Дмитрий Дашко

Щитом и мечом

Книга рекомендована для чтения лицам старше 16 лет

© Дашко Д., 2015

© ИК «Крылов», 2016

* * *

Автор благодарит:

Александра Логачёва – за помощь при работе над сюжетом и за щедро подаренные идеи;

Евгения Шалашова – за консультирование по историческим и юридическим вопросам;

Александра Смирнова – за помощь в сборе материалов;

Альтс Геймера (Александра Савенкова) – за дружескую поддержку;

Всех коллег с форума «В вихре времён» (http://www.mahrov.4bb.ru), портала «Фантасты. ру» (http://www.fantasts.ru), сайта череповецкого КЛФ (http://www.cherfan.ucoz.ru)

Глава 1

Хр-р!

Лепить-колотить! Что за скотина орёт над ухом? Кому зубы жмут?

Глаза открылись сами собой. Точно – скотина. Да ещё какая. Всем скотинам скотина!

Началось в колхозе утро! Взору предстала косматая Годзилла с плотоядно ощеренной пастью. А зубки, я вам скажу, ого-го! Такими челюстями ломик перекусить можно.

– Мама дорогая! Роди меня обратно! Сро-о-очно!

Я побил мировой рекорд по прыжкам из лежачего положения. Взвился, игнорируя закон всемирного тяготения. Раз и в воздухе! Два и… искры из глаз! Ещё б не заискрить: я на скорости, максимально приближенной к сверхзвуковой, врезался во что-то, крепостью напоминающее железобетон. Удар что надо. Ладно, хоть сознание не потерял, в противном случае песенка моя была бы спета. Мохнатая тварь непременно бы до меня добралась.

А ведь так хорошо начиналось!..

Неделей ранее.

Мы битый час мёрзли на чердаке заброшенного дома, смотревшего оконными проёмами на роскошный особняк графа Генриха Карла фон Оштайна – австрийского посланника в России. Недостроенных зданий тут стояло по пять штук на каждом углу, и подыскать подходящее не составило труда. С точкой для наблюдения повезло. Особняк австрийца как на ладони. Хотя почему повезло – специально выбирали.

Пётр Алексеевич заставлял своих вельмож обзаводиться домами в новой столице. Люди плакали, однако жевали сей кактус. Да и как ослушаться: к примеру, указом от 9 октября 1714 года запрещалось в течение нескольких лет строить каменные здания во всём государстве, за исключением Петербурга.

Да и тут было не всё просто: владельцев тысячи дворов заставляли строить в Питере каменные хоромы, а трёхсот – мазанки в указанных полицией местах.

Само собой, после кончины императора об указе забыли, большинство работ свернули, и Петербург едва не пришёл в запустение. В древней Москве многим было куда привычней и спокойней.

Спасибо Миниху – он уговорил Анну Иоанновну вернуть императорский двор в Санкт-Петербург. Тогда Питер снова ожил.

На «точке» было холодно, темно и сыро. Чувствовался разительный контраст по сравнению с разукрашенным и иллюминированным снизу доверху домом австрийца.

Граф слыл изрядным мотом, не пропускал ни одного светского мероприятия, проиграл в карты парочку состояний, пачками таскал в постель красоток, а ещё обожал устраивать балы по поводу и без. Сегодня был «бальный» день. У парадного подъезда теснились кареты. Говорят, что на всю столицу их штук пятьдесят, а я насчитал без малого сотню. Значит, в гости пожаловал бомонд не только Петербурга. Казалось, нет конца той разодетой толпе, что рекой вливалась в двери графского особняка.

– Живут же люди! – восторженно сказал Ваня, глядя в подзорную трубу.

– Жалеешь, что не попал? – усмехнулся я. – Брось. Нам туда хода нет. Какой идиот к себе людей Ушакова по доброй воле позовёт? А Генрих Карл на идиота не похож.

– Не похож, – вздохнул Ваня. – А там тепло, музыка играет…

Я предка понимаю, в его возрасте на танцульки магнитом тянет. Сам был таким. Пусть между нами биологическая разница в годах всего ничего, но за мной всё же опыт трёх веков, это сказывается.

В Санкт-Петербурге развлечений не хватало, и даже безнадёжно влюблённому Ивану хотелось поглазеть на красоток, недостатка в которых на балах австрийского посланца не бывало.

Формально, по договору от 1726-го года, цесарцы, то бишь австрийцы, считались нашими союзниками. Курс на сближение между Священной Римской Империей[1] и Россией был проложен ещё Великим Петром, а при Анне Иоанновне проводился партией Остермана. Резоны вполне естественные: у нас общий враг – турки, а враг моего врага – подходящая кандидатура в друзья.

Однако умные люди (в том числе Ушаков) понимали, что дружба дружбой, а табачок врозь. За цесарским посланником давно велось негласное наблюдение. В СМЕРШе старательно отслеживали все его перемещения и контакты. Особенно контакты. Надо отметить, что клиент попался общительный. Сущий кошмар для контрразведки. Мы с Ваней три толстых талмуда исписали, составляя список его знакомых и друзей.

Дело было отнюдь не в пресловутой шпиономании. На наших глазах разыгрывалась нешуточная партия, способная кардинально изменить карту мира. Всему причиной стала успешная кампания России против турок. И лучшие «друзья», и многочисленные враги были крайне обеспокоены нашими викториями. Ещё немного, и результаты постыдного для русских Прутского мирного договора аннулируются сами собой. Стонущие под турецким игом территории, заселённые преимущественно православными, могут отойти России. Это для так называемой Европы – всё равно что серпом по известному месту. Не любят нас, что в восемнадцатом веке, что в двадцать первом, ну и не надо.

Пасьянс получился на загляденье. Англичане гадят по всем дипломатическим каналам, французы усиливают турецкую армию, австрийцы зарятся на балканские владения османов и не думают делиться.

На носу международный конгресс с участием России, Австрии и Османской империи. Дипломаты тратят прорву денег, чтобы узнать планы и козыри каждой из сторон. Внешнюю политику России определяет Остерман. Он сразу объявил австрийскому посланнику, что наши условия будут оглашены только на конгрессе. Дескать, до конца не уверен в требованиях и потому не хочет вводить союзников в заблуждение.

Фон Оштайн проглотил горькую пилюлю, кланяясь, вежливо вытер треуголкой пыль на полу вечно неприбранного дома Остерманов и удалился. Только нас это показное смирение не обмануло.

Ушаков велел удвоить надзор за австрийцем, на усиление кинули меня и Ваню. Оторвали от одного весьма многообещающего дела. Я немного побурчал для порядка, но начальство есть начальство. Чаще казнит, чем милует. Даже высококлассных специалистов.

Девяносто процентов оперативной работы занимает слежка. Аксиома, известная сыщику восемнадцатого или двадцать первого века. За одним «но» – в нашем арсенале не имелось технических средств вроде «жучков» или фотоаппаратов. Да что там – не всегда удавалось выбить казённую карету!

Однако грамотные «топтуны» в штате Тайной канцелярии водились. Мы их часто привлекали, одного, самого талантливого в этой части, способного незаметно «упасть на хвост» самому осторожному злодею, переманили в СМЕРШ. Имя и фамилия у этого гения, как водится, были самыми простыми: Александр (в просторечии Саня) Смирнов. По здешним меркам высокий (метр семьдесят с треуголкой), худощавый, со слегка заострённым лицом и умными выразительными глазами, он стал ценным приобретением.

Ему пришлось истоптать не одни сапоги, прежде чем слежка принесла первые плоды: мы зафиксировали тверского помещика Губанова, обладавшего кое-какими связями в канцелярии Остермана. Объект буквально вился вокруг австрийского посланника, что вызывало законные подозрения.

Увы, железных доказательств не имелось. Если таскать в крепость каждого, с кем ручкается представитель дипломатического корпуса дружественной державы, да подвергать пыткам – этак мы половину российской знати переведём. Оно бы, наверное, и к лучшему, да кто ж нам позволит!

Это одна из основных причин, что заставила нас мёрзнуть в заброшенных развалинах напротив особняка графа фон Оштайна. Саня ушёл досыпать, мы сменили его на пару с Иваном.

Я достал из кармана увесистую луковицу часов, откинул крышку и посмотрел на циферблат.

– Ваше время истекло. Ваня, отдавай трубу. Моя смена.

Иван беспрекословно подчинился. Покладистый мне предок попался. И это не единственное его хорошее качество.

Чувствуя себя адмиралом Нельсоном, я приложился к трубе. Полезная штука, жаль, бинокль ещё не изобрели. Высоко сижу, далеко гляжу.

Что там у нас? Ага, окна не задрапированы, что существенно облегчает наблюдения. Не знаю, кого благодарить: самого графа или его ленивую прислугу. Пока ничего интересного. Публика фланирует туда-сюда, сбивается в стайки по интересам. Где хозяин? Вижу только гостей.

А ничего так… попадаются симпатичные. Хотя здешние красотки без тонны грима на балы не ходят – маскируют щербинки и оспинки. Здесь это в порядке вещей. Что там женщины! Мужики, и те прибегают к аналогичным ухищрениям. Пудрятся так, что пыль столбом. Ещё и литр духов на себя выльют.

Упс! А кто это? Губанов? Подойди-ка поближе, голубчик! Дай я получше разгляжу. Точно, Губанов. Душно? Вижу. Вон из-под парика капли пота текут. Зато у нас скоро зуб на зуб не попадёт. На улице холод собачий, стены от пронизывающего ветра толком не спасают. Махнёмся местами?

Не успеем, ибо на сцене появляется австриец.

Фон Оштайн, облачённый в камзол из чёрного бархата, величаво подплыл к Губанову и, доверительно взяв под локоть, потащил за собой. Так-так.

На несколько секунд, показавшихся мне годом, они исчезли из вида. Потом я догадался перевести взгляд на этаж выше, где находился кабинет графа, и обнаружил потерю.

Ничего криминального. Сидят себе мужики, для разминки распили стопочку (хорошо, три), а теперь душевно беседуют. Никто никому чертежей секретной подводной лодки не передаёт. Просто два приятеля наслаждаются обществом друг друга.

И всё же гложет меня червячок сомнения. Неспроста они эти посиделки устроили. Жаль, ушей своих в доме австрийца нет. Всю прислугу граф из Австрии привёз, не доверяет русским.

Оно, конечно, правильно, но до чего усложняет нам жизнь! И никого из холуёв фон Оштайна на горяченьком поймать не удалось, а то бы быстро их раскрутили на «добровольное» сотрудничество.

Есть для таких случаев иная метода, но она подошла бы, будь фон Оштайн пруссаком или англичанином. Австрийцы – союзники, переть на рожон нельзя. Засыплемся, так вони не оберёшься. И Ушаков потом так против шерсти погладит, что ссылку в Сибирь за милость посчитаешь. Но это так, лирика.

Расходились явно довольные друг другом. Знать бы, о чём разговор… Может, Губанов выдал парочку государственных тайн, а может, обсудил детали недавней игры: их с фон Оштайном неоднократно видели за одним карточным столом.

Брать или не брать? Презумпцию невиновности пока не придумали, но ломать жизнь невинного человека… простите, джентльмены, я пас!

– Петь, мой черёд! Ну сколько можно? – взмолился предок.

– На, держи. – Я передал трубу Ивану. – Тешься, дитя!

– Сам такой! – Он с жадностью стал рассматривать распудренных и разодетых красавиц. Те ходили, распустив павлиньи хвосты, жеманно улыбались и томно обмахивались веерами.

Я не преминул подкольнуть предка:

– Смотри, глазки не поломай!

Иван лишь ухмыльнулся. У него к моим шуткам давний иммунитет.

Дождавшись конца мероприятия, отправились по домам спать.

На следующий день выяснилась официальная причина, по которой Губанов появился в столице. У него росла дочка, и помещик искал для неё гувернёра[2].

– Вот и повод познакомиться поближе, – объявил я.

В тот момент эта мысль показалась мне на удивление удачной.

– А ты хоть знаешь, что от тебя потребуется? – улыбнулся Ваня.

– Неважно. Кого захотят, того и изображу. Мне ведь надо казаться, а не быть, – перефразировал я знаменитый девиз.

После наведения справок выяснилось, что у Губанова уже имеется подходящая кандидатура. Остались маленькие формальности.

Я заглянул на съёмную квартиру, которую занимал молодящийся сорокалетний павиан (по здешним меркам почти старик), и привёл весьма убедительные резоны, по которым тому не следовало соглашаться на предложение Губанова. В итоге конкурент сразу сошёл с дистанции. В этот раз я был убедителен как никогда.

Наши спецы «нарисовали» несколько рекомендательных писем. С ними я посетил съёмный дом Губанова. Специально оделся чистенько, но бедно, чтобы создать образ человека с хорошими манерами, нуждающегося в деньгах и потому согласного на любую работу, даже на переезд из столицы.

Губанов принял без проволочек. Внимательно изучил рекомендации, сразу же спросил, почему не на службе.

– К большому несчастию, по здоровью оказался негоден, – ответил я смиренно.

– А по виду не скажешь, – удивился он. – Да на вас, сударь, не сочтите за обиду – пахать можно!

– Внешность бывает обманчивой, – кротко произнёс я, стараясь не смотреть в глаза нанимателю.

Помещик покрутил рекомендательные письма, снова внимательно перечитал и изрёк:

– Принимаю тебя, но с одним условием: дочку мою и пальцем не тронь! Не смей за ней волочиться! Учи её языкам, манерам учи, да так, чтобы заграницей не стыдно показать было. Но не вздумай чего лишнего! Враз на голову укорочу! Ты понял?

Я кивнул.

– Постараюсь добиться вашего уважения, даже если мне откажут в благосклонности.

– Коль так, то собирайся. Завтра поутру выезжаем. Много у тебя пожитков-то?

– Откуда быть богатству? Почитай что на мне, то и все мои пожитки, – признался я.

– Эвона как. Тогда ступай на кухню, скажи, я велел, чтоб покормили, – смилостивился наниматель.

На ночь я всё же сбегал домой, собрал узелок, обсудил с Иваном детали, а рано утром (ещё петухи спали) уже трясся в телеге вместе с двумя крепостными Губанова. Барин катил отдельно в более комфортабельной карете.

В поместье выбежала нас встречать толпа народу. Среди встречавших была и дочка Губанова, весьма миловидная особа с пухлыми щёчками и веснушчатым носом. Не скажу, что она запала мне в душу, но что-то в ней было.

Первый урок состоялся вечером. Девушка представилась Лизой. Барышня провинциальная, но при этом приятная в общении, без тараканов в голове и жеманства.

Мы говорили о литературе, живописи, музыке. Если я оказывался в затруднении, в нужный момент на помощь приходил Ваня. Мыслесвязь неоднократно вытаскивала меня из неловкого положения. Интересно, будут ли побочные действия от этого подарочка, коим меня наградило после перемещения в прошлое?

Поскольку мне не доверяли, общение происходило в присутствии Лизиной кормилицы. Впрочем, она нам не докучала: сидела в уголочке и тихонько вязала, но что-то мне подсказывало, что ни единая моя фраза или действие не ускользали от её внимания.

Быстро выяснилось, что Лизе нравится поэзия. Я, чтобы придать себе весу, прочитал несколько стихов знакомого по прежней жизни поэта. Сложно объяснить почему, но многие из них врезались мне в память. Ночью подними – прочту без запинки.

Я встал, принял подобающую для декламатора позу, мечтательно приподнял подбородок.

В школе меня хвалили за артистичность, даже давали роли в спектаклях, которые ставила наша учительница литературы. Главных героев предлагали другим, зато мне доставались весьма яркие и харизматичные персонажи, играть их было сплошное удовольствие.

Начал я с любовной лирики. Она показалась наиболее подходящей: нейтральной с точки зрения различия эпох и всегда производящей самое сильное впечатление на прекрасный пол.

Больше всего очаровательной слушательнице понравились эти строки:

На плечи твои опускается ночь,

И сумрак щекочет открытую спину…

Ах, воображенье, меня не морочь,

Лукавым штрихом продлевая картину!..

Да, прошлое живо… Но прошлое – тлен…

Мы будем ему благодарны, не боле…

Что если б тебе предложил я взамен

От ярких цветов пожелтевшее поле?

Ромашек и лютиков свежий букет…

Ах, воображенье, темны твои речи!

И только неверный искусственный свет

Ласкает твои оголённые плечи…[3]

– Боже мой! – воскликнула девушка. – Как это необычно и чарующе! Признайтесь, это вы написали?

Первым желанием было присвоить авторство себе, но я себя пересилил:

– К сожалению, нет.

– Эти стихи совсем не похожи на те, к коим я привыкла. Но в сей странности что-то есть.

Лиза была права. Поэзии восемнадцатого века ещё не хватало той лёгкости, которую привнесет в нее Пушкин.

– Единственное, что я не поняла: что такое «искусственный свет»? Разве свет бывает искусственным?

– Почему нет? Свет от факела, лучины или свечи… Он не естественный, а рукотворный, сиречь искусственный. Но по сравнению с тем светом, что излучаете вы, любой иной покажется искусственным, – с помощью комплимента выкрутился я.

Лиза зарделась, а кормилица сразу навострила уши. Я быстро замял опасную тему, поскольку не собирался кружить девушке голову, но последствия этой фразы чувствовались до конца занятия. Лиза то и дело бросала на меня многозначительные взгляды, а мне они нравились всё больше и больше. Продлись урок на пару минут дольше, и я бы начал флиртовать по-настоящему.

– А ещё подобных стихов не почитаете?

– Что-нибудь найдём, – пообещал я, прикидывая, что можно без опаски предложить очаровательным ушкам.

Тут в дверь постучали. Нас пригласили на ужин, и я облегчённо вздохнул: не хватало ещё привязаться к Лизе. Смешивать личное и службу чревато большими неприятностями.

Столовался я вместе с хозяевами и их роднёй. Место мне выделили не самое почётное, но прислуге дали понять, что я – гость в доме желанный и относиться ко мне надо со всем причитающимся пиететом.

Вечером я отправился на прогулку: якобы подышать свежим воздухом. На самом деле мысленно пообщался с Иваном.

– Есть зацепки? – с надеждой спросил он.

– Пока нет. Разве что голову дочке Губанова слегка заморочил.

– А-а-а! – протянул Иван. – На это ты мастер. Только смотри, не увлекайся!

– Кто бы говорил. Есть тут одно местечко, где надо покопаться. Уверен, если и есть какие-то улики, то там.

– А что за место?

– Кабинет Губанова. Вот только туда хрен сунешься.

Попасть туда и впрямь было непросто. Губанов никогда не оставлял кабинет открытым, к тому же, когда помещик отсутствовал, возле дверей обязательно отирался кто-то из слуг.

– И что? Предлагаешь нагрянуть официально с обыском?

– Упаси Бог! Тоньшее надо работать, братишка.

– Ну-ну. Смотри, как бы с нас за проволочку Ушаков шкуру не снял!

– За ним не заржавеет, – согласился я.

– Тогда чего тянуть? Я свистну наших, имение перетряхнём. Найдём улики – арестуем Губанова, не найдём, значит, чист…

– Или мы не доработали, – прервал я.

– Тоже верно. Что скажешь, Петь: устраиваем обыск?

– Погодим чуток.

– Чуток – это сколько?

– Пару дней.

– Договорились. Два дня и не больше. Удачи, братец! Да поможет тебе Господь!

– Спасибо, Ваня!

Связь отключилась. Я вернулся в дом, погружённый в свои мысли.

Тут уже готовились ко сну. В дверях встречал пожилой слуга с подсвечником в руках.

– Загулялись вы что-то! – проворчал он. – Эка темнотища на дворе!

– Не серчай, любезный! Вон какие звёзды на небе – красота!

– Кой от них толк, от звёзд этих! Вы б лучше спать шли. Идёмте, я в вашу светёлку провожу.

– Пошли. Показывай дорогу.

– За мной ступайте да под ноги смотрите. Не ровён час запнётесь. За голову не бойтесь: у нас притолоки высокие, лоб не расшибёте.

В своей комнате я разделся и лёг на расстеленную заботливыми руками служанок кровать, оценив мягкость перин и свежесть белья. И ведь стирают без всяких «ариэлей», но почему-то всё белоснежное и одурительно пахнет чем-то свежим и морозным.

Как это часто бывало со мной перед сном, я задумался о том, что потерял, переместившись на три века в прошлое. Выяснилось, что человек преспокойно может обходиться без телевизоров, радиоприёмников, без компьютеров и Интернета. Хотя телефон не помешал бы, тут уж ничего не попишешь.

С другой стороны – тут иной ритм жизни, тут наслаждаются каждой минутой. Время не летит, а будто плывёт вместе с тобой, и ты спокойно всматриваешься в происходящее, оцениваешь его и принимаешь должные выводы. Это своеобразный кайф, который оценили бы по достоинству жители мегаполисов.

Потом мысли снова вернулись к службе. Ситуация с кабинетом напрягала, я не собирался жить у Губановых вечно. Надо было что-то делать, рисковать. Иначе я мог застрять тут надолго и подвести всю контору.

Стоило лишь закрыть глаза и представить на минуту выволочку у Ушакова и её последствия («эх ты, доля, моя доля – дальняя дорога!» – в лучшем случае), как в голове сразу возник и оформился план действий. Не гениальный, но этого и не требовалось.

Глава 2

Как я упоминал, план у «мистера Фикса» оригинальностью не блистал. Просто удачно сложились обстоятельства, ну и грех этим не воспользоваться.

Губанов на свои средства построил при имении церквушку (прежняя обветшала и пришла в полную негодность). Торжественное открытие намечалось на завтра. Событие по местным меркам грандиозное, гости собирались со всей округи. Ворота с самого утра были нараспашку.

Губанов с головой окунулся в организацию храмового праздника, забыв дорогу в кабинет. Бдительность слуг ослабла. Занятия с Лизой отложили: девушка крутилась как белка в колесе, не желая ударить в грязь лицом перед соседями. Я оказался предоставленным самому себе.

Всё складывалось удачно. Кругом суматоха, народ бегает как оглашенный. Никому до меня и дела нет. Прекрасно!

Я выскользнул из комнаты, тихой сапой проник в коридор, остановился возле кабинета. Покрутив головой, убедился, что поблизости нет никого, голоса звучали в отдалении.

Кабинет не был заперт, что существенно облегчало проникновение. Ещё раз убедившись, что никто не видит, вошёл внутрь.

Помещение провоняло табаком: Губанов любил покурить трубочку к большому неудовольствию супруги и Лизы (других деток Господь семейной чете не дал).

Здесь было светло, не понадобилось зажигать свечи.

Уютная обстановка, давно мечтал завести себе нечто подобное. Два шкафа прямо выдающихся размеров. А вот полочки пусты, непорядок: всего две или три книжки, какие-то переводы с французского. Не удержавшись от соблазна, пролистал. Книги явно фривольного содержания, судя по гравюрам. На стене выцветшая картина – портрет неизвестного, в чертах которого угадывается семейное сходство. Очевидно, дальний родственник.

Портрет написан в характерной манере (мне подобные работы попадались часто – выполнены будто под копирку): грубые мазки, простые цвета, округлое лицо – художник не сильно заморачивался с контурами. Для солидности предка облачили в рыцарские латы. Ни дать ни взять сэр Ланселот Озёрный. На всякий случай я заглянул за картину – в подобных местах часто скрывают тайники – и простучал по обклеенной обоями стене. Никаких сюрпризов.

Переходим дальше.

Стол. На нём ничего, кроме курительных принадлежностей (кисеты с табаком, целый арсенал трубок разного калибра, «фидибусы» для раскуривания). Губанов не отличался осторожностью, в нескольких местах столешница опалилась (курил в подпитии?).

Дёрнул за ручку верхнего ящичка. Он не поддался. Ага, первая проблема, а вернее проблемка: заперто. Ничего страшного, замочек хлипкий, сковырнуть плёвое дело, не надо быть Геркулесом.

Лёгкий скрежет, слабый хруст. Я замер, потом успокоенно продолжил возиться: никому не слышно, как тут курочат механизмы.

Понятно, что сломанный замок обнаружат, могут связать со мной. Плевать, сегодня я пошёл ва-банк. Вне зависимости от результата, сегодня же убираюсь восвояси.

Вытащил кипу бумаг, перевязанных бечёвкой. Раз хранились, да ещё под замком, значит, что-то важное. Перерезав верёвку, приступил к изучению.

Так, пока что лирика, не имеющая никакого отношения к моему делу. Письма от друзей, любовная записка от романтической пассии (гуляем за спиной дражайшей половины? Ай-яй-яй!), что-то вроде бухгалтерской отчётности (это правильно, бюджет вести надо, чтобы дебет с кредитом сошёлся, а имение не вылетело в трубу). Оп-пачки! Залёт!

Не зря говорят: кто ищет, тот обязательно найдёт. Стопроцентный компромат – абсолютно недвусмысленное письмецо от австрийского посланника. Ребята настолько оборзели, что не пользовались шифром. Шпарили открытым текстом. Ладно, Губанов, точно не Джеймс Бонд, но ведь фон Оштайн – матёрый волчище, у него опыта на три Моссада хватит, должен был позаботиться… Хотя есть и второй вариант: подшефный настолько туп, что не в силах расшифровать текст. И такое бывает, вот и приходится австрийцу рисковать.

Понятно теперь, почему Лизу готовят к заграничным поездкам: Губанов намерен окончательно осесть в Вене. Не понимаю, чем ему не нравится в России, вроде как сыр в масле катается. Но… не он первый. Сколько ещё подобных тварей выловить придётся!

Стоп, с какой такой стати я счёл Губанова тупым? Нет, тот куда хитрее: письмецо служит страховочкой, векселем, который можно предъявить нужным людям в доказательство: мол, на словах любой пообещать может, а ты на бумаге расписочку дай.

Тут-то всё и произошло. Я чересчур увлёкся изучением бумаг и не сразу сообразил, что за спиной кто-то стоит и выразительно дышит. Когда обернулся – стало поздно.

Мастерский удар опытного кулачного бойца отправил меня в глубокую бессознанку. Я даже просигналить Ивану не успел.

Сюда меня притащили, когда я находился в отключке. Этому поспособствовали дюжие мужички Губанова. Где он набрал таких мордоворотов? Откуда есть пошла сия боевая челядь?!

В сознание я пришёл от звериного рыка. Спасибо твари за то, что сначала озвучила свои намерения. Действуй она похитрее, я б только на том свете глазки продрал.

Но и сейчас положение было – хуже не придумаешь. Только представьте, каково это – оказаться в запертой комнате тет-а-тет со здоровенной некормленной медведицей. Единственное, что меня спасало – цепь, на которой она сидела. Судя по тому, как зверюга дёргалась, кольцо долго не выдержало бы. И тогда… амба!

Я не библейский Самсон, чтобы пасти львам рвать, медведя голыми руками не возьмёшь. Особливо голодного и злого, что тысяча индейцев.

Косматая сволочь злобно рычала, щерила пасть и, встав на дыбы, норовила хватить меня лапой. А когти у неё! Круче лезвий у Фредди Крюгера на перчатке!

Я на карачках принялся искать пятый угол, однако тварь упорно охотилась за мной, и только чудом удавалось уворачиваться от её крокодильей пасти (да, у страха глаза велики) и от лап, загребающих подобно ковшу экскаватора.

Стоило больших трудов сфокусироваться на образе моего пра-пра и прочее деда Ивана, чтобы отправить ему мысленное сообщение о тревоге. Прежде это работало в любых обстоятельствах, но почему-то именно сегодня дало сбой!

«Ваня, брат! Где ты?» – бессильно взывал я в темноту, не слыша ответа.

Нас будто разделили каменной стеной. Как это произошло, почему, была ли тому виной недавняя потеря сознания?

«Блин! Я тут сдохну!»

Снова без толку. Ничего, кроме роя испуганных мыслей да леденящего душу рёва, что издавала вздыбившаяся звёрюга.

«В-а-н-я! Родной!»

В ответ… нет, не тишина. Вселенских масштабов пустота, абсолютный вакуум.

Набрав полную грудь, я завопил, что было духу. Напрасно. Те, кто меня сюда засадил, отнюдь не собирались приходить на помощь, а надеяться на своих оказалось бесполезно.

