:

– … есть засунуть свои выводы в… Все меры и возможные адреса появления перекрыты, но я почему-то уверен – обязательно позвонит… – Не успев договорить, он почувствовал вибрацию телефона, и спросил разрешения ответить на звонок, предполагая его важность, генерал разрешил:

– Слушаю Вас, Силуянов… – Премилый женский голос, еле сдерживая свои эмоции и постоянно хлюпая, проговорил:

– Это вы Мартын… – забыла, как дальше?…

– Он самый… – Силыч, а что собственно…

– Не что, а кто… «Солдат» просил вам позвонить и поговорить… Такого мужика упустила из-за вас!..

– С вами все нормально? Он ничего Вам не сделал, не угрожал?!.. – Говоря, Мартын переключил на «громкую связь» и с торжествующим видом взглянул на начальника, показывая жестом правоту своего предположения, имея в виду несущиеся слова и всхлипывания носом из динамика телефона:

– Да вы в своем ли уме…, хотя может лучше бы и угрожал… Я могу свидетелем в его защиту выступить…

– Чё то я не понял! Он…

– Обещал предложение сделать, если выживет… и взял честное слово, что вам позвоню… – не поймешь вас, мужиков!..

– Ну…, а Вы?!..

– Что я?! Я и звоню, как дура, хотя и говорят, что вам, ментам, веры нет!!!..

– О как! А кто же вы у нас?…

– Журналист… Мартын Силыч, не узнали что? Это Ксения Золотина С «России»… Мужика понравившегося заставили убежать… Сволочи вы…, увижу морду набью!.. Куда ехать то… – При этих словах колено Мартына, которым он стоя, опирался на стул подвернулось и он грохнулся всем своим двухметровым ростом грохнулся о стул, закончив падение на полу, но словно не заметив это, под дружный хохот оперов, вскочил и выпалил:

– Как Ксения? ВЫ?! Он вас попросил?!.. И что значит… «морду набью»?

– Вот и он так сказал, что поначалу вы не поверите, но потом подумаете… Думайте быстрее… Ух, мужики пошли – ему весь расклад везут, а ему обед оплатить жалко!..

– А вы где сейчас, ааа…, да как он на вас то попал, в конце-то концов?!..

– Так и попал… иии ух как попал! Настроение у меня дрянь, деньги я почти все взаймы Леше отдала, а есть хочется, так что если хотите что-то услышать, то подъезжайте в «Ки-Ка-Ку», я уже заказываю…

– А можно не одному?…

– Ну если вам так проще заплатить… – деньги ваши, а мне все равно – вечер пропал, мужик убежал, а с вашим подходом к делу…, и вообще теперь вряд ли появится… Алексей, кстати, был о вас лучшего мнения, он предполагал, что вы уже меня ищите…

– Да какой там… то есть, конечно ищем…, ннааа… уже летимм, иии заказывайте все, что хотите… – С сумасшедшими глазами и взглядом сделавшего открытие, ну минимум на «Нобелевскую премию», Мартын шарахнулся, по пути крича:

– Кто даст в займы, тот со мной и поедет… – И на мгновение остановившись, у самой двери кабинета обернувшись к генералу:

– Товарищ генерал, разрешите действовать?…

– Силуянов, ты еще здесь?!..

– А может с нами, так сказать, боевую молодость вспомните, разомнетесь…

– Бегом, после сразу с докладом ко мне…

– Есть!.. – И уже более тихо на ходу давая жестами указания:

– Есть, есть…, на ж…е, шерсть, мелкая, зато бесплатно… – И чуть прибавил, понизив голос до баса:

– Ну «Солдат», ты в натуре СОЛДАТ!!!..

* * *

… Девушку застали со скучающим видом с двумя пустыми тарелками, она сидела, как нравилось Алексею, облокотившись локтями на стол, а подбородком на ладони и скучно смотрела на снующих официантов и гостей заведения… Разумеется вместо «Солдата» прибыли сотрудники МУР в составе трех человек. Грустно посмотрев на пришедших, Ксюша поинтересовалась:

– Ну и кому по шее давать, Мартын Силыч?

– Самому длинному…

– Опять нас с вами судьба сводит, а вы тогда интервью не хотели давать… Алексей про вас так и сказал: «За версту видать». Вы тогда еще…, ну там, на Рублевке, очень любопытно о нем говорили – массу впечатлений произвели. Кто бы знал, что с ним в ма… Ну спрашивайте, к тому же, я его адвокату звонила, он сказал, что если «Солдат» сам просил, значит можно и под протокол, только сказал предупредить, чтобы сначала вы выслушали, а после уже писали и ему показать не забыли… Чего застыли то?!..

– Точно… Между прочем все, что тогда с горяча выпалил, все правдой оказалось, так что!.. Ну и где же он?!..

– Кто?…

– Да «Солдат», кто же еще?…

– Дорого бы дала, чтобы к нему…, а он правда без жены остался?!..

– Кто?…

– Кто, кто – Алексей… Вы как с Луны свалились!!!..

– Сами понимаете, у нас же сегодня друг пропал, родственник, можно сказать, мы с ним душа в душу параллельн, в одном направлении, только по разным рельсам…

– Это вы о ком?! Что-то на вас, как-то все это подействовало…

– Да о вашем, то есть Алексее… – бросил нас всех, может вместе поищем? Вы ведь, Ксения, кого угодно, когда хотите, из под земли достаете!..

– Мама дорогая, я что сплю что ли?! Вы работать будете или как?… – Мартын и приехавший с ним Николай записали подробно все, что девушке было велено сказать, задали еще несколько наводящихся вопросов, на которые она ответила, избегая упоминать лишь о причинах побега, немного рассказала о своих впечатлениях…, о себе и о своей работе. Конечно, упоминая обещание «чистильщика» об эксклюзивном интервью, она в том числе имела в виду и свою личную женскую заинтересованность в нем, как в мужчине, хотя с таким грядущим сроком – какие уж тут интересы?! Но все таки взяла на всякий случай слово поспособствовать в случае, если он вернется к ним, не предупредив ее…

Расплатившись за съеденное девушкой и за свой кофе, они попросили подъехать на днях на Петровку, конечно, по возможности, или встретиться так же в любом месте, чтобы подписать уже готовые протоколы и ответить на возможно появившиеся вопросы. Барышня согласилась, но с одним условием – чтобы ни одного плохого слова о «Солдате» в протоколах сказано не было…

Прощаясь, Мартын подивился на ее наряд, в котором произошли некоторые изменения, после расставания девушки с Алексеем, на что Ксения вздохнув, с грустной улыбкой констатировала:

– С этим человеком все необычно… – При этом облизнула губки и подтянула странной формы чулки пантеровой окраски, не на резинке, как обычно, а просто закатанные в жгутики наверху. Кожаные, обтягивающие, черные шорты с высокой талией, упертые вместе с «чистильщиком» в магазине, заменяли лосины, ставшие теперь несколько другим гарнитурчиком в ее сегодняшнем гардеробе… Это было не совсем в её вкусе, но зато точно соответствовало настроению… И казалось, она до сих пор слышит этот возбуждающий звук перерезываемой ткани огромным ножом, и ощущает обжигающий первый поцелуй, словно сковывающий ее волю… – сковывающий…, и эти оковы она согласна носить всю оставшуюся жизнь…

Знакомство

Во время встречи Ксении с командой Мартына Силуянова, с ним во главе, Алексей, благополучно расположившись в автобусе междугороднего следования, думал об этой девушке, понимая, что с сегодняшнего дня появился человек много значащий в его расстановке ценностей. Он понимал, что их отношения с Весной находятся в фазе завершения. Боль, рожденная этим процессом, мучила давно и непрестанно. Не получалось освободиться от неё надолго – то утихая, то вновь раскаляя нервную систему до голубого пламени, она возвращалась подаваемыми девушкой обещаниями, клятвами и надеждой, искрящими в ее глазах. Последнее, как оказалось, было отблеском пламени его взгляда, никогда не затухающего, ибо чувства человека и его неуёмная натура, всегда найдут топливо для подобного в виде причин не сдаваться, а скорее обманываться, даря надежду и себе, и когда-то любящей половине.

Была ли нужна эта самая надежда кому-то из них? Скорее нет, но из мест зловонных тянутся к чистому и светлому, пусть даже и подозревая в них обман.

Он устал терять и опасался приобретать заново, понимая, что найденное имеет свойство снова становиться принадлежащим не ему, переходя в мир иной или просто другому. «Солдат» не желал больше этой боли, уже подумывая об уединении, возможно просто готовясь к страшному приговору, отбывать который придется в месте, где о человеке забывают даже близкие, а ему самому никто уже не нужен и никто никогда не поможет…, конечно кроме Бога.

Нет, боль не утихала – он просто научился ее прятать глубоко и надежно, настолько надежно, что уже начал забывать историю ее происхождения. Со временем бывший «чистильщик» ловил себя на мысли, что сразу не может вспомнить, чем же эта женщина, показавшаяся в первый день их «знакомства» мальчиком – бомжиком, так оскорбила его, видя теперь в своей памяти только свои вины по отношению к ней…

Он простил, смирился, замуровав сердце, закрыв внешние двери на тяжелые затворы забвения, а ключ уже собирался выбросить…, как вдруг услышал не просто стук, а таранные удары, чего-то мощного и ранее неведомого… Таран носил красивое имя Ксения и буквально первым же ударом разнес в мелкие кусочки не просто часть стены, но всю фортификацию разом…

Стоило ли сопротивляться? Пусть намерения «завоевательницы» не известны, как и глубина ее планов – что с того, что со временем это могло стать новой болью, а сегодня почти еще ничем и не было, если конечно, не считать этих двух с небольшим часов проведенных вместе, словно в жерле извергающегося вулкана… Вулкан, кстати, оказался на деле действительно разрушающим – примерочная в самый фееричный момент, не выдержав, развалилась таки, что прибавило дополнительную бурю эмоций, очевидцем которых стала, так вовремя появившаяся хозяйка, и что конечно пришлось компенсировать…

Не желая сопротивляться, он увлекся этим чувством, пока не развернувшимся, лишь бликующим из неизвестного далека, обещающим раствориться в дымке завтрашнего утра и нависших проблем, самая простая из которых – нахождение уже в международном розыске…

Ему было приятно думать о Ксении, тем более, что далеко обращаться не нужно – все, что касалось этой девушки, держалось в сердце и лелеялось душой. Наблюдая свои зарождающиеся чувства, Алексей не подозревал о взаимных ее, но у Господа все промыслительно, и, конечно, не ради приключившегося в примерочной свёл их Господь, что слишком явно чувствовали оба, и дали себе слово – обязательно найтись…

И следа не осталось от Весны в сердце «Солдата»! Разбушевавшаяся в его душе буря от одного взгляда Ксюши, незаметно вынесло до последней песчинки все прежние переживания и надежды, оставленные там женщиной, носящей имя, его любимого времени года. Но вакуума не чувствовалось, чуть заметный огонек пламени начинал потихонечку отогревать пустоты… – то ли настоящее чувство не поселяется в холоде, то ли настоящая женщина одною мыслью о себе в состоянии растопить непроницаемую корку смёрзшихся помоев человеческих грехов, освобождая путь очищения души, даря шанс, даже самому потерянному, для спасения грешнику…

И он принял то, от чего уже не мог отказаться, чего подсознательно желал, но чему в сознании не верил…

Чудеса не происходят сегодня, они готовятся еще до нашего рождения и ждут, пока мы дойдем. Беда в том, что мы часто не замечая, проходим мимо, плюем на них, насмехаясь над их чистотой, непорочностью, не понимаем их сути, а прикоснувшись, не можем оценить эти дары, приняв же, не в состоянии сберечь, и бросая, испепеленные своими страстями, ищем новых, но находим лишь пошлые копии и дешёвые подделки.

А настоящее по прежнему рядом, милость Божия так и не покидала нас, но мы снова прося, опять сомневаемся, что дастся, а когда вопреки здравому смыслу даруется, вновь не замечаем, не ценим, теряем, а то и просто проскакиваем в суете, не воспринимая видимое за настоящее.

Он заметил, потому что страдал! Он оценил, потому что всегда терял! И он начал хранить, даже еще не обретя, полюбив, просто поверив, охваченный Верой, Надеждой и… Теперь он знал – Господь милостив к нему, но дар этот не столько к счастью, сколько к чистилищу, которое нужно будет пройти, осторожно и бережно неся и на руках, и в сердце, ту, чьи мысли, желания и взаимность Алексей ни предполагать, ни даже подозревать не мог…, но верил.

Дар Божий всегда обретается нами в комплексе, как правило нас охватывают и чувства к нему, что неразрывно связано, а поскольку предмет обожания мы видим, а сама любовь не осязаема, человек редко в состоянии трудиться над сохранением и того, и другого. Но что не возможно человеку – возможно Богу!

* * *

Вернемся к Михаилу, к которому направил свои стопы «Сотый» после Санкт-Петербурга, предполагая собраться с силами, разобраться в мыслях, еще раз проанализировать произошедшие события и поставить точку в решениях на будущее. Итак Карелия…

…Самое неприятное и опасное сегодня для Алексея – нахождение среди скопления людей в общественных местах с присутствием всевозможных органов власти и силовых структур, было позади. До фермы Михаила осталось километров двадцать, но ни автобусов, ни другого транспорта в ту строну не предвиделось. Оставалось либо дождаться попутки, либо топать своими ножками. Почему бы и не потопать, ведь совсем застыл в тюремном ожидании, а потому Алексей с радостью направился быстрым шагом, закинув за спину армейский дафл загруженный предметами на все случаи жизни.

Дорога, верст через десять разветвлялась. Самое правое из направлений вело к цели приезда, а самая левая в землю предков – деревню Пороги. Куда тянуло больше – непонятно. Последнюю давно затопило, летом добраться до острова можно лишь вплавь, а сейчас только на снегоходе. Правда между фермой Михаила и малой Родиной по льду около ста километров, а значит всему свое время…

…Минут через двадцать, а уже успело потемнеть, сзади пешехода появился свет фар. Разрезая ночную темную тушь, освещающие пространство лучи, суетились по полотну заснеженного покрытия, наводя путешествующего на мысли – а не свалить ли за обочину?! Но шум, идеально работающего двигателя явно принадлежал иномарке, а значит в этой глуши это такие же гости, как и он.

Водитель притормозил сам, с пассажирского места, через открытое окно, раздался голос подуставшего человека:

– Добрый вечер!

– Добрый…

– Не подскажете, к реке как проехать?

– Да здесь любая дорога к реке ведет, вам куда нужно то?

– Деревня «такая-то»…

– Нууу, до развилки подбросите, а дальше покажу… – «По номерам судя точно столичные гости» – подумал «Солдат», и на согласительный кивок аккуратно влез на заднее сидение джипа, втаскивая за собой морозную свежесть. Управлявший автомобилем молодой человек, явно не был ведущим в компании попутчиков – либо просто водитель, либо согласившийся подвезти пассажира, уступил пальму первенства в общении более уверенно чувствовавшему себя, крепко сбитому парню со внимательным взглядом, чуть ассиметрично расположенным носом, высоким лбом, подпертым очками в тонкой оправе и явно ярко выраженным славянским лицом.

Взгляд этого человека пока избегал встречного, отражая из глубины души скрытую муку, возможно очередной попытки, избавиться от какой-то постоянно тяготившей его мысли. Поначалу, из-за плотно сжатых губ и сведенных к переносице бровей, постороннему невнимательному наблюдателю могла показаться напряженность, пронизанная обманчивой нерешительностью в выборе действия в этой ситуации, по всей видимости, для него не простой.

На деле темнота и перескакивание взгляда с темного на светлое привело его зрение, и так не идеальное, в расфокус, что он и пытался преодолеть, через бешенную усталость и бичующие, не первый день, эмоциональные перегрузки. От сюда и напряжение мимики, и лживое впечатление растерянности.

Когда он начинал говорить, проявлялась его увлекающаяся натура, моментально вживающаяся в тему настолько, что он начинал подыгрывать сути самой высказываемой мысли, благодаря чему его слова и интонации иногда могли звучать с выражением и надменности, и высокопарности. При этом, его не очень беспокоила своя манера излагать, могущая показаться навязчивой, с далеко не к каждому проявленным уважением, но всегда с ясно выраженной мыслью, часто преподнесенной с неожиданного ракурса. И малейшей доли своего превосходства по отношению к собеседнику не наблюдалось, пока тема его интересовала. Он умел быть откровенным, но не всегда считал это нужным, лишь заинтересованность в оппоненте рождала настоящее желание помочь слушающему вникнуть в суть излагаемого.

Сама личность же буквально сквозила не столько знаниями и безусловно интеллектом, сколько привычкой чувствовать себя на одной ступени с участвующими в диалогах. В характере его ощущалась примесь цинизма, разбавленного самоуверенностью, с чем в современности жить явно легче. Он не был альтруистом, ко всему старался подойти рационально, и всегда уходил от неудобств, за счет компромисса, найденного им самим или другими.

Слово свое держал и знал ему цену, целеустремленности в его действиях, всегда сопутствовало терпение. Способный на сильные поступки, он все же продумывал каждый свой шаг, но будучи материалистом, руководствовался понятным и близким, а не далеким или утопически идейным. Он редко отказывал в помощи, но напрасно не рисковал, понимая, что зачастую обращаются за ней люди от безысходности, не желая думать куда затягивают помогающего и чем все это может для них закончится.

Такие люди почти не совершают ошибок, но иногда круговорот стечений обстоятельств затягивает против их воли, подталкивая к мысли, что человек предполагает, а Господь располагает. Обращаясь к Богу – они спасаются, увлекаясь другим – гибнут мирским и суетой.

Но все это, открылось после…

…А сейчас парень сидел в пол оборота и поигрывал скулами, взгляд, искал отражения лица нового попутчика от стекол. Подробно рассмотрев Алексея через одно из них, он переводил взгляд на другое, и продолжал изучение с другого ракурса. Рассматриваемый, разумеется все заметил, так как пользовался тем же приемом, но вида не показал. Вынув карту он попросил включить освещение салона, ссылаясь на необходимость проверить некоторые подробности, сам же незаметными «выстрелами» глаз выхватывал, открывающиеся взгляду подробности одежды, остатков приема пищи, сумок, оформления самого салона и всех мелочей, которые хоть что-нибудь могли сказать о двух загадочных молодых людях.

Еще несколько минут назад, идя по дороге, он понимал что нельзя так светиться, но интуиция подсказала, что эти люди могут быть полезны не только машиной, но и информацией, в то время, как о себе он может ничего не рассказывать. Беглец добирался сюда на автобусах и потерял не менее двух суток, а эти прямиком из столицы… – по его душу вряд ли, а вот слышать что-то могли. Зависшая внутри машины тишина не могла продолжаться долго, а потому первым «разорвал» ее пассажир в очках (впрочем Алексею показалось, что очки ему не так уж и нужны):

– Меня Петром зовут, мой товарищ Сева, то есть Всеволод. Вот двигаемся из Питера, так сказать, к другу, а заодно и поручение кое-какое выполнить от академии…

– Мне проще – Алексей Соколов (указал фамилию сегодняшнего паспорта), «двигаюсь» в сторону малой Родины, где был лишь раз, и то в детстве – «Пороги», может слышали? Там все Соколовыми были (и это была чистейшая правда)…

– Исчерпывающе…, значит местный?… – «Солдат» решил предпринять маневр отводящий от столицы свою персону, а заодно позволяющий и попутчиков проверить:

– Да нет, я сейчас тоже из Питера. К родственникам на могилу заезжал, вот землю везу с нее… на погост предков (сказал и сам удивился своей изобретательности – произнес целую теорию и никакой конкретики, а дальше только тему развивай)… – Крепыш снял очки, протер вынутой из кармана бархатной тряпочкой стёкла и вернув их на прежнее место, наконец-то внимательно всмотрелся в лицо говорившего, предъявив под обозрение и свое.

Алексей улыбнулся, стараясь расположить к себе, и уже отводя взгляд, будто уступая противоположному, подняв брови на вздохе и слегка кивнув, с некоторым, как бы сожалением, пояснил:

– Да вот так вот – приходится исполнять написанное в завещании…, а с другой стороны, ведь это дед не грунт на грунт просил пересыпать, а меня подвигнул усопших сородичей посетить – знал ведь, что просто так не поеду! Ну а вы какими тропами?

– Да собственно, Алексей, вот поручение…, да и диссертацию пишу, кое что проверить надо… Вообще-то мы из Москвы, просто… в общем поручение – задача первоочередная…

– Уууу, ну если уточните какое именно поручение… – у меня здесь, несмотря на все, много знакомых, смогу подсказать к кому обратиться лучше, здесь ведь основные пути – дороги либо по льду, либо по водной глади… вот, кстати, и развилка. Вам направо, а мне налево. СпасиБог!..

– Будь здоров…, иии тоже, храни Господь!.. – Алексей сразу скрылся в темноте, досадуя, что не может двигаться со всеми удобствами в том же направлении, а главное продолжать, уже кое что начинавший раскрывать, разговор.

На подобные совпадения со случайными попутчиками он реагировал всегда одинаково – просто избегал их. Придется добираться пешком вдоль леса по сугробам…, а с рассветом…, и лучше неожиданно появиться у усадьбы Михаила – с тылов, все внимательно изучив, постараться понять, что это за гости и зачем пожаловали.

С надеждой, что молодые люди выполнив поручение, если оно есть, конечно, уберутся восвояси, он и заснул в армейском зимнем трехслойном спальном мешке, расположившись на импровизированной кровати из елового лапника, под огромной же «лапой» ветки старой ели, образовавшей подобие норы…

…Через шесть часов «Солдат» уже наблюдал за зимней полуспящей жизнью фермы своего друга, чуть было не ставшего когда-то одной из его жертв. Молодой человек, в домашней суете, нарвался на затаившегося у старого, заваленного снегом, туалета, наблюдателя и от неожиданности даже вскрикнул, осев в сугроб.

Оказалось, что гости еще тут и собираются задержаться. Пока Алексей раздумывал что делать, Миша быстро объяснил, что они из себя представляют, правда называя их другими именами – в очках оказался Иван, а машиной управлял Владимир.

Такая конспирация была объяснена проблемами с законом, что тоже было совпадением, но совпадением из ряда реальных, а потому понимая, что эти двое прибыли сюда по протекции, и явно не имеют отношения ни преступному миру, ни к силовиками, беглец решил внести в свою жизнь некоторое развлечение. К тому же «Солдат» начал догадываться, что за персона вела с ним сегодняшней ночью разговор, да и Мишка очень просил довериться, ссылаясь на отсутствие причин в чем либо подозревать парней. А поскольку просил о них очень надежный человек и самого Алексея заждались – дети были в восторге от папиного московского друга, пришлось согласиться…

… Как бы то ни было, а завтрак проходил уже в кругу и старых друзей, и недавних попутчиков. Затем баня, где и нарушилось напряженное молчание откровенным разговором. Пар, настойка на травах, да и сама природа способствовали раскрытию друг перед другом измученных душ этих двух совершенно не похожих людей, с очень разнящимися судьбами и не совпадающими, на первый взгляд, интересами.

Мишка после первого захода в парную ушел за квасом, Вова вызвался помахать топором, и резвился как ребенок, набросив прямо на голое тело доху до самых пят и валенки на босую ногу, явно имея и способности, и привычку в колке дров. Два же основных фигуранта остались один на один в предбаннике, пытаясь понять с чего лучше начать. Рот открыли одновременно, но старший по возрасту, заметив это движение у предполагаемого собеседника, прозорливо уступил ему место:

– Я диссертацию пишу…

– Ну в это то я сразу поверил…

– Я серьезно. Так вот, мне не дали ее закончить, а точнее защититься… А сейчас…, в общем в розыске я, а потому прости великодушно, что пришлось сказать неправду… Я Иван Борисов…

При первых же словах о диссертации, произнесенных слово в слово, еще в тюрьме одним из сокамерников, как оказалось, проходящим по одному делу с Иваном – Василичем (Казачковым), «Солдат» понял кто перед ним, да и лицо сразу всплыло в памяти, правда сейчас оно было не таким улыбчивым, как на фотографии из газеты, бывшей у старого вояки…

…Ваня прищурился, поморщился, протер пальцами глаза, пытаясь понять откуда такая осведомленность и вообще:

– Леш, что-то я как-то…

– Не переживай, если бы Казачков знал, что я рвану со следственного эксперимента, а потом с тобой встречусь, он бы тебе привет передал…

– Вообще ничего не понимаю… Ты тоже что ли в розыске?!

– Нет, Вань, это ты тоже в розыске…, а я опять в розыске…, ааа…, как и предыдущие пол жизни… – меня видишь ли четырнадцать лет искали, нашли и вновь потеряли…, но самое смешное, что теперь я сам собираюсь вернуться…, и грозит мне, друг мой, ни много – ни мало, пожизненное заключение…, впрочем, здесь мы с тобой кажется рука об руку!

– Да что ж ты-то сделал-то?

– В отличие от тебя действительно сделал…, причем, к своим обязанностями я относился ответственно, расчетливо, творчески, но без любви, энтузиазма, и далеко не раз…, правда с удовольствием бы избегал финиша… – Как раз на этих словах подошли Миша с бадьей кваса, и Владимир с охапкой дров. Оба извергали телом облака пара. Иван до того был поражен, хоть и не все еще понял, что воскликнул:

– Ну брат! Ну успокоил, ну… так кто ж ты?!

– Да уже и забыл…, хотя можно назвать меня – «ликвидатором», правда это ничего не объяснит, следователи вот называют… – Алексей наклонился к уху Миронова и прошептал:

– «Киллер номер один»… – И уже отстранившись:

– С чем я категорически не согласен, хотя какая разница!.. Как не называй – убийца и есть убийца!.. – Мужчины, услышав фразу, подумали каждый о своем, причем о разном, и о разных людях, здесь присутствующих, и продолжая об этом думать, пошли готовить пар. Работали слаженно и через десять минут все четверо уже наслаждались пронизывающим жаром пара русской бани. Парилка была большая, печь огромная, полоки высокие и широкие, с настилом из пахучих травок и свежего сена.

После второго захода, парящиеся лежали в блаженном состоянии младенцев, вдыхая запах можжевеловых веников.

В просторной парной, не взирая на температуру и влажность, кислорода было достаточно. Опускающийся с потолка недобранный пар пробирался потихонечку, сквозь все тело, и казалось, что оно растворяется в неге. Весь организм, до последней мышцы, расслабился. Михаил поднялся, подлил еще водицы, настоянной, на только ему одному известных, корешках, и чуть подождав, начал медленно, как веером, помахивать из стороны в сторону большим расплющенным веником, допаривая лежавших. «Свежесделанная», пронизывающая, консистенция чего-то приятно жгущего опускалась, мягко прокаляя уже не кожу, а согревая кости, душу и надежду. Не долго думая, помор схватил из кадушки с холодной водой два веника и голосом, полным вызова, поинтересовался:

– Ну что, кто первый!

– Конечно я! Пока парок свежий… не жалей, лечи – бей… – Но бить никого не стали, напротив, ветки, собранные воедино, плавно заходили вдоль тела Алексея, то меняя направление и окропляя настоем само тело, то потихонечку постукивали по суставам, а то и вовсе, набрав тепла, застывали на каком-нибудь возможно проблемном для здоровья месте. Мишка прошел таким образом всех троих, и после обработки последнего, выгнал всех к прорубленной на реке иордани…

… Жадно выпитые пол литра кваса одним духом, выбили газами с хренным запахом через нос, что вызвало не только мурашки, вылезшие по всему телу, словно гвозди, но и с восторгом передернуло все тело «Солдата»:

– Хорош квасок! Сколько раз не пробовал его, а постоянно минут на пять по мозгам дает! Хоть и безалкогольный… – Миша улыбнулся и понимая, что ребятам нужно дать возможность поговорить без свидетелей, утащил Володю в дом выбирать вяленую рыбу и готовить кое-какую закуску.

Друга Ивана разговоры и вообще все связанное с сегодняшней его судьбой сильно напрягало, и еще больше беспокоило из-за невозможности помочь деятельно, потому такому отвлеченному мероприятию он даже обрадовался.

Борисов посмотрел в след уходящим, через покрытое инеем окно и дежурно поинтересовался о Михаиле:

– Давно его знаешь? Какой-то очень открытый, доброжелательный и до безобразия порядочный человек. Прямо как бывший военный…

– Бывший военный – это я…, а знаю его с того самого момента, как решил ему жизнь оставить… Теперь, честно говоря, в пот бросает, когда представляю какого Человечеща могла земля наша потерять!

– Как это?! Вы ж вроде бы друзья…

– Да вот так. Молодой он был, ввязался не в ту компанию… – люди эти за матерью моего будущего ребенка охотились. И прямо при мне хотели в машину затолкать…, что и было бы для нее последним часом ее жизни…

– А ты?