Тварь звериным нутром почуяла мое отчаяние, унюхала мой страх и перешла в натиск.

Медведице удалось здорово зацепить меня, левое плечо будто обдало кипятком. Я взвыл, сначала от боли, а потом от собственной тупости. Шанс! У меня был крохотный микроскопический шанс!

Я быстро провёл рукой по правой брючине и облегчённо перевёл дух. Эти уроды, перед тем как кинуть меня сюда, не позаботились о такой элементарной предосторожности, как обыск. Дилетанты, мать их. Пропустить маленький чёрный пистолетик, особым макаром привязанный к ноге!

Говорят, классики отечественной словесности унылы, скучны и бесполезны… Как бы не так! Пригодились уроки русской литературы, спасибо тебе Александр Сергеевич! Я подскочил к медведице, умудрился приставить дуло к уху и нажал на спусковой крючок.

Негромкий бабах, запах горелого дыма, сотрясение от упавшего тяжёлого тела.

За стеной сообразили, что дело неладно. Зашуршал отодвигаемый засов, дверь приоткрылась.

– Спокойно, Маша! Я Дубровский! – звонко выкрикнул я в опешившее лицо верзилы, возникшего в дверном проёме, и с нескрываемым удовольствием двинул ему в челюсть, используя разряженный пистолетик в качестве кастета.

Когда делаешь что-то от души, результаты впечатляют. Верзилу как ветром унесло, а ведь по габаритам он немногим уступал медведице.

Дальше что? Не было ни малейшего плана, действовать приходилось наобум. Скоро сбежится вся дворня, а она за милостивого барина горой. То бишь пора рвать когти, не то будет поздно.

И снова стало до боли жаль, что единственная моя суперспособность – телепатия – испарилась. А то бы я давно вызвал всю нашу кавалерию. Она держалась неподалёку. Иван и ещё парочка доверенных ребят жили в лесу, в смастерённом собственными руками шалашике. Но как до них дозовёшься? Ори – не ори, бесполезно. Не услышат.

Оставалось надеяться на себя, на невеликие мои силы.

Конечно, верзила был не один! Сначала в коридорчике материализовался дюжий хлопчик самого бандитского виду, потом ещё и ещё…

А вот и их милость пожаловали! Явились – не запылились.

Губанов хмурился и смотрел на меня с изумлением. Вряд ли ему в голову приходило, что соглядатай, которого он списал в расход, вдруг окажется настырным и живучим. Озадачил я его преизрядно.

– Каков молодец! – сказал он, обращаясь к своим людям. – Не струсил! Ей-богу не струсил!

Его гладкостриженная голова, на сей раз не укрытая париком, повернулась ко мне:

– С ведмедом что сотворил, признавайся?

– Пристрелил, – скромно пояснил я, указывая на дымящийся пистолетик и одновременно сожалея, что это не ПМ и тем более не «Стечкин».

– Изверг! Такую животину не пожалел, – опечалено произнёс Губанов и добавил в адрес готовых сорваться по его команде мордоворотов: – Погодите малость, никуда он от нас не денется. Говори, шельма, кто таков будешь на самом деле и что тебе надобно?

– Что ж сразу не спросил?

– Осерчал больно. Водится за мной сей грех.

– Да за тобой, любезный, грехи куда страшнее водятся. Измену затеял, шашни с цесарцами закрутил.

– Какая ещё измена? – зашумел Губанов. – Цесарцы наши союзники.

– Даже союзников не стоит посвящать во все тайны. Сдавайся, Губанов. Государыня Анна милостива, авось не станет казнить, а помилует. Про то, как ты со мной обошёлся, я никому сказывать не стану. На сём крест готов целовать.

– Из Тайной канцелярии, выходит, будешь?

– Из неё самой. Про СМЕРШ слыхивал?

– Доводилось, – безучастно произнёс Губанов. – Обложили меня?

Если бы я ввернул фразочку про то, что изменник давно находится «под колпаком у Мюллера», она пропала бы впустую. Не знает местный народ про подвиги легендарного Штирлица. Потому я лишь кивнул.

Помещик внимательно следил за выражением на моём лице. Что-то ему показалось подозрительным.

– Сдаётся мне, что мухлюешь ты, гость незваный, картами краплёными играть взялся. Может, и впрямь из Тайной канцелярии, но действуешь в одиночку. Нет никого за спиной. Исчезнешь, не скоро и хватятся.

– Так ведь всё равно хватятся!

– А я отбрешусь. Уехал, скажу, ты куда-то. В горячке собрался, расчёт получил и в един миг уехал. Куда делся – не с меня спрос. Людишки подтвердят, что в добром здравии при мне был. А коль случилось что плохое, так я тут ни при чём.

Я горько усмехнулся:

– Так в своих людей веришь?

– А чего мне им не верить? Я пустобрёхов к себе не приближал. Только проверенных. А таперича, братцы, скрутите энтого прощелыгу.

– Что, ещё медведи есть? – оттягивая время, поинтересовался я.

– Рази ж на тебя напасёшься!

– Жаль!

Тут не выдержавший Губанов крикнул:

– Чаво стоймя стоите?! Хватайте! А то уйдёт поганец!

Драка была скоротечной. Я молотил кулаками и лягался, как осёл, но мужички дело знали туго. Сначала сбили с ног, потом спеленали и с молчаливого согласия Губанова старательно принялись выбивать из меня дух.

Я не видел для себя никакой надежды и готовился умереть, но вдруг хватка бойцов ослабела, они отпрянули после грозного окрика: «А ну прекратить! Государево слово и дело!»

Меня рывком поставили на ноги.

– Петя, братишка! Ты жив?!

По лицу текла кровь, мешая разглядеть говорившего, но я бы узнал этот голос из тысячи. Мой предок, мой ровесник и, наверное, самый дорогой для меня человек: Ваня. Иван Елисеев, некогда копиист Тайной канцелярии, а ныне один из следователей не так давно организованного Андреем Ивановичем Ушаковым СМЕРШа.

– Живой! – откликнулся я. – Не шибко здоровый, но живой!

Он сгрёб меня в объятия, всхлипнул. Это были мужские слёзы радости. Те, которые настоящие мужчины могут позволить себе.

– Как ты узнал, Ваня?! Я пытался связаться с тобой, но ничего не выходило.

– Я тоже. Что-то произошло… Не знаю что.

– Тогда как? Как ты узнал?

– К счастью, я не привык полагаться только на милости Господа нашего. В доме есть мальчишка, казачок. Я дал ему денег, договорился, что он будет присматривать за тобой. Когда тебя схватили, мальчишка прибежал в лес, рассказал нам.

– Можно на него взглянуть?

– Антипка, где ты? – окликнул Иван.

Откуда-то вынырнул вихрастый босоногий парнишка лет десяти, с любопытством уставился на нас.

– Тута я, дяденька.

– Отец, мать у тебя есть?

– Нема, сударь. Померли, – потупился мальчик.

– Тогда с нами поедешь, в Питер. Нечего тебе тут делать, – решил я. – Мы тебе в СМЕРШе вольную дадим. Правда, господин следователь?

– Точно так, – улыбнулся Иван. – Согласен, Антипка?

– Согласен, – шмыгнул носом пацан. – С барином что будет?

– А вот это уже не твоего ума дела, – сказал я. – Собирайся. Поедем столицу смотреть.

Больше всего на свете мне не хотелось встречаться с Лизой Губановой. К счастью, этого не произошло. Я пообещал себе обязательно поговорить с Ушаковым о её судьбе. Девушка не должна страдать из-за отца-изменника. Хотя… если помещика отправят в ссылку, к нему присоединится вся семья. Не принято здесь бросать сородичей.

Я выругался, Иван удивлённо покосился на меня, но ничего не сказал.

Через полчаса прибыли расквартированные в соседней деревне драгуны. Пока их не было, мне на скорую руку организовали первую медицинскую помощь. К счастью, отделался я сравнительно легко. Могло быть куда хуже. Тем не менее Иван подумывал о том, чтобы оставить меня на недельку на излечение в уже бывшем поместье Губанова (зная здешнюю практику скажу, что с этим быстро разберутся. Чернила с моего доклада Ушакову высохнуть не успеют, как Губановы останутся без земель и деревни). Еле удалось убедить, что дорогу я выдержу, и в Питере мне будет значительно лучше.

Антипка ехал на одной телеге со мной и Иваном. Он всю дорогу молчал. Я тоже был неразговорчив. Мне снова вспоминалась сестра, оставленная в будущем, племянник Женя. Я не хотел возвращаться назад, но всё равно ощущал светлую тоску по этим людям. Как ни крути, они всегда оставались немалой частью моей жизни. Я очень хотел, чтобы у них всё было хорошо. Пусть даже без меня.

Я не знал, что в этот самый момент Женя думал о том же самом, хотя нас разделяли почти три столетия.

Глава 3

– А балет, ну а балет, сегодня здесь, а завтра нет, – вполголоса напевал я старый хит Буйнова, облачаясь в штатский камзол.

Подошёл к маленькому зеркалу (большое стоило сумасшедших денег), покрутился и так, и эдак. Слегка повозился с галстуком (пастельных расцветок – хит сезона), подтянул чулки, пробежался тряпочкой по пряжкам башмаков. У нормальных дворян подобными манипуляциями занимались слуги, но я предпочитал справляться сам.

Песня как нельзя лучше соответствовала моменту. Императрица выписала из Италии оперно-балетную труппу, и теперь целый десант итальянцев во главе с композитором Франческо Арайя в поте лица ставил оперу «Сила любви и ненависти». Арайе помогали два хореографа: француз Жан Батист Ландэ и венецианец Антонио Ринальди по прозвищу Фузано – Вертун.

Премьера ожидалась сегодня. Билет лежал у меня в кармане, и отвертеться было невозможно – служба.

Иван стал моим товарищем по несчастью. Впрочем, он надеялся увидеть во время оперы предмет давних своих воздыханий – Екатерину Андреевну Ушакову, штац-фрейлину её императорского величества и по совместительству дочку главы Тайной канцелярии. Ради встречи предок был готов на всё, даже на многочасовое действо, из описания коего следовало: «После первого акта сатиры, огородники и огородницы танцуют изрядный балет, второй акт закончится преизрядным балетом, сделанным по японскому обыкновению, в конце более ста человек сойдут с верхния галереи сего великолепного строения и станцуют при слаженном пении действующих персон и играющей музыке всего оркестра приятный балет, которым кончается сия главная опера».

Насколько я понял, балет ещё не выделился в качестве отдельного вида искусства и шёл в «нагрузку» к опере.

Своими силами итальянцы бы не обошлись, элементарно не хватало людей. Но выход отыскали быстро: церковные певчие Придворной капеллы вошли в состав хора, а роль кордебалета досталась кадетам Шляхетского корпуса. Будущие офицеры с удовольствием тянули ножки не только на плацу, но и у балетного станка, и с превеликой охотой исполняли всяческие антраша.

Как и следовало ожидать, народу на представлении было битком. Съехался весь цвет Петербурга, вся знать. Покуда Иван вертел головой, отыскивая зазнобу, я высматривал того, ради кого, собственно, и состоялся сегодняшний культпоход. Места нам подобрали что надо, отсюда открывался изумительный вид… не столько на сцену, сколько на Карла Бирона – старшего брата могущественного фаворита императрицы.

Я знал, что у него на коленях лежат дощечки с именем Барбарелы – смазливой итальянской балерины, ученицы Фузано, примы балета. Прочие танцовщицы были страшнее смертного греха, особенно по нынешним российским меркам: мешки с костями, тощие, изнуренные, с впалыми щеками и отсутствием даже намёка на грудь. Рубенс, глядя на них, удавился бы с тоски. На фоне этих скелетов во плоти обладающая аппетитными округлыми формами Барбарела, на чьём прехорошеньком смуглом личике всегда красовалась улыбка, а зубки казались сделанными из фарфора, смотрелась секс-бомбой. А если добавить вызывающие наряды всех тех прекраснодушных огородниц и пастушек, партии которых она исполняла, то, как она сверкала глазками во время танца, её грацию, молодость и свежесть – неудивительно, что сия бомба подорвала немало мужских сердец, принадлежавших столпам Российской империи.

Очередной мишенью итальянской звёздочки стал Карл Бирон. Этот «старый солдат, не ведавший слов любви», фактически инвалид, пал к её ногам. Осталось аккуратненько переступить через него к следующей самой важной ступеньке – Эрнсту-Иоганну. Барбарела знала толк в женских чарах, а фаворит явно был не святой.

Заиграла музыка, раскатисто грянул хор. Глотки у придворных певчих лужёные, пушечную канонаду за пояс заткнут. Началась опера. К счастью, накал страстей быстро пошёл на спад, уши закладывать перестало. Солисты в пышных одеяниях и масках затянули что-то своё, хоть и итальянское, но совершенно не походившее на мелодии и ритмы Сан-Ремо двадцать первого века.

Моё чувство прекрасного вошло в резонанс с тем, что творилось на сцене. Судя по всему, я был не один, несколько моих соседей, поёрзав, погрузились в сладостный сон. Прибывшие с ними дамы деликатно обмахивались веерами и бросали кокетливые взгляды на мужчин, особенно на военных.

Я посмотрел на Карла. Тот явно слушал вполуха и выглядел весьма апатично. Время от времени шептал что-то своему адъютанту, тот послушно кивал, словно китайский болванчик.

Дощечки пребывали в покое, но это пока: время танцевального дивертисмента ещё не пришло.

Мне было интересно, как ведёт себя Иван, для него сие зрелище было в диковинку.

Парень сидел с открытым ртом, руки вцепились в подлокотники кресла. Казалось, он весь растворился в музыке.

«Меломан растёт», – печально вздохнул я.

В этот момент матрона в пышных юбках затянула нечто похожее на «соле мио», подхваченное хором. Всё это едва не взорвало мне мозг и барабанные перепонки. Зато Иван от удовольствия заалел.

Я с большим трудом дождался окончания первого акта. На сцене запрыгали-заплясали огородники, огородницы и прочие работники сельского труда вперемешку с сатирами. Действо было комическим, но юмор происходящего от меня ускользал. Я чувствовал себя недоумком, которому смешные места в анекдоте необходимо отмечать словом «лопата». Всё же менталитет в прошлом я находился всего ничего. Освоиться толком не успел.

Дотоле спящие приободрились, расселись поудобнее и принялись высматривать любимчиков и любимиц.

Фузано вертелся на сцене юлой, его ученица если и уступала ему, так в малом. При этом она ещё и умудрялась шаловливо постреливать глазками в сторону Карла. Тот, довольный собой, приосанился, а я поймал себя на мысли, что этот балет… не такой, что ли. Совсем не похож на ставшее классическим «Лебединое озеро». Никаких балетных пачек у балерин, мужчин в трико. Высоких прыжков нет, затяжных пируэтов… Пантомима-пантомимой! Танцовщики внезапно принимали какую-нибудь грациозную позу, застывали истуканами на добрую пару минут, а потом столь же изящно перетекали в следующую позу.

Но вот Фузано и впрямь был тем ещё живчиком. То вертелся, то прыгал по сцене как мячик, то вдруг вспоминал о партнерше и начинал плющить в объятиях.

С Барбарелой они составляли прекрасную пару и, как выяснилось, не только в танце. Антония Константини, вторая супруга венецианца (первая жена Фузано – Юлия скончалась сразу после того, как труппа переехала в Россию), снедаемая ревностью, дала нам прекрасную наколку. Собственно, благодаря полученным от ревнивицы сведениям, мы и отправились на охоту.

Танцевальная часть закончилась. Загрохотали-затрещали дощечки с именами (здесь пока не знали, что такое аплодисменты). Я с ужасом подумал, что впереди ещё два акта. Это было выше моих сил.

Перед концом третьего отделения прошмыгнули на улицу. Чёрная смершевская карета без гербов ждала в некотором отдалении от центрального входа. Мы встали подле неё и принялись наблюдать.

Глаза Ивана блестели. Он с тоской покидал зал и теперь с ностальгией вспоминал представление.

– Ну, как тебе? – с жаром в голосе поинтересовался предок.

– Скажу главное: в области балета мы впереди планеты всей, – процитировал я незабвенное.

Ваня кивнул.

– Это было божественно! Я… я даже не ожидал такого. Арайя просто гений! Он бесподобен. Второго такого мастера не сыскать. А Фузано!

– А Барбарела! – перебил я и тут же перешёл на шёпот:

– Вот они, идут, красавцы.

В сопровождении небольшой свиты возник Бирон-старший. Он, прихрамывая, вёл под руку Барбарелу в скромном белом наряде.

В переданной племянником информации Карла характеризовали как садиста и секс-маньяка. И гарем держал, и над жёнками казацкими грязно надругался. Сколько в тех сведениях было правды, я понятия не имел. Если судить по источникам, это больше походило на поклёп казацкой старшины, взятой Бироном за горло. Но… про дым без огня не мной придумано.

Карл и Барбарела ворковали на немецком. Мне удалось выхватить из разговора пару фраз и вычленить главное. Парочка поедет домой к Карлу, а не в какие-нибудь пошлые нумера.

Карета Бирона покатила, мы двинулись следом по стремительно темнеющим улицам города.

– Интересно, она на всю ночь у него зависнет? – задумчиво произнёс Иван.

– Дедушка уже старенький и больной, – хмыкнул я. – Надолго не хватит.

– Не знаю, не знаю, – философски протянул предок и оказался прав.

Пришлось торчать до самого утра возле особняка Бирона. Дважды нами интересовались проходившие по улицам солдатские патрули, каждый раз приходилось популярно объяснять, сколь глубокую бурильную контору мы представляем.

Пташка выпорхнула на рассвете. Весёлая, полная энергии.

Бирон провожать не стал, выделив даме сердца небольшой экипаж легкомысленно розового цвета (а ведь ходок наш Карлуша – хоть в этом не ошиблись историки!).

Следить за каретой-фламинго было одним удовольствием. Впрочем, наши помыслы простирались куда дальше. В удобном, заранее выбранном месте мы обогнали розовый экипаж и перегородили дорогу.

Опешивший возница едва успел натянуть вожжи, карета резко остановилась.

Я подошёл к кучеру и вежливо попросил:

– Ты, братец, погуляй немного. У нас к твоей особе претензий нет.

– Судари, что вам надобно? – трясясь от испуга, спросил он.

Вместо ответа я попросил Ваню популярно объяснить человеку «зачем Володька сбрил усы», а сам, не дожидаясь приглашения, открыл дверцу и лёгким движением оказался внутри, сев на мягкий диванчик напротив прекрасной Барбарелы.

– Кто вы? – голос у девушки предательски задрожал.

– Давний и искренний поклонник, – заверил я, снимая треуголку. – Всю ночь ждал момента, чтобы вот так, наедине, восхититься вашим талантом.

– Разбойник?

– Фу, как это пошло: сравнить работника ножа и топора с государственным служащим! Берите выше, синьора. Много выше. Вам доводилось слышать о Тайной канцелярии?

Барбарела кивнула.

– Мне в Венеции доводилось читать европейские газеты. В них пишут ужасные вещи о Тайной канцелярии. Людей хватают на улицах по поводу и без, пытают их, убивают, не сотворив над ними даже слабое подобие суда.

– Синьора, клянусь своей треуголкой, – я любовно погладил шляпу, – ваши газеты врут. По сравнению со святой инквизицией мы просто ягнята. А если кто-то вздумает обвинить нас в коварстве – скажу без всяких экивоков: в этом вопросе до Ордена иезуитов нам примерно столько же, сколько отсюда… ну, скажем, до Луны. Вам ли не знать этого, прекрасная Барбарела?

Танцовщица поджала губы.

– Простите, не понимаю… При чём тут я и иезуиты?

Я делано удивился:

– А разве не по их приказанию вы отправились в составе балетной труппы в Россию? Разве не они велели вам найти удобный путь к фавориту императрицы и рекомендовали начать с Карла Бирона?

Девушка молчала, я решил продолжить:

– Если не секрет, позвольте полюбопытствовать, что за мысли вы хотели внушить фавориту? Собирались разыграть антицесарскую партию? У итальянских государств давние споры со Священной Римской империей, а ведь это единственный наш союзник в войне с турками. Согласен, так себе союзник, армия и флот в этом плане куда надёжнее, но на безрыбье…

– Простите, я не понимаю, – потупила глазки скромница. – Это ошибка. Вы приняли меня не за того человека.

– Не стройте из себя красивую дурочку! Всё вы прекрасно понимаете. Более того, у нас достаточно доказательств, чтобы арестовать вас как иностранную шпионку. Скажем, есть показания некоего тверского помещика Губанова (вижу, вижу по лицу, что вам небезызвестного), других свидетелей. Мы располагаем большим количеством изобличающих материалов. Тут одна птичка напела, там другая… Вполне достаточно, чтобы сначала отправить вас в пыточную, а потом… – я с досадой хлопнул себя по лбу. – Простите, сударыня, совсем запамятовал, какое наказание у нас полагается за шпионские деяния! Не то закапывание живьём, не то четвертование. В любом случае будет неприятно и больно. Вы как, крови боитесь?

Барбарела ахнула и упала в обморок. Если быть точнее, попыталась разыграть старую как мир сценку с потерей сознания, но на такой случай у меня заранее было припасено надёжное снадобье в маленькой стеклянной банке и благоухало оно отнюдь не фиалками. Я дал изображавшей безвольную куклу итальянке сделать хороший вдох спецсредства, и результат не заставил долго ждать. Никогда бы не подумал, что столь певучий и мелодичный язык окажется весьма богатым на крепкие выражения. Но, справедливости ради, до русского мата ему далеко.

– Сударыня, вы едва не упали в моих глазах, – мелодраматично заламывая руки, заговорил я. – Ваш лексикон уместен для портового грузчика, а не юной особы, служащей высокому искусству. И не стоит пугаться. Жизнь всегда даёт выбор. Совершенно необязательно подвергать вас пыткам или казнить. У нас, в Тайной канцелярии, а если быть точнее в СМЕРШе (это расшифровывается как «Смерть шпионам», не правда ли, говорящее название?) ещё встречаются истинные гуманисты. Их немного, но они есть. И одним из таких гуманистов является ваш покорный слуга.

Визави окончательно пришла в себя. Подобралась, нахмурила очаровательный лобик и сквозь зубы прошипела:

– Что вам нужно?

– Люблю деловой подход!

Я вытащил из кармана увесистый мешочек, потряс перед лицом Барбарелы и сказал:

– Здесь деньги. Полноценные серебряные талеры. Они могут быть вашими. Более того, вы будете получать столь же тяжёлый кошелёк каждый месяц.

– Вы шутите или хотите взять меня на содержание?

– Кхм… Знаете, моя любовь к балету не простирается столь далеко. Да и шутник из меня неважный.

– В таком случае: за что вы собираетесь мне платить?

– Точно не за красивые глазки… хоть они у вас действительно прелестны, как и всё остальное. Мы заинтересованы в долгом и взаимовыгодном сотрудничестве. Ничего, что я сухо, по-протокольному?

– Меня это не пугает. Мы ведь говорим о деньгах…

– Я бы добавил – об очень хороших деньгах! Так вот, сударыня, вы их получите при одном условии: подписываете кое-какие бумаги и начинаете работать на СМЕРШ. Договорились?

Девушка на мгновение задумалась.

– Ну?! – поторопил я.

Барбарела решительно кивнула:

– Давайте бумаги. Я подпишу.

Глава 4

Всегда считал себя человеком достаточно заурядным. Карьеры не сделал, высот не достиг, семьёй не обзавёлся. В той, прошлой, жизни был нужен только двоим: сестре и племяннику. Можно было обманывать себя, думать, что всё ещё впереди, но я решил – будущего у меня нет. Есть только дорога в никуда, в забвение. От попыток изменить ситуацию становилось только хуже. Я сложил руки, сдался.

Лишь отчаянное безденежье заставило меня принять участие в эксперименте профессора Орлова. Я стал хрононаблюдателем в одном НИИ. Машина времени подключала на короткое время моё сознание к сознанию реципиента, и я видел давно минувшие события его глазами. Так мне довелось стать своеобразным альтер-эго Ивана Елисеева – моего далёкого предка.

Тот как раз поступил на службу в Тайную канцелярию. Должность имел мизерную – копииста, то бишь переписчика допросных протоколов. Ивана сия рутина тяготила, он мечтал показать себя, и случай не заставил долго ждать. Юноша раскрыл первое серьёзное преступление: разоблачил шайку чернокнижников. Подумать только, что началась сия эпопея с пропажи чёрного кота по кличке Митридат!

Потом копииста привлекли к поиску пропавших «алмазных вещей» князя Трубецкого. И вот тут Елисеева ожидал сюрприз, да ещё какой, всем сюрпризам сюрприз: ему на голову свалился я. Понятия не имею, что пошло не так, однако меня натуральным образом катапультировало в прошлое аж на триста лет назад, в год 1735-й.

С той поры в моей жизни поменялось многое.

На пару с Иваном мы оказались в эпицентре запутанного дела о несметных сокровищах, в котором тесно переплелись месть и предательство. С большим трудом удалось распутать этот клубок, хотя Генерал – самый главный злодей, тот, кого я окрестил для себя русским Мориарти, ушёл от возмездия. Мы по сию пору не знали, кто он и где его искать.

Труды не пропали даром. Нас заметили. Иван и я оказались среди сотрудников СМЕРШа, созданной Ушаковым, пожалуй, первой настоящей российской контрразведки, Шпионы всех мастей, их тайные и не очень агенты, изменники… Смершевцев часто привлекали к расследованию громких уголовных преступлений, когда полиция и Сыскной приказ не справлялись.

Наша служба действительно была и опасна и трудна: тело моего друга и начальника Фёдора Хрипунова несколько месяцев назад отпели и предали земле. Убийц не нашли. Люди Генерала мастерски скрыли следы: ни свидетелей, ни улик, всё сработано чисто – комар носа не подточит.

И наши, «смершевские», и орлы Чиркова из Сыскного приказа перетряхнули всех и вся… без толку. Никаких ниточек. Абсолютный и безнадежный нуль, дырка от бублика, вселенская пустота.

Хорошо поставленная служба способна нормально функционировать, даже лишившись «головы». СМЕРШ, потеряв начальника, до поры до времени работал не хуже, чем прежде. Что-то взял на себя Ушаков, что-то перепало мне, Ивану и Турицыну.

По слухам, доходившим до нас, в верхах шли активные поиски нового комиссара, просеивались и отбирались кандидатуры.

Васька Турицын предполагал, что продвинут кого-то из наших, к примеру, меня.

– С какой стати? – спрашивал я, хотя, не скрою, был бы польщён назначением.

– Да ты сам посуди – кого ещё? – горячился Василий.

– Был бы стол, а кого посадить – найдётся, – хмыкал я, в душе лелея надежду.

Плох тот чиновник, который не хочет стать большим начальником.

– А Ушаков?! Нешто он другого предпочтёт? – удивлялся Турицын, искренне полагавший, что по значимости Андрей Иванович идёт чуть ли не вторым после императрицы.

Василий ошибался. Ушаков, несмотря на высокий чин и немалую должность, не обладал всей полнотой власти, ему приходилось считаться с подковерной борьбой, которую вели между собой дворцовые партии.

Естественно, никто нас в детали не посвящал, но отголоски всё равно долетали. Как ни крути – мир тесен. Где-то есть обязанный тебе знакомый, или кто-то не воздержан на язык и позволяет себе лишнее. Но мне было совершеннейшим образом всё равно, что мутили всякие остерманы с биронами. Кого бы они ни выбрали – Федора этим не вернёшь.

И вот тайное наконец стало явным. В воскресенье всех свободных от дежурства смершевцев вдруг сдёрнули с мест и вызвали на службу.

Вестовой, прискакавший за нами, многого не сообщил.

– Велено передать, что новый комиссар к себе требует.

– Новый комиссар… А кто он таков? – заинтриговался Иван.

– Ишо не знаю. Фамилия яво Белов… Грят, из бывших драгунских полковников.

Мы пожали плечами: Беловых, что Ивановых – пруд пруди. Поди догадайся, на каком остановили выбор.