– А я…, а я одного в ад послал, а второго…, совсем мальчишкой он был… – Мишкааа…, дааа…, а потом ведь и слово он дал мне больше в криминал не лезть… В общем отвез на вокзал, дал денег и пообещал проверить через год – сдержит он слово или нет!

– Ну и…

– Как видишь… Ужасно было бы если бы убил, хотя гипотетика всегда работе мешала… Ну а ты то, историк – террорист, как в эту компанию попал…, хотя компания в высшей степени достойная?

– Да вот…, понимаешь… Патриарх Тихон в начале века отвечая на вопросы ЧКистов фразу произнес: «… я… полагал, что на Руси быть русским непредосудительно!» —, а сегодня… в общем, я бы и хотел с ними учавствовать…, да только случилось так, что и они ничего не сделали… Бред какой-то…

– То есть хотел бы…, но сожалеешь, что не смог поучаствовать в том, чего не было, но что полезно было организовать с твоей точки зрения… Кто знает, что сегодня полезно! И что сегодня полезно, завтра может быть смертельно опасно… иии… врееедно…

– Да, так и подмывает сказать…, хотя знаешь…, только честно – ты вот жалеешь о том, что убивал?

– Менять бы ничего не стал – вряд ли кончилось бы лучше, а вот о некоторых… А будь по другому…, не знаю – делал, что должен… ааа! О некоторых жалею, а может… ааа! Жизнь ребенка одного на мне… – жуткое стечение обстоятельств…, иии женщины – матери этого ребенка! Может слышал в Редисон-Слявянской чеха завалили с робота-автомата…

– Постой, так ты и есть «Солдат»! Ни че себе! Я ж…, так у тебя интервью взять – это ж на вес золота…, хотя не моя тема. А так представляешь…

– Иван, приношу свои извинения… – пообещал уже одной барышне, спасшей меня при побеге. То же ведь… на простых не нарываюсь!

– В смысле?

– Ну вот можешь себе представить брюнетку, удивительно обворожительную, на джипе, удивившуюся не тому, что незнакомый мужик в ее авто ворвался, в последствии оказавшийся убийцей, к тому же сбежавший из тюрьмы буквально за пять минут до этого…, а тому, что он от секса отказался… С красивым именем…

– Ксения?

– Почему Ксения?… – Теперь удивляться была очередь «Солдата». Вперившись пронзительным взглядом в по-детски улыбавшегося Ивана, явно развеселившегося от возможности «свести счет» в неожиданностях к равному, Алексей вопросительно кивнул снизу вверх, хотя и сам уже начал улыбаться создавшейся ситуации. Борисов в шутку сыграл в очень важного, вальяжно развалившись на рубленном из целого куска дуба здоровенном кресле, направил взгляд в небеса и философски, как бы со снисхождением, начал объяснять якобы элементарное, конечно, еле сдерживаясь от смеха:

– Нууу… ты спросил могу ли я представить вот такую-то девушку…, а че ее представлять-то, когда я такую… да – я ее знаю… – И уже будто переживая, с наигранной начинающейся претензией:

– Постой,… ах ты…

– Нет! Это уж ты постой! Я тут понимашшш виды имею… екер-макер – ввв десятку! А фамилияяя…

– Да точно она!.. Да и не переживай – ооочень интересная женщина… Да не напрягайся так – сюжет по всем каналам показывали, честно говоря смешно смотреть было… Она рассказывала, как ты ее в заложники взял… Ну в смысле, тот кто ее спрашивал, все пытался добиться, что бы она это произнесла… Конечно мы с ней не знакомы…, а ты, я смотрю, тонешь в глазах то ее… Ладно молчу… – Ваня посмотрел на Алексея, словно что-то разглядеть хотел и понять, но чуть понизив голос, добавил:

– Не знаю, чем ты там ее зацепил…, но она только улыбалась, а после… такое сказала: «Это мы еще посмотрим, кто кого в заложники взял!»…

– Ннн-да…, ну ты даешь…

– Да это ты «даешь»! Больше не к кому было в машину залезть… – Алексей явно думал о чем то, присутствуя где-то далеко. Его поразило услышанное, этого он не ожидал…, конечно, интервью само собой естественное последствие, но улыбка и сказанное в конце…

Тепло душевное разлилось по разогретому телу, радость чего-то необычного, хоть и очень далекого, почти не досягаемого, растянулась кончиком своего хвоста в виде еле заметной улыбки… Он растянулся на лавке во весь рост, закрыл глаза и перестал слышать… – он видел только ее…

Вдруг, сквозь провал мимолетного сна, в который он погрузился, прорвалось:

– Леха, ты чего?… Спишь что ли… – во дает!!!

– Странно, задремал… Что-то вдруг… – упарился наверное. А ты чему улыбаешься то?

– Да представил, как твоя запыхавшаяся морда…, вот на этой вот мускулистой раме ворвалась в её машину…, в сюжете сказали, что её недавно из тачки вот так же выкинули…

– Ну да… – эээто первое, что она сразу и сказала…, я бы на ее месте от неожиданности…

– …такому гостю пальцем в глаз ткнул!

– Почему в глаз?

– Да так…, представил тебя…, в конце – концов, ну не вышел бы ты сам…, извиняясь?!

– Да я вообще себя всегда осторожно вел, часто лошком прикидывался и уступал…, правда были ситуации…, ну может «усыпил» бы… аккуратно…

– Ннн-да, велик мир, а путями по нему одними и теми же ходим… Леш, а ты в бегах правда 14 лет пробыл?

– Угу, от звонка до звонка…

– Что-то даже дурновато от такой мысли… Тяжело… – ну в смысле…, с чем сравнить можно?

– С нелегальной работой разведчика – через десять лет нервы в хлам, а через пятнадцать… Вань, я конечно, не знаю на что ты способен, хотя наверное справишься…, но если в тюрьму по этому обвинению попадешь, и осудить вас удастся, то жизнь твоя не просто изменится – она пропадет!

– Нет! Я все таки верю в справедливость…, нет не суда, конечно, а Провидения! Ты ж, кстати, сам собрался «сдаваться»… Не спрашиваю, зачем ты все это затеял, коль о возврате думаешь, но я тебе хочу глаза раскрыть на то, что тебя ждет от Фемиды.

– Ннн-да, безысход какой-то, но я обязан…

– Ничего ты, кроме Господа Бога никому не обязан. А для ориентира – представь себе, что мне «обвинение» в совершении особо тяжкого преступления, «подписку о невыезде» и постановление об объявлении меня в розыск, в один день подписали. При всем при том, не поставив меня в курс дела, хотя у меня даже телефон был включен, и я вообще никуда не рыпался, а дома жил!

– Это как это?… – Такое действительно было странным, ведь подобное поведение прокуратуры было основанием для обрушения самого обвинения и задержания, потому как по закону подобное не возможно! Но Иван продолжал и без тени сомнения опирался на имеющиеся документы:

– По мановению росчерка одного премудрого и гламурного представителя прокуратуры…

– Угу… – помпезненько… Дааа жизнь…, жизнь… – она ведь, Вань, бьет почище кнута и норовит аккуратно промеж глаз попасть, что б если не убить, то хоть ослепить, вот как меня скажем…

– Ниче – у меня гены упертые… Родители, ну как и должно быть – и предков помнят, и Землю свою любят, меня этому научили…, теперь правда переживают, но не жалеют…

– Из современной массы пап и мам они уже одним этим многим выделяются… – И уже еле слышно, скорее для себя:

– А из меня ведь ни пол папы, ни треть, ни даже тысячная часть, не получилась… Все ни так, все ни так…

– Из общей массы…, только ведь у нас почему-то вместо того, чтобы подобное заметить и культивировать, «мидасовой тростью» эти торчащие головы обрубают, несмотря ни на ученые степени, ни на авторитет среди интеллигенции, ни на принесенную пользу Родине и потенциал в возможном служении народу…, и вообще, патриотизм и здоровый русский национализм используют зачастую только как приправу, к какому-нибудь дерьмовому политическому блюду…

– Извини, что перебью, «потенциал» – это то, чем либо пользуются; либо опасаясь, уничтожают…, гм…, гм…, особенно у тех, у кого его показатель зашкаливает, а значит взрывоопасен… Вот в царевы или сталинские времена знали, как его в полезное русло направить и при этом не обжечься.

– Да уж – слабый думает об опасности, а сильный о пользе…

– Так вроде бы другого ничего и не надо…, кстати, к священнику мне одному попасть нужно перед возвращением… – И продолжая думать о своих детях и своём отцовстве, закрыв с силой глаза, добавил:

– Да и просто быть – это тоже не мало!.. – На последних словах пожаловали Владимир с Мишкой. Иван посмотрел на последнего – вспомнилось ему рассказанная история со спасенной жизнью, и он на последок, кивая на чудом оставшегося в живых, констатировал:

– Да нет, судя по вполне существующему доказательству твоего благородства, ты без дела не останешся… – И уже обращаясь больше к Михаилу, кивая на «Солдата»:

– А еще меня спрашивает – верю ли я в чудеса!..

– Нам без чудес никак, вообще… Я ведь ни так много пережил, как Леша, но все равно знаю, что самое главное чудо, которому очевидец сам человек – это его собственная жизнь… Ну что, на еще один заход… и по чарочке, ведь вижу – слюньки текут. Уж женушка расстаралась, а крестник твой, Леш, прям своего часа не дождется…

– Так и брал бы его сюда…

– Всему свое время, ты хоть и родственник, и любим мы тебя больше всех, а главное различать умеем…, ну если обо всем договорились, прошу…

Преодоление

Прошло несколько месяцев… и если для Мартына это были десятки дней мучений в ожидании и поисках, перемежающихся с обычной работой, то для Алексей они стали настоящими мытарствами, в конце которых не было отдыха, торжества или свободного долгожданного ВДОХА. Все его естество боролось за выживание и настойчиво толкало спрятаться, скрыться, убежать, в конце – концов, от ужасающей действительности, которой можно избежать, просто скрывшись.

Через десяток лет о нем бы забыли, а еще через столько же забыли бы и о тех, кто помнил о нем. Но как спрятаться от себя?! Конечно не было сопливых извержений совести, зато ее жесткие напоминания свербели, и без того, никогда не заживающие раны прошлого. Ему было не особенно важно, что скажут и как, но все определяло отношение к самому себе – правдивое, настоящее, откровенное. Раз начав (а начав, всегда имеет смысл продолжать), прервать это он уже не мог. А что бы не запутаться необходимо было осуществить задуманное и вернуться.

«Чистильщик» не хотел больше ковыряться в прошедшем, но желал вынести то, что считал возможным, на суд этого мира, не потому, что жаждал справедливости, мазохизма душевного ради, а перестал хоть во что-то ставить свою жизнь, из-за ее обесцененности, прежде всего в своих же глазах, и возможно, как раз, из-за отсутствия в ней правды.

Что у него оставалось? Любить больше было не кого, нечто возникшее к Ксении не могло приниматься во внимание, хоть и разгоралось в глубине…, с дочерью быть не позволительно и он это оправдывал, признавая целесообразным. Друзья найдут, как обойтись без него, сестра и отец – ну что ж, тут были вопросы, но Светланка уже стала не только опытной женой, взвалившей на себя весь груз хранения домашнего очага, а иногда и его строительства, но и прозорливой женщиной, видевшей многое наперед, и многое же избегающей без посторонней помощи.

Батя «чистильщика» через многое прошел за свою жизнь, и научился держать ее удары. Он не останется одинок в кругу семьи дочери и в окружении книг из любимой библиотеки.

Для Элеоноры Алексеевны, которая перебиралась вместе с внучкой в столицу, и скоро станет водить дочь Алексея не только в школу, но и в секции, и музеи, и театры, имея возможность не только воспитывать растущего человека, но и развивать его интеллект, присутствие же или отсутствие «Солдата» рядом было вопросом, скорее, гипотетическим, и вообще читая о нем молитовки, она как всегда полагалась на волю Божию.

Появлению в их лице новых прихожан обрадовался, наш старый знакомый, отец Иоанн, прилежно молившийся за обе души, и с радостью принял пожилую женщину и девочку, сразу ставшими ему родными, в свой церковный приход, причем голос Татьяны использовался, как и прежде в церковном хоре. Бабушка быстро освоила управление небольшой машиной и уже через год выглядела заправским водителем, а чуть позже вместе с внучкой освоила и компьютер, став на старости лет активным интернет – пользователем.

На вырученные деньги с продажи трехкомнатной квартиры в Питере, приобрели на имя дочери «Солдата», разумеется с доплатой, таун-хауз на сто пятьдесят метров в двух уровнях. Так и не продавшийся дом в Вешках, удалось сдать, что давало неплохую прибыль. Осторожность, продуманность и честность в ведении дел друзьями Алексея – Вячеславом и Максимом, позволили со временем увеличить доход и других, пусть и небольших средств, но вполне достаточных для четырехразового посещения Европы в год, приличного денежного содержания, увеличения счета и даже со временем покупки небольшой квартиры в Ленинских горках, но это уже позже.

Устроенность дочери и спокойствие в перспективах ее судьбы позволяли «Солдату» принимать любое решение, без опасений за ее жизнь, здоровье и благополучие. Оставалось лишь найти равновесие в отношениях со своими душой и совестью. Решающим оказались понимание того, что пусть лучше о нем говорят, как о человеке не только совершившем нечто отвратительное, но и пришедшим за это ответить и несущим груз этой ответственности, пусть даже до конца жизни. Для себя он считал это важным, а для ребенка и вообще потомства – чрезвычайно необходимым! Они должны были иметь возможность узнать и причину всего произошедшего, и нюансы этого, и многое, что по словам не только адвокатов, но и следователей, позволяло считать его человеком, а не, сорвавшимся с цепи, псом.

Оправдание для потомков и перед потомками – вот что играло ведущую роль в принятии решения для Алексея! И трудно обвинить в неразумности человека, желающего думать о будущем не своем, а тех, кто станет продолжателем его, пусть и такой, жизни. ИМ НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ СТЫДНО ПЕРЕД СОВРЕМЕННИКАМИ ИЗ-ЗА НЕГО! А все остальное не важно…

* * *

Через пол года, после удавшегося побега, «Солдат» оказался в Тверской области, в Кимрах, но встречаться с дочерью по понятным причинам сразу не стал, тем более что и дом находился под круглосуточным наблюдением. Он пробыл там ровно столько, сколько потребовалось для обеспечения безопасности этой встречи.

За несколько дней до этого установил на один из стационарных телефонов в офисе государственной конторы в Москве переадресатор, на который принимались звонки только с его мобильного номера, но при этом на определителе вызываемого абонента определялся номер именно этой конторы.