– Ладно, на месте узнаем, – сказал я, а братец принялся ломать голову, извлекая из памяти всех известных ему Беловых.

– Может, Степана Алексеевича племянник?

– Какого Степана Алексеевича?

– Да того самого… Ты должен его знать! Помнишь, дело о краже пороха?

– А, этого… Может, и впрямь его племянник?

– Нет, вряд ли… Напутал я. Того Белова в Штаты отправили.

Я невольно усмехнулся. Тут в обиходе привыкли называть Штатами или Генеральными Штатами современную мне Голландию. Такие вот парадоксы эпохи. У людей моей эпохи ассоциации со словом «штаты» абсолютно иные.

Через час народ толпился перед кабинетом нового начальника. Выяснилось, что никто толком не знал, кто он такой и откуда взялся. Многие переживали, что всё произошло чересчур быстро, и они не успели по старинной традиции приготовить подношение.

– Господа, известно ли кому, что любит новый комиссар? – не удержался и высказался вслух Миша Барыкин, зачисленный в штат СМЕРШа меньше месяца назад.

Его перевели из гвардии, где Миша подвизался в качестве одного из осведомителей Ушакова, и, очевидно, подвизался удачно, поскольку был отмечен и обласкан.

– Щенков борзых, – хмыкнул я.

– Сие доподлинно известно? – уставился на меня Барыкин.

Я не успел ответить. Незнакомый секретарь, очевидно, прибывший вместе с комиссаром, распахнул высокие тяжёлые двери.

– Прошу, господа. Заходите! Комиссар ждёт.

Звеня шпорами, всей оравой ввалились в кабинет.

В центре стоял невысокий худощавый человек с острыми неправильными чертами лица. Впалые глаза, заострённый нос, слегка оттопыренные уши, резко выступающие скулы, плоская, как блин, фигура, болезненная худоба, – всё это вызывало на редкость неприятные эмоции. Такими обычно показывали гитлеровских офицеров в военных фильмах сороковых-пятидесятых годов.

Лишь идеально прямая спина и характерная для военного выправка сглаживали неприглядное впечатление.

«А он точно Белов?» – подумал я.

Построить мундир по новому месту службы полковник не успел и потому был в прежнем, драгунском.

Одесную от комиссара расположился небольшой столик с резными ножками, смахивающий на журнальный из моего прошлого. На нём покоился широченный поднос с горой лесных орехов. Кто-то убил не час и не два, на то чтобы их очистить.

Мы изумлённо косились на терриконы орехов.

– Рад видеть вас, господа, – с лёгким, похожим на прибалтийский акцентом сказал комиссар. – Позвольте представиться – Макс фон Белов. С этого дня я ваш новый начальник. Любить и жаловать меня не нужно, а вот подчинения от вас я потребую беспрекословного.

Комиссар звонко щёлкнул кавалерийскими шпорами.

– Я сначала думал, что наш, русский, а он – «фон», оказывается. Немец… Типичный пруссак, – шепнул я Ивану.

– Точно. Удружили, – взгрустнул Ваня.

Фон Белов с подозрением глянул на нас. Мы тут же замолчали.

Убедившись, что внимание приковано к его персоне, комиссар изрёк:

– С каждым из вас я ещё успею познакомиться ближе и переговорю наедине. А сегодня хочу лишь довести до вашего сведения одну простую вещь: нам предстоит немало потрудиться во благо России и государыни, и, коли мне доверили столь высокий пост, я сделаю всё, чтобы и в дальнейшем снискать благосклонность императрицы. Будучи строгим к себе, я буду строгим и к вам. Лентяи пусть сразу пеняют на себя. Я готов терпеть возле себя дурака, если это исполнительный дурак, но, надеюсь, к вам, господа, это не относится.

Закончив, он опустил костлявый подбородок и указал рукой на столик с орехами:

– А сейчас – угощайтесь. В медицинских трактатах пишут, что орехи крайне полезны для работы ума. Ну… смелее!

Белов выжидательно уставился на смершевцев. Те пребывали в состоянии, близком к шоковому.

– Он что, нас за белок принимает? – снова шепнул я.

– А ты думал – секретаря в кабак за водкой для нас пошлёт? – отозвался Иван.

– Да хоть бы и так… А эти орехи! Издевательство. Я себя идиотом чувствую!

– Так нерусь! Чего ты хочешь? Кстати, а орехи взаправду для ума полезные?

– Про ум не знаю, а вот для потенции самое то.

– Для чего? – остолбенел Иван.

– Для того самого… чтобы с женщинами хорошо было. В постели. Так что жуй-жуй, глотай. Екатерина Андреевна оценит… впоследствии.

– Кхм… – оценил намёк Иван.

Хорошо хоть краской не залился, а то с моего кузена, который всё ещё пребывал в статусе мальчика-колокольчика, ни разу не звеневшего, сталось бы. Хотя… может, мне далеко не всё известно.

Мы по очереди подходили к подносу и зачерпывали по горстке орехов. Фон Белов с милостивым видом наблюдал и мотал головой в такт неслышимой музыке.

– Берите, господа. Можете набивать карманы. Хочу, чтобы ваш ум был отточенным как никогда. Впереди много дел, и мы должны показать себя. Очень надеюсь на вас.

После того как мы смолотили весь поднос, фон Гадов любезно кивнул и дал понять, что все могут разойтись. Но только орава смершевцев двинулась к выходу, как новый начальник громко кашлянул, привлекая внимание, и затем объявил:

– Судари, сегодняшняя аудиенция имела исключительно репетиционный характер. В понедельник, в восемь утра, прошу прибыть для официальной части. С каждым из вас я буду разговаривать наедине. И ещё… Господа, мне самым категорическим образом не нравится ваш вид. Прошу непременно привести мундиры в должный порядок. Кроме того, ваши причёски необходимо устроить на прусский манир. В пять утра в понедельник сюда прибудут два костюмера. Они займутся вами. Всё, теперь вы свободны!

Озадаченные столь неожиданным требованием, мы стали медленно покидать кабинет Белова.

Я садился в экипаж, когда кто-то деликатно тронул меня за плечо.

– Господин Елисеев, по поводу щенков – это правда? – переминаясь с ноги на ногу, виновато спросил Барыкин.

– Понятия не имею, – признался я. – Но попробовать можно.

К понедельнику мы явились на службу ни свет ни заря, чтобы попасть в лапы костюмеров. Процедуры, судя по слышанным прежде описаниям, были ещё те. В помещение, выбранное костюмерами для своих экзекуций, заходили по очереди.

Турицын успел «пробить» фон Белова по своим базам данным и доверительно делился сведениями.

– Из Пруссии он. Пытался сделать для тамошнего каролуса службу навроде нашей, да токмо схлестнулся с адъютантиком: тот жонку фон Белова втихаря лохматил, а полковник застукал. Слово за слово, разошлись они не на шутку. Вызвал, значица, адъютантика на дуэль, проткнул того шпагой как куропатку.

– Насмерть? – ахнул Барыкин.

– Насмерть, – с гордостью за начальника подтвердил Турицын. – Каролус вызнал об сём прискорбном случае, разгневался, приказал заарестовать, а фон Белов, не будь дурак, из Пруссии стрекача задал, покуда живота не лишили. Поступил на службу российскую, в полковники выбился, таперича нами заправлять начнёт.

– Что ещё об нём сказывают? – придвинулся ближе Барыкин.

– Дюже строгий говорят. Всё ордунга, сиречь, порядка требует. Коли что не по нему – ругается. Может и по зубам двинуть.

Тут меня позвали к костюмерам. Я вошёл в комнату и увидел двух здоровенных лбов гренадерского роста: в каждом не менее сажени.

– Садитесь, прошу, – махнул рукой, указывая на обычную скамейку, один из костюмеров.

Я присел и с опаской посмотрел в их сторону. Они больше походили на разбойников с большой дороги, чем на цирюльников и кутюрье.

– Позвольте.

На меня накинули женский пудромантель.

– Чтобы мундир не изгваздать, – пояснили мне.

– Понятно, – кивнул я. – Благодарствую за заботу.

– Вы готовы?

– Да, можете приступать.

– Замечательно, сударь.

Над ушами защёлкали ножницы. Раз, и длинная чёлка упала к моим ногам: орлы старательно обстригали волосы спереди под гребёнку. Потом на подстриженный участок плюхнули щедрую порцию истолчённого мела. Медвежья ладонь легла сверху и начала старательно втирать мел в кожу.

Это была каторга! Пять минут усердного трения головы привели меня в такое состояние, что я подумал, что сейчас упаду в обморок: всё, что находилось в комнате, вдруг потеряло пропорции и поплыло. Миллионы искр сыпались из глаз, слёзы текли ручьём.

– Господа! – не выдержал я. – Дайте хоть немного покоя моей голове!

Просьбу уважили.

– Сухой проделки довольно, – объявил мой инквизитор. – Теперь надобно только смочить да засушить.

– Чего-чего? – недоумённо спросил я.

– Не волнуйтесь. Мы позаботимся, чтобы мундир оставался сухим и чистым, – изрёк всё тот же костюмер.

Вместо пудромантеля меня переоблачили в рогожный куль.

– Всё в порядке, сударь?

– В полном.

– Теперь придётся потерпеть. Всего лишь чуточку, сударь.

В руках костюмера оказался здоровенный ковш, в котором, судя по запаху, был квас. Мучитель приложился к ковшу, звучно хлебнул, набрав полный рот воды и затем, оказавшись напротив моего лица, начал опрыскивать волосы, будто из пожарной трубы. Скажу честно: я едва не вскочил на ноги, чтобы врезать ему по морде. Тем временем напарник костюмера стал обильно сыпать пуховкою на мокрые волосы муку. Когда этот этап истязательств закончился, в ход пошла гребёнка.

– Ну вот, – изрекли костюмеры, оторвавшись от меня и уперев руки в боки. – Сидите смирно, головы не ворочайте. Нужно, чтобы образовалась клестеркора.

Пока я сидел, выполняя все требования экзекуторов, сзади в волосы привязали длинный железный прут, который служил основанием для косы, и приступили к сооружению буклей. Для этого череп обхватили согнутой дугой проволокой. Она служила держателем для войлочных фальконетов с обеих сторон на высоте примерно половины уха.

К назначенному времени, кора из муки на голове отвердела и стала походить на застывшую вулканическую лаву[4].

Товарищи по несчастью с любопытством разглядывали друг друга.

– По-моему, я превратился в статуй, который хоть сейчас можно ставить в парке, – вдруг произнёс Иван, и смершевцы, не выдержав напряжения, рассмеялись.

В коридоре послышались стремительные шаги, по которым сразу узнали нового начальника.

– Всё, братцы, заканчиваем лясы точить, – сказал я. – Готовимся.

Фон Белов прошёл мимо, благосклонно склонив подбородок. В таком виде мы ему нравились.

– Другое дело! Теперь я вижу, что под моим началом служат образцовые канцеляристы. Буду вызывать вас поочерёдно, судари. Пока можете разойтись по местам.

Я прошёл в кабинет, сел за стол, придвинул папку с документами и принялся изучать содержимое. Увы, рутина всегда остаётся рутиной. Прежде чем хоть немного продвинуться, приходится перелопатить гору бумаг.

Ужасно хотелось чесаться. Я потянулся пятернёй к мучной корке на голове, но потом вспомнил, что главное ещё впереди, и решил терпеть.

Снова открыл папку, впился взором в исписанные мелким почерком (бумагу надо экономить) листы.

Так, что тут у нас… ага, сплетни, которые специально обученные люди старательно собирают по городу каждый день. На первый взгляд ничего интересного, хотя будь я редактором жёлтой газетёнки – озолотился бы. Это мне абсолютно безразлично, кто с кем и когда спит, а для рядового обывателя герои этого обзора чуть ли не поп-звёзды. Ну а порыться в грязном белье небожителей – это ли не счастье для хомо вульгарис?

Было много всякого рода предсказаний. Эх, есть то, что вечно под луной – интерес к разного рода концам света и прочей бредятине. Триста лет пройдёт – ничего не изменится.

Закончив со свежей порцией сплетен, хотел окунуться в криминальную хронику, но тут меня вызвали к начальнику.

Фон Белов трапезничал, догрызал куриную ножку. Покончив с курочкой, деликатно вытер влажный от жира рот большим, похожим на простыню платком и пригласил меня сесть.

– У вас очень хорошие рекомендации, господин Елисеев, – издалека начал он.

– Благодарствую, – с видом покорной овечки изрёк я, внутренне напрягаясь и ожидая чего-то неприятного.

– Многие, включая их светлость Андрея Ивановича Ушакова, одобрительно отзываются о вас, господин Елисеев. Считают толковым следователем, – продолжил лить елей собеседник.

– Отрадно сие слышать, ваша милость.

Я напрягся ещё сильнее. Уж больно мягко стлать начал господин начальник. Жди проблемы.

Предчувствия меня не обманули. Деликатности и реверансы закончились. Комиссар сурово сдвинул брови. На переносице появилась глубокая складка.

– Однако вызвал я вас не за тем, чтобы перечислять похвалы в ваш адрес.

– Ваша милость, я в чём-то провинился? – удивлённо приподнял брови я.

Вместо ответа он подал несколько исписанных листов бумаги.

– Ознакомьтесь. Это письмо танцовщицы Барбарелы её иезуитским начальникам. Вернее, расшифровка письма. Нам удалось заполучить шифр иезуитов. Разумеется, сведения крайней важности, и не мне вам говорить, что будет, если вы кому-то откроете эту тайну.

– Буду нем как рыба.

Я погрузился в чтение. Вот это да! Новая агентесса решила вести тройную игру. Она сообщала, что завербована СМЕРШем, спрашивала, как вести себя.

– Любопытно, – согласился я. – Кажется, девицу следует взять в оборот. По-моему, она не поняла, с кем имеет дело.

– Не только. Меня раздражает ещё одно: вы внимательно прочитали ту часть, где она пишет, что ей заплатили? Помните, о какой сумме речь?

– Барбарела утверждает, что получила пятьдесят талеров.

– Именно, – Белов поднял указательный палец. – Я навёл справки. Из казны ведомства вам и вашему кузену выделили в два раза больше. Вы присвоили половину!

Я сжал кулаки.

– Господин комиссар… Это ложь! Я не брал ни копейки! За Ивана я готов поручиться, как за самого себя! Девка врёт…

– Не желаю ничего слушать, – перебил фон Белов. – С какой стати ей врать? Зато я прекрасно знаю, что в России принято кормиться на своей должности и взяточничество – обычное дело. Но я не потерплю такого у нас в СМЕРШе!

– Хотите, я притащу сюда эту девку? Косу на руку намотаю и приволоку. Она вам всю правду-матку расскажет.

– Вы идиот?! Тогда иезуиты поймут, что мы знаем их шифр. Они сменят его, и… все труды насмарку. Вы этого добиваетесь?

– Господин комиссар…

– М-а-а-алчать! – В Белове проснулся прусский полковник. – С этого дня вы, Елисеев, у меня на особом счету. Я буду пристально следить за вами. Любая ошибка, и…

Я угрюмо замолчал. Будь мы в двадцать первом веке, давно бы влепил по морде. Вот только сейчас это чревато. Даже на дуэль не вызовешь. В России с начальством дуэлировать не принято. Кара незамедлительная.

Ушакову пожаловаться? Да ну… глупо! Сам себя унижу.

– Тем не менее у вас есть шанс оправдаться в моих глазах. Есть задание государственной важности. Я подумал, что могу поручить его вам.

– Благодарю за оказанное доверие, – сквозь зубы процедил я.

– Благодарить будете после, – отмахнулся он. – Вам предстоит выехать в… – Белов выдвинул ящик стола, достал оттуда сверток и, развернув, вчитался, близоруко щуря глаза, – в Марфинскую слободу. Это в полутора сотнях вёрст от Костромы. Неделю назад лихие люди напали на тамошний монастырь. Был убит настоятель. Убит зверски. Те, кто видел, что с ним сотворили, говорят ужасные вещи.

– Простите, господин комиссар, но разве подобные случаи не подведомствены полиции и Сыскному приказу? – удивился я.

– При некоторых обстоятельствах – нет. Особливо, если на то есть указание от их императорского величества. Государыня приняла близко к сердцу известие о гибели настоятеля. Она требует в кратчайшие сроки разыскать и примерно наказать злодеев. Ушаков посчитал, что вы сможете выполнить приказ государыни. Я внял его пожеланиям.

– В таком случае я готов, – я склонил голову. – Какие будут приказания?

– Повелеваю выехать сей же день. Через час все необходимые бумаги будут готовы. Кроме того, я распорядился выделить денежную сумму на возможные расходы. Всё ясно?

– Так точно. Разрешите уточнить: могу ли я взять с собой Ивана Елисеева? Мы с ним прекрасно работаем вместе.

– Если считаете, что это пойдёт на пользу дела, я не возражаю.

Он позвонил в колокольчик и велел явившемуся секретарю оформить бумаги ещё и на Ивана.

Глава 5

Захлопнув дверь, ведущую в кабинет комиссара, я дал волю эмоциям: со всей злостью врезал кулаком в обшитую деревянными панелями стену и даже не почувствовал боли. Секретарь, ставший свидетелем этой сцены, удивлённо поднял глаза. Я гордо вскинул подбородок и бодро зашагал прочь – искать названного брата.

Ивану хватило одного взгляда, чтобы понять: со мной что-то стряслось.

– Ты чего, Петя? На тебе лица нет.

– Не поверишь: впервые в жизни в том, что казённые деньги присвоил, обвинили!

– Кто обвинил?! – изумился Иван. – Какой идиот?!

– Начальник новый. Знаешь, что обидно, Ваня?! То, что он вертихвостке итальянской верит, а мне, своему подчинённому, нет! Европа, блин! Были уродами, есть и будут. На кой хрен туда окно пробивали?!

– Что за окно?

– Да так… выкинь из головы. Это из классики… ещё не написанной.

– Уже выкинул. Давай лучше в деталях рассказывай. Думаешь, наработаем с таким… начальником?

Я вздохнул. Иван истолковал вздох по-своему:

– Если хочешь, пойдём в кабак. Можешь напиться…

– Ваня, брось! Тут водка не поможет! К тому же нам скоро в дорогу. Труба зовёт! Почти до самой Костромы.

– Никак дело новое? – заинтересовался предок.

– Оно самое.

– Так-так, – глаза его загорелись. – И что на сей раз приключилось?

– Убийство духовного лица. Подробностей не знаю. Выясним на месте. Кстати, ты не обижайся, это я тебя к расследованию пристегнул. Не стал твоё мнение спрашивать.

– Да какие обиды! – всплеснул руками Иван. – Наоборот, спасибо большое, засиделся на одном месте.

– Ага, пришла пора мир посмотреть и себя показать, – поддакнул я. – Вот вдохнём ещё раз полной грудью свежий воздух Балтики и в дорогу!

– Когда выезжаем?

– Скоро, братишка! Я, пожалуй, всё же схожу кое-куда… – я улыбнулся. – Всё в порядке, не в кабак! Пить – здоровью вредить. Часика через два вернусь, а ты пока бумаги и имущество получи. Комиссар уже распорядился.

– Договорились. И всё же… давай я с тобой прогуляюсь. Мало ли что.

– Благодарствую, но и сам справлюсь. Тут личное.

– Если так, то желаю удачи!

Мне безумно хотелось посмотреть в лживые глаза Барбарелы.

Я брёл по вечерней улице, нахлобучив треуголку на самый нос и высоко подняв воротник плаща. В сердце занозой застряла обида, она ныла, не переставая, я хотел унять эту боль.

Вот дом, на втором этаже которого жила Барбарела. Единственное освещённое окно принадлежало её покоям. Интересно, одна она сейчас или нет. Вдруг охмуряет того же Карла Бирона или новую жертву? Плевать!

Я понятия не имел, как поведу беседу, мысли перепутались. Главное, чтобы итальянка не догадалась, что мы знаем шифр иезуитов, тут фон Белов прав полностью.

Подойдя к дверям, я потянул за шнурок звонка. Где-то в глубине мелодично прозвенел колокольчик.

Служанка лукаво усмехнулась, когда я сообщил, что хочу видеть её госпожу.

– Простите, но разве вам назначено?

– Нет, а что, сегодня не приёмный день?

Девица хихикнула и побежала докладывать госпоже.

Барбарела приняла меня в будуаре. В одежде, однако… при этом она скорее выглядела раздетой. Очаровательно улыбалась, но сейчас её чары на меня не действовали.

– Чем обязана вашему визиту? – Боже, как мелодично она говорила, какие приятные нотки звучали в её голосе.

– Догадайтесь.

Она недоумённо повела плечом.

– Право слово, я представления не имею! Ко мне редко заглядывают люди из СМЕРШа. Собственно, вы первый. Какие-то шпионские игры, да?! Или соскучились? Последнее предположение мне нравится гораздо больше, – Барбарела лукаво подмигнула.

– Сударыня, мой визит связан исключительно со служебными обязанностями. Я заглянул на огонёк, дабы напомнить, что теперь вы работаете на Россию и любая попытка обмануть нас закончится плохо. Пожалуйста, крепко подумайте перед тем, как сделать хотя бы один неверный шаг.

Итальянка задумчиво кивнула.

– Вы только что нанесли урон моей женской гордости. Признаться, я надеялась, что наша встреча случилась совсем по иным резонам… более лестным. – Она обидчиво поджала губки. – Но, коли вы готовы меня упрекнуть… давайте поговорим напрямую.

Она устроилась на постели так, чтобы продемонстрировать все достоинства своего тела.

– Прекрасно выглядите. Отдаю должное вашей красоте, – оглядев её фигурку, произнёс я.

– И это все комплименты, на которые вы способны?

– Мужчина должен отличаться в делах, а не в словах. Не будем отвлекаться. О чём вы хотите со мной поговорить?

– Наше первое свидание, увы, совершенно не куртуазное, было замечено.

– Кем, сударыня?

– С самых первых дней ко мне приставлен соглядатай. Это один из наших танцовщиков, но он, как и я, служит иезуитам. Иногда мне кажется, что он знает всё. Нет такой вещи, которая бы укрылась от его взора. Мне пришлось рассказать ему о том, что вы вынудили меня работать на СМЕРШ, я поделилась с ним деньгами – он взял половину. По его настойчивой просьбе, граничащей с приказом, я написала письмо тем, кто меня сюда направил.

– И что вы собираетесь делать?

– Выживать. Я не хочу оставаться между молотом и наковальней. Так, кажется, говорят русские?

Я кивнул.

Она продолжила:

– Слабой женщине тяжело в нашем мире. Приходится идти на обман. Но я устала лгать и изворачиваться. Если вы обеспечите мне защиту, то… я приму вашу сторону. И ещё… знаете, я готова зайти ещё дальше и отнюдь не из-за обещанных вами денег.

– Насколько далеко? – скорее для проформы поинтересовался я.

– Вы даже представить себе не можете!

– Прекрасно, – сказал я, задувая подсвечник. – Мне всегда было интересно проверить свою фантазию. И да, ваша служанка, она умеет держать язык за зубами?

– О, даже не сомневайтесь! Когда речь идёт об истинной страсти, она умеет молчать как рыба. Желаете поиграть в «амур де труа»? – вдруг томно прошептала Барбарела на ушко. – Можно устроить.

Я нервно сглотнул, оттянул воротник вдруг ставшей давить на шею рубашки.

– Не в этой жизни, прелестница. Мне хватит и вас одной.

Этой ночью мне пришлось пойти на служебное преступление. Я не выполнил приказ фон Белова покинуть сей же день Петербург и отправиться в командировку. Нашлись занятия поважнее: я до утра «защищал» Барбарелу в её спальне.

И только на рассвете, после продолжительного поцелуя покинул альков.

Ноги были ватными, голова восхитительно пустой. Перед глазами по-прежнему стояли картинки съехавшего на пол одеяла, скомканных простынь, роскошно раскинувшейся на кровати Барбарелы в одеянии, дарованной ей самой природой. В ушах всё ещё звенел страстный шёпот, губы и щёки горели от поцелуев, я чувствовал её запах, да я будто пропитался им с пальцев ног до кончиков волос!

Одежда прилипла к вспотевшему телу. У меня не оставалось сил, чтобы идти, я брёл механическим манекеном, не разбирая дороги, спотыкаясь об вывороченные из мостовой булыжники, проваливался в лужи.

Из подворотни вышли две пошатывающиеся фигуры: очевидно, завсегдатаи кабаков. Один пошатнулся и остановился, товарищ подхватил его, удерживая от падения.

Одновременно с происходящим я услышал бодрые шаги сзади, меня кто-то догонял.

– Николка, ты!

Я повернулся и увидел рослого мужчину в сером партикулярном кафтане и потёртых бархатных штанах. Незнакомец виновато улыбнулся.

– Сударь, вы обознались, – произнёс я.

И сразу полетел на землю, пропахав носом добрую пару метров: сработали молодчики, которые только притворялись пьяными. Несмотря на слабость, вызванную очевидными причинами, нашёл в себе силы сгруппироваться, сделать кувырок и вскочить. Оказавшись на ногах, увидел мрачные, решительно настроенные физиономии.

– Что за хрень? Вы меня с кем-то путаете?

– Ты к бабёнке итальянской шастаешь?

– А тебе-то что?

– Да проучить велено. Ты на нас обиду не держи. Мы не со зла.

К троице присоединились ещё двое. Я не понял, откуда они взялись. По виду – форменные душегубцы. Кому я любимую мозоль оттоптал: итальянцам – покровителям Барбарелы? Тому соглядатаю, что был приставлен следить за танцовщицей?..

Они сужали полукольцо, заставляя меня отступать. Ещё немного, и за спиной окажется стена очередного недостроя. Как назло: ни случайных прохожих, ни солдатского патруля.

В руках нападавших блеснули шпаги.

– Ребята, вы чего? – заговорил я, касаясь эфеса своего клинка. – Всё так серьёзно?

– Да уж куда серьёзней.

Я обнажил шпагу, рассёк ей воздух, нарисовав невидимый крест. Бандиты заухмылялись.

– Брось! Охота тебе время впустую терять! Ить всё равно супротив нас не сдюжишь.

– Плевать. Зато прихвачу с собой на тот свет тебя или, например, тебя, – я поочерёдно ткнул острием в сторону потенциальных жертв.

– Грозен ты, ничего не скажешь, – повёл головой «серый кафтан» и сразу же провёл атаку по всем канонам фехтовального искусства. Сразу видно, что и учитель у него был подходящий, и практики хватало.

Шпага царапнула мой камзол. Я отбил её и перешёл в контратаку. Усталость куда-то пропала, ноги перестали быть ватными.

– Получи!

Я двигался легко и пружинисто. «Серый кафтан» парировал выпад, но это укладывалось в мои планы. Я оказался рядом с ним, двинул тяжёлым башмаком ему в голень и со злорадством услышал хруст ломающейся кости.

«Серый кафтан» заорал от неожиданности. Я пустил в дело свободную руку: удар по кадыку, противник переломился и обмяк.

Его товарищи явно не ожидали столь скорой расправы. Я пригнулся, подсёк шпагой ногу ближайшего. Тот с воплями повалился. Мне пришлось его добить, вонзив лезвие аккурат между рёбер.

Трое подельников бросили шпаги и кинулись прочь. В их планы не входило столь яростное сопротивление с моей стороны. Я не собирался пускаться в погоню. Мне было кого допрашивать.

Я поставил ногу на поверженного обладателя серого кафтана. Он, несмотря на удар по горлу, мог говорить.

– Кто ты?

– Афанасий. Матрос я… бывший, – прохрипел он.

– Кто тебя прислал?

Матрос молчал. Тогда я надавил ногой сильнее.

– Ну! Говори!

– Не надо, – взмолился он. – Нас наняли. Денег заплатили. Сказали, чтобы за домом итальянки этой проклятой проследили. Если появится полюбовник… из наших, русских, живота лишить.

– Ясно. Только ты так и не сказал, кто вас нанял.

– Карл Бирон. Его слуга нашёл нас и дал деньги.

Пазл сложился. Всё понятно, в этом развратном козле взыграла ревность. В принципе, следовало ожидать.

– Что вы со мной сделаете? – спросил матрос.

– Ничего. Я просто оставлю тебя здесь. Твои дружки, если они и впрямь настоящие друзья, не могли убежать далеко. Они подберут тебя и твоего приятеля. Ты, наверное, выживешь, а вот его, – я перевёл взгляд на второго нападавшего, – придётся отпевать.

– Спасибо, сударь, – искренне поблагодарил он.

– В другой раз хорошо подумай, прежде чем атаковать. А сегодня благодари Всевышнего за то, что я такой добрый.

Можно было бы, конечно, сдать этого негодяя в полицию, но, с большой вероятностью, расследование бы ничего не дало. Полиция не захочет связываться с братом могущественного фаворита, а мне наживать столь опасного врага вообще не с руки. Оставим всё как есть, на волю судьбы!

Глава 6

Пришла пора ехать в Марфино. От мысли добираться верхом я отказался сразу, о чём заранее оповестил Ивана. Приведённые резоны убедили его. Может, оно и быстрее на лошадке, но не комфортно, да и наездник из меня так себе: либо натру деликатные части организма, либо свержусь. Так что казённый дормез оказался в самый раз.

Я как взглянул на этот комфортабельный вагон на колёсах, так сразу влюбился, и было отчего: мягкие диваны, позволяющие спать, вытянувшись в полный рост, небольшая, но очень тёплая печь, обилие внутренних ящиков, куда можно спрятать массу полезных вещей (Иван первым делом сунул в ближайший пару заряженных пистолетов – на дорогах изрядно пошаливали, «карманная» артиллерия могла пригодиться в любой момент). Единственным минусом было, пожалуй, отсутствие рессор – здешний технический гений затягивал с внедрением столь полезного приспособления. Но… ко всему привыкаешь, даже к тряске по многочисленным колдобинам, камням и ухабам.

Заранее оформили все нужные бумаги, получили «командировочные», собрали необходимые в дороге пожитки (много ль вещей у двух холостяков? Я прихватил смену нательного белья, запасные башмаки, тёплый кафтан да плащ), накупили припасов и в путь.

Дороги на Руси издревле были понятием относительным. То есть на бумаге они вроде имеются, а по факту ничего, кроме разбитой колёсами многочисленных экипажей и копытами лошадей узенькой колеи. Хорошо, погода стояла сухая, и основную часть пути удалось проделать, не приходя на выручку застрявшему экипажу.

Ближе к вечеру остановились у трактира, коим заправлял бойкий целовальник, то бишь прощелыга, поклявшийся на кресте не разбавлять водку.

Внутри было грязновато, что, впрочем, не мешало заведению пользоваться популярностью. За широкими струганными столами сидело десятка полтора путешественников явно дворянского происхождения. И это только те, кто бросался в глаза благодаря характерным для сего сословия одеяниям, а ведь были тут и их слуги, и местные мужики, и несколько городских ремесленников, и неизменная стайка гулящих бабёнок, что грелись у печи, ожидая, когда кому-нибудь понадобятся их услуги. В качестве довеска обязательная парочка нищих, впущенная в трактир по сердобольности кого-то из посетителей.

Накурено было так, что впору вешать топор, но никого это не смущало. Двое подавальщиков сноровисто сновали между столами, разнося хлебное вино и нехитрую закусь. На вертеле жарился упитанный поросёнок, жир с которого стекал в огонь и с шипением сгорал.

Иван сходу оценил ситуацию:

– Не свезло нам. Людей слишком много. Вряд ли удастся тут заночевать.

– Если честно, не больно хочется. Явно не пять звёздочек.

Предок кивнул. Я успел передать ему огромное количество информации из будущего, так что Ивана редко ставили в тупик употребляемые мной обороты. Да и сам я пообжился и незаметно сумел окончательно стать своим в некогда чужом восемнадцатом веке (даже если порой впадал в депрессию и начинал заламывать руки).

Трактирщик окинул нас оценивающим взглядом.

– Могу что-нибудь предложить, господа?

– Нам нужны пища и кров, – витиевато выразился Иван.

– Готов накормить вас прямо сейчас, а вот с кровом, увы, помочь не в моих силах. Свободных комнат нет. Если только удастся уговорить других господ потесниться, но предчувствия говорят мне, что сие вряд ли возможно.

– А ты похлопочи, голубчик. Расстарайся, – попросил я и катнул в его сторону по столу, изображавшему стойку, монету.

Кабатчик моментально подхватил её, спрятал с глаз долой и улыбнулся, щерясь гнилыми зубами:

– Авось что-то придумаю. А вы покуда присаживайтесь за вон тот стол. Петька, нут-ко посуетись, наведи чистоту для благородных господ.

Один из подавальщиков резво вытер жирным полотенцем наш стол и сразу отскочил в сторону. Мы тут же сделали заказ, в том числе распорядились отнести еды нашему кучеру, который остался у дормеза сторожить. Оставлять без присмотра служебную карету не стоило, хотя документы и деньги мы на всякий пожарный прихватили с собой в трактир, рассовав по пазухам и карманам.

Каждый из нас успел нагулять приличный аппетит. Взятая с собой провизия закончилась на удивление быстро: то ли не рассчитали возможности, то ли на свежем воздухе есть хотелось намного сильнее.

Внезапно и без того далеко не тихий трактир наполнился шумом и криками: в него ввалилась большая беспокойная компания, состоявшая преимущественно из щеголевато одетых молодых людей. Стоит сказать, что вели себя они крайне развязно и грубо. Первым на их пути стал тот самый подавальщик Петька с подносом. Ни слова не говоря, юнец, очевидно, полагавший себя пупом земли, сбил его с ног. При этом вся утварь с едой полетела по сторонам, забрызгав окружающих. В числе пострадавших оказался дворянин. Он было возмущённо вскочил, но сейчас же устало опустился обратно, когда увидел, что никто из новоявившихся не обращает на него внимания.

Я напрягся, однако Иван подал знак не дёргаться.

Компашка двинулась к трактирщику. Тот с жаром заговорил, вступаясь за Петьку, и сразу же полетел спиной на полки с посудой. Конечно, они не устояли. Со страшным грохотом посуда повалилась на пол. Многое, если не всё, побилось.

Трактирщик с трудом поднялся, его лицо мигом приобрело густой свекольный оттенок.

– Судари, что же вы делаете?! – запричитал он.

Сразу стало ясно, что у ввалившейся компашки есть предводитель. Несмотря на юный возраст (я бы дал ему лет восемнадцать, не больше), именно он сметал всё на своём пути, включая подавальшика и несчастного целовальника. Рослый, роскошно одетый (не иначе по распоследней парижской моде), породистый, державшийся подчёркнуто прямо и надменно, с тонким аристократическим лицом и с явно сумасшедшими глазами, главарь возвышался каменной статуей над униженно вопрошавшим трактирщиком.

– Мужик! – горделиво приподнял подбородок сумасбродный гадёныш. – Что стоит твоему барину этот трактир?

– Две сотни рублей, – ответил трактирщик.

– Камердинер, – кликнул юнец.

– Тут я, ваша милость!

– Отсчитай сейчас же двести рублей да прибавь к ним ещё столько же. А ты, мужик, возьми деньги и отдай их барину. Скажи, чтобы впредь не скупился и выстроил новый трактир, получше. А сам между тем выноси свои вещи, потому что не будет больше твоего трактира.

Он обернулся к сгрудившимся вокруг него спутникам.

– Судари, коль отдохнуть и выспаться всё равно не получится, я устрою для вас особое развлечение. Давайте подожжём трактир с другого конца! Клянусь, это будет роскошное зрелище!

Желающих спорить с ним не было. Трактир наполнился снующими туда-сюда людьми, которые вытаскивали наружу свой скарб. Сам целовальник, выхватив у камердинера деньги, моментально побежал на господский двор с известием.

Происходящее очень походило на беспредел и не нравилось нам с Ваней. Мы подошли к предвкушающему огненную забаву юнцу. Глаза его полыхали прежним сумасшедшим блеском.

– Верно он не в себе, – словно уловил мои мысли Иван.

– Может, зря связываемся?

– Не зря. Спускать такое никак нельзя.

– Смотри, братец! Как бы худа не вышло.

– Сударь, кто вы и по какому праву устраиваете сие безобразие? – возмущённо спросил предок.

– С какой стати я должен держать перед вами ответ? – удивился юный наглец.

– Хотя бы с той, что мы находимся на государевой службе. СМЕРШ – вам что-нибудь говорит это название?

– Мне всё равно, кто вы и откуда. Я делаю то, что считаю нужным. Трактир мой, я заплатил за него. Я в праве хозяина. Если мне вздумалось сжечь эту развалюху, так и быть.

– А если пожар перекинется на дома? – вскинулся я.

– Значит, такова судьба.

– Сударь, покуда не поздно, перемените решение, – попросил Иван.

– Не приучен идти на попятную. Трактир буден сожжён. Прошу не мешать.

Юнец демонстративно отвернулся.

– Именем государыни-императрицы, требую прекратить это варварство! – громко возвестил Иван.

Юного наглеца будто током ударило, он резко крутанулся на каблуках, угрожающе навис над Иваном и со злостью безумца прошипел:

– Что?! Да как вы смеете перечить мне, князю… – Он не стал называть имени. Вместо этого гаркнул что было мочи спутникам:

– Господа! А ну-ка давайте проучим сих невежд!

Прибывшая с ним кодла, мигом забыла о готовящемся развлечении, переключившись на другое. Напрасно Иван выкрикнул, что мы люди государевы и служим в СМЕРШЕ. Пьяной компашке было на всё плевать.

Нас быстро взяли в кольцо. Все, подобно цепным псам, ждали лишь одного – команды «фас» от главаря.

К сожалению, и наши шпаги, и пистолеты остались в дормезе. Нападавшие тоже были без оружия, хотя это немногим уравновешивало шансы.

– Знаешь что, Ваня… – хохотнул я. – Эти люди добрых слов не понимают, и, похоже, нам сейчас придётся доказывать, что их кунг-фу – херня по сравнению с нашим.

– Точно, братишка! Жаль, что драки в кабаках становятся недоброй традицией… Погнали!

В эту секунду охочий до непритязательных развлечений люд, ринулся на нас, рассчитывая смять первым «кавалерийским» наскоком. Не на таковских напали. Я, конечно, драться умею, но Иван… о, это нечто! Он завертелся подобно юле, умудрившись при этом сбить с ног двух или трёх противников. Свалившись на земляной пол трактира, те в свою очередь послужили изрядной помехой своим товарищам. В результате стихийно образовалась быстро растущая куча-мала.

Я тоже в стороне не остался. Ломанулся вперёд, пыхтя, как паровоз, и столь же энергично работая локтями-поршнями. Численное превосходство не всегда бывает на руку противникам. Иногда этот фактор можно обратить и в свою пользу, особенно, если нападающие больше мечутся, как бараны, и мешают друг дружке.

Ещё немного и стало ясно: ватага, которую притащил с собой так и не представившийся князь, опытом реальных кулачных боёв стенка на стенку не обладала. Правда, на подмогу уже мчался более грамотный в этих вопросах люд – гайдуки, лакеи, форейторы, но им было не подступиться к нам близко, мешали тела поверженных господ. К тому же прислуга, в отличие от хозяев, быстро выяснила, что им противостоят служивые из весьма важной государственной канцелярии, и это подействовало весьма отрезвляюще. Теперь вся дворовая свора не столько желала сцепиться с нами, сколько вытаскивала с поля боя тела потерявших сознание дворян. Жаль, что мы не могли рассчитывать на помощь. Никто из фактически выброшенных на улицу путников и прочих завсегдатаев трактира не изъявлял желания встать на нашу сторону.

Сложно сказать, каким был бы итог этой битвы и кто бы одержал в ней верх, но ситуация внезапно переменилась. Комната вдруг заполнилась дымом, стало невозможно дышать. Все бросились к выходу. Образовалась свалка из кашляющих, чихающих и размахивающих руками людей.

Когда все оказались на свежем воздухе, взору представилась нерадостная картина: трактир пылал, подожжённый сразу с нескольких концов. Княжеская свора добилась своего.

Несколько минут мы наблюдали сию картину в тягостной тишине. Потом округа наполнилась людом, спешившим сбить огонь и не дать перекинуться на другие дома.

Под этот шумок княжеская кавалькада тихо улизнула.

Мы нашли дормез нетронутым за единственным исключением: кто-то вырубил кучера и оставил валяться без сознания на облучке.

– Всё! – громко заявил Иван, вытирая разбитые губы. – Как только в Питер возвернёмся, я этого князя долбанного найду и самолично в землю закопаю!

– Можешь рассчитывать на меня, – сказал я, проверяя самочувствие кучера. Тот постепенно начинал оживать.

Глава 7

В Марфино следователи прибыли утром рано, сняли пару комнат (по одной на брата, чего тесниться?) на постоялом дворе, наскоро поснедали и на сытый желудок отправились в монастырь пешком, оставив кучера присматривать за лошадьми и дормезом.

Покуда шли, глазели на городок да на обывателей. Ничего примечательного не обнаружили: городишко так себе, махонький, скромный. В меру грязный, как и полагается в сию пору года. «Грязенбург», – пошутил Пётр Елисеев. Каменные строения наперечёт, на главном «прошпекте» всего два: дом купца второй гильдии Кухтина да его же лавка, у крыльца которой стоял бойкий зазывала и чуть ли не силком затаскивал посетителей. При виде двух благородных господ он ещё сильнее оживился, замахал руками, бегло затараторил, расхваливая товар. Следователям стоило больших трудов отвязаться от него.

Праздного народа не наблюдалось. Все куда-то спешили, что-то делали. Даже нищих, коих всегда с избытком, по дороге не встретилось.

Поднявшись на пригорок, узрели в полутора вёрстах позолоченные маковки монастыря.

Место для святой обители выбрали тихое, благолепное. От суетливого городка с шумным торжком подальше, к леску и неторопливой речке поближе.

Ивану в монастыре нравилось. Уютно, покойно, ещё и обустроено с умом, с готовностью на всякий возможный случай: ни дать ни взять крепостица, с наскока не возьмёшь. Стены высокие каменные, бойницы, ров с перекинутым деревянным мостком. Внутри так просто не окажешься: у самого мостка поставлены рогатки, подле них строгий солдат в выцветшем зелёном кафтане, не пускающий никого, кроме братьев-черноризцев. Остатний люд проходил мимо, поклоны бил да крестился.

Пришлось Ивану показывать грамотки.

– Давно тут поставлен, служивый? – спросил он, заприметив, что рогатки сколочены из свежей древесины.

– Почитай с того дня, как настоятеля живота лишили. Прежде тут токмо один сторож охранял, – ответил солдат, возвращая бумаги. – Можете проходить, господа, всё в порядке у вас.

Сразу за мостком начиналась наезженная дорога, ведущая в монастырский двор.

Здесь сильно пахло навозом, свежим сеном, дымом, готовящимся хлебом и ладаном. Праздно никто не болтался. Каждый занимался своим делом. В серой грязи у колодца лошади ожидали, когда наполнится колода, выдолбленная из дерева, дородный черноризец тянул из глубины тяжелое ведро.

Прибытие следователей заметили. Не успели они и шага пройти по святой земле, как обнаружили, что в их сторону осанисто шествует львиногривый бородатый монах, одетый в рясу из дорогого сукна. В руках у монаха был сучковатый посох.

После короткого представления выяснилось, что перед ними келарь, который заправлял монастырём, покуда владыка не назначит нового настоятеля взамен убиенного. Звали монаха Азарием.

– Благослови, отче, – попросил Иван, опускаясь на колено и целуя Азарию руку.

Петр поступил таким же образом.

Келарь размашисто перекрестил обоих.

– Благословляю, дети мои!

– Скажи, отче, найдётся ли в святой обители местечко, где можно было бы переговорить с глазу на глаз? – спросил Петр Елисеев, вставая.

– Отчего ж не найтись? Найдётся. За мной ступайте. У меня в келье поговорим. Никто нас не услышит.

– Коли так, веди, отче.

Они прошли по длинной тёмной галерее с высоким потолком, по обе стороны от которой стояли крепкие дубовые двери. «Такие, пожалуй, разве что тараном выбьешь», – прикинул про себя Иван.

Келья Азария была в самом конце. Рассадив гостей, келарь ненадолго отлучился, пояснив:

– Вы, должно быть, проголодались. Распоряжусь, дабы братия еду сюда принесла. Ни к чему вам в трапезную идти.

– Благодарствую, – кивнул Иван, успевший нагулять аппетит.

В дверь постучались. После разрешения в келье появились молоденький чернец, сноровисто заставивший стол кушаньями. Также сноровисто он выскользнул обратно, будто его не было.

– Вознёсем молитву Господу, – воздел очи Азарий.

Сыщики поддержали. Закончив, келарь провозгласил:

– Прошу, гости дорогие, откушать…

– Чем бог послал, – непонятно хмыкнул Пётр Елисеев.

Все приступили к трапезе.

Кормили в монастыре просто, но сытно. Ублажив желудки, гости перешли к тому, зачем приехали.

– Поведай нам, брат Азарий, обстоятельства гибели настоятеля, – вытерев губы, попросил Пётр. – По какой причине злодеи на живот его покусились, греха страшного не испугались?

– Ежли по правде говорить, то вряд ли могу быть полезным.

– Почему, святой отец?

– Причина простая. Не было меня в тот день в городе. Я за книгами духовными в Нижний Новгород уезжал. Когда вернулся, тогда и узнал весть страшную.

В этот миг в келье снова появился чернец. Он что-то прошептал на ухо келарю и, когда дождался благословляющего кивка Азария, робко, пятясь как рак, удалился.

Поведение его показалось Петру странным, он пристально вглядывался в чернеца, будто находил что-то знакомое. Однако потом мотнул головой, отгоняя дурные мысли, и попросил Азария продолжать рассказ.

– Ничего страшного, что вас в тот день не было. Расскажите все, что удалось узнать к этому моменту.

Азарий знал много, но недостаточно. В отличие от монахов настоятель жил отдельно, его келья, а по сути, небольшой домик, располагалась отдельно от монастырских жилищ. Это была единственная роскошь, которую отец Ларион (так его звали) мог себе позволить.

Ещё одно важное дополнение: именно в домике отца-настоятеля держалась монастырская касса. Для этих целей в келье соорудили потайную комнату, доступ к которой преграждала дополнительная кованая решётка из прутьев толщиной в большой палец.

– И что касса? – заинтересовался Пётр.

– Не тронули её супостаты. Добраться не смогли. Уберёг Господь, – сказал келарь и размашисто перекрестился.

– Да сколько можно?! – утомлённо пробурчал Пётр, которому пришлось повторять действия отца Азария в очередной раз.

Однако своё недовольство следователь выказал столь деликатно, что келарь ничего не услышал и не увидел.

– То есть грабители не пытались найти кассу? – спросил Иван Елисеев.

– Отчего ж не пытались, – хмыкнул Азарий. – Ещё как пытались. В келье всё, что могли, разворотили. Только решётка им не поддалась. Или испуг их пронял. Побоялись, что застукают, и убежали.

– Получается, что ушли несолоно хлебавши? – изумился Пётр.

– А что у человека божьего взять можно? На кассу покушались. Боле не на что было.

– И что, велика касса, ежели ради неё на душегубство пойти можно?

Глаза келаря недовольно сверкнули, но он сдержал гнев.

– Иной ради копейки готов удавить ближнего своего, – изрёк Азарий.

– Согласен, – произнёс Пётр. – Но ведь в нашем случае не о копейках речь? Я правильно понимаю?

Азарий вздохнул и вполголоса (словно боялся, что услышит тот, кому не положено) назвал сумму. На лицах следователей отразилось удивление. Монастырская казна была лакомым кусочком, за который могли лишить живота не только настоятеля и сторожа.

– Что же это вы такую прорву денег без должной охраны оставили?! – в сердцах воскликнул Иван.

– Говорил я отцу Лариону, чтобы он сим озаботился, да токмо не послушался настоятель. Не верил, что на святую обитель польстятся. В нас верил, в стены крепкие верил…

– Подвела вера, – грустно сказал Иван. – Но откуда в монастыре такая прорва денег?

– Земли здешние издревле Долгоруким принадлежали. Тут всё их было. Они о монастыре памятовали и заботились. Отсюда и богатство наше проистекает, – неохотно пояснил Азарий.

Иван нахмурился. Долгорукие впали в немилость императрицы Анны Иоанновны. Было за что: семейка давно лезла во власть. Сначала вертела юнцом Петром Вторым через молодого прощелыгу Ивана Долгорукова (тот стал другом и фаворитом для слишком неопытного отпрыска из колена Романовых на троне), даже невесту юному царю подыскала – Екатерину, что доводилась фавориту родной сестрой.

После внезапной смерти императора хотели провернуть аферу – водрузить обманным путём на престол Екатерину Долгорукую, которая так и осталась невенчанной царской невестой. Потом было участие в Верховном совете, знаменитые кондиции, разорванные Анной Иоанновной по восшествии на престол. Разумеется, императрица ничего не забыла и не простила. Близость к Долгоруким стала опасной.

Эти мысли быстро пронеслись в голове Ивана. Пётр, который благодаря знаниям, полученным от племянника, успел разобраться в хитросплетениях текущего исторического момента, сделал для себя схожие выводы. Монастырь не трогали, но, скорее всего, пока. Стоило взять на заметку.

Следователи попросили отца Азария показать домик, в котором жил настоятель. Сам келарь был занят и потому вместо себя отправил прислуживавшего им чернеца.

Голос у молодого человека оказался на удивление высоким, как у женщины. Пётр, слушая его, морщился каждый раз, будто от зубной боли.

Домик настоятеля, как и большинство монастырских строений, был сложен из камня, покрытого белой штукатуркой. Внутри царила чистота. Каждая половица была отскоблена-отмыта, на полках ни пылинки. Лики святых в «красном» уголке взирали торжественно и приветливо. Горела масляная лампадка, распространяя вокруг сладковатый аромат. Сквозь окна пробивались яркие солнечные лучи.

Топить не требовалось, в доме было сухо и тепло, однако оба следователя ощутили холод, будто в зимний день.

– Не похоже, чтобы тут обыск был, – произнёс Пётр, оглядывая нехитрое убранство.

Жил настоятель и впрямь бедновато. Всё просто и буднично, подчинено единой цели – служению Господу.

– Ответ простой, – напомнил о себе молоденький чернец. – В порядок пришлось всё приводить. В надлежащее состояние. Вон, полы братия заново стелила, а то одни щепки остались.

– Понятно, – согласился Пётр.

Он зачем-то подмигнул монаху, и тот вдруг зарделся, как барышня.

– Настоятеля как убили?

– Пытали его, – потупившись, пояснил монашек. – По всему видать, сердце не выдержало. Кровищи было…

– И что, ни одна душа пыток не услышала? Криков, стонов? Или когда ломали всё… Блин! Да тут, когда доски трещали, во всей округе собаки лай должны были поднять!

Монашек отрицательно помотал головой.

– Неправда ваша. Какие собаки?! Тут хучь из пушки стреляй – ничего снаружи не услышишь. Хорошо дом сработан, на века!

– Коли так, – с сомнением вздохнул Пётр. – Ладно, на слово поверим.

– Думаете, обманываю? – плачущим тоном произнёс чернец.

– Следствие установит, – туманно сказал Пётр. – Настоятеля, как мы выяснили, пытали, что могло послужить причиной его гибели. А сторожа как убили? Тоже пытки?

– Зарезали, – спокойно сказал монашек. – Токмо есть одна странность…

– Что за странность?

– Сторож службу знал. Исправно нёс, без замечаний. Никого постороннего не впустил бы. А тут сам ворота открыл, ломать не пришлось.

– То есть открыл кому-то знакомому? – ожидающе уставился Пётр.

Монашек пожал плечами. Дескать, вы следователи, вам и решать.

Поняв, что больше толку не добьются, следователи отпустили его с миром, а сами пока остались в доме настоятеля.

– Что, братишка, мысли какие-нибудь появились? – спросил Пётр, которому порученное дело совершеннейшим образом не нравилось. Оно казалось гнилым и безнадёжным с самого начала и походило на предлог, под которым их убрали из столицы. А если расследование закончится пшиком, тогда их наверняка ждут неприятности.

Иван почесал затылок.

– Если бы! Пусто, ни единой мысли, – пожаловался он.

– У меня такая же история. Влипли мы. А куда – хрен знает. И ещё… слушай, тебе чернец этот, что сопровождал нас, странным не показался?

– Пискля?! – улыбнулся Иван. – Не повезло парню с голосом, что с того?

– С голосом? – задумчиво сказал Пётр. – Если бы только с голосом… Терзают меня смутные подозрения, что чернец этот…

Договорить не успел. В двери деликатно постучали, и, дождавшись разрешения, вошёл толстый потный полицейский в засаленном мундире.

– Здравия желаю, господа, – он щёлкнул каблуками башмаков. – Вы будете следователями из СМЕРШ?

– Мы, – кивнул Пётр.

– Позвольте представиться: Картанеев, бывший нижний чин Ингерманландского полка. Ныне изволю пребывать в местной полиции в чине капрала.

– Рад за тебя, Картанеев. Какая надобность привела тебя?

– Служба, судари. Не сочтите за обиду, что отрываю от дел, но у меня до вас одно поручение: деликатно прошу следовать за мной.

– Ты что, Картанеев, заарестовать нас собрался?

– Боже упаси, господа! Как можно такое подумать! Воевода наш, Фёдор Прокопич, к себе приглашает. Обижается, что не сразу к нему пожаловали.

Следователи переглянулись.

– Коли сам Фёдор Прокопич приглашает, чиниться не будем. Веди, братец.

Глава 8

Воевода принимал у себя дома. Не хотел дорогих гостей держать в казённом присутствии. Сначала Фёдор Прокопич собирался намекнуть столичным фигурам, что первым делом стоило бы навестить воеводу, поговорить с ним, обсудить деликатные вопросы и только потом браться за расследование, но потом изменил намерения. Вдруг неверно истолкуют?

К тому же и Тайная канцелярия, и новосозданный СМЕРШ вызывали у Фёдора Прокопича чувства, близкие к панике. Кто их, столичных, ведает? Вдруг истинная цель следователей – не поиски убийцы настоятеля? Может, под него, марфинского воеводу, копают. Грехи его тайные и явные ищут. В Петербурге у Фёдора Прокопича имелись давние враги, ещё со службы в гвардии. Только прежде себя не проявляли. Видать, были дела поважней.

Узнав, что сыщики сразу кинулись в монастырь, воевода успокоился. Всё-таки настоятель… Можно перевести дух.

Лицо у Фёдора Прокопича было одутловатым, фигура расползлась вширь, а живот изрядно выдался вперёд, но выправка всё равно осталась гвардейской. Сразу видно: настоящий офицер, не один десяток лет провёл на плацу, мунструя солдат. Примерно так и подумал Пётр Елисеев, когда впервые увидел воеводу.

Облачённый в мундир, с треуголкой подмышкой и шпагой на перевязи, с припудренным по последней моде париком, Фёдор Прокопич лично встретил столичных шишек на парадном крыльце, долго рассыпался в любезностях, а потом, отослав полицейского, пригласил в дом.

Расторопный лакей принял у сыщиков плащи и шляпы, ещё один предупредительно распахнул высокие двери, ведущие в обеденный зал. Там шеренгой выстроились слуги, которым выпала честь прислуживать за столом. Как по команде, они разом склонили головы.

Воевода горделиво вскинул подбородок. Дескать, вот как я их вышколил. Не хуже солдат.

Сыщики тем временем оглядели обстановку. Зал оказался большим и светлым, шторы были задрапированы. В углу мерцал богатый иконостас. На стенах висели ружья и сабли, и даже турецкий ятаган – свидетель того, что хозяину дома довелось побывать в Прутском походе[5]. Впрочем, не только оружие украшало дубовые панели, нашлось место и парочке картин, на которых были изображены сцены на библейские темы.

В центре находился стол с пузатыми ножками, сразу привлекший внимание гостей. Начищенная посуда, выстроенная, как солдаты на параде, сияла, радуя глаз.