Алексей рассчитывал, что звонок, который он собирался сделать Мартыну, даст тому понять, что его настоящее сегодняшнее местонахождение в Москве, а из-за и так нехватки кадров тот снимет наблюдение и вернет людей от дома Элеоноры Алексеевны в столицу. А поскольку до их переезда в стольный град оставалось не больше недели, то времени почти не было, ведь милиционерам «вести» бабушку и внучку в Москве куда проще, чем здесь, а значит увидеться с Татьяной там будет практически не возможно.

Замысел удался куда лучше, чем можно было предположить, Силуянов услышав долгожданный голос окончательно поверил в возвращение «чистильщика», правда офис был почти сразу оцеплен, но переадресатор не найден, да и зачем? При разговоре Алексей попытался наметить основные условия дальнейших отношений, а поскольку ничего особенно не просил для себя, то на все получил гарантии выполнения обещанного, что наконец-то исключило между ними все недомолвки:

– Мартын Силыч, добрый день – это Алексей… «Солдат»…

– Что ж ты со мной делаешь, а?!!!.. Надеюсь не передумал?…

– И не совестно вам сомневаться то, ведь однажды вы мне уже доверились, и как можете убедиться, остались живы и здоровы…

– Чего?! О чем это ты? Когда это такое было-то?…

– А мне кажется вы знаете, только время тянете… Вспоминайте… Кафе, чашечка кофе, вы с другом ждете кого-то…

– Нет, не помню…

– Встреча с адвокатом, после него должны были подойти…

– Ты не о Праге сейчас?!.. Не может быть, хотя что-то этот Марат говорил, когда их сюда с «Осей» на пол года экстрагировали, и Олегов тоже… Впрочем, я так и думал, что это ты, только из головы совсем вылетело…

– Возможно, возможно… – какая разница… Помните, что я вам тогда сказал… иии – вы поверили, мало того сделали именно так, как я предлагал…

– Да уж…, «крестничек», ну и рожа у тебя тогда была…, а этот платок…, хотя прямо вылитый араб!.. Вот оно значит как, признаться яяя…, мне так и казалось, я так Паше и сказал… дааа.

– Мартын Силыч, вы хоть сами то понимаете что мне грозит, если я вернусь?…

– А что такое?… Мыыы тебе поможем…

– Ох-хо-хох… «пыж» мне рисуется во всю мою замечательную физиономию, а «пыж» – это значит на-всегда! Ладно обойдемся без сентиментальной полемики… В общем, ждите меня на ближайшем заседании суда, все равно уже заочно судить начали, адвокатов надеюсь пустят. И еще одна просьба: я не зайду в здание суда, если доподлинно не буду знать, что там нет тележурналистов. Я дам показание прямо сразу и хочу, что бы их слышал весь белый свет! Если по тем или иным причинам, вы меня этого лишите…, и вообще…, мне хотелось бы, чтобы это был прямой эфир, достаточно даже интернета… Так вот, если этого не будет, а я окажусь уже у вас, развернутая запись этого выступления, уже заранее записанная, будет на следующий день распространена, кстати, вместе с записью этого телефонного разговора…

– Ну ты…, вы…, ну блин, в своем репертуаре! «Солдат», все это я тебе гарантирую, по крайней мере, все это нам самим нужно, хотя в суде то я гарантировать ничего не могу…

– Тогда я тоже…, а потом, Силыч, не юродствуй – все вы можете…

– Перезвонить сможешь, скажем завтра?

– Это смотря через сколько вы на место, от куда я сейчас звоню, пребудете…

– Да скоро уже, только что-то мне подсказывает, что тебя там и не было никогда… – ну так ведь служба – сам понимаешь, генерал вон уже пол года со своей «шишки» мою задницу не снимает, ты ж обещал месяц – два, а вышло…

– Ну так и вы меня судить заочно начали!..

– А что прикажешь делать, если у твоих подельников все сроки вышли, а прокуратура продлевать отказалась. Точнее ей запретили… из-за твоего, кстати, побега!.. – Буря эмоций захватывала обоих, и больших трудов стоило удержаться от проявлений гнетущих переживаний. В этот момент каждый из них мог смело констатировать, что глубоко чувствует родственную душу другого, и чувство это с лихвой перекрывало очевидное, когда-то профессиональное противостояние, и сегодня ставившее их по разные стороны трибуны в суде. Обращение друг к другу внезапно переходило от «Вы» к «ты» и обратно, и почему-то не казалось странным, напротив закономерным, просто выражающим то близость отношений, то безусловное уважение.

Представляя выражение лица Мартына, Алексей улыбнулся в бесконечность неба и шутливо продолжил…, шутливо о грустном и неизбежном предстоящем:

– Ладно, совесть поимейте, это же надо – палач своей жертве еще что-то предъявляет!..

– Ну вот…, я же говорил, что обманешь – только позвонили и доложили, что в этом офисе тебя нет, да и никогда не было, опять начальство не снимая порток отжарит! «Солдат», ну что ты за человек, а?!.. – Но на том конце были уже гудки, и несмотря на них, настроение у опера было, таким замечательным, каким не было последние пол года.

Суд действительно начали и Шерстобитов проходил в виде обвиняемого, правда заочно – так потребовали, а значит так и сделали!

Все, кроме его преданного «Санчеса», тоже оказавшегося на скамье подсудимых, валили все на отсутствовавшего, полагая, что больше никогда его не увидят – действительно, не враг же он сам себе!..

…Воспользовавшись снятым наблюдательным постом от дома дочки, отец провел целый час в ее обществе, больше в молчании, внимая каждое слово ею произнесенное. Слушая, он все шестьдесят минут ощущал, что не может от этого ребенка оторваться и, что тем более, не хочет терять эту возможность, самовольно сдаваясь на милость правосудия. Хотя какая милость, ведь он себя не представлял дальше зала суда и не знал, что будет после – может ему и не удастся дойти своими ногами и произнести рвущееся наружу покаяние – кто их знает этих ментов!..

Дочка радовалась, смеялась, называла его дядей, но один раз, когда бабушка отошла на минуточку, назвала папочкой и чмокнула по-детски в губы. Отпускать его Татьяна не хотела и буквально рыдала, совместным трио с Элеонорой и как всегда, присутствовавшим батюшкой.

Что можно сказать?! Пока еще несколько дней Алексей останется свободным человеком и именно таким хотел предстать и предстал перед Татьяной. Это было принципиально и могло выглядеть, как прощание с этим миром…

Отец и дочь обнялись – он стоя на одром колене, она – обвив его шею двумя руками и шепча на ухо: «Папочка, папочка, милый папочка» – будто провожая, без надежды встретить его еще хотя бы раз.

На последок она отошла на шаг, вытерла слезы, потом подошла, и глядя глаза в глаза с пятнадцати сантиметров, как ему показалось, очами взрослого человека, тихо произнесла:

– Лешечка… – это все временно, и это сейчас ты такой, а скоро станешь, как ребеночек… Вот увидишь…, вот увидишь…, и ты меня удочеришь… – правда?!..

– Ну не знаю…, еслиии бабушка не будет против, да и вообще… Господи! Как такое может быть?!..

– Вот увидишь все будет хорошо…, только не пропадай больше никуда…, пожааалуйста… – Что можно ответить ребенку, которого заочно любишь, которому нельзя признаться, что ты его отец, но который, что бы ты не говорил, уверен – именно ты и есть папа! Что можно сказать этому человеку, только что случайно разорвавшему тебе сердце, понимая что у вас нет будущего, и прежде всего потому, что ты не можешь оправдать его надежды! Неее мооо – жееешь!!!..

* * *

… В течении нескольких дней «Солдат» не мог прейти в себя после прощания с дочкой. Он ушел в лес и несколько часов бродил, не зная, как найти выход из жизненного тупика. Все, что накопилось за эти годы, превратилось в два потока, и вырвалось наружу ручейками слез. Он рыдал в одиночестве, в одиночество и уходя, он обрекал себя на это ради дочери, ее же и покидая. И получалось так, что жертвуя собой ради нее, «Солдат» приносил в жертву и их чувства, и их взаимно притягивающую силу, и все, что сейчас могло составить его жизнь и их семью!

Он спрашивал сам себя: «Кому это надо?!» – и сам же отвечал, что и ей тоже, но понять это в состоянии лишь он один, осознавая, что только он имеет право на принятие такого решения.

Две мысли: первая, что он…, именно он сам, во всем виноват; вторая, звучавшая, как одно слово «НА ВСЕГДА» – убивали…

… Доверенный человек – работник Мосгорсуда, сообщил уже и о дне, и о часе, и даже о каких-то грандиозных подготовках в суде, точнее он сказать не может, но слышал о чем-то буквально не бывалом, будто будет масса камер, журналистов и так далее…

У Алексея оставалось только одно дело – добраться до отца Иоанна. Почему-то хотелось исповеди и, как он говорил несколько лет назад, благословления.

Священник нашелся, как не странно, на той же самой скамеечке и опять начал с того же:

– Вот так вот, вот так вот – стоит вам захотеть появиться, как меня Промысел Божий, выталкивает на эту вот скамью – чуд-нооо! Здравствуй, здравствуй!..

– Добрый день, отче! Чудного действительно много…

– И с чем на сей раз?…

– Даже не знаю, так тяжело и не подъемно… – ухожу я батюшка…, ухожу из этой жизни…

– Что за…

– Ну, не это… – сдаваться иду…, меня ведь уже судят…

– Я видел о тебе…, все знаю…, и легко тебе не будет…, а кажется никогда и не было… Дааа…, стезя у тебя, сын мой, стезяяя…, но радуйся – здесь расплата, здесь в том и милость Божия для тебя…

– Да я то уже… – что о пустом-то… Дочка вот… ох, отче, сил нет…, до суда дойти бы, еще чуть и опять сбегу, ведь сам себя заточаю, иии… Уф…, кажется навсегда…

– На все воля Божия! В успокоение твое скажу, что многие о тебе молится будут, ой многие, и не так просто, но сердцем, а значит Господь услышит. А вот в чем любовь Его к тебе выльется, то нам не ведомо, может в прозрении, может в легкости перенесения невзгод, может в надежде, может в прозорливости, может в кресте каком особом, а может и в силе веры… – всяк может быть. Но я и о твоем земном молить буду. Не жди легкого, но душу раскрой…, тяжко тебе будет…, ой тяжко, но Господь в такие моменты чуть ли не обнимает нас! Раскрой и свои объятия и узришь иной смысл – он и есть настоящий, а узрев, старайся всеми силами запомнить и не выпускай! Так и осилишь, а мы уж и с Татьяной, и с Элеонорой, по нашему – то она Валерия, о тебе молиться будем…

– Благословите отче упыря…

– Тебе до упыря, то же мне…, ты убийца…

– Да, да… помню – «убивают все»…

– Ну себя то почитай каждый, а это в некотором роде самоубийство… А сколько уж деточек своих не рожденных, а это не постороннего… Дааа… Спасаться нииикто не хочет, а в тебе это видно, потому и идешь, гордыню свою закладывать… Страшный…, смертный грех – ужасное деяние убийство, ужасное! Ну так ведь безгрешных нет, и многие смертно грешат, даже не убивая, и почти никто не кается…, а ты вот он, пред Богом, ничтожность свою признавая на коленях распластавшись… Молись, молись, сын мой, Господь с тобой…, благословляю…

– Спасибо, батюшка…

– Говори уж теперь: «СпасиБог» – ибо это и есть современное это «спасибо»…

– Хорошо… СпасиБог тебя, отче!..

– И вот еще что, маленькая аллегория – пригодится. Как облегчение на душе почувствуешь, так одна проблема вон – благодари Господа за милость, а не собой гордись! Не копи их и не старайся избежать или еще хуже спрятать. Они ведь как уголья, которые и выбросить нельзя, и спрятать – выбросишь все сгорит, что годами создавал, а спрятать только в складках своей жизни, как в одежде можно, но спрятав… прожжет она, проблема эта, ткань твоего духовного бытия, какой бы толстой не была… Вот так вот постепенно в решето и превратится, а после и вечное в тебе жечь станет, стало быть саму душу. А ведь их, чем дольше стезя, тем больше… Грех, он ведь проблема, и грехом будет, пока не раскаян…

– И что ж делать то?…

– Тушить, тушить, хочешь молитвами, хочешь постом, но однозначно в покаянии искуплением, иначе от боли, страха, не понимания и жажды страстей своих, обозлишься… Пусть уж руки в язвах, чем душа в прогалах, и как в геенне огненной углями еще при жизни облеплена…, а пойду-ка я, дорогой мой, тебя провожу… Когда тебе в казенный дом то?… Завтра?! Вот за мной заскочишь и пойдем…

– Не получится нам вместе, я так сказать, по-своему, с причудами – доверяй, но не плошай!..

– В Провидение Господне верить надобно!..

– Дааа…, только прежде научиться этому придется…

– Твоя правда… Тогда…, тогда Бог с тобой…, а я ж все одно приду, пускай попробуют не пустить, что б тебя и молитвой, и присутствием своим поддержать… Храни тебя Бог, раб Божий Алексий… – Последние слова священник уже говорил, благословляя удаляющегося мужчину, тот казался невозмутимым, уходя уверенными шагами и спокойной неторопливой походкой, что навело отца Иоанна на мысль: «Ну на эшафот то так не подымаются, значит Господь смилуется»…

Глава последняя, спасительная

Завтра

«Ибо если бы мы судили сами себя, то не были бы судимы. Будучи же судимы, наказываемся от Господа, чтобы не быть осужденными с миром».

(1 посл. к коринфянам Св. Ап. Павла Гл.11, ст. 31)

… Вчера «Солдат» лег спать, с ощущением еще не полностью решившегося на поступок человека, но с убеждением, что осуществит задуманное. Сон обрушился мгновенно, и именно расплющил до самого утра, так как проснулся он в той же позе, что и засыпал.

Уже не раз Алексей представлял себя стоящим за трибуной в зале суда, и виделась ему эта картина настолько четко, что не возможно было опровергнуть уверенность этой реальности. В воображении он по разному строил свою речь, она никогда не была одинаковой, но всегда лилась безостановочно и казалась складной. Что в ней больше было – оправдания или настоящего покаяния – определить было трудно и прежде всего из-за неудобной, для самого человека, попытки взглянуть со стороны.