Несмотря на тёплый солнечный день, камин, занимавший добрую половину стены, был затоплен. Оттого в обеденной царила нестерпимая жара, и следователи поняли, что ещё чуть-чуть, и они обольются потом.

Воевода шаркнул толстой ногой в ботфортах с позолоченными пряжками.

– Хотелось бы супругу свою представить, да вот беда – она в деревню уехать изволила вместе с чадами нашими. Софья Петровна у меня город не жалует, хотя что такое Марфино – деревня и есть.

– Умом женщину не понять, – кивнул Пётр.

– Прекрасно сказано, – восхитился воевода. – Непременно запишу себе в книжечку. Я, господа, всякие любопытные фразы коллекционирую. Чтобы, так сказать, оставить потомству на память и в назидание. Обязательно, как услышу что-то необычное, так поскорее за чернила и перо. А потом с трубочкой сяду в кресло-качалку и вслух перечитываю.

Тут Фёдор Прокопич опомнился, стал суетиться, рассаживая гостей. Сам занял почётное место во главе стола.

– Господа, прошу ушицы отведать. Знатная получилась. У нас такая рыба водится – к столу императорскому подавать не стыдно. А уж уха из неё… наваристая, жирная!

Слуги сноровисто разлили уху по тарелкам и вновь приклеились к стене.

Пётр зачерпнул ложку, поднёс ко рту, попробовал. На его лице появилось удивлённое выражение, и он быстро заработал столовым прибором.

– Ну, как господа, нравится? – немного ревниво спросил гостеприимный хозяин.

– Божественно, – качнул головой Пётр.

– Божественно, – повторил за ним Фёдор Прокопич. – Так и есть. Ведь это не просто уха – это музыка, настоящая симфония для желудка, и пусть чревоугодие считается одним из смертных грехов, должны же у нас, мужчин, быть другие радости, кроме женщин и хмельного вина. Кстати, милостивые судари, позвольте предложить наливочки. Она у меня тоже особая, по старинному рецепту настоянная. На черёмухе! Не наливка – амброзия, нектар! – он причмокнул губами.

– Покорно благодарю, – ответил за всех Иван. – Но мы на службе. Нельзя-с.

– Полноте, господа. Нешто я службы не ведаю? Четверть века отдал почти служению во благо императорского дома и России…

«А я не ошибся, – подумал Пётр. – Действительно, мужик больше двадцати лет военную лямку тянул».

– …мне ли не знать, – говорил тем временем воевода. – Бывалоча после караулов всем свободным офицерством завалим в австерию и гуляем до утра. А спозаранок снова на службу. И ничего, не мешало! Наоборот, и государь Пётр Ляксеич привечал, и императрица Екатерина слова дурного не сказала. Хвалила токмо… Всё хорошо было. – Он взял паузу, после которой вновь стал гостеприимным хозяином. – Может, передумаете? У меня и закусочка… язык проглотишь. Солёные груздочки, вот этими руками собранные, – Фёдор Прокопич продемонстрировал полные ладони с толстыми. как сардельки, пальцами. – Во рту тают.

– Охотно верим, но… – развёл руками Иван с самой вежливой миной, на которую только был способен.

Хозяин не обиделся.

– Коли наливка не по душе, тогда извольте отведать кваску али морсику из клюковки. Попробуйте, оно того стоит…

– От кваса не откажусь, – поспешно кивнул Пётр.

Ему тут же налили полный фужер кваса.

– А вы? – Фёдор Прокопич перевёл взгляд на Ивана.

Тот согласился на квас.

– У всех налито, – улыбнулся воевода. – Тогда первый тост. За императрицу Анну, за долгие лета ей, за мудрость её!

Сыщики разом вскочили. Под такой тост пить сидя нельзя. Имелись нехорошие прецеденты.

Квас и впрямь оказался превосходным. В меру сладкий и бодрящий, с густым ароматом свежего хлеба. И к тому же холодный, что в натопленной комнате было в самый раз. Сыщики чувствовали, что у них уже рубашки начинают прилипать к телу.

– Бесподобно, – признал Пётр, пристрастившийся к квасу с момента попадания в восемнадцатый век. В его будущем такой уже не делали.

– Другого не держим, – не сдержал довольной улыбки Фёдор Прокопич.

– И давно вы воеводой поставлены? – спросил Пётр.

– Почитай три года уже. Полки в атаку мне уже не водить – бомба рядом взорвалась, и меня осколками посекло – с той поры знобит постоянно, вы вон по жаре поди уже догадались, в абшид по ранению попросился – так Александр Данилыч[6] не отпустил. Сказал, что много ещё во мне силушки, на службе пригожусь. С его лёгкой руки и попал в Марфино воеводой. Думал, местечко тихое, спокойное. Поначалу оно и впрямь так казалось… – Фёдор Прокопич не договорил, поморщился, налил себе полную рюмку наливки и одним махом отправил в желудок.

Выпив, успокоился.

– Что же заставило вас передумать? – не удержался от вопроса Пётр.

– Позвольте пригласить вас табачку покурить, – вместо ответа предложил воевода. – У меня и трубочки заранее подготовлены. Уж не побрезгуйте. Табак отборный, из Голландии выписан. А челядь пока перемену блюд сделает.

– Благодарствуем. Мы это зелье не особо уважаем, но возражать не станем, если вы при нас закурите, – заверил Пётр.

Они прошли в кабинет, в котором воевода держал курительные приспособления. Сыщики терпеливо ждали, пока Фёдор Прокопич набьёт табаком трубочку, раскурит её и выпустит первое колечко дыма. Пётр при этом старался дышать через раз. Больно ядрёным оказался табак у хозяина дома.

– Что ж, господа, – наконец изрёк воевода. – Пришла пора о деле поговорить. Можете не волноваться, тут чужих ушей нет. Всё между нами останется.

– Как скажете. К делу, так к делу. Оно, пожалуй, вернее будет.

– Думаете, нападение на монастыри первое? – воскликнул Фёдор Прокопич. – Если бы! Марфинский монастырь уже третий по счёту. До этого случая ещё два монастыря в наших краях обнесли, токмо без смертоубийств.

– И кто же этот у вас такой хваткий, что ничего не боится: ни власти мирской, ни власти небесной?

– Есть у меня человечек один на подозрении, – ответил воевода. – Правда, это такой человечек, что добраться до него почти невозможно.

– Кто же он?

– Сапежский, из местных помещиков. Служил в самом лейб-гвардии Преображенском полку, да по увечью (ногу ему ядром оторвало во время войны со свеями) был отправлен в абшид и вернулся в поместье. Сущее наказание моё! Собрал подле себя шайку разбойничью, грабежами занялся. Набегами разорил две фамилии дворянские, Забелиных да Лоскутовых. Сам-то, конечно, на промысел не ходит, шайкой повелевает тайно, да нет такой тайны, чтоб не стала явной.

– Почему же вы тогда его в острог не посадите? – удивился Иван.

Тот горестно повёл плечами:

– Посадишь такого! Поймали как-то раз двух сообщников Сапежского, а он их в тюрьме отравил, дабы те на него не показали. Опосля такого все его пуще прежнего бояться зачали. А он знай себе стучит ногой-деревяшкой да посмеивается. Песню про себя сочинил: «Отколь ветер не повеет, Сапежский не заробеет…» и что-то там ещё такое же. Я и сам его откровенно побаиваюсь. Ему приказать человека живота лишить – что, извините, опростаться. На вас вся надёжа, господа сысчики. У моих полициянтов кишка тонка.

– А у нас, значит, не тонка, – усмехнулся Иван.

– Вы ж из самого Петербургу. Чего вам бояться? – глухо произнёс Фёдор Прокопич.

– Допустим, – согласился второй сыщик. – Посмотрим на дело с другой стороны. Как нам арестовать вашего Сапежского, коли улик никаких?! Нельзя же просто так хватать человека, да ещё из фамилии шляхетской. Шум на весь мир будет!

– Есть способ размотать всю веревочку. Дошло до меня известие, что в скором времени людишки Сапежского попытаются на ярманке амбар армянский обнести.

– Что за амбар такой?

– Там купцы армянские деньги и товары свои хранят. Вот коли удастся прихватить шибаев на горячем да проворно, покуда Сапежский ничего не узнал, показания из них вытрясти – тогда и к самому главарю можно будет подобраться. Токмо мне самому дело сие не по зубам. Убьют меня опосля этого: не сам Сапежский, так сын его. Тоже яблоко, что недалеко от яблони упало. Вам проще: вы уедете, а я тут останусь.

– Что же нам прикажете вдвоём Сапежского брать?

– Полицейских моих шибаи давно в лицо знают. Я ж говорю – одно название, что город: деревня деревней. Рази что из команды солдатской охотников разыскать, да токмо ненадёжны они будут. Проболтаться в кабаке могут. Придётся вам своими силами управиться.

– Вдвоём? Шутить изволите…

– Никоим образом. Истину глаголю. Нет никому здесь веры. Всех Сапежский запугал. В кулаке держит. Берётесь?

Следователи переглянулись.

– Всё, что вы нам поведали – правда?

Воевода размашисто перекрестился:

– Да чтоб не сойти мне с этого места! Готов крест целовать!

– Хорошо, – кивнул Пётр. – В любом случае с чего-то надо начинать. Может, и впрямь в Сапежском корень всех бед. Попробуем им заняться. Только результатов обещать не могу. Тут уж как сложится.

– Понимаю, понимаю. Потому и рад слышать, – довольно откинулся на спинку кресла воевода. – Позвольте мне тогда ещё кое-какие подробности поведать…

Военный совет в доме Фёдора Прокопича продолжался почти до самого утра. Воевода хотел оставить столичных гостей на ночёвку, соблазнял роскошными перинами, но сыщики отказались.

Они шагали по спящему Марфино в сопровождении солдата, который освещал им дорогу фонарём.

– Надеюсь, это не дурная пиеса, и Сапежский действительно причастен к убийству настоятеля, – тихо, так чтобы проводник не услышал, сказал Иван.

– Вот на днях и узнаем, – усмехнулся его названный брат. – Только чур я купцом буду, ладно?

– Ладно, – со вздохом протянул Иван. – Вечно тебе самое лучшее достаётся!

Глава 9

Денег на операцию «Барыга» мы выбили из воеводы. Тот поскрипел зубами, но всё же отсыпал от щедрот своих казённых средств (да и как не отсыпать – при нас была бумага, в которой недвусмысленно излагалось требование властям всех чинов и рангов оказывать нам всемерную поддержку и помощь).

Дополнительно мы развели Фёдора Прокопича на два комплекта штатской одежды: купчика и его приказчика. Потом осведомились, какой товар он порекомендует нам взять, и уже в новом (а вернее, порядком ношенном) прикиде отправились на пристань. Именно там вели оптовую торговлю приезжие купцы, ну а розницей занимались уже на ярмарке.

Народу на пристани было как пчёл в улье. То и дело причаливали всё новые и новые посудины, гружённые так, что чудом не тонули. Тут же сноровисто подбегали артели грузчиков, которые начинали растаскивать товар по амбарам. Жизнь кипела!

Присматривавшие за порядком крепкие мужички с колотушками хмуро глянули в нашу сторону, но когда выяснили, что мы по торговым делам, перестали проедать нам спины глазами.

Я отыскал нужный амбар, выяснил, кто тут заправляет и приступил к самому важному – переговорам.

Родители всю жизнь считали, что торговой жилки у меня нет, как, впрочем, и у всей нашей семьи. Были работяги: городские и деревенские (когда предки прятали своё происхождение во времена Советской власти), так называемая интеллигенция, клерки, представители спецслужб (это я про Ивана), военные… но в бизнесмены никто не пробился. Сейчас мне предстояло играть на чужом поле, причём так, чтобы никто не догадался.

Что-то серьёзное в мои планы не входило. Мы договорились занять нишу мелочёвки: всякие там тесёмки, мошенки[7], бижутерия, женские цацки. То, что в двадцать первом веке традиционно клепалось всякими вьетнамцами и китайцами, а потом сбывалось по семь рублей ведро. Набрав разного ширпотреба (кстати, торговались мы знатно, я первоначальный ценник раза в три сбил), потопали на ярмарку, занимать лучшие места.

Там договорились с «администрацией», нам выделили местечко неподалёку от амбара, в котором торговали армяне – самый раз для наблюдения. Заплатили сколько положено и пошли ставить лубяной шалаш. Основная розничная торговля как раз велась в подобных шалашиках. Это вам не Гостиный двор с его рядами!

Возиться было лень, я поманил двух пацанов, слонявшихся по ярмарке.

– Эй, христиане, заработать желаете?

– А то! – подбоченившись, изрёк старший из них.

– Идите сюда. Разговор есть.

– Идём, – пацан с деловым видом сплюнул и подошёл.

Я объяснил, в чём будет заключаться задание.

– Сколько дашь, дядя?

– По две копейки на брата.

– Мало. Давай четыре!

– Бог подаст! Три.

– Эх, пропадай моя телега! Три так три! Идёт.

– По рукам?

– По рукам.

Через час они соорудили «торговый павильон». Я дотошно проинспектировал качество работы и, не найдя к чему придраться, расплатился. Довольные пацаны помчались тратить заработанные капиталы, а мы с Иваном стали развешивать и раскладывать товар.

Было интересно, как тут обстоит с рэкетом, и он не заставил себя долго ждать. Сначала в шалашик заявился смуглый мужичонка с нахальной физиономией и драным ухом. Покрутившись, он быстро исчез, а потом вернулся в компании здоровяка с толстыми красными щеками и вместительным пузом.

Я сразу догадался, что это не покупатели, и потому велел Ивану быть наготове. Прикрытия у нас не было, мы действовали на свой страх и риск.

Драное Ухо начал разговор издалека, то есть с погоды.

Я кивнул, соглашаясь с очевидным фактом, что жара может простоять не день и не два, и что дождик не помешает. Мужичонка посчитал кивок признаком бесхребетности и пошёл в атаку.

В наши планы не входило портить отношения с местным криминалом ярмарочного разлива, интересовала птица пожирнее, поэтому я сразу проявил полное понимание и согласился внести небольшую сумму на общественные нужды. Пузан выглядел разочарованным. У него явно чесались кулаки.

Иван тоже оказался не в восторге от моего подхалимажа и лизоблюдства. Ему, прирождённому дворянину, было трудно сдержать гнев, и я мысленно обрадовался, что принял правильное решение назначить себя купцом, а то бы мой предок наворотил дел. Ваня не был знаком с теневой стороной бизнеса, сказывались чисто дворянское воспитание и образ жизни, ну а нам, испытавшим на своей шкуре, что такое девяностые и начало двухтысячных, подобное было не в диковинку.

– Ты чего это с ним так? – зашипел он мне в спину, когда делегация рэкетиров удалилась.

– А что, по-твоему, я должен был делать?

– По сопатке козлу насовать. И дружку его тоже! Нахалюги!

– По сопатке, говоришь. Обоим. Угу, здорово ты придумал! А ночью нам шалаш бы пожгли, а самих на ремни порезали. Во всяком случае, попытались бы… Лучше помни о задании. Мы здесь не для того, чтобы устраивать разборки с местной мафией.

– С кем?

– С бандитами ярмарочными.

– Так бы и сказал!

Решив эти проблемы, приступили к главному – наблюдению за «объектом». Покупатели к нам заглядывали редко и хлопот не доставляли. Выяснилось, что днём в амбаре находятся двое. Хозяин – мужчина лет пятидесяти, физически крепкий и по-восточному горячий. Слышал я, как он доказывал преимущества своего товара одному нижегородскому купчику – крику и ору было, мама не горюй. Помогал ему двухметровый волосатый детинушка, обликом смахивавший на гориллу. Парочка смотрелась колоритно и пользовалась уважением на ярмарке. Никто в их сторону даже косо не смотрел. Само собой, торговля без конфликтов не обходится: то кто-то покупателей увёл, то партию перекупил или сбил ценник, но армянам непостижимым образом удавалось избегать этих неизбежных, казалось бы, рыночных перипетий.

С инородцами, пускай и одной православной веры, всегда деликатно раскланивались, называли по имени-отчеству, зазывали откушать в трактир или домой. Идиллия и только.

В прежней жизни я частенько сталкивался с армянами и всегда относился к ним с симпатией. Очень порядочные, верные слову (обещал – сделал), жизнерадостные люди, умеющие работать и отдыхать, понимающие толк в хорошей еде и выпивке, душа любой компании… И я рад, что они нашли любовь и уважение на моей земле.

Даже громила-помощник армянского купца был рубахой-парнем. В нём не чаяли души приказчики из соседских лавок, разбитные торговки и мальчишки, постоянно тёршиеся на ярмарке.

Чем больше я наблюдал за этими двумя торговцами, тем сильнее переживал за них, надеясь, что никакого нападения не состоится. Живут себе люди, торгуют, никому не мешают – чего их трогать?

Вечером армяне уходили на ночёвку: они снимали «фатеру» в центральной части города, неподалёку от ярмарки. В амбар приходила охрана: суровые, тёртые мужики со свирепыми физиономиями. Охрана была вооружённой: имелись пищали времён стрелецкого бунта, дубинки и кистени. Шутки с этими мордоворотами шутить не стоило: при желании и поколотить могли, и грохнуть втихаря, а потом прикопать в лесочке. За ними не заржавеет. В общем, публика бывалая, скорая на расправу и готовая в любой момент дать отпор обидчику.

– Понятно, – глядя на них, решил Иван. – Если и будут амбар брать, то только днём. Сапежский, может и идиот, но не настолько.

Я подтвердил его выводы. Штурмовать амбар ночью при такой охране – гиблое дело. Хотя дневной грабёж тоже выглядел чем-то из области фантастики. Тут тебе и солдатская гауптвахта неподалёку, и полиция, да и народу на ярмарке всегда с избытком. Не все побегут прочь, кто-то и на помощь ринется.

– Сдаётся мне, без хитрости Сапежскому будет не обойтись, – вслух высказал Иван мои мысли.

– А был ли мальчик? – предположил я. – Ну в смысле: насколько мы можем верить сведениям воеводы? Вдруг он нас таким образом от убийства настоятеля отвлекает?

– А зачем ему это делать? – удивился Иван.

– Ну… мало ли. В порядке паранойи. Мы ж с тобой сыщики – нам во всём сомневаться нужно и проверять.

– Вот мы и проверим, – расставил Иван точки над «i».

В том, что Сапежский не фантом и не плод воспалённого воображения Фёдора Прокопича, мы убедились. Вконец обнаглевшего шляхтича часто обсуждали ярмарочные обыватели. Все единодушно горевали, что никто не даст укорот его бандитам, и переживали, что у воеводы слишком короткие руки, чтобы дотянуться до местного «Фантомаса». А насолить тот успел многим. Кто-то столкнулся с его людьми на узкой дорожке, кто-то исправно платил дань… обиженных хватало.

Кстати, народная молва, как и Фёдор Прокопич, приписывала убийство настоятеля Сапежскому. Никто об этом вслух не кричал, но подобные разговоры были. Да – слухи, да – непроверенная информация, но её нельзя игнорировать. С нас же потом и спросят.

Обыватель, что младенец, часто глаголет истину, однако брать за жабры Сапежского без веских улик нельзя. Фон Белов не простит промаха. Другое дело, если мы прихватим подельников этого зловредного шляхтича на горячем. Тут нам и карты в руки.

Пока воевода играл честно. Ниточка выглядела многообещающей, а я бурчал скорее из природного скептицизма.

Два дня сидения на ярмарке прошли без особых событий. Мы, сами не понимая как, умудрились толкнуть часть товара и получили с наших хилых оборотов некоторые барыши. Я в шутку предложил Ивану сменить профессию.

– Такими темпами нам скоро жалованье не понадобится. Знай себе прибыли по сундукам распихивай. Может, плюнем на СМЕРШ и айда в купечество?

Предок посмеялся, но пришёл к выводу, что в моём предложении что-то есть. Дворянство давно плюнуло на принципы, гласившие, что честь и торговые махинации – вещи несовместимые. Деньги не пахнут.

До закрытия ярмарки оставалось всего ничего. Момент истины приближался. Пора было Сапежскому проявить себя. Каким образом он провернёт это дело, обойдётся ли малой кровью, а то и вовсе без неё – мы могли только гадать. Пока что ничего подозрительного вокруг армянских амбаров не наблюдалось.

Мы опасались вытянуть пустышку или, что гораздо хуже, оказаться не на высоте. Это тревожило нас, а находиться в постоянном напряжении – состояние, которое не пожелаешь даже врагу. Ожидание порядком выматывало. Я всё чаще ловил себя на мысли бросить всё к такой-то матери и взяться за расследование с другого конца. С Сапежским пусть разбирается воевода, это его клиентура, не наша.

Иван держался молодцом. Терпения у парня было не занимать. Видя, что я скоро на стенку полезу, он, как мог, разряжал обстановку: где шуткой, где разговором. И у него получалось. Я успокаивался, приходил в себя и продолжал ждать чего-то, не понимая чего.

И вот однажды час «икс» пробил! Произошло то, что оправдало ожидание сторицей.

Глава 10

– Смотри, хозяин куда-то направился? – произнёс Иван, наблюдавший за армянским амбаром.

– Интересно, куда это он посреди белого дня? – вполголоса поинтересовался я. – Что за зуд?

– Сейчас узнаем.

Иван вышел из шалаша, направился навстречу купцу-армянину. Не дойдя несколько шагов, почтительно снял шапку и поклонился:

– Куда путь держите, почтенный Вазген Ашотович?

Купец в той же подчёркнуто уважительной манере ответил:

– За мясом, уважаемый. Приходи вечером, жарить на углях будем – угощу. И хозяина зови. Мяса будет много, всем хватит.

– Благодарствую, Вазген Ашотович. Обязательно Петру Ивановичу передам. Непременно будем, – снова раскланялся Иван и вернулся ко мне.

Я слышал их разговор и потому в отчёте не нуждался.

– Вань, ты пока тут побудь. Что-то у меня на душе кошки скребут. Пойду-ка я за Вазгеном прослежу малость.

– Давай, – кивнул Иван.

Людей на ярмарке было как никогда много. Многие пришли не за покупками, а ради праздника. Тут тебе и медведи на цепочках, и музыканты с дудками, и всякие увеселения, которые вроде бы церковью и не приветствуются, но с другой стороны – официально никто их не запрещал, а светские власти так и вовсе за малую мзду смотрели сквозь пальцы.

У меня поначалу сложилось впечатление, что армянин идёт к шатру с гулящими девками (имелся тут и такой). Признаюсь, Вазген Ашотович малость упал в моих глазах. При его-то капиталах польститься на тот страх и ужас, что выставляли здешние сутенёры на потребу невзыскательным клиентам… Я вообще молчу, что есть вещи, которые не должны продаваться, но тут Господь ему судья!

Ан нет, свернул купчина, не доходя полдесятка шагов, и впрямь двинулся к мясным лавкам, приподняв тем самым своё реноме. Шагал он размашисто, не чувствуя моего взгляда. Зато я быстро понял, что не один интересуюсь передвижениями Вазгена Ашотовича. Они держались на небольшом расстоянии, аккурат между мной и армянином. Меня, к счастью, не видели или приняли за случайного зеваку.

Я присмотрелся к «топтунам». Их было трое: один явный оборванец (как его только на ярмарку пропустили?), остальные одеты значительно лучше: ни дать ни взять основательные крестьяне, приехавшие продать излишки урожая или изделия своего промысла.

Троица вела себя мирно, я немного успокоился, но вдруг «оборванец» резко рванул вперёд. В этот момент купец проходил неподалёку от избы, служившей в городке гарнизонной гаупвахтой. На часах, зевая, скучал драгун. Он стоял на крыльце, облокотившись на фузею, упёртую прикладом в землю. Фузея, кстати, была гвардейской – она отличалась от армейской размерами, была длиннее и тяжелей. Это наводило на мысль, что солдатика по каким-то причинам вышибли из гвардии и отправили в войска.

Ещё несколько драгун сидело внутри, накачиваясь даровой водкой, которую поставили ярмарочные авторитеты. Офицеров я вообще не видел. Кажется, они сюда не заглядывали. Гаупвахта жила своей жизнью. Арестантов практически не было, и «губа», как в просторечии называли мы это заведение во времена моей армейской службы, обычно пустовала.

Караульный открыл рот и громогласно зевнул. Ему давно опротивела служба, хотелось присоединиться к бражничавшим товарищам. Но… хоть какую-то видимость порядка нужно создавать, и солдатику приходилось мучиться.

Тут-то у него на глазах разыгралась странная история. Проходивший мимо инородец с длинным крючковатым носом вдруг взмахнул руками и налетел на караульного, причём с такой силой, что у того фузея выпала из рук, а треуголка спланировала и упала прямо в лужу. Сразу же к ним подскочил самого ухарского вида молодец в рваных обносках, который мигом принял сторону пострадавшего драгуна.

– А ну, нерусь! Чего служивого обижаешь?!

Донельзя оскорблённый купец, к тому же распознавший в оборванце того, кто его толкнул на солдата, разом вскипел. Восточная кровь, что уж… Моментально забыв русский язык, Вазген Ашотович перешёл на своё наречие, абсолютно непонятное остальным сторонам конфликта.

– У! Бусурманская рожа! – рявкнул раздосадованный солдат.

Он не стремился подливать масла в огонь, колоритная физиономия купца была ему знакома, однако неосторожная фраза возымела действие. Слово, как известно, не воробей.

Глаза Вазгена Ашотовича налились кровью, он сжал кулаки, продолжая что-то выкрикивать на своем языке. И тут снова вмешался оборванец. Он опять толкнул армянина и настолько удачно, что купец упал, подмяв под себя драгуна. А главная причина этого безобразия тут же взгромоздилась сверху и стала награждать обоих дерущихся тычками без разбора.

Тут в дело вступили дружки оборванца. Один засвистел не хуже Соловья-разбойника, а второй завопил что было духу:

– Караул, православные! Служивых бьют!

Русского человека хлебом не корми, дай подраться. На призыв уже неслись, скидывая на ходу кафтаны и развязывая пояса, дюжие мужики. Никто не думал разбираться, выяснять, кто прав и виноват. Били первого, кто подвернулся под руку.

На шум выскочили остальные драгуны. Они быстро уяснили главное: среди пострадавших их товарищ, а на нём распластался тип нерусских кровей.

– Ну, сукины дети! Берегись! – рявкнул кто-то из драгун, распаляя себя и друзей.

Служивые с охоткой ринулись в самую гущу. После ожесточённой драки основная масса бойцов разбежалась, на земле остались только оборванец и армянин (негодяй сделал всё, чтобы купец не сумел удрать). Драгуны заломили им руки и поволокли в здание гаупвахты.

Не надо быть Эйнштейном, чтобы сложить два и два: всё происходящее затеяно специально. Купца вывели из игры нарочно. Я ринулся назад, добежал до нашей лавки. Иван уже знал о случившемся. Он сразу указал на здоровый замок, повешенный на дверях амбара.

– Тут двое примчались, – сообщил предок. – Сказали, что Вазгена в поруб кинули. Помощник сразу собрался, амбар закрыл и побежал на выручку. Ты его видел?

– Нет, не попадался. Наверное, разминулись. А те двое… можешь их описать?

– Чего описывать, – удивился предок. – Вон они, возле амбара ошиваются. Любуйся.

Я присмотрелся и сразу опознал дружков «оборванца». Они и впрямь стояли в подозрительной близости от лавки армян, но ничего не предпринимали. Пока.

– Смотри за ними в оба, – предупредил я. – Рожи знакомые.

– Ого! Откуда их знаешь?

– Видел. Они за Вазгеном следили, а потом их кореш драку с ним затеял.

– Думаешь, нарочно?

– Не думаю. Выжидают, уроды, когда на них внимание перестанут обращать.

– Морды у них зверские, – заметил Иван.

– Что есть, то есть. Кирпича просят и не одного. Проклятье!

Пришла покупательница, и я вынужденно отвлёкся на неё.

Женщина сама не знала, что ей нужно, и принялась методично выносить мне мозг. Перебрав «тысячу и одну мелочь», остановила выбор на расшитом узорами кожаном кошельке. Сторговались быстро. Я отдал ей товар дешевле, чем купил, было не до того.

Покупательница удовлетворённо кивнула и исчезла. Я с нетерпением кинулся к Ивану.

– Есть изменения?

– Сам взгляни. Эти добры молодцы замком занялись, и что-то мне подсказывает – недолго будут с ним возиться. Ага, вот видишь – я прав.

Один из грабителей стремительно исчез внутри, а второй со скучающим видом встал на стрёме.

– Надо брать! – решил я. – Делаем так. Выходим наружу, идём к армянскому амбару, болтая о всякой чепухе. Как только подходим к тому, что снаружи, ты его вырубаешь, а я беру на себя того, кто внутри.

– Договорились.

Мы вышли, не заперев шалаш. Пусть хоть сгорит, нас интересовали вещи поважнее.

– А я говорю, обоих приголубит, – начал я.

Ивану потребовалось какое-то время, чтобы сообразить и подхватить игру:

– С какой такой стати? Дрекольем отходит рази что…

– Ты Маньки не знаешь, у неё душа во! – проговорил я, поравнявшись с разбойником.

Тот было напрягся, но потом сообразил, что нам не до него. Уж больно увлечено мы обсуждали столь волнующую тему.

Изображая широту души придуманной Маньки, я развёл руки, будто заправский рыбак, травящий байки о доселе невиданном улове. Движение на миг отвлекло часового, и Ваня не сплоховал. Экономным движением вырубил разбойника, однако упасть на землю безвольным кулем не дал. Аккуратно подхватил под микитки и посадил на травку отдыхать.

Я сразу нырнул в приоткрытую дверь. Подельнику оглушенного бандита приходилось действовать быстро. В любой момент могли вернуться хозяева, и воришка шуршал что Электроник из легендарной книжки и не менее легендарного телефильма. Он настолько увлёкся процессом, что не услышал, как я оказался у него за спиной и стал молча наблюдать за его действиями. Меня хватило секунд на тридцать.

– Любезный, – сказал я, кладя руку ему на плечо. – Вы, верно, заблудились?

Вор замер. Думаю, у него вся спина превратилась в одну сплошную мурашку. Ме-е-едленно повернул голову и пролепетал:

– Я…

– Головка от известного изделия, – прокомментировал я, опуская кулак на его тыкву.

Когда в амбар заглянул Иван, клиент был уже упакован и готов к выносу. Тащить на себе пару не самых лёгких молодчиков желания не имелось, и я сходил в гаупвахту, где предъявив нужные бумаги, навёл такого шороху, что нам мигом сыскали и подводу, и караульных. Заодно мы забрали и третьего разбойника.

Я поманил пальцем драгунского капрала.

– Что прикажете, вашродь?

– Армян отпусти!

– Эт мы мигом! Чичас…

Капрал собрался бежать, но я тормознул его.

– Постой, братец. Не просто отпусти, а ещё и извинись перед ними. Понял меня, воин?

– Дык чево извиняться? Не велики шишки. К тому же драку затеяли. Нехорошо сие. Не по правилам…

– Они ни в чём не виноваты. Тати всё подстроили, чтобы их амбар обнести. Выполняй, служивый!

Капрал оказался с понятием. Армян выпустили и действительно попросили зла не держать.

Вазген Ашотович хотел кинуться к нам с распростёртыми объятиями, но, узнав, кто мы на самом деле, стушевался. Его можно было понять: одно дело свой брат купец и совсем другое – важные правительственные чиновники, да ещё из СМЕРШ.

Поскольку в маленьких городках известия распространяются быстро, мы кота за хвост не тянули. Арестантов доставили в поруб, воевода примчался туда как наскипидаренный.

Иван и я пытками заниматься не любили. Для этого и в Тайной канцелярии, и в СМЕРШе имелись свои специалисты. В ведомстве Фёдора Прокопича тоже сыскался кат-умелец, который в нашем присутствии провёл экспресс-допрос. Обошлись без дыбы, выкручивания суставов, плёток и прочих способов узнавания подноготной.

Кат продемонстрировал шибаям хитрую металлическую штуковину, в красках расписал, что будет, если он запихает сюда мошонки (не путать с мошенками) допрашиваемых. Этого хватило, чтобы вся троица сломалась и начала «петь». Ещё на бандитов подействовал тот фактор, что допрос будут вести следаки аж из самого СМЕРШа. Мы не местные, нам на здешних уголовных авторитетов плевать с самой высокой колокольни.

Опытный кат во время допроса держал свою конструкцию на виду, и это поддерживало энтузиазм у рассказчиков.

– Чьих будете? – сурово сверкая глазами, вопросил Фёдор Прокопич.

– Их милости Сапежского, – наперебой сообщили разбойники.

Воевода победоносно глянул в нашу сторону. Увы, пока что это отнюдь не приближало нас к цели расследования.

– Он вас на сие злодеяние спровадил?

– Не вели казнить, батюшка-воевода! Он заставил!

– Так уж заставил? – усмехнулся Фёдор Прокопич.

– Не пошли бы – живота бы нас лишил, самолично! – клятвенно уверил «оборванец».

– А настоятеля за что убили? – встрял в допрос я.

«Оборванец» вытаращил удивлённые глаза.

– Какого?

– Что, не слышал?

– От тебя, сударь, в первый раз слышу. Вот те крест – мы кровь не пущаем. По-другому на хлебушек зарабатываем. Татьбой промышляем – не без этого. А вот живота лишить… Не по нашей части, господин хороший. Мы грех сей на душу не берём.

Я нахмурился, но тут над моим ухом склонился Иван и тихо произнёс:

– В любом случае Сапежского надо брать. У него для смертоубийства могут найтись другие исполнители.

Я кивнул:

– Тогда не будем терять время. Фёдор Прокопич!

– Что?! – отвлёкся от допроса воевода.

– Команда воинская нужна. Будем вашу занозу вытаскивать. Может, и артиллерия понадобится.

– Найдётся, – осклабил зубы в довольной улыбке воевода. – Для хорошего дела у меня не токмо люди, но и пушчонки имеются.

– Тогда собирайте армию. Чем быстрее выступим, тем лучше.

Глава 11

Привыкший к безнаказанности Сапежский и в ус не дул. Даже не думал прятаться. Жил себе припеваючи в своей усадьбе, которая мало чем отличалась от крепости. Тут тебе и стены (деревянные), и дозорные башни, и… ров, наполненный застоявшейся зелёной водой. Эти детали сообщил словоохотливый «оборванец», в миру откликавшийся на кличку Потрох. Он вызвался в проводники, надеясь этим немного загладить свою вину.

– А крокодилы в том рву водятся? – в шутку спросил я.

– Может, и водются, – почесав в затылке, изрёк Потрох. – У нас как-то один вина хмельного изрядно принял и, будучи в подпитом состоянии, с навесного моста в ров сверзился. Закричал, руками замахал… Не успели за ним спрыгнуть, как вокруг него всё забурлило, будто кипяток, голова скрылась, а вскоре вода красной стала. Тела мы так и не нашли.

– Врёшь, собака! – с присвистом воскликнул Фёдор Прокопич.

– Чистую правду глаголю, – заявил разбойник и размашисто перекрестился.

– Всё одно – брешешь! Не было такого!

– Что глазами своими видел, то и обсказываю, – почти прокричал Потрох.

Я же ничему не удивился. В жизни всякое возможно. Взять, к примеру, мою историю: из двадцать первого века непонятным путём перенёсся на триста лет назад. После этого появление крокодилов в средней полосе России – обычное дело!

Эх, как там родное столетие? Сильно аукнулось ему то, что я тут натворил? И не сказать, что историю на уши поставил, но, если прав старик Брэдбери, то сотню-другую бабочек мне истоптать довелось.

Возвращаться мне давно расхотелось. Ничего хорошего в будущем меня не ждало. Разве что сестру с племяшом обнять да могилку родителей навестить…

Иван догадался о моих чувствах, но с расспросами лезть не стал. Понятливый!

Уже часа три наш отряд двигался к усадьбе Сапежских. Воевода поставил под ружьё полную роту пехоты при двух маленьких пушках. Из кавалерии десяток казаков. Их отправили в арьергард: обезвреживать неприятельские дозоры.

Я предложил использовать тактику передвижения Суворова, скромно присвоив все лавры себе. Надеюсь, Александр Васильевич в обиде не будет. Ещё придумает что-нибудь. Отряд разместили на телеги, чтобы после марш-броска солдатам не идти в бой уставшими.

Не верилось, что Сапежский сдастся просто так. Вожак шайки привык чувствовать себя царём горы и, по рассказам воеводы, был человеком храбрым и решительным, к тому же обладал боевым опытом. Чуть ли не герой войны. Ну и специфика российской глубинки накладывает свой отпечаток. Столица далеко, а с местной властью можно не церемониться. Примеров хоть отбавляй. Мне уже понарассказывали, как дворяне (правда, в других губерниях) друг на друга с частными армиями ходили и вступали в открытые сражения с воинскими командами, присланными взимать недоимки.

После короткого смотра выяснилось, что солдатики у Фёдора Прокопича пороха толком не нюхали, да и учили их спустя рукава. С такими навоюешь! Чем глубже в Русь, тем больше бардака. За триста лет мало что изменилось.

План кампании был прост: окружаем усадьбу, высылаем парламентёра с требованием сдаться. В противном случае из пушек разносим ворота в щепы, а далее берём приступом. Соотношение сил примерно один к четырем в нашу пользу. Штурмовать можно. Но не хотелось бы. Потери неизбежны. Жалко солдатиков, вдобавок пострадают невинные люди. В усадьбе кроме головорезов Сапежского хватает всякой прислуги. Им погибать незачем.

Казаки доставили первых пленных. Два мужичка в справной одежде. Из улик – старинные мушкеты. Вид скорее растерянный, чем испуганный. У обоих под глазами свежие фингалы: казачки расстарались. Зато взяли без шума. Казаки в этом мастера.

– На горушке расположились, нас высматривали, – стал докладывать десятник. – Сложили костерок из хвороста, чтоб, значица, запалить, когда команду нашу увидят. Сигнал своим подать. Да не тут-то было! Мы им намеренья-то попортили. Подкрались незаметно да скрутили в един миг.

– Молодцы, – обрадованно крякнул воевода. – Кто отличился?

– Все отличились, ваша милость, – приняв бравый вид, ответил десятник.

– Ерои! Как вернёмся, всем по чарке водки от меня! – расщедрился Фёдор Прокопич.

Пленники сообщили, что Сапежский знает о проваленном ограблении. Ещё ему стало известно, что виной всему двое прытких чиновников из столицы. Сам бандит ничего не боится и готов держать оборону хоть до скончания века.

– Ишь ты! – восхитился Иван. – Откуда столько наглости в нём!

– Привык, вражина эдакая, что с рук ему сходит. Вот и хорохорится, – убеждённо заговорил воевода. – Ничего! Петуха ему красного подпустим, а самого в колодах да в Сибирь! Другим впредь урок будет!

– И много таких других? – в лоб спросил я.

– Хватает, – не стал скрывать Фёдор Прокопич. – Токмо Сапежский середь них за главного. Уберём сие бельмо с глаз, враз легче станет. С прочими не в пример проще управиться будет.

Выкачав из пленных максимум информации, связали их и бросили на свободную телегу. Усадьба злополучного помещика была всё ближе и ближе. Больше бандитских дозоров на пути не попадалось.

Лесная дорога закончилась. Показалась деревушка, принадлежавшая Сапежскому и чуть в отдалении цель экспедиции – усадьба. Небольшой рекогносцировки было достаточно, чтобы понять: с наскоку взять не получится. Навесной мост подняли, а со стен доносился залихватский свист.

Воевода поморщился:

– Ишь, рассвистелись, душегубы! Соловьи-разбойники! Чай, ждут нас.

– Ничего страшного, – сказал я. – Действуем по плану. Сначала отправляем переговорщиков, дальнейшее будет зависеть от того, примут ли наши условия.

– Кто вызовется?

– Я и пойду, – произнёс я.

Отчего-то сегодня мне было не страшно, наоборот: не пойми откуда взялся кураж. Я был готов хоть грудью на амбразуру бросаться.

Иван дёрнулся, чтобы вмешаться, но я остановил его знаком руки.

– Стоит ли? – покачал головой Фёдор Прокопич.

– Двум смертям не бывать, – легкомысленно парировал я.

– Помоги вам Господь! – с надрывом воскликнул воевода.

Иван ненадолго задержал меня.

– Петь, на рожон не лезь, – попросил он.

– Что я дурак, что ли? Но так уж сложились обстоятельства. В любом случае надо идти. Не мне, так тебе. – Видя, что Иван вскинулся, я снова не дал ему и рта раскрыть: – Однако лучше мне. Я воробей стрелянный. Но ты не переживай, мне своя шкура дорога – буду осторожным.

– Знаю я тебя и твою осторожность, – вздохнул предок.

Солдаты принесли на скорую руку изготовленное белое полотнище, вручили мне.

– Может, вашскородь, из нашего брата кого лучше отправить? Вдруг нервишки у злодеев дрогнут? – предложил один из них.

– Правду, Борис, глаголешь. Давайте другого переговорщика найдём. По нам татям пулять чай не так интересно, – откликнулся другой.

– Спасибо на добром слове, ребята, – искренне поблагодарил я. – Но… взялся за гуж… В общем, сам справлюсь.

– Отчаянный вы, барин, как я посмотрю! Дюже отчаянный.

– Какой есть! Ладно, братцы, не поминайте лихом! Эх, помирать нам рановато, есть у нас ещё дома дела! – фальшиво пропел я и пришпорил коня.

Кавалерист из меня был так себе. С лошади не падаю, и то ладно. Мозоли на нужных местах натёр и малость привык. Теперь не обязательно неделю стонать, охать да менять примочки на «натруженных» участках.

В этот самый момент прежняя лёгкость сменилась дрожью. Разбойники, пусть благородного происхождения, остаются разбойниками. Им меня, живого человека, подстрелить – что куропатку. Укокошат без всякого страдания и достоевщины. Наоборот – ещё и поскалятся.

Но… раз вызвался, значит, надо! Форсить до конца! До победного.

Подскакал ко рву, остановил коня и помахал белым флагом.

– Эй, господа-разбойнички! Парламентёра встречайте! Только сгоряча дырку не проделайте, чай, костюмчик почти новый, жалко будет.

На стене появилась крепкая кряжистая фигура немолодого человека, одетого в гвардейский пехотный мундир. Сапежский? Думаю, он. Откуда тут ещё одному лейб-гвардейцу взяться? Интересно, он специально принарядился, чтобы вызвать у нас смущение? Как же, заслуженный вояка, преображенец, потерявший ногу на полях сражений!

– Чего надо? – грубо спросил он.

– Прошу вас представиться! – прокричал я.

– Бегу-спотыкаюсь! Я тебя не звал. Сам прискакал, самому и зачинать. Кем будешь?

– Следователь СМЕРШ Пётр Елисеев. Прибыл из Петербурга.

– Вот оно что… из самой столицы за мной пожаловали! Лестно, ничего не скажешь. Ну… не буду чиниться: Матвей Сапежский, сержант лейб-гвардии Преображенского полка. В абшиде по причине потери ноги.

– Вот и познакомились, господин Сапежский!

– Да уж, хорошо знакомство! – бандит криво усмехнулся. – Не там шпиёнов ищите, господин следователь.

– Это уж нам решать, сударь!

– С чем пожаловали и почему команду воинскую с собой привели? – мрачно спросил он. – Мы люди мирные. Других не трогаем, но себя в обиду не даём. Не надо подле нас оружием бряцать.

– Служба, господин Сапежский. Прибыл, чтобы арестовать вас и сопроводить для допроса.

– Свят! Свят! Свят! Что ж за грехи такие за мной обнаружились? – делано удивился Сапежский.

– А вы поезжайте с нами и всё узнаете, – предложил я. – Обещаем справедливое и беспристрастное расследование.

– Знаю я ваше расследование: кнут да дыба. Увольте, господин хороший. Мне и в родном имении неплохо.

Прискакал не выдержавший Фёдор Прокопич. Он резко осадил коня и хрипло заорал:

– Брось дурью маяться, Матвей! Не себя, так дворню свою пожалей. Выходи с повинной головой. Авось не отсекём её.

Я неодобрительно посмотрел в его сторону. Вот уж кого не хватало!

– Фёдор Прокопич пожаловали! – Сапежский снял треуголку. – Какая честь! Простите, но принять не могу. Не прибрано в доме… Вдругоряд приезжайте. Как родного встретим.

– Скалься, скалься, – огрызнулся воевода. – Кончилась твоя свобода.

– Это мы ещё посмотрим…

– Что тут смотреть: повязали твоих сообщников на ярмарке. Они уже и показания на тебя дают. Про то, как ты разор Лоскутовым устроил! Как Забелиных чуть по миру не пустил! Про монастырь Марфинский… Про настоятеля, живота тобой лишённого…

Тут лицо главаря банды дрогнуло. По его выражению я понял: прав воевода, без Сапежского не обошлось. Сам ли или через пособников, но он был связан с убийством. Значит, мы на правильном пути.

А воевода продолжал блефовать (ведь про большинство показаний он наврал, мы взяли слишком мелкую сошку, но кое-что вытрясти удалось):

– Посуди сам, Матвей. У меня с собой солдат много. Они к тебе жалости не имеют. На штык подымут, не задумавшись. Ежли я не остановлю…

– А не пошёл бы ты, Фёдор Прокопич куда подальше! – зло ощерился Сапежский. – Нашёл кого штыком пугать. Да я этих штыков за свой карьер стока насмотрелся, скока тебе и не снилось!

Тогда в переговорный процесс вмешался я.

– Обращаюсь к вашему благоразумию, господин Сапежский. Если на себя плевать – дворню пожалейте. Им-то почто лишения терпеть? У нас не только штыки и фузеи имеются… Мы тут из пушек всё по брёвнышку раскатаем. К чему напрасные жертвы?

– Уезжайте отсюда, следователь, – тоном, не предвещавшим ничего хорошего, предложил разбойник. – По-хорошему прошу. Опосля уже по-плохому придётся. Не токмо у вас пушки имеются. Ну-ка, Гриня, – крикнул он кому-то невидимому, – устрой фейерверх гостям незваным.

Громко бухнуло, на мгновение усадьба окуталась дымом. Мой конь всхрапнул и дёрнулся, я с трудом удержал его на месте.

У разбойников тоже имелась пушка. Может, не одна. Не Царь-пушка, конечно, но и не карманного формата артиллерия. Сейчас она стреляла холостым, однако демонстрация вышла что надо. Немало солдатиков призадумалось о том, что их ждёт во время штурма.

– Таперича ясно? – ухмыльнулся со стены Сапежский. – В другой раз ядром зарядим.

– Ну и гнида ты! – вздохнул я. – О бабах и детишках подумай.

– Не твоя забота, сыщик. Лучше убирайтесь подобру-поздорову, а то будешь у меня за гниду отвечать!

Фёдор Прокопич раздосадовано махнул рукой и повернул обратно. Я догнал его, поравнялся конями.

– Чего это он такой смелый?

– Есть у него защита аж на самом верху, – кисло проронил воевода. – Вот и не боится.

– Ого. Всё страньше и страньше, – не вытерпел я. – А раньше почему об этом не говорили? Ведь интересные подробности всплывают…

– Опасался, что спужаетесь. Не станете с Сапежским связываться, – буркнул он.

– Хорошо вы о СМЕРШе думаете, Фёдор Прокопич…

– Что мне ещё остаётся делать? До вас тут были уже гости столичные. Покуда до дела не дошло, грудь колесом ходили. А потом… – Воевода в сердцах сплюнул.

– Зря вы так! – сказал я. – Мы, конечно, не герои античности, но труса праздновать не собираемся. Вашего Сапежского изловим и на цепи в Петербург привезём. Только сначала узнаем, чем ему настоятель не угодил. Ну а раз мирные переговоры закончились ничем, придётся усадьбу штурмовать. Жаль. Хотелось обойтись без крови. Ну да человек предполагает, а Господь располагает! Будем солдатикам диспозицию излагать, – последнюю фразу я произнёс, как стихи.

Глава 12

В ближайшем лесу срубили несколько деревьев. Они пошли на изготовление мостков через ров и штурмовые лестницы. Тем временем я допросил деревенских, которые сообщили, что в усадьбе закрылись где-то двадцать пять-тридцать разбойников. Ещё столько же набиралось мирной публики, включая детей. Последнее известие порядком испортило мне настроение. Сволочь Сапежский подвергал обывателей нешуточной опасности, а спасовать мы не имели права.

Среди казаков нашлись меткие стрелки с дальнобойными по сравнению с фузеями штуцерами. Конечно, скорострельность у штуцера так себе: замучаешься, пока заряжаешь, но мы не спешили. Я расставил будущих снайперов по позициям, велев выцеливать всех, кто будет защищать стены, особое внимание обращать на артиллерийский расчёт. Контрбатарейную игру ещё не придумали, да и сам я имел о ней лишь общее понятие, потому развивать эту тему не стал.

Часа через два всё было готово. Пушки лупили прямой наводкой по воротам, методично разрушая их в щепы. Разбойники в ответ огрызались, но без особого успеха. Никого из наших зацепить не удалось. Ядра до нас не долетали: пушка у Сапежского была скорее для виду.

Зато казачки снова проявили себя с лучшей стороны. Редкий выстрел заканчивался промахом. Жаль, штуцеров было мало, да и заряжались они долго. Тем не менее снайпера хорошо покосили защитничков усадьбы. Со стороны стен часто доносились крики, стоны и проклятия.

Эх, были бы у нас мортиры! Мы бы таких плюх навесом покидали – Сапежский бы землю грыз от ярости и бессилия. Но и без того наши артиллеристы настоящие молодцы. В отличие от большей части пехоты, успели зацепить войну со шведами и турками.

Очередной залп разнёс остатки ворот по ветру. Образовался проём, которого мы дожидались.

Воевода отдал приказ, и в бой вступила царица полей. Поток зелёных мундиров стрелой вытянулся к пролому. С криком «Ура!» солдаты мигом уложили мостки и перебрались по ним через ров. В ответ раздались жидкие выстрелы разбойников. Снайпера многим отбили желание лезть на стены.

Я посчитал сражение выигранным, но скоро понял, что ошибся. Внезапно солдатские ряды заколыхались, началась паника – добрая сотня бойцов понеслась назад. На ходу многие горемыки-воины бросали фузеи и шпаги.

Причина оказалась простой. Сапежский изменил тактику: он поставил пушку напротив проёма и встретил атаку картечью. Солдаты, как я говорил прежде, попались необстрелянные. Лоб в лоб со смертью не сталкивались. Видя, как от осколков падают их товарищи, вместо того, чтобы дожать, не позволить пушкарям разбойников перезарядиться, они поддались панике и побежали. Не спасли даже крики офицеров и унтеров.

Ситуация выходила из-под контроля. Армия на глазах превращалась в стадо баранов. Надо было что-то предпринимать, и тогда я со шпагой и пистолетом в руках ринулся наперерез мечущейся зелёной массе. Была вероятность, что меня собьют с ног, стопчут, но я проходил сквозь толпу как нож по маслу. За мной нёсся Иван и трое казаков, у которых не было штуцеров.

Наш маленький отряд оказался у расчёта разбойничьей пушки раньше, чем те успели перезарядить орудие. Я выстрелом разнёс череп бандиту с банником, потом шпагой проткнул второго пушкаря. Ранение в живот в этом веке – гарантированная путёвка на тот свет.

К артиллеристам уже спешила подмога. На меня выскочил детина пиратского вида. Сходство добавляла повязка на правом глазе. Разве что попугая на плече не было.

Моя шпага против его саблюки всё равно что зубочистка. Очень скоро «пират» умело оттеснил меня к мосткам. Иван тем временем бился с не менее достойным противником, да и казачкам приходилось несладко. Разбойникам нечего было терять, и они сражались с отчаянием людей, которые поставили себе целью забрать с собой как можно больше противников.

Воевода пытался собрать беглецов, сколотить из них хоть что-то похожее на воинское подразделение, а не трусливый сброд. Получалось у него не очень. Это значило одну простую вещь – подмога будет не скоро.

Фехтовальщик из меня так себе. Тем более против опытного саблиста. Сталь со звоном ударяла об сталь. Я всё яснее понимал, что мне кирдык. «Пират» мастерски парировал мои выпады, а я только чудом уворачивался от его шинкующей воздух сабли. Пока удавалось избегать ранений, но вот именно что пока.

Понимая, что Д’Артаньяна из меня не выйдет, я пошёл ва-банк: изловчился и спихнул противника с мостков в воду. И тогда на моих глазах произошло то, о чём рассказывал пленный.

Нечто огромное на секунду показалось из воды, схватило «пирата» и вместе с ним ушло на дно. Несчастный (впрочем, какой несчастный – он это заслужил) не то что завопить, даже воздуха в лёгкие набрать не успел. Зеленоватая поверхность воды вспучилась пузырями и стремительно окрасилась в красный цвет.

Что это была за тварь, откуда она тут взялась – я не знал и знать не хотел. Может, какой-то сом-мутант, может и впрямь крокодил, может, водяной (ведь не на пустом месте взялись все эти сказки?)… Пускай этим занимаются специалисты. Если захотят, конечно. У меня нашлись заботы поважней.

Я бросился на выручку Ивану. Тот отчаянно бился, но на него насело сразу трое. Моё появление изменило пропорции.

– Спасибо, братишка! С меня причитается! – прокричал Иван.

– Сочтёмся, – кивнул я, насаживая на лезвие косматого, как медведь, разбойника.

Интересно, а где сам «виновник торжества»? Где Сапежский, почему его не видно и не слышно?

Иван любезно «одолжил» ещё одного противника, но тот вдруг широко раскрыл глаза и предпочёл дать дёру. Ларчик открывался просто. Позади уже грохотала башмаками вразумлённая Фёдором Прокопичем пехота. Солдаты опомнились, устыдились и теперь рвались искупить вину.

Разбойник, бившийся с Иваном, тоже струхнул и дал стрекача, так что пятки сверкали. В след громыхнул выстрел. Пулял кто-то из наших и не промахнулся. Разбойник, всплеснув руками, повалился лицом вниз.

Иван, не отличавшийся кровожадностью, перекрестился и сказал несколько слов о спасении заблудшей души.

– Эта «душа» тебя живота лишить хотела, а ты за неё молитву возносишь, – пробурчал я.

– Мы христиане, – удивлённо посмотрел на меня Иван.

Пространство усадьбы заполонили разгорячённые солдаты. Правёж начался сразу. Женщин, а уж тем более детишек, не трогали. Их отправили в деревню с наказом старосте расселить по избам и не обижать.

В центр стащили трупы. Отдельно разбойников и отдельно наших. Хватало и раненых с обеих сторон. Из соседнего села ожидалось прибытие батюшки: исповедовать и причастить тех, кому не суждено дожить до завтра. Пленных оказалось немного: и казаки постарались, и артиллерия, да и мы с Ваней внесли посильный вклад.

Больше всего нас интересовала судьба Сапежского. Я опасался, что в царившей кутерьме он мог сбежать. Пусть на одной ноге далеко не удерёшь, но устраивать погоню желания не было. Все устали как собаки. Меня вообще заколотила нервная дрожь. Видимо, отошёл, понял, какие последствия могла бы иметь недавняя схватка. Я мысленно пообещал себе как можно меньше влезать в подобные авантюры. Сегодня обошлось, ни царапины, а что будет в следующий раз? Здешних врачей не зря коновалами зовут. Не столько лечат, сколько залечивают. Об элементарной гигиене понятия не имеют. От любой царапины можно заражение крови подхватить!

– Вот он, Сапежский! Нашёлся, паскуда, – зазвучали голоса со всех сторон.

Я помотал башкой и увидел, что солдаты несут на сделанных из фузей и плащей-епанч носилках тело одноногого мужчины. Первой мыслью было – мёртв! Сердце предательски ёкнуло. В таком случае мы не доберёмся до истины, не узнаем точно – повинен ли он в гибели настоятеля. Но потом я облегчённо вздохнул.