Он понимал это, как и то, что по-настоящему кающемуся совершенно не важно, как реагируют, те кому открывается это излияние. Но человек разумный, все же здесь, на земле существующий, а потому, все-таки, в основе своей материалист, тем более не воцерковленный, и значит суетящийся о своем будущем. Он же свое грядущее сегодняшним поступком собирался отдать на волю Божию, не до конца понимая что это такое, и что оно и так принадлежит Создателю…

Что касается «чистильщика», то разумеется он не мог не думать и не имитировать в своей речи что-то спасительное, из возможно влияющего на дальнейший процесс.

Как бы он не старался, но всегда приходил к дилемме, заключающейся в противостоянии показаний, которые он собирался дать сегодня. Ведь рассказывая о содеянном, невозможно себя оправдывать открыто, иначе показания мгновенно превращаются из речи кающегося в реплики оправдывающегося, а ради последнего возвращаться вообще не стоит.

Выход один, и состоит он в преднамеренном самообвинении, без утайки фактов и без попытки обхождения шероховатых моментов. Одно допустимо – правда! Правда доведшая до такого состояния, при котором он не смог сопротивляться, может быть оказавшись слабым, может не готовым и испугавшимся – это допустимо, ибо является, во-первых во многом причиной убийств, особенно в начале, а после и тем грузом, который, как в слоеном пироге – чем глубже, тем загадочнее. Остальное, касающееся «Сотни», он решил опустить, как не имеющее отношение…

Все настолько взаимосвязано в купе образующего давления не только на психику, но и на, в конце концов, образовавшееся мировоззрение, где допустимые границы стояли столбами над самыми пропастями, а местами проходили и по самому дну ущелья аморального.

Да, именно так! И «Солдат» понял это уже перед самым входом в оцепленное здание: присяжные заседатели и все остальные участники должны были взглянуть именно его глазами на все события, и не для спасения его самого, но очевидности ради и понимания состояния человека на протяжении почти полутора десятков лет идущего по лезвии ножа и со временем начавшего воспринимать это, как норму жизни.

Он скажет это…, он вывернется на изнанку, совершенно не стараясь оправдать себя, но обязательно объясняя мотивацию каждого участника событий произошедших за эти годы. И это будет справедливо. Пусть все поймут в каком мире жил он и те, кто сидит на скамье подсудимых этого процесса, пусть все увидят, что в основном совпадение множества фактов и факторов, в соединении с характером человека, его социальным положением, нуждами на данный период и еще массой всяких эквивалентов и констант, сопровождающих жизнь каждого присутствующего в зале, могло привести к подобной участи.

Но сегодня и здесь, именно они… и он, подсудимый Шерстобитов – «Солдат», «Сотый», бывший старший лейтенант и бывший «ликвидатор», будет говорить не только от имени себя, но всех, кого постигла подобная участь и пусть вопиющим примером падения личности послужит именно его жизнь, такой, которой видят, а точнее такой, которой можно ее видеть этим людям! Не важно, что это часть – ибо целого не выдержит, а тем более не поймет, никто!

♦ ♦ ♦

«Разбитое в прах нельзя восстановить, но Ты восстанавливаешь тех, у кого истлела совесть, Ты возвращаешь прежнюю красоту душам, безнадежно потерявшим ее. Ты – весь любовь, Ты – Творец и Восстановитель. Тебя хвалим песнью: Аллилуия!»

(Кондак 10, Акафист «Слава Богу за всё»)

«Солдат» пробрался, «прицепившись» хвостиком к отцу Иоанну, облачившись в такую же рясу и соответствующим образом приведя себя внешне в похожий облик священника. Бородка, очки в тонкой оправе, длинные распушенные волосы и глубоко надвинутая, до самой переносицы скуфья – все это вместе с опущенным смиренным взором делало переодетого «чистильщика» практически прозрачной тенью настоящего протоиерея, который, не то чтобы, не замечал второго служителя церкви, а как-то сразу проникся к нему и даже не задавал никаких вопросов.

Когда же кто-то из чиновников суда, пропуская в самый большой, но уже перезабитый зал заседания, решил поинтересоваться принадлежностью этого, по всей видимости дьяка, батюшка, взял «огонь» на себя:

– Это со мной, дьяк нашего прихода, очень благочестив, и всегда в молитве пребывает… – Губы лжедьяка и действительно пребывали в постоянном движении, что и создавало впечатлении непрестанного обращения к Богу. Но слова повторяемые про себя Алексеем, скорее относились к тем, кто его знал и кого он любил, с ними он снова, прощался, как в те первые дни ареста, понимая, что уходит навсегда…

… Прошел час без всяких изменений, уже минут сорок висела тишина, все чего-то ждали, и лишь кого-то один «Солдат». Еще через десять минут из подвала «подняли» подсудимых, после попросили войти присяжных заседателей, именно в таком порядке, а никак иногда пишут в газетах.

Заседание уже началось, когда вдруг появился неприлично высокий, худощавый человек и попросил разрешения подойти к судье, который в свою очередь обратился с просьбой приблизиться к себе и прокурору. Это и было время «Ч», для мужчины, выглядевшего дьяком, он повернулся к отцу Иоанну, тот охнул, ибо только теперь признал его:

– Отче, благослови!.. – Эти слова слышала добрая половин людей, заполнивших зал, в том числе и трое во главе с судьей. Батюшкин же ответ:

– Благословляю, сын мой. Храни тебя Господь!.. – Слышали все без исключения… Репортеры и тележурналисты проинтуичили ситуацию первыми, защелкав фотоаппаратами и засуетившись камерами, успев снять именно сам момент благословления. Толпа расступилась перед шедшим к трибуне священником, именно он стал центром внимания объективов и вообще взглядов.

Он подошел к судье, протянул заблаговременно вынутый паспорт и представился нарочито громко и четко:

– Ваша Честь, прошу разрешения присутствовать в виде обвиняемого на данном заседании и, даже более: всего прошу Вас разрешить мне начать его с дачи признательных показаний по рассматриваемым, судебным расследованием, преступлениям.

– А выыы… собственно кто?… – Силуянов все понял еще при словах просьбы о благословлении и быстро все уладил. Разумеется судья был предупрежден о подобной возможности, но явно не ожидал спектакля, тем более такого.

От неожиданности ноги его слегка подкосились и он тяжело опустился в кресло, но быстро собравшись с мыслями, придвинул к себе микрофон и произнес:

– Ну вот, господа, и долгожданный сюрприз, который мы все так долго ждали. Прошу вас засвидетельствовать «Явку с повинной»… мняяя…, подсудимого Шерстобитова Алексея Львовича… Воттт – данные все совпадают…, таккк… – Далее шли все правовые подробности с опросом места жительства, года и места рождения и так далее… В секундной паузе Алексей обратился к Мартыну:

– Силыч, очень прошу не мешай, я буду говорить, не останавливайте и вообще…

– Слово…, давай…, удачи, парень… – «Прямой эфир» получился лишь в интернете, но зато в записи телевизионщики развернулись на всю страну, если не сказать мир, рейтинги зашкаливали, передачи переносились, а домашние дела зрителей просто ими откладывались…

«Солдата» должны были приковать наручниками или завести в стеклянный купол, но он попросил хотя бы полчаса, ведь пришел он сам, а значит и уходить не собирался. Встав в окружении троих ОМСНовцев, он прежде всего представился, а после, произнес:

– Уважаемый суд, Ваша Честь, сограждане…, с вашего разрешения я разоблачусь, что господин обвинитель может считает следственным экспериментом… – Затем начал постепенно, не спеша, снимать все ему не принадлежащее, как гражданскому лицу и в принципе себе самому.

Разоблачение произвело впечатление разорвавшейся бомбы, так как воочию показало почему милиции не оставалось не единого шанса заиметь его фоторобот.

Далее прозвучал наизусть по фамильный перечень, тех из убиенных им, кого можно было и следовало здесь назвать, далее были озвучены занимаемые им места в обществе, косвенные названия («погремухи»), ранги и причины, по которым они были устранены. Здесь подходил самый пиковый момент, когда необходимо было перейти к самой истории, и она началась исповедью в следующих словах:

– Я не стремлюсь к прощению…, я не ищу оправдания и не смогу вам объяснить зачем я здесь самовольно, когда смог бы быть за три девять земель, и скрыться навсегда. Я так же не прошу понимания, и не молю о пощаде, хотя бы потому, что сам редко к ней прибегал… Но все, что будет сегодня сказано, прозвучит лишь для того, чтобы быть услышанным. Все остальное я оставляю на волю закона и общества…, на волю Господа… – Ктото перенервничавший захлопал в ладоши, но вовремя опомнился…

«Солдат», уже ушедший в себя, не обращая внимания, продолжал:

– Вы вряд ли сможете оценить правильно все, что сделано мною с первого дня рассказанной истории, потому что сами, слава Богу, не пережили и малой части из этого. Сейчас я сказал не о себе, а всех нас, кого сегодняшнее общество выделив из подобных нам и изловив, посадило на скамью подсудимых. Поделом…, поделом – раз сделал, то должен ответить, но рассмотрите между строками сухих допросов и сжатых признаний, то человеческое, что в каждом из нас и было, и осталось. Поймите, что мы такие же, как и вы, а не с другой планеты. Мы не срез, мы и есть то самое общество, которое приняло нас, а зачастую и гордилось знакомством с подобными нам, и часто к нам приходящим за помощью. Мало того, мы и подобные нам были и остались, а некоторые, более удачливые, из примерявших малиновые пиджак в начале 90-х, сейчас, образно говоря разумеется, поменяли их на кителя разных ведомств, автомобильные «флажкастые» номера, с соответствующими местами в залах заседаний разных дум и фракций. Страницы «Форбса» любят нас, как и красивые девушки, впрочем, как и пули, настигающие в самый неподходящий момент.

Мы все люди, мы часть общества, пока свободны и даже, более – менее, кажемся сплоченными, пока не приходит выбор, а он как известно всегда есть…, хотя иногда он бывает, между тем, что не может устраивать разумного человека: выбор между смертью физической или духовной, что для многих кажется одним и тем же.

Не будем о своем, о грустном, и начнем о моем – невозможном. Я виновен и вина моя, как детская пирамида, где кругляшки надеваются на стержень. У меня их бесконечное множество и судить о каждом из них вы можете, как заблагорассудится, ибо себя я осудил уже давно, а осудив появился сегодня здесь…

Более всего я виновен перед близкими своими и родственниками тех людей, жизнь у которых отобрал… Возместить это нечем…, возможно лишь тем, что я пытаюсь сейчас сделать… – Никто не посмел перебивать его, никто не задал никаких вопросов. Редкие перешептывания, вздохи удивления и выдохи со звуками одобрительными и поддерживающими. Опешившие подельники слушали не менее внимательно, сначала ожидая подвоха, за тем предчувствуя защитительную речь и в свою пользу, а потом и вовсе перестав понимать, что происходит.

Более всех из них переживал «Санчес». Были моменты, когда он начинал подумывать: а не спятил ли шеф? Подобные мысли появлялись у многих – перестающий понимать человек, ищет объяснения в чем угодно, но только не в естественных порывах.

Мы, живущие в суете и погрязшие в заботах, и поисках исполнения своих желаний, позабыли об этом настолько, что воспринимаем подобное, как психическое отклонение. В конечном итоге и судья был вынужден назначить повторную психологическую экспертизу.

Силуянов же сиял и наслаждался, он по праву считал этот день пиком своей интеллектуальной победы. Хотя бы потому, что вновь доказал безошибочность знания людской сущности и доказал права на жизнь сразу нескольких своих теорий, по одной из которых на закате своей карьеры защитит кандидатскую диссертацию, которая, как редкие из множества, ляжет в основы теории сыска.

Отец Иоанн, хоть и был еще совсем не стар, и даже более того, только перешагнул рубеж пятого десятка, ссутулился, потух очами, но просветлел лицом, словно ликом, уйдя в глубокую молитву о новом чаде своем, которое в эти минуты преображалось.

Из перечисленных нами, а к ним можно причислить и многих других, не менее, а скорее более важных, участников процесса: конечно, присяжных заседателей, судью, обвинителя, секретаря, присутствующих приглашенных свидетелей, потерпевших и остальных, каждый из которых не только по своему участвовал в проистекающем, но по различному воспринимал и оценивал происходящее.

Многие из них в последствии будут давать интервью, но в основном говорить станут о себе и о своих ощущениях по поводу услышанного и увиденного. О говорившем же и его неожиданном поступке, объяснения, которому никто из них дать, хоть как-нибудь близко к действительному, не смог, а потому и предпочитал об этом не распространяться. Ближе всех подобрался Мартын. Он кажется начал понимать загадочную душу, но не разумом, а интуицией, то есть, в сущности, той же душой, которая, по всей видимости, так же искала освобождения хоть на немного от пут, и нашла.

Скоро мы увидим его, ушедшего в глубь своего разума, неистово осеняющего себя крестным знамением, на литургии, проводимой знакомым нам священником – протоиереем Иоанном, силой веры которого проникся на столько, что попросил быть его духовником, в чем и получил согласие, с условием молиться за арестованных им преступников.

А сии чудеса не закончились, ибо и речь новоиспеченного оратора только началась. Попросив стакан воды, Алексей продолжал, намереваясь говорить до тех пор, пока хватит сил у него, или не окончатся они у присутствующих:

– Что же касается моей персоны, то очевидно, что перед вами человек, который не получился…: не получился, как сын, не получился, как муж, не получился, как отец, брат… Я единственный в семье мужчина, который не вышел как офицер, хотя и стал потомственным, со времен службы одного из моих пращуров еще князю Дмитрию Пожарскому…, ну…что вышло, то вышло!

Я не имею права рассказать всего, но обо мне вы получите полное представление, а именно это и требуется, ибо отвечать я пришел за себя и свои поступки. Итак… – Само собой получилось, что расставляемые акценты летели направленными стрелами в сердца присяжный и доходили почти до каждого не искаженными и именно такими, какими были описываемые события.

Не было причин удерживать какие-то нюансы, так как рассказывая, Алексей переживал заново каждую мелочь и это отражалось не только на мимике или интонации, но и на изменявшемся тембре голоса, блеске или матовости взгляда, скорости изложения, да и пожалуй других биологических характеристиках, которые начинают быть заметными на фоне усталости и нервозности: частота сердечных сокращений и артериальное давление с пересыханием глотки и постоянным сглатыванием слюны; появляющейся, ненадолго, одышке с глубокими вдохами и с силой выдохами; переменой цвета лица; выделяющемся поту и даже иногда единичными тиками, в виде нервных мышечных сокращений. Единственно, что оставалось почти неизменным – это сила воздействия на слушающих и глубочайшая концентрация:

– Господа, я не стану утруждать вас и не попрошу представить мое состояние в день потери моей семьи…, всей сразу и по разным причинам, хотя на деле предтеча была одна, и в ней я вижу лишь свою вину! Могу вам сказать, что постоянно борюсь с навязчивой идеей, заключающейся в одном тезисе, так до сих пор мною и не опровергнутом: если бы я принял другое решение, и всё же стал бы стрелять в этого «Филина», то я бы однозначно не потерял ни Ию, ни Ванечку, и вся семья Пересветовых по сей день, возможно была бы жива.