Да, Сапежского ранили, он был без сознания, но вертевшийся поблизости армейский лекарь осмотрел его и сказал, что рана не смертельна и с большой вероятностью разбойник выкарабкается.

– Только допрашивать его нельзя, – добавил лекарь.

– Почему? – побагровел Фёдор Прокопич.

– Нет смысла. Даже если он придёт в сознание, всё равно будет очень слаб и вряд ли сумеет связать два слова.

– Ничего, – успокоено произнёс воевода. – Главное, его в Марфино доставить да беречь там как зеницу ока. А допросить завсегда успеется. Ты, – он ткнул пальцем в грудь врача, – отвечаешь за его жизнь собственной персоной. Если, не приведи Господь, загнётся – заместо него в поруб посажу. На цепь!

Ошарашенный лекарь закивал и принялся суетиться вокруг главаря разбойников.

– Отколь ветер не повеет, Сапежский не заробеет… – фальшиво пропел Фёдор Прокопич, наслаждаясь триумфом. Пробил его звёздный час.

Он размашисто перекрестился:

– Сподобил таки всевышний на дело великое! Поймали пса зловредного, дали укорот делам его зверским! Не оставил господь милостью мя, грешного!

Тут его взгляд упал на нас с Иваном. Мы деликатно склонили головы. Воевода расплылся в улыбке.

– Судари, выражаю вам искреннюю признательность! Если бы не вы, этот мерзавец ещё долго бы отравлял жизнь всей округе. Я всенепременно отпишу промеморию вашему начальству. Вы достойны самой высокой награды.

Я представил, как вытянется худое лицо фон Белова, как он будет «рад» нашим успехам. Кислое выражение на лице Ивана свидетельствовало, что наши мысли идут в унисон.

Однако… похвала похвалой, но до главного мы не докопались. Нас прислали не в войнушку играть, а найти убийцу. В этом проблема. Хорошо, если она решится с помощью того же Сапежского.

– Благодарим, Фёдор Прокопич, – сухо ответил я. – Служим не ради чинов и наград. Это наш долг.

– Отрадно сие слышать. Не столь часто на мою долю выпадает наблюдать столь бескорыстное служение её императорскому величеству.

– Фёдор Прокопич, просьба имеется. Окажите милость – уважьте в малом.

– Как я могу не уважить опосля того, что вы для воеводства сделали?! В лепёшку разобьюсь, но выполню, – торжественно пообещал воевода.

– Первый допрос Сапежского проведём мы. Расследование не должно топтаться на месте.

– Судари, тут вы в своём праве. Жаль, что негодяй так не вовремя получил ранение. Иначе… – глаза Фёдора Прокопича недобро сверкнули. – Был бы другой разговор!

Он мечтательно зажмурился. Наверное, видел себя в грёзах в орденах и с генеральской перевязью. Хотя… не думаю, что в столице так уж оценят поимку местного мафиози. В Петербурге свои игрушки, куда крупнее и дороже. Но зачем портить человеку настроение? Пусть наслаждается триумфом.

Фёдор Прокопич очнулся, вновь глянул на нас:

– Господа, отныне вы всегда желанные гости в моём доме! Более того – в честь нашей знаменательной победы я устрою бал! Вы будете главными виновниками сего тожества.

Ну вот… Кажется, у меня есть все шансы попасть на местную «дискотеку». И ещё… после Барбарелы я ни с кем не встречался и успел соскучиться по женскому обществу. Вдруг бал исправит это досадное упущение? Да и безумно втрескавшемуся в дочку Ушакова Ивану не помешает расслабиться в обществе прекрасных фемин.

Бал так бал. Я не против.

Глава 13

В восемнадцатом веке с развлечениями было не очень, потому бал, устраиваемый Фёдором Прокопичем, вызвал немалый ажиотаж. Готовили его неделю. Местный бомонд бурлил как кипяток. Все старались не ударить в грязь лицом.

Зато у нас с Иваном выдались на редкость спокойные деньки. Праздничная лихорадка нас не коснулась, хотя воевода планировал выставить нас в качестве главной приманки. Как же, столичные «ерои», столько пользы принесли Марфино! Я, кстати, немного удивился. Думал поначалу, что основные лавры Фёдор Прокопич припишет себе. Оказалось – нет. Разложил всё, как было. Это приподняло воеводу в наших глазах.

Служба наша простаивала: допрос Сапежского постоянно откладывался, «оживал» главарь разбойников медленно. Вдобавок к огнестрельному ранению, его ещё и контузило. Без сотрясения мозга не обошлось.

Воевода, как и обещал, накатал благодарственное письмо фон Белову, мы приложили к нему короткое сообщение. Только в отличие от Фёдора Прокопича писали не открытым текстом, а используя специальный шифр. Депеша вполне могла попасть в чужие руки, чем меньше людей поймут, о чём речь – тем лучше.

Семь дней мы жили как на курорте: только ели, спали и лениво фланировали по центральной улочке Марфино. Воевода поставил нас на свой кошт, кормили и поили нас за счёт Фёдора Прокопича. Он даже комнату нашу оплатил.

Постепенно ничегонеделание стало надоедать. Вновь потянуло на подвиги. Да и Ване приелись одинаковые до уныния дни и ночи. Мы привыкли к иному ритму жизни. Допросы, обыски, слежка, досмотр трупов… Не спорю, занятия малопривлекательные, но мы радели не за страх, а за совесть, видели в этом наш вклад в грядущее Родины. Сражались за то, чтобы Россия стала сильнее, чище, справедливее. Иногда приходилось снимать белые перчатки и лезть в самую грязь, но это нас не пугало.

И вот уже неделю мы были лишены привычного образа жизни и маялись от безделья.

Я как заведённый дважды в день бегал в камеру, в которой держали и лечили Сапежского. Допросы его подельников ничего не дали. Выжила, в основном, мелкая шушера. Да, благодаря ей удалось восстановить события, связанные с разбойными нападениями на усадьбы местных дворян, ограбления на дорогах. Однако про марфинский монастырь никто не рассказывал.

Говорили только одно: Сапежский в ночь убийства куда-то уезжал вместе со своей правой рукой – бандитом по прозвищу Зуб. Мы сначала обрадовались, а потом приуныли. Как выяснилось: Зубом оказался тот самый одноглазый «пират», которого я спихнул с мостков. Теперь от него ничего не осталось. Ни рожек, ни ножек не нашли.

В общем, одна надежда на то, что Сапежский очнётся и «запоёт».

Наступил долгожданный бал. Особняк воеводы украсился разноцветными лентами и фонарями. К парадному подъезжали гости, которых встречали учтивые слуги и вели в специально выстроенный павильон в греческом стиле с обязательным портиком и колоннами.

Тут пахло свежими стружками и сырым деревом. В самом конце была поставлена сцена, на ней играл военный оркестр. Музыка была чужда моему уху. Мелодия казалась ускользающей, а ритм нечётким. Эх, где привычные сто сорок ударов в секунду?!

Пока действо не началось, гости сбивались в группы по интересам. Переговаривались либо просто наслаждались музыкой: танцы ещё впереди. То тут, то там слышались взрывы смеха – местные остряки развлекали публику как могли. Прохаживались официанты с подносами.

Я для интереса взял у одного бокал, попробовал и остался доволен: лёгкое вино, что-то вроде шампанского. Для женщин в самый раз.

Кстати, прекрасных фемин можно было только пожалеть: «парадное» облачение состояло из теснейшего корсажа, подобно броне заковывавшего талию, огромной, безобразной вздутой юбки, сшитой из плотной парчи, которая почти не гнулась и стояла как лубок, и, наконец, из обременительной причёски, представлявшей собой целое архитектурное сооружение[8].

Много щебечущих девушек: явно барышни на выданье. Папа и маман привезли их на поиски женихов. Где ещё подыскать выгодную партию, как не на балу, устроенном главным человеком в округе?

Девушки скромно постреливали глазками, надеясь высмотреть будущего суженого-ряженого.

Холостяки, воспрявшие духом, искали потенциальных жертв. Кому-то нужна любовь до гроба, а кому-то – богатое приданое за невестой.

– Тоска, – произнёс Иван.

– Что, без твоей зазнобы и свет не мил? – улыбнулся я.

– Петь, прошу тебя, давай без шуточек твоих… Я же в твои романы не лезу. Про Барбарелу и слова единого не сказал.

– Прости, братец! Не со зла! Поднять настроение тебе хотел. Хм… смотри, а это, кажется, по наши души.

Фёдор Прокопич подвёл компанию: благообразный совершенно седой мужчина преклонных лет, высокая, располневшая матрона (как выяснилось позже – супруга), длинный и будто состоящий из прямых линий подросток (сын)… Но моё внимание привлекли не они. Я встретился с глазами прекрасной незнакомки и утонул в них. Очнулся лишь после того, как Иван дёрнул меня за рукав кафтана:

– Петь, ты чего?

– А?

– Я говорю, ты чего как столб соляной стал?

– Кто она? – спросил я вместо ответа.

– Она… – понимающе протянул Иван. – Ты что имя уже забыл? Нас же представили…

– Ваня, блин! Как её зовут, кто она?

– Эх, – вздохнул предок. – Запоминай: зовут её Наталья Ивановна Лоскутова.

– Лоскутова? Это их имение Сапежский грабил?

– Их, – подтвердил Иван. – Потому папенька их, господин Лоскутов, очень хотел с тобой и мной увидеться. Поблагодарить за всё. Только ты, когда он говорил, молчал и зенками хлопал. Что с тобой? Никак влюбился?

– Может, и влюбился, – кивнул я. – Думаешь, одному тебе это чувство известно.

– Нет, конечно, – грустно улыбнулся Иван. – Я тоже об Екатерине Андреевне думаю часто. Тоска меня гложет. Будем теперь с тобой на пару с кислыми физиономиями ходить.

– Тут ты, братец, ошибаешься, – резко сказал я. – Я за Наталью Ивановну… за Наташу поборюсь.

– А Барбарела? Тебе вроде она нравится…

– Нравится, – согласился я. – Но это не любовь, Ваня. У меня при виде её сердце не ёкает, глупости совершать не хочется. Значит, точно не любовь.

– И что будешь делать?

В этот момент музыка зазвучала громче. Дождавшись этого момента, радостные кавалеры устремились приглашать дам.

– Сейчас увидишь, – пообещал я.

Бал начинался с полонеза. Его открывал Фёдор Прокопич под ручку с супругой. Всё было чинно и официально.

Путь к Наталье Ивановне преградили двое офицеров и некий штатский, внешность которого показалась мне смутно знакомой. Мы определённо встречались, и та встреча была не из приятных. Офицеров я обогнул, а штатского подрезал, опередив его на долю секунды. Кажется, чуток подвинул плечом. Ничего страшного, не убудет!

– Позвольте пригласить вас, Наталья Ивановна, – произнёс я, прикладываясь к пахнущей лавандой нежной девичьей ручке.

Та вопросительно посмотрела на отца. Лоскутов благосклонно кивнул.

Кто-то раздражённо фыркнул за спиной. Ага, тот самый штатский. Что поделаешь – кто успел, того и тапки. А так же девушки. Таков закон природы.

Мы оказались в кругу, друг против друга. Ужасно хотелось обнять тонкий прехорошенький стан девушки, прикоснуться губами к её губам. Давненько я не видел столь живого лица. Оно привлекало к себе, завораживало. Каждое движение что-то значило, имело смысл. Лёгкое взмахивание ресниц, и я беспомощен как младенец! Чарующая улыбка, изящный носик, порозовевшие от жизненной силы и переполняющей энергии щёчки, слегка заострённый подбородок (память услужливо подсказала дурацкую фразу из прочитанной сто лет назад статьи о физиогномике: «Острый подбородок свидетельствует о вежливости, хитрости и неискренности его обладателей» Чушь, чушь собачья! Откуда взяться неискренности у этого небесного создания!).

Я отогнал наваждение. Вспомнил, где служу и чем занимаюсь.

Она держалась твёрдо и прямо. Возникло у неё что-то ко мне или нет – понять невозможно.

– Что вы меня разглядываете, будто павлина? – засмеявшись, спросила Наталья Ивановна. – Я похожа на заморское Чудо-юдо?

– Упаси Господь! Скажете тоже, – машинально перекрестился я.

– Тогда почему не танцуете? Разве не для этого вы меня пригласили?

– Да… То есть нет… Э… да…

Я понял, что не могу выразить свои мысли вслух. Да что же это со мной?!

– Определяйтесь поскорее! Боже, как я люблю танцевать!

– Прошу прощения, – смущённо бросил я.

Нет, это не был вальс – иначе мы бы славно покружились. Это не было танго, в котором наши тела и души соединились бы в единое целое. Не страстная самба и не менее страстная румба. Мы стояли лицом к лицу, соприкасаясь лишь кончиками пальцев, но даже от этого лёгкого соприкосновения меня словно било током. Под команды распорядителя танцев сходились и снова расходились, потом менялись партнёрами (в это время я от злости скрежетал зубами), и наконец всё возвращалось на круги своя. Я видел лицо Натальи Ивановны, смотрел в её прекрасные голубые глаза.

– Будьте осторожны, – вдруг произнесла девушка.

– Осторожны? Почему? – изумился я.

– Кажется, мой жених недоволен.

– У вас есть жених? – Новость ударила меня будто обухом.

– У всякой приличной девушки моих лет обязательно должен быть жених, – улыбнулась Наталья Ивановна.

– Кто он? – прорычал я.

– Он находится здесь. Бешено вращает глазами и топает ногами. Это его вы столь бесцеремонно оттолкнули, когда приглашали меня.

– Понятно. Могу я узнать его имя?

– Разумеется. Это князь Четверинский. Он знатен и богат. Папенька и маменька полагают его прекрасной партией.

– А вы? Что думаете вы?

Девушка задумчиво наморщила лобик. Это привело меня в столь умилительное настроение, что я поймал себя на мысли: ещё немного, и превращусь в болонку. Буду тереться о точёную ножку хозяйки и проситься на ручки.

«Дурак! Болван стоеросовый! Будь мужиком, крепись!» – одёрнул я себя.

– Разумеется, князь хорош собой, – заговорила наконец девушка. – Он образован и очень богат. Наверное, у него денег больше, чем у всей здешней публики. Видимо, по этой причине мои родители души в нём не чают.

– Простите, но я хотел узнать, что думаете о нём вы! – чуть не закричал я.

– Я всего лишь девушка. Послушная дочь моих родителей. Но скажу вам по секрету: князь кичлив и не очень умён. Он дурно воспитан, постоянно ввязывается в неприятные истории и устраивает свары. Про него рассказывают ужасные истории. Князя боятся, но ничего ему вслух не говорят. И что бы ни произошло, ему всё сходит с рук.

– Не очень лестное описание, – заметил я.

– Не я себе выбрала жениха. Он сам решил, что я должна быть его супругой. А родители поддержали.

– Неужели они не замечают его… недостатков?

– Блеск его фамильного золота слепит им глаза. Видите, я достаточно откровенна, хоть и вижу вас впервые.

– Признаюсь – весьма тронут вашим доверием. Постараюсь его оправдать. Могу ли чем-то услужить вам?

– Можете, – кивнула она.

Я выпрямился во весь рост, собрался.

– Итак… Что вы от меня ждёте?

– Только одного: будьте благоразумны. Князь идёт сюда. Судя по искажённому лицу – намерения у него не мирные.

– Постараюсь, Наталья Ивановна.

В этот самый момент между нами пролез какой-то светский хлыщ, а ещё парочка оттеснила меня от партнёрши.

– Приносим искренние извинения. Князь Четверинский ищет вашего благосклонного внимания. Окажите любезность.

Зараза! Восемнадцатый век, а происходящее – как на дискотеке в клубе ДК механизаторов. Ладно, посмотрим, что за птица этот князь Четверинский.

– Как скажете, господа. Сударыня, – я слегка опустил подбородок. – К сожалению, мне необходимо на некоторое время вас оставить. Надеюсь, вы на меня не в обиде.

– Помните мои слова – будьте благоразумны, – произнесла Наталья Ивановна.

Раскланявшись, я побрёл в сопровождении всей троицы к выходу из павильона. Ивана нигде не было видно. Кажется, он танцевал. Обидно до слёз, что наша телепатическая связь прекратилась!

Мы прошли сотню шагов по саду, принадлежавшему воеводе. Кроме нас тут хватало народу: время от времени из темноты слышались смешки и поцелуи. Парочки, пользуясь темнотой и удачным стечением обстоятельств, миловались вовсю.

Возле высокого раскидистого дерева виднелась чья-то фигура.

– Это князь, – сказали мне. – Идите, он вас ждёт.

Я пошёл к дереву. С каждым шагом очертания фигуры становились всё чётче и чётче. И вот я сумел разглядеть её полностью.

– Неожиданная встреча, – криво ухмыльнувшись, произнёс князь Четверинский.

– Мир тесен, – кивнул я. – В том сгоревшем трактире вам удалось удрать от меня. Жаль. Я бы с удовольствием проломил вам голову.

– Ну, а я с не меньшим удовольствием проткну вас шпагой или пристрелю, господин сыщик. Вы подлец, который нагло ведёт себя и пытается отбить мою невесту. Такое князья Четверинские не прощают! Вызываю вас на дуэль. Время, место и условия обговорите с моими людьми.

Глава 14

Я с демонстративным спокойствием вернулся от Четверинского туда, где меня ждали его конфиденты.

– Что скажете, сударь? Вы приняли вызов?

– Принял, – кивнул я.

– Замечательно. Позвольте представиться – Родион Протасов, из местной шляхты. Буду секундантом у князя Четверинского, – щёлкнул каблуками молодой человек, гладко выбритый, с длинными волосами, схваченными сзади в хвостик, в бархатном кафтане, изумрудного цвета штанах до колен, белых чулках и башмаках с массивной пряжкой.

В злополучном трактире его не было, и я счёл возможным ответно представиться:

– Пётр Елисеев, старший следователь СМЕРШ.

– Искренне рад нашему знакомству. Жаль лишь, что обстоятельства не располагают к дружбе. Имеется ли у вас секундант? Если нет, то могу предложить кого-то на ваш выбор.

– Не стоит беспокоиться. Секундант у меня будет.

– Можете ли вы назвать его имя?

– Моим секундантом будет Иван Елисеев.

– Брат?

– Кузен.

– В таком случае, позвольте узнать, что предпочитаете: шпага, пистолеты, сабля? Князь владеет всеми видами оружия. Между нами: он знатный бретёр, я вам не завидую. Он несколько лет прожил во Франции, был отправлен батюшкой в тамошний университет. И наряду с общими науками приобрёл немалое умение к искусству поединка, к тому же часто дуэлировал. Поводы, знаете, постоянно находились.

«Ещё бы, с таким характером», – подумал я, а вслух спросил:

– Хотите меня испугать?

– Никоим образом, – замахал руками Протасов. – Хочу, чтобы вы были поставлены в полную известность. Сие будет честно по отношению к вам.

– Благодарю за открытость.

– Пустяки. Человек благородного сословия обязан поступать надлежащим образом. К тому же я не во всём поддерживаю князя. Увы, наряду с хорошим, в нём имеется очень много того, что не делает ему честь. Итак, на чём вы остановились, какое оружие предпочитаете?

– Право выбора у меня, – задумчиво произнёс я. – Это упрощает дело. Предлагаю устроить бой без правил.

– Простите, что?!

– Бой без правил. Причём голыми руками, без оружия. Допускаются захваты, удары ногами, головой… любой частью тела. Бой продолжается до потери противником сознания или если он попросит пощады. Не разрешается бить по причинному месту и кусаться. Других ограничений нет. Главное условие: никакого оружия!

– Сударь, сие крайне необычно. Очень по-варварски. Подобает ли дворянину принимать в этом участие?

– Я свои условия изложил. Если князя они не удовлетворяют…

– Нет-нет! – поспешно оборвал меня Протасов. – Дуэльный кодекс на вашей стороне. Только не думайте, что сим вы сильно облегчили вашу участь. Будучи у галлов, князь проявил немалый интерес к сабату…

– Савату? – уточнил я.

– К стыду своему точно не знаю, – пожал плечами Протасов. – Но это без разницы. Мой хороший друг видел, как дерутся портовые грузчики. Его поразили необычные методы, коими они пользуются. Князь не побоялся нанять себе учителя, говорят, самого лучшего. Так что виктория может уплыть от вас в любой момент.

– Вот и прекрасно. Я только рад, что мне достался достойный противник, – хмыкнул я.

Честно говоря, известие не было приятным. Опытный фехтовальщик разделает меня под орех. Да и стрельба тоже не мой конёк. К тому же дуэли, мягко говоря, не приветствовались. Запросто могут и со службы прогнать, а откажешься – в обществе лучше не появляться. Такая вот двойственная ситуация. Крутись как хочешь. Рукопашная казалась идеальным выходом. А тут вырисовалось, что князь оказывается спец по савату. Вот уж чего я не ожидал в российской глубинке! Может, тут каждый второй с чёрным поясом и девятым даном по карате?

Мы обговорили место и время. Остановили выбор на завтрашнем вечере, нас с Иваном заберёт карета князя и доставит куда надо.

Протасов счёл свою миссию выполненной и раскланялся. Я, находясь в глубоком раздрае, отправился на поиски Ивана, чтобы сообщить ему пренеприятнейшее известие.

«Кузен» остался неохваченным женским вниманием по одной простой причине: он забился в самый глухой угол павильона и не предпринимал попыток оттуда вылезти. Моя (кхм) Наталья Ивановна была в гуще танца. Я присоединился к Ивану и некоторое время вместе с ним созерцал веселящуюся публику.

– На завтра ничего не планируй, пожалуйста.

– Что, Сапежский? – очнулся «кузен».

– Если бы, – замялся я. – Тут такое дело, понимаешь… Я старого знакомого встретил, князя Четверинского.

– Кого? – не понял Иван.

– Да того хлюста, который трактир сжёг.

– Я бы этого гада! – зло ощерился Ваня.

– Тебе придётся в очередь стать. Первый я. У меня на завтрашний вечер назначена дуэль с ним.

– С ума сошёл! Когда успел?

– Да почти сразу, как встретился.

– Ну ты даёшь! – восхитился предок. – Ловко, ничего не скажешь. Стреляетесь или фехтуете?

– Ни то, ни другое. На кулачках бьёмся.

– Иди ты! – не поверил Ваня.

– Правда, только правда и ничего, кроме правды, – заверил я. – Вечером за нами карета заедет.

– Из-за чего дуэль-то? Неужели по поводу трактира?

– Трактир… Это ерунда по сравнению с мировой революцией. Всё куда серьёзнее. Любовь, Иван! Она причина всех причин. Я тут на танцах дорожку Четверинскому перешёл, сам того не зная. Оказывается, нам одна и та же девушка нравится.

– Наталья Ивановна?

– Она самая.

– Хороший выбор.

– Я в курсе.

Наш разговор прервало появление Фёдора Прокопича. Был он взбудораженным и весёлым. По его сигналу музыка прекратилась, наступила тишина.

– Судари и сударыни! Только что доставили прелюбопытную посылку, кою я думаю на завтрашний день отправить в Петербург, дабы там она оказалась в Кунсткамере! – Воевода взял театральную паузу.

Кое-кто из гостей не выдержал:

– Фёдор Прокопич, что там?! Не томите Христа ради! Рассказывайте!

– Сегодня во рву, окружающем усадьбу Сапежских, произошло весьма необычное событие. Караульные увидели всплывшую кверху брюхом тварь. И тварь эта, хочу сказать, оказалась доселе невиданной! Её только что доставили сюда. Кто хочет полюбопытствовать – милости прошу, – и воевода приглашающе махнул рукой.

– Догадываюсь я, что это за тварь, – сказал я Ивану.

– Ты её видел?

– Мельком. Она на моих глазах разбойника сожрала.

– Смотреть пойдёшь?

– Не любитель я подобных зрелищ. Уродцев в спирту и прочей дряни…

– Ладно тебе! Пошли!

Я поддался уговорам и отправился смотреть привезённое чудо-юдо. Толпа обступила лежавшую на траве тушу. Женщины непритворно ахали и отворачивались, но никто не уходил. Всё же это не изнеженный девятнадцатый век и не рафинированный двадцатый (в его начале). Народ любит простые и грубые зрелища.

Монстр походил на уменьшенную копию плавающего динозавра, которых часто показывали по телевизору и во всякого рода «Прогулках с динозаврами». Метра три длиной, с уродливой вытянутой мордой, бугристой кожей, разве что лапы оканчивались когтями, а не ластами. Воняло от него премерзко: тухлятиной и тиной.

– Часто у вас такие встречаются? – спросил я у Ивана.

– Даже не слышал, – признался братец.

– Откуда ж ты взялась, неведомая хрень?! – сказал я и склонился над большой уродливой головой ящера.

Гордый Фёдор Прокопич подошёл поближе и пояснил:

– Арестованные говорят, что они поймали тварь в реке несколько лет назад. Только тогда она была детёнышем, в разы меньше. Сапежский приказал кинуть это создание в ров. Там его подкармливали мясом, в частности, теми, кто провинился перед атаманом шайки. Правда, не все об этом знали.

Показалось мне это или нет, но тварь будто бы вздрогнула. Совсем чуток, почти невидимо… Я из осторожности взял Фёдора Прокопича под руку и попытался отвести подальше. Не тут-то было! Воевода вступил в жаркую полемику с суховатым господином в чёрном камзоле со старомодным воротником-жабо.

Я снова пристально посмотрел на ящера. Теперь он выглядел – мертвее не бывает! Но от него исходили опасные флюиды, у меня от нехорошего предчувствия шерсть на загривке дыбом встала. Похоже, один лишь я ощущал это. Другие были безмятежны. Трогали создание, присаживались на корточки, пытались рассмотреть всё до малейшей детали.

И тут монстр приоткрыл глаз с вертикальным зрачком. Люди испуганно охнули. Тварь дёрнулась, резко вскочила и, оказавшись на ногах, клацнула огромной пастью. Первой жертвой стал молоденький солдатик, дотоле что-то пояснявший дородной молодке в белом нарядном платье. Треск, сдавленный крик, звук лопнувшего помидора, противно и липко брызнуло во все стороны. Девица завизжала и тут же свалилась в обморок. Платье на ней из белого стало красным.

Перепуганная публика разбежалась. Возле монстра остались только я, Иван и Фёдор Прокопич.

Надо было действовать. Ни разу в жизни не имел дела с ожившими динозаврами и мало себе представлял, куда надо бить. Я выдернул шпагу из ножен и, пользуясь тем, что ящеру было не до меня, засадил острие ему в глаз. Динозавр взвыл, дёрнулся со страшной силой, вырвав шпагу из моих рук, замотал башкой, при этом шпага болталась вместе с головой.

Как этот гад ревел! Какие звуки он издавал! У меня уши заложило.

Охрана успела очухаться. Уже бежали солдатики, на ходу взводя курки фузей. Мы поспешили убраться с линии огня.

Вспышка, хлопок, курящийся дымок из дула… Пять солдат разрядили ружья и отошли в сторону, уступив место другим. Ещё выстрелы, ещё… Пальба длилась минуту, показавшуюся бесконечной.

Потом всё закончилось. Тварь сдохла и теперь навсегда, а мы ещё долго чихали и кашляли от едкого дыма.

На меня накатила усталость. Я подошёл к поверженному созданию. Даже мёртвым оно выглядело устрашающе.

– Сударь! После сегодняшнего я во всё большем долгу перед вами! – взволнованно заговорил Фёдор Прокопич.

Я устало кивнул и выдернул из окровавленной глазницы шпагу. Тщательно осмотрев, убедился, что тварь её не повредила.

– Слава богу! Казённое ведь имущество! – вслух прокомментировал я и, вытерев лезвие об траву, сунул клинок в ножны.

Денёк сегодня выдался насыщенным. А ведь завтра ещё и с Четверинским дуэлировать!

Кто-то осторожно коснулся моей спины. Я обернулся.

– Вы… вы очень храбры, сударь! – восхищённо произнесла Наталья Ивановна.

Иван тактично отошёл и увлёк за собой воеводу.

– Полноте вам, – скромно потупился я, а у самого на душе играли трубы.

Нечасто мне доводилось слышать похвалу из уст красивой девушки.