Как бы сложилась при этом моя судьба уже не так важно. В конце концов моя сегодняшняя жизнь не стоит и тысячной доли от каждой из их не состоявшихся надежд!

Можете считать меня монстром, но я ни на йоту не сомневаюсь, что поступил правильно наказав тех, кто был причастен к их смерти, прошу только заметить, что именно наказав и остановив, но не отомстив! Среди них и те, кто непосредственно своими руками убивал моих родных, и полковник Лицепухов, и Юрий, в миру – «Усатый», и один из братьев Рылевых и еще шесть человек, имена которых я произносил ранее. Я уничтожал, или кому приятнее, или кажется справедливее – убивал их по разному, как только предоставлялась возможность. Иногда это было рискованно, иногда до ужаса кроваво, но никогда они не мучительно, а главное такой конец каждый из них выбирал себе сам, вместе с выбором рода занятий, чего не скажешь о тех, кого любил я.

О чем действительно сожалею – о муках потерявших их родственников… Я знаю что это такое, но никто из вас не понимает что испытывал я, когда повторяясь, из раза в раз, переживал все заново: тебя скручивает спираль…, только скручивает, не отпуская и никогда не ослабляя… Я убивал… и убивал по разным причинам, считая это своим долгом, а раз определив этот, пусть и ужасный долг, не смог поступать по-другому, пока был в состоянии пересиливая себя, заставлять переступать, через не естественное, если конечно, не видел какой-нибудь иной подоплеки, как скажем с Галиной Сонниковой, Вадимом Деменковым и еще примерно с десятком таких же моментов, которые были просто жаждой смерти по чьей-то прихоти, но так ей и не стали… В этом нет моей заслуги, даже если принять во внимание их гипотетическую гибель от моей руки. Я и здесь сделал, то что должен был сделать. А разве за исполнения долга полагается какая-то награда?!

Можно через черточку против моего имени ставить любые эпитеты: чистильщик, ликвидатор, киллер, какие угодно, но суть одна: я – убийца, лишивший жизни многих! Заслуживали они это или нет, должны они были закончить свой путь именно так или нет, выбрали они эту стезю сами или это было стечение обстоятельств – не суть важно, те же самые вопросы можно обратить и в мою сторону… Что же, если ни это – закон определяет точно, ставя мотивации на определенное и далеко не первое место. Я же считаю себя виновным… Почти все внутреннее человеческое во мне выжжено потерями и борьбой за свое существование, где попытки спасти своих близких, как правило в конечном итоге, оканчивающиеся неудачей! А значит все, что сделано – скорее всего ошибка, если, конечно, не рассматривать содеянное с точки зрения уничтожения зла, с которым нельзя бороться другими методами, но это не то, на чем можно заострить внимание, пусть в этом разбираются «высшие сферы». Зло злом победить нельзя, поскольку сам становишься злом во плоти, какие бы причины для этого не были!

Я преступник – ибо преступил закон и поверил, что имею право карать…, карать, решая кого именно! Я это говорю сам – ибо сам с этим обвинением согласен.

На моей совести гибель ни в чем не повинных женщины и ребенка. У меня не было в этом отношении злого умысла, в отношении их у меня вообще ничего не было. Их не должно было быть в секторе ведения огня, но то, что они там оказались – не случайность, а закономерность! Не сделай я того, что сделал – не было бы и сегодня за это жутко больно! Жутко стыдно иии…, просто не достойно человека. У меня нет оправданий и быть не может!

С позиции сегодняшнего дня я вижу, что не совершай я удачного покушения на Умарова, ничего бы не поменялось, хотя какая теперь разница!!!

Знаете…, я видел много смертей, но при этом никогда не наблюдал сожаления о содеянном во взгляде умирающих…, быстро умирающих…, по крайней мере от моей руки. Мне же дарована возможность не просто в себе переживать, но и высказаться об этом… иии… мне легче…, правда легче не настолько, что бы хотелось жить полноценной жизнью… – просто легче…, если хотите дышать…, если дадите… дышать!.. – Рассказанные истории смерти двух семей «Солдата» произвели настолько ошеломляющее впечатление, что все остальное меркло, хотя в красках и очень подробно были описаны моменты самих убийств и покушений на других людей. Все же лично переживаемое освещалось лишь поверхностно и даже более тихим голосом, словно «чистильщик» боялся потревожить покой усопших.

Но они сами «пришли» и известиями о своих смертях (этого оказалось достаточно) сплотили души еще живых, не на все сто процентов, конечно…, но большинство уже стояло фронтом за шанс второй жизни для говорившего. Среди них и судья, правда не показывающий этого, и Силуянов, который будет стараться, правда в рамках закона, помочь как сможет, и обвинитель – белокурая женщина, уверенная в себе, но женщина, а значит мать и жена, и этим все сказано!

Присяжные не образовали единства, на то у каждого имеются свои причины, но против большинства не попрешь, а большинство это стало тем щитом правосудия, что является гранью, разъединяющей закон и милосердие…

Продолжение следовало из, уже начавшим казаться бесконечным, начала, и конца не предвиделось, хотя было видно, что силы говорящего иссякают. Но так виделось лишь взглядом, внутренних же резервов было достаточно, ибо они дар Создателя, а не запасы, в своё время превращающиеся в прах. Все таки одно предложение поступило и прерваться все же пришлось. Было решено желающим удалиться в уборную, делать это тихо и не заметно, но каким-то странным образом, из почти семидесяти человек этой возможностью воспользовались лишь шестеро за все, почти, десять часов, которые проскочили, как один и то, как выразился судья «академический час».

Тем, выбираемых «Солдатом», казалось, будет бессчетное количество, как и эпизодов и их четких, и подробных описаний. В некоторых случаях, разумеется, уже приехавшие его адвокаты, пытались сделать знаками некоторые замечания, но он не обращал на них никакого внимания, ибо понимал – ничто спасти его не сможет, и если что-то произойдет, то лишь по воле Того, к Кому все это время призывал в сердечной молитве отец Иоанн… И многие молились о нем…

Время подходило к концу, а слова не заканчивались, фразы может и хрипели в надорванных связках и пересохшей слизистой, но еще оставалось то, чему должно было прозвучать:

– Я понимаю, что все вы устали, мало того, и из произносимого немногое усваиваете, да и скорее всего – ничего уже не слышите, но у вас будет возможность, и я прошу уважаемый суд эту возможность обеспечить каждому желающему, дабы все могли прослушать сказанное мною столько раз, сколько этого потребует необходимость.

Я убивал…, и можно сказать с уверенностью, что убивая зарабатывал – правда это не было главным или важным. Деньги тратились в основном на свою же безопасность и на организацию новых преступлений… Всему основой всегда деньги и их власть, без которой нет власти абсолютной – она и есть зло! Хотя, насколько я успел понять – совершенно не важно на каком уровне общества проводятся гонки за обладанием и первым и вторым, мало того нет разницы и в приемах, разнятся лишь количество пострадавших и их социальный, и финансовый уровень! А деньги…, что ж деньги нужны всей цепочке и лишь в редких случаях они не являются определяющими. Что было определяющим у меня пусть останется частично тайной, а частично на ваш суд – любое решение приму, как должное, к тому же кажется закон трактует однозначно – так тому и быть…

Вы спросите: кто давал указания и кому это было нужно, а я почти и не собираюсь этого умалчивать, потому как одних уж нет, а другие, дав на меня показания и стараясь взвалить на мои плечи все вины, сами дали понять о своей роли в этих делах и даже подписались под протоколами, а потому и от меня, кроме как подтверждения сказанного ими более ничего не требуется. Может мне и повезло, что судят меня последним…

Не знаю почему…, а я прекрасно понимаю, что суд только начался и заседаний будет еще достаточно, но именно сегодня что-то подталкивает меня закончить обращением к присяжным заседателям… Уважаемые господа, я отдаю себе отчет о своем положении… яяя…, наверное, не должен ни о чем Вас просить… – и совесть не позволяет иии… эти руки…, по локоть в крови…, но…, но у меня еще есть причины желать жить, хотя бы когданибудь… А потому…, когда подойдет время, и вы уйдете на совещание о принятии вердикта…, вспомните сказанное мною так: я буду благодарен Вам за вынесение мне «достоин снисхождения», что даст мне возможность хоть когда-то вернуться к дочери, именно ОНА и есть та причина, которую я искал семь лет, чтобы захотеть жить или если угодно, чтобы появился смысл жизни – и его я нашел! Если же вы примете решение о не достойности меня «снисхождения», то я… буду Вам так же благодарен за…, я буду Вам благодарен за справедливость, ибо лучше быть наказанным здесь до конца…, чем Там навечно… – Пока эта очередная фраза привлекала внимание присутствовавших, в здании суда, с обратной стороны двери, ведущий в этот зал, прогуливались пожилая женщина и светловолосая девочка с глазами ангела. Эта дверь была немного приоткрыта и некоторые слова, сказанные либо чуть громче, либо чуть отчетливее остальных, долетали до их слуха.

Что они здесь делали? Женщина точного ответа на это не имела, но была вынуждена уступить настойчивым просьбам внучки, которая находясь первый день в Москве захотела приехать именно сюда. Вечером бабушка с кем-то разговаривала по телефону и упомянула, что у Алексея завтра тяжелейший день, если он не передумает сделать то, на что решился. Конечно она прибавила еще некоторые подробности, которые и позволили юному существу понять, где именно «Солдат» будет на следующий день.

Уже добрые два с половиной часа они находились в скучном коридоре, со снующими взад и вперед людьми, выходящими со слезами или причитающими на судьбу, и почему-то никогда не улыбающимися. Девочка заметила, что это действительно странное место, где не только никто не улыбается, но где нельзя и шагу ступить без разрешения дядек в темных мундирах. Другое дело два здоровяка в странной одежде, раскрашенной толи под листву в лесу, толи под свалянный мусор. В руках они держали какие-то железки и слушая, через приоткрытую дверь, говорящего кивали друг другу в подтверждения его слов.

По всей видимости они уже устали, а быть сторожами дверей просто надоело.

В очередной раз проходя мимо их и услышав, как знакомый ей произнес слово «дочь», она ничего не говоря, вынула свою руку из бабушкиной и направилась прямиком к двери. Самый большой, и наверное, самый добрый из двух мужчин с улыбкой посмотрел на нее и устало сказал:

– Там ничего хорошего нет, деточка. Возвращайся к бабушке…

– Как, а папа?…

– Кто?…

– Это мой папа…, я на минуточку… – Оба спецназовца слегка опешили, но быстро отреагировали и второй обращаясь к товарищу пошутил:

– Да пускай…, нормальный мужик – пусть хоть дочь увидит…

На последних словах: «… чем там навечно…» по всему залу разнесся глухой выдох, вызванный странной картиной, доселе ни только не виданной, но и в принципе не возможной. Через сзади стоявших троих офицеров спецназа, буквально протерлась маленькая девочка, и как ангел, взявший шефство над этим павшим человеком, подошла к нему и взяла «чистильщика» за руку… Как раз в это время он закончил говорить и не отдернув руки, присел на одно колено, дав себя поцеловать и обнять… А что еще оставалось делать, ведь он откровенно считал, что видит ее в последний раз…

Судья потребовал восстановить порядок в зале, девочку подняли на руки и аккуратно передали бабушке со словами: «Вот это дочь!»…

Алексей спускался вниз в камеру для ожидания осужденных, рядом шел Силуянов, он тоже молчал, как и сопровождающие их бойцы. Доведя до места, он попросил принести «Солдату» чай и чего-нибудь пожевать. Они встретились взглядами и не выдержав Мартын признался:

– Эх! Ни так как-то все… Может зря ты вернулся?!..

– Я сделал что должен…, если что, дочке помоги… и пусть будет, что будет…

* * *

Судья, понимая что ситуация не нормальна и поведение Алексея может вызвать ряд вопросов, был вынужден потребовать проведения психологической экспертизы повторно, хотя заседания суда продолжались. Подсудимый на них не появлялся, доверяя своим адвокатам. Такое решение, устраивающее все стороны было принято до момента подписания показаний «Солдатом», данных им на суде – протокол протоколом, но обвинитель посчитал и это не лишним, хотя по закону этого и не требовалось.

Через два дня в комнате для общения с адвокатами, появилась следственная группа в полном составе. Действо это скорее напоминало встречу старых знакомых, правда не слишком близких, но явно не вызывавших неприязни друг у друга, что в подобной ситуации уже невероятно. Все бумаги были завизированы и Силуянов сообщил, что сам лично повезет, естественно с конвоем, на освидетельствование, и вкратце обмолвился, что там «Солдата» ждет небольшой сюрприз…

… Без особого энтузиазма прошел экспертизу наш герой. На сей раз профессора мучили его несколько часов, и консилиум, удовлетворенный своей работой, констатировал, что если и существуют более нормальные и психически полноценные люди, то может быть только в «младенчестве при рождении», ну разумеется с некоторыми поправками.

Сюрприз, обещанный опером, оказался дочкой, ждавшей с нетерпением, своего отца. Для нее он был самым лучшим, пусть по каким-то причинам и не имевшим возможности это признать. По его глазам, с жадностью устремившихся на нее, было понятно, как он к ней относится и как дорожит, а большего ей и не нужно.

Их не смогли оставить наедине и, мало того, Силуянов, скромно извинившись, предупредил, что времени, которым они обладают всего двадцать минут.

Дочь и отец уселись друг напротив друга и заговорили попеременно о прошлом, каждый рассказывал о матери, то есть о Милене. Татьяна – то, что знала от бабушки, отец – что знал только он, и что считал необходимым довести до нее.

Не прошло и десяти минут, как в их сторону загрохотал грузовик – самосвал, с кузовом, меняющим наклон, не как обычно назад, а в сторону. Если присмотреться, то было видно, что грузом были среднего диаметра, порезанные на длинные куски, стволы деревьев, спиленные на территории института.

Машина передвигалась не быстро и странно неровно, а постоянно подруливая от большого углубления, по всей видимости выкопанной траншеи, располагающейся как раз за спиной сидящего «Солдата», буквально в полутора метрах. На маленьких ямках и выбоинах кузов заметно подпрыгивал одной стороной, словно не был закреплен стопором.

Все, кроме говорящих девочки и мужчины, кстати, пристегнутого одной рукой к, огромного роста и крупного сложения, спецназовцу, которому это явно не нравилось, но приказ есть приказ, внимательно следили за приближающимся транспортным средством. Потом, все без исключения, будут говорить, что что-то чувствовали, но…

Грузовик подъезжая к месту, где расположились все участники описываемых событий, и где, по всей видимости, резкий рывок руля в право пьяным водителем, которому что-то почудилось – что именно он в последствии не смог объяснить, направил груженую машину прямиком в канаву.

Резкий удар придал не хватающую кузову инерцию, который в свою очередь, начал резко отрываться одной стороной, что позволило бревнам вываливаться из него и не куда-нибудь, а точно на, ничего не замечавших, отца и дочь.

Резкий рывок наручников вместе с рукой, пытающегося избежать, угрожающих накрыть их бревен, конвоира, реакция которого могла спасти и Алексея, отвлекла дитя и родителя от общения и открыла ужасающую картину летящих на их головы стволов.

Что было мочи «Солдат» рванул в другую сторону, от тянущего его «спеца», к дочери, что удалось лишь отчасти, но оказалось достаточным. Татьяна сама подалась к отцу, что позволило тому сгрести ее в охапку, бросить на землю и накрыть своим телом, опираясь коленями и локтями о почву, чтобы создать, хоть какое-то для нее безопасное пространство.

Крепкое тело выдержало несколько бревен, но тяжесть и нарастающее давление падающих остальных, оказались чрезмерными – жуткими ударами ломало все, что попадалось на их пути.

Со стороны наблюдавшим за происходившим, все стало понятным мгновенно, и казалось очевидным, что и Алексей, и Татьяна навечно погребены под горой свежеспиленных деревьев. Кара для одного, постигла обоих – ибо потомки наши будут страдать за грехи наши до четвертого колена, но…

…Через минуту люди бросились разбирать завал, стоны слышались, но раздавались они от раненного, который был соединен наручниками с Алексеем. От него же самого и того маленького ангела, который стал смыслом его жизни, не было не звука…

Эпилог

… Больничная палата представляла собой почти камеру, с металлической дверью, снаружи с охраной, и было похоже не некоторый симбиоз больницы и тюрьмы. Это было третье место и похоже заключительное, в случае, если «Солдат», борясь за жизнь уже четвертый месяц, выкарабкается. Если же нет, то дорога его лежит прямиком на кладбище.

Специальным разрешением министра юстиции к нему пускали дочь, Элеонору Алексеевну, гражданскую жену, сестру и наблюдавшего его доктора. Сегодня был его день рождения – 42, не Бог весть какая дата, но в этих условиях показательная, в связи с чем у постели больного-заключенного собрались по особому разрешению начальника тюрьмы «Палыча», интересного и своеобразного человека, потомственного «тюремщика» и в принципе неплохого человека, взвалившего на себя обязанности, имеющие рамки, в которые нормальному мужику поместиться не просто сложно, но почти невозможно, у него же во многом получалось.

Они стояли вкруг по периметру постели, отгораживая собой от находящегося в коме, аппараты на все случаи жизни, говорили в пол голоса и скорее совсем неподходящим тоном для этого места, в котором сквозило больше радости, чем грусти или переживания за лежащего перед ними.

Двое священников по очереди читали чуть слышно какой-то текст из Евангелия, проводя таинство «Соборования», на которое опять таки получили отдельное разрешение от высокого начальства, по ходатайству, чуть ли не третьего сана в иерархии Церкви. Остальные – кто пытался участвовать, а кто полушепотом обсуждали, новости вчерашнего дня. Заключались они в следующем: продолжавшийся суд вошел в фазу вынесения вердикта присяжными заседателями, в виду невозможности присутствия Алексея, его замещали по доверенности адвокаты. Присяжные, по сей день находясь под впечатлением того единственного выступления «Солдата», не смогли его обречь на «пожизненное заключение», вынеся своим вердиктом «виновным» по всем пунктам, но «достойным снисхождения», что в конечном итоге гарантировало ему срок не выше восемнадцати лет.

Чудо, произошедшее без присутствия человека, но сотворенное все же руками людей по милости Божией и их милосердию, еще раз, по словам отца Иоанна, подтвердило, что «…что невозможно человекам, то возможно Господу…».

Татьяна стояла в голове постели и гладя волосы отца, приговаривала:

– Я же говорила, что будешь скоро как я – вот и лежишь, как ребеночек. Тебя, папочка, и кормят и водичку дают…, и ходить тебе тоже заново придется учиться, но дядя доктор говорит, что такие как ты и летать научатся, если будет ради кого. А еще батюшка сегодня сказал, что дяди и тети из суда дали тебе то, что ты просил… – нууу, они тоже хотят, чтобы ты когда-нибудь вернулся ко мне… И ты меня, между прочем, тогда назвал «дочкой», так что теперь не отвертишься, как бы бабушка не упиралась… – она тоже хорошая и тебе понравится.

Но ты не торопись выздоравливать, а набирайся сил, на новую жизнь, ты ведь теперь как младенец. Папочка, и теперь, скорее я твой родитель…, нет не так…, дядя Мартын…, такой смешной, как дядя Степа – милиционер…, он сказал, что я твой Ангел…, может быть потому, что он так и не понял, что я твоя дочь… – Рядом стояли Элеонора Алексеевна и, наблюдающий больного, врач, на удивление им оказался тот самый «Доктор» – друг Алексея, Владимир. Не станем описывать перипетии, которые пришлось пройти ему, что бы не только участвовать в одной из двух операции, но и заиметь разрешение приходить наблюдать его сюда:

– Знаете, Элеонора Алексеевна, между нами говоря, вообще непонятно, как он остался жив. Травмы, конечно, достаточно серьезные: несколько переломов, разрывы связок и сухожилий, ушибы внутренних органов, но не этот перечень страшен, а их количество, то есть по идее он должен был умереть еще там от болевого шока…, ну как это часто бывает при автомобильных авариях – всего-то дел вколоть сильное обезболивающее, но именно его-то ни у кого и нет.

Я хочу сказать, что он держался какими-то резервами…, ну не знаю…, возможно что-то сверхъестественное. Представить себе не могу, как можно держать весь этот вес на сломанных конечностях, да еще так чтобы не коснуться своим телом дочери – что-то невразумительное, не понимаю, а я ведь, между прочем, профессиональный атлет. И знаете, нет травм головы, а потому и ушиба головного мозга…, но вот этот вот самый мозг, почему-то взял и отключился! Так бывает из-за…, ну назовем это перенагрузкой, да еще такой, которую ему приходилось испытывать в течении десятков лет, ну а последние то дни вообще ужасные… Зато вот Татьяна, спасенная им – может ради этого и жил… жил, жил…, да и будет жить!.. – Что было ей ответить? Она уже относилась к этому, странно очаровавшему ее человеку, как к сыну, но эти противоречия прошлого и настоящего…

Эта достойная женщина несла, для нее, неподъемный груз, совсем не понимая, как это ей удается, подняв и схватив эту ношу в день гибели своей племянницы, продолжая делать это до сих пор, чувствуя ответственность не столько перед людьми, сколько перед Самим Богом.

Кому-то это покажется не сложно, но каждому Господь посылает по силам его, и каждый по слабости и глупости своей, всегда ощущает их нехватку, потому и увлекаемся мы страстями, управляемся, зачастую, греховными помыслами или надуманным смыслом, кажущимся здравым.

Все сложности, возникшие в связи с переездом, оформлением документов, новой легендой, да и совсем новой жизнью, дались нелегко, но чудно появляющиеся на пути пожилой женщины и маленькой белокурой девочки, люди не могли остаться в стороне и помогали кто чем может – молитвы Элеоноры Алексеевны никогда не оставались безответными, а вера оскудевающей.

Многим помог батюшка – отец Иоанн. Он искренне полюбил всем сердцем этих пришлых людей, воспринимая тетушку Татьяны сестрой, а её саму внучкой. В конце концов все уладилось и казалось ничто, кроме взросления девочки, не в состоянии нарушить образовавшейся самодостаточной идиллии, обосновавшейся в почти игрушечном домике у реки.

К сожалению ли, к счастью ли, но так не бывает навсегда. «У Господа все промыслительно» – так любил говаривать батюшка, а коль так, то оставалось только смириться и радоваться появившейся возможности счастья еще одного человека.

Со слов «Ляксевны», когда-то сказанных другому священнику за очередным чаепитием, с появлением Алексея, ей показалось, что мир рухнул, но постепенно страхи прошли и она обнаружила, что напротив, мир этот прежде ущемленный и будто спрятанный, теперь встал на ноги, высвободив голову и дал внучке то, о чем она оказывается мечтала – отца!

Счастьем засияло ангельское личико ребенка, и конечно, часть этого света падала, согревая и бабушку. Видя чудные перемены обожаемого чада, старушка взялась было каяться за свои прежние мысли, повлекшие столько переживаний нашедшего их отца: «Не по-людски, и батюшка здесь прав, не по-людски как-то с этим отцовством, да и девочка уже все понимает, что-то делать надо, но как? Врать ведь не умею, а наговорила уже Татьяне столько… – время покажет!» – а пока она слезно присоединилась к молитвам, искренне веря в выздоровление Алексея. Правда ей было не совсем понятно, что значит «срок не может быть больше 18 лет» – дело ведь не в том, что больше или меньше, а в том, что это же почти два десятилетия!

Она никак не могла понять зачем так много? Понятно: 5, 8, 10, ну 15 от силы, а большее ведь человека никак не исправят, но зверя из любого сделают точно. Да и как лишние 5 или 10 лет смогут удовлетворить родственников тех, кого он убил или погасить иски, там ведь поди и не заработаешь ничего! Но это взгляд человека, душа которого многое испытала, переборола и простила. Человека, переставшего осуждать и молившегося за «враги своя».

Конечно, Алексей убийца! Что в этом случае делать – такой грех ужасен, смертелен для души, и такое деяние совсем не укладывалось у нее в голове. Но женщина ловила себя на мысли, что иногда желала тем людям, убившим ее племянницу, страшных мучений и даже, кажется почувствовала облегчение, когда узнала, что всех их этот человек нашел и наказал… – их постигла кара, но еще большая им предстоит там…

Но проходило время и она вновь читала молитовки за их души… В минуты такой слабости слезы обжигали почти прозрачные, цвета светлого воска от постоянного поста, щеки, и причина сегодня им была – переживание, что сделано это руками именно Алексея… Не человеку решать, кому жить, а кому умирать, ни ему и наказывать, лишая жизни!

Решившийся на такой поступок, сам решая свою учесть, выбирает стать ли слугой дьявола, поменяв человеческое обличие на шкуру своего сюзерена, или стараться стряхнуть её, надетую насильно или по стечению обстоятельств, стараясь вновь стать чадом Божиим. Если останется под ней человеческое, доброе, кающееся, то милость Господа непременно выльется в дар…, и не закопай человек его – спасется!

О том и молила, о том и каялась…

… Бесчувственное тело лежало в спокойствии и неподвижности. Все эти телесные травмы – ничто по сравнению с муками от душевных ран. Разум отдыхал, мозг восстанавливал связи в мудреной жизни нейронов, и лишь неуспокоенная душа витала над телом в бездействии и в безызвестном неприкаянном мучении.

Возвращаясь в свою физическую оболочку, чтобы, как минимум, не отвыкнуть от нее, она немного ощущала происходящие изменения, и сильно сопереживала чувствам приходящих людей, беспокоящихся о том, кому она в этом земном пути принадлежала. Сейчас она особенно волновалась и пыталась хоть чуть оживить мозг, чтобы обратить внимание и оставить в памяти этот момент, дюжина людей присутствовала на таинстве, желая его выздоровления.

На долю секунды сознание и вправду вернулось, но лишь то, которое видит через закрытые веки, как бы в «тонком сне», и скорее ощущает энергетику, нежели биологическую составляющую.

Ему виделись, словно во сне, двенадцать ангелов, явно виделся только один из их ликов и это было лицо его дочери. Этот Ангел был ближе всех и именно его слова немного улавливались. Они были о его будущем, точнее – о их будущем, которое состоится, после очередного, наверное, самого сложного испытания…

Руки Ангела зачем то держали его голову и от них исходило нечто приятное, облегчающее, к чему тянулось все, что он сиюминутно чувствовал, опознавая как себя, как то прежнее «Я», давно потерянное и забытое. Этим вновь осознаваемым «Я», кажется была только душа, рвавшаяся куда-то в выси, от куда исходил странный Свет, но не явный и открытый, а проходящий словно через легкую пелену облаков. Вместе с этим светом слышалось дивное, еле уловимое пение, больше похожее на какие-то вибрации именно тех тонов, что не бывают на земле, но так желанны… Теперь туда тянуло и его.

Такова была одна единственная мысль, разгонявшая в вакууме его… его, или то, чем он сейчас был… Но как бы далеко и быстро он не отлетал, везде чувствовал прикосновение рук этого Ангела, именно оно и задерживало, и именно оно, словно напоминало о преждевременности возникшего желания…

Руки гладившие его волосы, словно руки качающие его колыбель, где возрождалась его обновленная душа. В них чувствовалась сила, уверенность, знание, в них чувствовалось бесконечно большее, чем когда либо обладал он сам, может потому, что они принадлежали Тому, Кто создал его, Кто был Всем, к Кому он сейчас стремился, но Кто его к Себе же и не пускал, предваряя его в новую жизнь, дарованную в виде второго шанса…

И легко кажется не будет…

Продолжение когда-нибудь последует…

Примечания

1

Офицер из особого отдела

2

На параде подразделение проходит строем в виде квадрата, обычно размером шестнадцать на шестнадцать военнослужащих по всем сторонам, где ведущий правофланговый самого высокого роста, соответственно самый низкий – в последнем ряду крайне правый. Для простоты и удобства такое построение на сленге мирного времени и носит названия «коробка». Со стороны слаженное подразделение в движении может произвести впечатление плавно ползущей, колышущейся в такт музыкальному маршу, единой живой коробки.

3

Для повышения культурного уровня обучающихся в военных заведениях командованием принимались решения по договоренности с центрами культуры: театрами, выставками, музеями, обеспечивать посещение военнослужащими спектаклей, художественных постановок, экспозиций и коллекций, выставляемых для массового обозрения. Так же это могли быть танцы или иные мероприятия, устраиваемые по договоренности с высшими учебными заведениями, где основной обучающийся состав девушки.

4

8 сентября 1943 г. 19 иерархов, некоторые из которых были недавно освобождены из мест заключения, избрали нового Патриарха. Им стал митрополит Сергий (Страгородский). Через шесть дней было принято постановление об организации Совета по делам РПЦ. После многих лет репрессий подобные изменения в религиозной жизни воспринимались как начало новой эры.

5

Шарль Морис Талейран – бессменный министр иностранных дел Франции, удерживавшийся при власти 44 года, с 1790 по 1834 года. За свою карьеру дал 14 противоречащих друг другу присяг. Присягая 18 правительствам, бывший епископ, отлученный от церкви папой, всех их предал, ссылаясь на службу не правительствам, но Франции.

6

Полное снаряжение военнослужащего, включающего не только вооружение, но и боекомплект с запасом, питание, питьевую воду, некая часть обмундирования, всевозможные приспособления, полезные мелочи, аптечка и так далее…

7

Парадно-выходная форма одежды, собственно, как любая другая, курсантами подгонялось под свою фигуру и по господствующей тогда армейской моде. Все делалось на коленках, своими руками, что прививало любовь к аккуратному, опрятному и молодцеватому внешнему виду будущего офицера, который должен в последствии, по окончании заведения, стать примером для своих подчиненных. Иногда это увлечение доходило до абсурда, что при всей красоте сковывало движения. Особое внимании, в том числе и офицерами, обращалось внимание на состояние сапог, поддерживание блеска на которых в любых обстоятельствах – целое искусство.

8

Героини из одноименных произведений Куприна «Олеся» и Георгия Мартынова «Гианэя».

9

Помощник дежурного – назначается из младших офицеров.

10

Удушение, обусловленное кислородным голоданием и избытком углекислоты в крови и тканях.

11

Существуют штаммы вируса гриппа, вызывающие сильную диарею, доводящую организм до полного обезвоживания. Такой вирус атаковал эпидемией Ленинград в годы обучения в военном училище.

12

Так в простонародье назывались ряды наградных планок, собранных, как правило в прямоугольник, обозначающих цветами ленточек ордена и медали, при их отсутствии, носимые таким образом в повседневной, непарадной жизни.

13

Государственная Комиссия по Чрезвычайному Положению.

14

Так иногда называли представителей сухопутной части армии, хотя в этом случае подразумевалось принадлежность к вооруженным силам вообще.

15

Следующая ступень взыскания – увольнение.

16

Работа телохранителя.

17

На военном сленге – офицер, получивший офицерское звание после окончания гражданского института, с военной кафедрой.

18

Рулевые колесики на оптическом прицеле, с помощью которых делаются поправки по вертикали и горизонтали в случае необходимости.

19

Грудная мишень, где на белом фоне изображены два светло-зеленых квадрата, один на другом, словно голова на плечах. Так же присутствует разлиновка, как на обычной мишени, с кругами и цифрами. Пространство вокруг квадратов, белого цвета – «молоко», попадание в которое не засчитывается.

20

По воображаемым циферблатам, расположенным перпендикулярно друг другу в воображении обоих участников стрельб. Такая система указания удобна, практична и применима в любых областях деятельности человека. Чтобы понять ее действие, в воображении поместите себя в центр виртуального циферблата на место оси вращения стрелки: прямо перед вами 0 или 12 часов, нахождение указываемого вами предмета и соответствует расположению часов и минут, скажем, строго сбоку справа, на 90 градусов относительно 0 – это три часа; сбоку слева – девять часов; строго за вами – шесть часов; соответственно и в промежутках. Также и по вертикали. Ноль часов строго над вами; шесть – под вами; три часа – плоскость на уровне ваших глаз, а скажем, полтора часа – это 45 градусов вверх по вертикали перед вами, совмещая показатели по вертикали и горизонтали, получите «точку прицеливания».

21

Апостол, не поверивший воскресению Христа, сказавший что поверит, лишь увидев сам и вложив пальцы в раны от гвоздей на теле Господа. Что и произошло при следующей встрече уже воскресшего Иисуса Христа с апостолами. Получив возможность ощупать раны, апостол обрел необоримую веру до конца дней своих. Блаженны не видевшие, но уверовавшие…

22

Или «шерсть» – в лагерях, масть в которую загоняют по решению схода братвы, основываясь на доказанном поступке, отразившемся негативно на общем положении лагеря и противоречащие воровским традициям.

23

Обращение к любому порядочному арестанту, почти означающее – брат, а за одно и скрывающее настоящее имя.

24

От промацать, то есть прощупать.

25

Раскусить, понять, сделать вывод, от «кнорить» – наблюдать.

26

Неуважительное прозвание сидельцев, имеющих на своем теле татуировки, означающие их положение по иерархии и историю жизни.

27

Представители КГБ. «Лубянские» по скольку управление находится а Лубянткой площади, всегда звучало, как «медведковские» или «каковские», ошибочно, конечно.

28

Ресторан «Радуга», располагавшийся в начале Рязанского проспекта, считался одним из офисов «Сильвестра», где часто назначались встречи, или правильнее говорить – забивались «стрелы».

29

«Закарпатские узоры» – ресторан, расположенный в Москве недалеко от ресторана «Радуга», считался одним из самых насыщенных местом для проведения встреч, за день можно было стать свидетелем нескольких десятков, причем чтобы попасть на другую, братва зачастую перемещалась от одного столика к другом. По бытующему тогда мнению ресторан принадлежал казанской братве.

30

Ресторан, расположенный на территории парка «Сокольники», славился своей историей насыщенного посещения «генералами криминального мира», Частые «сходняки», дни рождения, поминки были его визитной карточкой…

31

Другими словами какой-то коммерческий проект, где гарантами выступали и «воры в законе», и сиделая порядочная братва, зачастую с ног до головы покрытая татуировками, братва из бригад, и даже представители силовых структур разного уровня (цветные), правда встречи с последними принято было проводить отдельно и желательно инкогнито. На таких встречах допускалось присутствие коммерсантов, бизнесменов и других заинтересованных лиц, дабы была возможность понимания сути проекта и тонкостей в ответственности каждой группы за свой участок и принятые на себя обязательства. Доли обговаривались здесь же, и имели как открытую, так и скрытую стороны, озвученные далеко не всем по понятным причинам. Впрочем подобные встречи разного уровня происходили везде, обставлялись шиком и надувательством, часто становясь предтечами будущих войн, а значит и смертей.

32

Отбывал наказание в колонии.

33

Неправильно, необдуманно и недопустимо грубо повел себя в отношении какого либо лица.

34

Борца в классической борьбе.

35

Военное Общевойсковое Командное Училище, иногда называемое «кремлевским».

36

Продавца наркотиков – доторговался.

37

Жаргонное определение употребления кокаина.

38

«Пустить по кругу» – насильственно переспать с каждым присутствующим, возможно не по разу, сколько бы их не было, что часто заканчивалось половым актом одновременно с несколькими, а то и просто издевательствами.

39

Говорит на «мурке», жаргоне, старается вставлять это везде, кичась и пытаясь этим повысить свой авторитет, даже там, где это не нужно. Это поверхностное поведение, далеко не всегда подкрепляется делами соответствующими. Мурчащий – не значит «порядочный», то есть действительно придерживающийся воровских понятий. Некоторые сотрудники колонии общаются не хуже. Сегодня в колониях – это, скорее, люди говорящие на некоем подобие лагерного сленга, желая, тем самым выглядеть порядочными. Многие серьезные арестанты ведут общение на чисто русском языке, лишь изредка прибегая с сленгу.

40

Нанес удар в челюсть.

41

Воры в законе.

42

Высматривай.

43

Нужно узнать о нем в тюрьме, есть кто может это сделать в Бутырской тюрьме?

44

Рассказывал, что сидел в Бутырской тюрьме в камере, расположенной в отсеке коридора, предназначенном для содержания после суда, приговоренных к высшей мере наказания, в ожидании его исполнения, но может соврал. В Бутырской тюрьме приговоры приводились в исполнение, как и некоторых других. Он провел там три года, ожидая приговора с высшей мерой наказания, но был отпущен за недоказанностью совершения преступления. Нахождение там считалось очень тяжелым.

45

Полностью герметично бронированный салон автомобиля, с приборами жизнеобеспечения, и запаса для них.

46

Всевозможные специально оставляемые приметы, положение и состояние которых может подсказать о присутствии постороннего вмешательства, там где его быть не должно. К примеру, что бы быстро понять открывал кто либо дверь или нет, можно применить любой, находящийся под рукой, предмет: спичку, бумажку, волос, которые обязательно поменяют свое место положение при открывании двери. Это позволяет не проникая в квартиру, а просто проходя мимо понять – было или не было. Сегодня наряду с обычными простыми вариантами существуют и более технологичные возможности, но прежние никогда не потеряют своего применения, поскольку упрощенная система собственной безопасности всегда надежнее.

47

Лагерный жаргон, говорящие на нем – мурчащие, большинство из которых полагает, что знание его и употребление – это все что достаточно для порядочного арестанта. Мурчать как правило начинают в тюрьмах, как правило не вдаваясь в подробности и не всегда понимая значения слов и составленных из них выражений, видя в этом пользу для своего положения и не отдавая себе отчета, что впереди лагеря, где и предстоят основные испытания, и где большая часть «перекрашивается» в другую «масть», хоть и пытается оставить на себе маски и личины порядочных и правильных. Действительно серьезные люди, как правило прибегают к употреблению жаргона на «сходняках» в моменты, когда нужно скрыть сказанное от предполагаемых в общей массе «кумовских», то есть работающих на оперотдел, заключенных, хотя последние, как правило, в курсе. В прежние времена знаток воровского языка назывался «музыкант», сам же жаргон «музыкой». «Ходить по музыке» – говорить и понимать жаргон…

48

Слова, сказанные спартанским царем Леонидом трехстам своим воинам во время завтрака перед битвой у Фермопильского прохода, принесшей им вечную бранную славу.

49

Прибор для бесшумной стрельбы.

50

Ручной Пулемет Калашникова.

51

Сквозные проходные подъезды.

52

Последователи.

53

Повязка на рукаве, говорящая о его принадлежности к осужденным, работающим на администрацию колонии, среди них бывают разные люди, попавшие в «козий стос» – именно так это называется, люди разные и причины повлиявшие на их выбор, часто, не похожи друг на друга. От желания уйти на условно досрочное освобождение, до желания жить хорошо за счет других осужденных, а то и желании власти над себе подобными. Эти люди имеют возможность, как помогать остальным осужденным, так и очень сильно усложнять их существование. В прошлом имело место быть противостояние между ними и «порядочными арестантами, часто доходящими до кровопролития… Сейчас многое сходит на нет и многие не видят ничего зазорного в принимаемой человеком должности, главное чтобы смог обходиться без подлости и насилия.

54

Лицо, выделившее средства на строительство или ремонт православного храма или монастыря, или на его украшение иконами, фресками, предметами декоративно-прикладного искусства.

55

«Черные копатели» – поисковики на местах боев, задачей которых найти оружие, взрывчатые вещества, да что угодно, что можно продать. Очень часто благое и меркантильное сочеталось. Существует достаточное количество энтузиастов самостоятельно изучающих историю в теории, на природе же её закрепляя. Такие считают своим долгом только благое.

56

Подельников, то есть соучастников.

57

Скамьи в парилке бани.

58

Любое автоматическое длинноствольное стрелковое оружие.

59

Четверостишие из стихотворения, написанного автором в тюремных дневниках в период первого суда.

60

Произвести арест, происходит от «ласточки» – метода пыток, заключающимся в связывании человека, когда связанные руки и ноги стягиваются за спиной и кусок веревки соединенный с ними, забрасывается на шею.

61

Cотрудник тюрьмы, отвечающий за вывод арестованных из камер и препровождение их до места назначения внутри тюрьмы. Их же называют «вертухаями», поскольку они выполняют, помимо этого, множество других фукций, не забывая о личных интересах, зачастую противоречащих своим обязанностям.

62

Освобожусь.

63

До конца срока, без ухода на условно досрочное освобождение.

64

«Воровским мужикам», то есть порядочным арестантам, стремящимся к «воровскому», поддерживающим непримиримый с администрацией образ жизни, неприемлемо освобождаться ранее «звонка». Сегодня все связанное с арестантскими понятиями и положением в подавляющем количестве лагерей изменилось до неузнаваемости и лишь поверхностно немного напоминает прежнее настоящее. Воровская идея воспринимается утопическим пережитком, а «балом» правит жажда наркотиков и «кишка» – страстное желание вкусно и досыта есть.

65

Институт имени Сербского, где проходят психологическую экспертизу арестанты, совершившие наиболее тяжкие преступления. Материалы экспертизы служат основой для принятия судьей решения о вменяемости подсудимого.

66

Побег.

67

Дверь в камеру с запором и глазками.

68

Ломать – значит избивая, ломать кости, после чего человек однозначно становился инвалидом. Причем старались проломить череп, наказывая за серьезный, скажем, «гадский поступок», где наказания два: убить или поломать, после чего выбрасывали из арестантской массы, определяя в масти «шерсти» или к «петухам».

Content

Алексей Шерстобитов
Шкура дьявола

Предисловие автора

Глава первая Настоящее

Так и было

Ия

Родственники

В пропавшем сне и смерть резвится…

Глава вторая Новое

Свадьба, крещение, венчание

Хлопоты

Свобода – ответственность

Выстрел

Ступени

Закулисье

Выбор

Обманутые надежды

Кто есть кто?

Опустошенье

Глава третья «Он»

Стряпня

В одном проценте вероятности

Разговор душ…

Шаги в преисподнюю

Человек этого одного процента вероятности

Мама

Смысл

Суета

«Гипотетика»

Белое и черное

Причины и следствия

Охота

Подарок

Неожиданности

Из искры возгорится пламя

Кровь с молоком

Тень

«Со щитом или на нем»

Возмездие

Неожиданная…

По другому

Диадохи

Изгои

Бомжик

Перепетии

Сестра

Следующее

Росток

… И разные всходы

Провидению угодно

Не исповедимы пути господни

«Пророк»

«Ворота принца»

Глава четвертая Скажи жизни – «нет!»

Капитуляция

Медовый месяц с горчинкой

Всё то же

Без конца

Встречи

Неожиданности

По делам вашим…

Начало конца

Банкротство «Профсоюза»

«Пенсия»

«Ищите женщину»

Облава на охотника

Глава пятая На круги своя

Жив?!

Поединок

Мысли, как рамка для картины о смерти

Переезд

Долгожданное свидание

Прелюдия

На всё воля божия

Опять женщина

Знакомство

Преодоление

Глава последняя, спасительная

Завтра

♦ ♦ ♦

Эпилог

Примечания