– Не спорьте, я всё видела! Вы единственный, кто не потерял голову и спас всех нас.

– По-моему, вы приукрашиваете…

– Не надо! Скромность украшает воина, конечно, но вы достойны большего… Я пытаюсь представить, как бы вы выглядели в лавровом венке.

– Глупо, скорее всего.

– Наше имение в десяти вёрстах отсюда. Найти его не сложно, – продолжила девушка. – После всего, что я увидела, мне долго будет не до сна. Свеча на моём окошке останется гореть до утра. Надеюсь, вы поняли…

Перед глазами мелькнул ворох юбок, и Наталья Ивановна отошла, оставив меня с открытым ртом.

Или я дурак, или у меня наклёвывается очень интересная ночь с девушкой моей мечты. Что ж, ради такой и с Четверинским схлестнуться не в тягость.

Ладно, князюшка! Я тебе сначала рога понаставлю, а завтра их поотшибаю!

Глава 15

Дорога сначала вывела меня к заросшему камышом озеру, на котором, важно крякая, плавало утиное семейство. И чего им только не спалось в ночь глухую? Впрочем, как и мне. Но меня хотя бы можно понять: не каждый день красавицы делают заманчивые предложения. Ещё неизвестно, чем всё закончится, но я рассчитывал на благоприятный вариант. Меня не смущала простота нравов. Особо целомудренной Россия в осьмнадцатом столетии не была, касалось это всех слоёв населения. Деревенских девок выдавали замуж за десятилетних юнцов, а жили эти, с позволения сказать, «жёны» с отцами своих женихов. Дворяне смело брюхатили крепостных, держали личные гаремы с наложницами. Поговорка «любить собственного мужа – это так пошло» ещё не возникла, но о ней начинали догадываться. Дворянские дочки гуляли не меньше своих сельских ровесниц. Тем не менее я догадывался, что чувства Натальи Ивановны носят самый целомудренный характер, что она светла и чиста, и это мои помыслы заносят меня слишком далеко. Но я – мужчина. Я привык действовать так, а не иначе.

Из озера вытекала узкая речка, на её берегу стоял большой каменный дом Лоскутовых и десятка полтора избёнок принадлежавшей Лоскутовым деревеньки с садами и огородами.

Ночь была тёмной, и потому с холма, на котором я сейчас находился, отчётливо виднелось единственное освещённое окошко в барском доме. Находилось оно на втором этаже. Как давно я не лазил в окна к девушкам, со времён студенческой молодости!

Лошадь пришлось оставить в лесу, привязав к дереву: не ровен час привлечёт внимание. Волков не видно и не слышно, а конокрадам тут делать нечего. Тихой сапой я побрёл подальше от деревенских избушек (собачек и прочие «системы сигнализации» никто не отменял), достиг барского дома. М-да, сонное царство!

Для начала стоило удостовериться: точно ли окошко светится в девичей спальне. А ну как ошибусь и нагряну к супругам Лоскутовым?! Для этой цели пригодилась предусмотрительно захваченная в лесу шишка. Я метнул её и услышал слабое дребезжание слюдяного окошка. Попал!

В оконном проёме появилось милое личико Натальи Ивановны.

Чтобы привлечь внимание, я помахал руками, изображая мельницу. Это подействовало.

– Петя, это вы? – шёпотом спросила девушка.

– Я, Наталья Ивановна!

– Подождите, я сейчас спущусь к вам.

Оба-на! Неожиданно. Я думал, что это мне придётся демонстрировать чудеса альпинизма, а оно вон как повернулось. Неудобно.

Тем временем девушка с ловкостью кошки оказалась на земле. Итить-колотить, я и то вряд ли бы спустился быстрее!

– Ну, мой рыцарь, надеюсь, я могу на вас положиться?

– Всецело к вашим услугам, Наталья Ивановна!

– Можете звать меня Наташей. Я разрешаю.

– Спасибо. Безумно рад нашей встрече, Наташа!

– Надеюсь, вы не думаете обо мне ничего плохого? – тоном заправского сыщика спросила она.

– Кто я такой, чтобы позволять себе подобные мысли? – усмехнулся я.

– Замечательно, – тряхнула прелестной головкой Наташа. – Может, я кажусь вам нескромной, однако я рассчитываю на вашу порядочность и на то, что вы не станете злоупотреблять моим доверием.

– Вы назвали меня рыцарем. Я оправдаю ваше доверие.

– Давайте прогуляемся до озера.

– Не боитесь, что вас хватится кто-то из домочадцев?

– Даже если хватятся, то что? – в упор посмотрела на меня девушка. – Вы ведь дворянин и в таком случае будете вынуждены взять меня в законные супруги. Спасёте от позора?

Я улыбнулся. Мысль о женитьбе пока не приходила мне в голову, но сейчас она показалась как минимум достойной для рассмотрения.

– Для вас – что угодно, хоть Луну с неба достать.

– Луны не надо. Пусть светит для всех. Предлагаю поговорить о чём-то другом, – сказала Наташа.

– Например?

– Расскажите о себе.

– Думаете, есть что рассказывать?

– А вы начните, а там разберёмся.

– Хорошо, – согласился я. – Имя моё вам известно. Фамилия моя старинная, но не знатная. Богатств не нажили. Имений и усадеб нет, людишки за мной тоже не числятся. Служу в СМЕРШе, хотя об этом вы знаете. Живу в столице.

– И это всё?

– Пожалуй.

– Ну, – надула губки Наташа. – Скучно. Я думала – вы о подвигах своих расскажите.

– Каких подвигах?

– Как злодеев, татей, супостатов ловили. Разве не в этом служба ваша заключается?

– В этом, – кивнул я. – Но не всё так просто. Если я поведаю вам о том, как мне доводилось ловить врагов России, то придётся взять с вас расписку о неразглашении служебной тайны. Или упрятать в казематы Петропавловской крепости. А там холодно и сыро, можете мне поверить!

– Вот ещё! – улыбнулась она. – Коли об этом говорить нельзя, о другом поведайте.

Я задумчиво почесал затылок и принялся рассказывать переделанные на старинный лад анекдоты, памятные из прошлой жизни. Для здешнего обывателя они не успели обзавестись бородой, и Наташа не раз прыскала в кулачок от смеха. А потом тихо и мирно посидели на берегу озера, любуясь утками и камышом. Было хорошо и без разговоров. Просто хорошо от того, что мы вместе, что ветер качает камыши, ночь тёплая, а Луна высоко в небе и светит для всех. Много ли надо для человеческого счастья?

На прощание (я проводил Наташу до дома) она чмокнула меня в щёчку и на этом все любовные «подвиги» закончились. Всё было целомудренно и чисто. Кто-то скажет «облом», а у меня словно крылья выросли. Договорились следующее свидание устроить через день при аналогичных обстоятельствах. Говорить о том, что сегодня вечером буду драться на дуэли, я не стал. Зачем тревожить покой любимой?

В город я вернулся на рассвете, бухнулся в кровать и добросовестно продрых до полудня. Спасибо Ивану: он не делал попыток меня разбудить. После плотного обеда я опять подремал, но ближе к вечеру принялся разминаться: сделал пробежку, отжимался и подтягивался на импровизированном турнике. Тело требовалось привести в норму.

Иван сунулся с показом пары приёмчиков, на что я ответил вежливым отказом.

– Вань, мне твои хитрости сейчас, что мёртвому припарки. Поздно уже твои кунштюки разучивать. Обойдусь тем, что есть.

Предок дуться не стал. Вместе мы сходили в церковь, помолились перед иконами и поставили свечки. После храма на душе стало спокойнее.

По российским законам участие в дуэли каралось пеньковым «галстуком», то бишь виселицей. Причём вздёргивали даже трупы. Подобная участь меня не пугала. Стороны конфликта старались держать язык за зубами, а власти, особенно на местах, часто закрывали глаза.

Наступил вечер, пожаловал Протасов. На нём был охотничий костюм и высокие сапоги с отворотами.

– Господа, вы готовы?

– Готовы.

– Тогда прошу за мной. Князь, как и было обещано, выслал за вами экипаж.

– Поблагодарите его за любезность от моего лица.

Карета доставила нас за город. Мы въехали на лесную дорогу и остановились на опушке.

Четверинский уже был там. Рядом с ним мялся господин в закрытом чёрном камзоле и широкополой шляпе. Он представился эскулапом. Лакеи князя успели поставить шатёр и приготовить стол, словно намечалась не дуэль, а пикник.

– Судари, не изволите ли подкрепиться перед дуэлью? – спросил Четверинский.

Он был сама любезность.

– Не хотелось бы драться на полный желудок, – сказал я.

– Воля ваша, – без всякой обиды произнёс князь.

– Должен осведомиться у вас, господа, не желаете ли принести друг другу извинения и разойтись с миром? – спросил Протасов.

– Ни в коем случае, – презрительно кусая тонкие губы, сказал князь.

Он был в белоснежной рубашке, сквозь которую просвечивал мускулистый торс, и чёрных обтягивающих штанах.

– Коли князь не желает, так и мне не с руки, – ответил я. – Требую сатисфакции!

Протасов помялся.

– Сударь, может, вы передумаете и вместо вашего боя без правил выберите что-то более подобающее человеку шляхетского происхождения для удовлетворения вопросов чести?

– Моё решение окончательное, менять его я не буду.

– Коли так – не смею уговаривать, – согласился Протасов. – Начинайте, милостивые судари! Секунданты в моём лице и в лице господина Елисеева проследят, чтобы дуэль велась по обговоренным условиям. И ещё… князь, хочу попросить вас об одном одолжении.

– Каком?

– Постарайтесь не затягивать. В отличие от вашего соперника, я проголодался, а ужинать в одиночестве не комильфо.

Иван злобно фыркнул, а лицо князя расплылось в презрительной ухмылке. Что он, со своим саватом вообще всерьёз меня не воспринимает? Думает, научился у французов ногами махать и теперь с любым сладит? Нет уж, господин Четверинский, не на такого напали. Добыча у вас не из лёгких.

Я был слишком увлечён мысленной отповедью, что едва не упустил атаку противника. Князь бил быстро, со скоростью молнии. Похоже, следовал заветам мастеров – закончить схватку одним ударом. Ну… хоть я и не выпускник Шаолиня, однако не сплоховал. Четверинский намеревался размозжить мне лицо каблуком. Я слегка подался вперёд и присел, а потом, помня, что бить в пах нельзя, врезал снизу вверх, угодив кулаком в область икроножных мышц. Удар вышел что надо. Правую ногу Четверинскому «отсушило». Не так хороши, судя по всему, были его французские учителя.

Развивая успех, я пробил короткую серию в «солнышко». Кому туда прилетало, тот знает насколько это малоприятно: автоматически сгибаешься пополам и начинаешь хватать ртом воздух. Но и это победой назвать ещё нельзя. Вспомнив, как он поджигал трактир, как едва не убил нас с Иваном, как встал между нами с Наташей, я врезал ему двумя руками по ушам.

Четверинский заверещал по-поросячьи и упал без чувств. Схватка была скоротечной.

Я огляделся. Лакеи давно бросили заниматься делами и вовсю глазели на происходящее. Почему-то в их глазах читалось не переживание за хозяина, а злорадство. Похоже, наш Четверинский многим насолил.

Протасов кинулся поднимать друга, призывно замахал лекарю. Тот уже открывал потёртый кожаный чемоданчик с набором инструментов.

На мой взгляд, увечий я не нанёс. Всё в рамках приличий и банальной дворовой драки. Отлежится князь пару деньков, потом снова будет свеж как огурчик. Жаль, что настоящим уроком этот проигрыш в дуэли не будет. Я эту породу знаю. Но не убивать же его?

К припасам, разложенным на столе, никто так и не притронулся. Я с беззаботным видом схватил с блюда ароматно пахнущую куриную ножку и с удовольствием вонзил зубы в аппетитный кусок. Покончив, сам налил себе в высокий фужер с тонкой ножкой немного вина, выпил его и, вытерев жирные руки об полотенце, подошёл к Протасову.

Тот как раз освободился, передав заботу о князе в руки профессионалу.

– Господин Протасов, надеюсь, вы доставите нас обратно тем же способом, каким привезли?

Протасов машинально кивнул и пошёл отдавать распоряжения кучеру.

Мы с Иваном забрались в карету, задёрнули шторку.

– Неплохо ты его отделал, неплохо, – похвалил братец.

Я скромно улыбнулся.

– Что-то мне подсказывает, что так просто Четверинский не успокоится. Жди неприятностей, Пётр.

– Понимаю. На следующей дуэли я его иначе отделаю, куда серьёзней.

– На дуэли… – с сомнением протянул Иван. – Вряд ли. Плохо ты его знаешь. От князюшки жди подлости с другой стороны. С него станется.

Глава 16

Мысли о князе я выкинул из головы, как только вернулся на постоялый двор. Ближайшее время ему не до нас будет, а там, глядишь, расколем Сапежского и махнём в Питер. Если всё пойдёт хорошо, так и сватов к Лоскутовым зашлю. Иван не откажется!

Как обычно с утра я наведался в местное КПЗ проверить нашего арестанта. К большому удивлению, меня остановили на входе. Сапежского теперь охранял увеличенный солдатский наряд, у которого было предписание не впускать никого, кроме лекаря и воеводы.

Донельзя заинтригованный я отправился на поиски Фёдора Прокопича, чтобы узнать, в какую это игру он решил сыграть за нашей спиной. В служебном присутствии выяснилось, что их милость уехал по делам и вернётся нескоро. Судя по ухмылкам марфинских чинуш, от меня что-то скрывали. Делать нечего. Подавив острое желание разнести контору на тысячи мелких элементов, я поехал к лекарю. Уж он-то должен быть в курсе здоровья Сапежского и хотя бы прояснит главное: можно допрашивать его пациента или нет.

И снова я наткнулся на саботаж. Супруга эскулапа с самой невинной физиономией принялась заливать, что муж её умчался по срочному вызову в такие дальние Епени, что туда за три дня не добраться.

Мне ужасно хотелось сорваться на крик и нагрубить, но я нашёл в себе силы спокойно удалиться, передав доктору послание, чтобы он при первой же оказии навестил меня. Супруга обещала всенепременно расстараться. Когда я уходил, она облегчённо вздохнула и перекрестилась.

Иван выслушал известия спокойно:

– Тут и гадать нечего. Сапежский выздоравливает, и воевода хочет лично им заняться. Наверняка у разбойника есть припрятанные клады: вспомни, что обыск усадьбы и деревни ничего не дал. Основную добычу где-то спрятали, а Фёдор Прокопич думает, как бы прибрать побольше к рукам.

– А мы, выходит, тут лишние, – горестно хмыкнул я.

– Пока неясно. Думаю, с ним можно будет договориться. Нам нужно убийство настоятеля раскрутить. Грабежи к нашему поручению касательства не имеют.

– Согласен. Надо договариваться. Есть одно «но». Уничтожив банду, мы сделали Фёдора Прокопича единовластным хозяином. Фактически – развязали ему руки. Он почуял власть и обнаглел. Наехать на него не выйдет. Сейчас он на своей земле и может делать, что душе заблагорассудится. Вот она, человеческая благодарность! – горестно заключил я.

– Против нас не попрёт, – задумчиво произнёс Иван. – Боязно ему супротив СМЕРШа выходить. Стратагема у него такая: сначала сам вытрясет всё у Сапежского, а потом зачнёт договариваться с нами. А покуда подержит нас в сторонке, чтобы мы ему ничего не поломали.

– Хорошо, время покажет, – кивнул я. – Ты, Ваня, покрутись возле солдат, что Сапежского охраняют. Денег посули, попои-покорми в трактирах. Авось через них побольше узнать получится.

– Угу. А ты тогда чем займёшься? – прищурился на левый глаз Иван.

– Личной жизнью, братишка. Должна же она не только у тебя одного быть.

– Вот оно как… Окрутила тебя Наталья Ивановна?

– Сам окрутился. Мне в удовольствие.

– Занятие сие предосудительным назвать не могу. Коли сладится всё у вас, токмо рад буду. А поручение твоё выполню. Ведомо мне, где солдатики сии досуг проводят. Сегодня туда и нагряну.

– Просто прекрасно, – откликнулся я. – А я сегодня опять к Лоскутовым сгоняю. У Наташи снова бессонница.

Этой ночью мы, как и в прошлый раз, гуляли у озера. Теперь я приехал подготовленным: прихватил булку для утиного семейства, за что был награждён поцелуем в щёчку и назван «милым». Когда возвращался под утро, показалось, что кто-то скачет за моей спиной. Я остановился, подождал минуту. Дорога осталась пустой.

– Ясно, – сказал я себе. – Со страху уже чудиться началось.

Во время завтрака осунувшийся и сонный Иван рассказал, что ему удалось услышать от солдат. Здоровье Сапежского и впрямь пошло на поправку, воевода уже успел два дня назад переговорить с ним, но недолго.

– Сволочь! – в сердцах выругался я. – Свою партию разыгрывает!

Мы отправились искать воеводу. Результат вышел прежний. Нам сообщили, что «их милость по-прежнему в городе не появлялся. Обещались быть денька через три-четыре».

Если бы не роман с Наташей, я бы повёл себя по-другому, а так даже обрадовался. Есть время и повод задержаться в Марфино, снова увидеться с ней.

Иван прекрасно разделял мои чувства и не лез с советами, за что был крайне ему признателен.

Снова тихая ночь, снова Луна на небе. Я возле семейного особняка Лоскутовых, помогаю Наташе спуститься. Берёмся за руки и идём. Просто гуляем, дышим воздухом. Он здесь особенно чистый и пьянящий.

– Всё же отчаянная ты у меня, – улыбаюсь я. – Ничего не боишься.

– Боюсь, – внезапно серьёзно говорит она. – Боюсь, что настанет день и ты уедешь от меня навсегда в свой холодный Петербург.

– Даже если я уеду, солнышко, то всё равно скоро вернусь за тобой. Не один, со сватами! Самого Ушакова просить буду.

– Родители… Ты о них подумал? Они спят и видят, чтобы я стала женой князю Четверинскому.

– Ты будешь Елисеевой и точка! – восклицаю я. – Никакой Четверинский тебя не получит! Можешь быть спокойной!

Наташа льнёт ко мне. Я не вижу лица, но знаю, что она счастлива и улыбается.

Странный шорох позади. Хочу обернуться, но не успеваю: страшный удар опрокидывает меня на землю. Кувыркаясь, улетаю в кусты, врезаюсь лбом во что-то твёрдое – кажется, пенёк. Из глаз искры. Нахожу в себе силы встать. Пошатываясь, выбираюсь из кустов.

Их трое, одетых одинаково, как униформисты в цирке. Чёрные плащи, чёрные треуголки. Лица скрыты за масками. На ум сразу приходит сценка из виденного давным-давно «Труфальдино из Бергамо». Там такие кадры пачками бегали, хорошо хоть тут всего троица. Совладать можно.

Выхватываю шпагу, иду на них. И снова предательский удар сбоку. Четвёртого-то я и не приметил. В руках у него толстая дубина. Она опрокидывает меня в траву.

Мыча, пытаюсь подняться и сразу чувствую, как сверху навалилась тяжёлая туша. Хватают за волосы, поднимают подбородок, ещё чуть-чуть, и шея захрустит. Заставляют смотреть… Господи, на что?

Наташа пытается закричать, но рука в кожаной перчатке сдавливает ей рот. Ещё один молодчик заходит спереди. Лунный свет отражается на обнажённом клинке. Короткий укол. На сарафане Наташи расплывается большое красное пятно в области сердца. Она медленно оседает. Её глаза медленно стекленеют. Я вижу, как жизнь покидает тело моей любимой, и ничего не могу поделать!

Убийца торжествующе смотрит на меня!

– Уроды! – бессильно кричу я, но никто меня не слышит – противник, оседлавший спину, об этом позаботился. – На-та-ша-а-а! Любимая!

Рывком сбрасываю с себя захребетника. Он ударяется затылком в осину и сползает по ней. Рыча от боли и тоски, закалываю его шпагой.

– Су-ка-а! Ты мне за всё ответишь!

Отражаю совершенно бездарный выпад: не учили тебя, сволочь, фехтовать! Выбиваю шпагу из рук, в прыжке ударяю в грудь и добиваю уже лежащего. Нет, гад, это не дворовая драка! Тут лежачего не просто бьют – убивают! Особенно после того, что произошло. Вы мне заплатите самую высокую цену!

Убийца и один из его подельников живы, но это ненадолго. Я иду на них, в моём взоре ясно читается их приговор. Вам надо было сначала меня убить. Теперь поздно.

С кончика лезвия сочится кровь, орошая траву. Но моя шпага ещё не напилась, она жаждет смерти. Вашей смерти, гады!

Молодчики растерянно переглядывается. Внезапно убийца толкает подельника на меня, сам пытается спастись бегством. Струсил?

Я эфесом бью по зубам налетевшего бандита, он валится как подкошенный. Шпага завершает начатое.

Остался самый главный. Он успел выиграть несколько секунд, вовсю несётся в рощу. Оттуда доносится тихое конское ржание – там спрятаны их лошади. Только бы успеть! Только бы догнать!

На пути попадается увесистая коряга. Подбираю её, замахиваюсь как для игры в кегли и посылаю в спину беглеца, моля небеса о том, чтобы справедливость восторжествовала.

Палка подбивает беглецу ноги, однако он удерживает равновесие. Скорость упала, убийца подволакивает правую ногу. Я настигаю его. Дистанция между нами два шага. Всё, ему не уйти!

– Обернись! Я хочу знать, кто ты!

Он останавливается, поворачивается ко мне, срывает с лица маску.

– Протасов?!

– К вашим услугам, сударь.

Протасов встаёт в фехтовальную позицию.

– Зачем? – коротко спрашиваю я.

– Четверинский приказал. Вы оскорбили и унизили его. Сначала на дуэли, а потом этими вашими ночными прогулками с Лоскутовой.

Он резко выкидывает шпагу вперёд. Мелодичный звон – я парирую удар.

– Почему не я, а Наташа? Зачем вы её убили?

– Такова воля князя. Он высоко ставит свою честь. Что ему жизнь дурочки, которая предпочла столичного наглеца!

– Дурочки!!!

Дзинь! Звон переходит в скрежет, мы сцепились шпагами, с ненавистью смотрим друг другу в глаза. Протасов не выдерживает первым. Отводит взгляд и подаётся назад.

– Я сохраню тебе жизнь, если ты сдашься и дашь показания на Четверинского. Обещаю! – говорю я, хотя мечтаю лишь об одном: раздавить гниду.

– Идите на хрен… сударь!

– Сам туда пойдёшь! Лови, гад!

Шпага прошила Протасова насквозь. Он захрипел, из открытого рта вытекла струйка крови.

– Ступай! Тебе уже котёл со смолой приготовили, – сказал я.

Тело Протасова опустилось на землю. Я развернулся и побежал назад, туда, где оставил Наташу. Молился, чтобы она осталась жива, чтобы её только ранило.

Надежда разбилась вдребезги!

Я обнял девушку, прижал к груди и стал баюкать. По щекам текли горючие слёзы вперемешку с потом и грязью.

Вместе с Наташей умерла частичка меня. Горечь заполнила душу, а желание отомстить вспыхнуло всепожирающим костром.

Я поднял Наташу и понёс на руках к дому. Её голова безвольно моталась.

– Прости, девочка! – шептал я. – Прости за всё!

На крыльце уже стояли встревоженные люди: родители Наташи, челядь, вооружённая кто чем. Драка успела поднять всю округу. Дом уже гудел как улей.

Не обращая внимания на собравшихся, я вошёл с телом Наташи внутрь, поднялся по ступенькам на второй этаж. Чутьём отыскал её комнату, отдёрнул балдахин и положил любимую на кровать.

Спальня заполнилась всхлипывающими домочадцами. Все поняли, что случилось непоправимое.

– Это моя вина! Я не уберёг!

Хотелось выть, биться об стены, рубить и крушить.

Губы еле шевелились, горло пересохло.

– Простите, если сможете…

Отец Наташи отвернулся, прижал побледневшую супругу. Губы его дрожали. Он разом постарел на двадцать лет, превратившись в дряхлую развалину.

– Господь простит… А я не прощу. Никогда.

Нечего было сказать, нечем ответить на жестокие, жгущие напалмом слова.

– Спи спокойно! – сказал я, склонившись над девушкой и прощально целуя в лоб. – Я довершу, что не успел закончить.

Домочадцы расступились передо мной. Я нёсся как ветер, сжимая окровавленную шпагу до боли в руках. Одна мысль тамтамом звучала в голове: зло должно быть наказано, а Наташа отомщена!

Глава 17

В тяжёлую дубовую дверь забухали, вырывая Ивана из сладких объятий сна. Щурясь и зевая, он встал с кровати и, отодвинув засов, приоткрыл дверь. За порогом топтались двое дюжих полицейских.

– Что случилось? Чуть дверь не сломали, скаженные! – проворчал Иван.

– Беда, господин следователь. Петра Елисеева под замок посадили за убийство князя Четверинского.

– Вы с ума сошли?

– Никак нет. Князь убит, подозревают вашего брата. Фёдор Прокопич вас до себя кличет. Извольте за нами следовать.

– Я тоже арестован?

– Помилуйте! Разумеется, нет.

Сонливость мигом слетела с канцеляриста. Он подобрался, потемнел, стал сосредоточенным и серьёзным.

– Немного терпения. Мне нужно привести себя в порядок. Заходите.

– Да мы тут подождём. Чего уж, – смущаясь, ответил один из полицейских.

Дверь закрылась и через минуту распахнулась снова. Иван, успевший за столь короткое время провести утренний туалет и переодеться, шагнул к полицейским.

– К вашим услугам, господа. Ведите.

Они спустились к крыльцу, где их уже ждала карета. По дороге Иван пытался вытянуть из полицейских хоть какие-то подробности, но не преуспел. Воевода дал служивым наказ держать язык за зубами.

Елисеева привезли к дому Четверинского, провели в покои, временно отданные в распоряжение сыщикам. Фёдор Прокопич уже был внутри, сидел в кресле-качалке с резной спинкой и курил трубку. Воевода встретил Ивана жёлчной усмешкой.

– Что же такое делается, господин следователь? Вас прислали сюда розыск чинить, а не преступления устраивать. На то у нас и без столичных гостей своих умельцев хватает.

– Рад вас видеть, Фёдор Прокопич, в добром здравии, – спокойно ответил Иван. – Мне всё же хотелось бы сначала вникнуть в суть произошедшего. При каких обстоятельствах был убит князь Четверинский, и почему в этом обвиняют моего брата?

– Сашка, а ну объясни господину из СМЕРШа, что у нас приключилось, – обратился воевода к своему секретарю.

Тот уныло забубнил, как пономарь:

– Нами установлено, что в эту ночь Пётр Елисеев, старший следователь СМЕРШ, будучи в состоянии крайнего нервического возбуждения, с оружием ворвался в дом князя Четверинского, где нанёс телесные побои слугам оного, препятствующим его действиям. Означенный Пётр Елисеев хулил и бранился, а также размахивал шпагой, крича, что призовёт князя к ответу за убийство девицы Лоскутовой Натальи, дочери Ивана Григорьевича Лоскутова, местного помещика…

– Постойте, Наталью тоже убили? – поразился Иван.

– Об этом после поговорим, – побагровев, сказал воевода. – Сашка, дальше излагай. А вы, господин следователь, постарайтесь впредь не перебивать.

– Виноват, – слегка поклонился Иван.

Секретарь, убедившись, что всё внимание снова обращено на него, продолжил монотонный доклад:

– Вышеупомянутый Пётр Елисеев зашёл в княжескую опочивальню и, пробыв там некоторое время, вышел, велев прислуге вызывать полицию. Прибывшие полицейские чины обнаружили в опочивальне мёртвое тело князя Четверинского. Князь был заколот, при этом тело не успело окоченеть, что позволило сделать однозначный вывод о недавней смерти. Поелику никто из других лиц никакого касательства и дела к князю Четверинскому в означенное время не имел, виновным был признан Пётр Елисеев, благо со слов многочисленных свидетелей известно, что он изрыгал угрозы и намерения его не вызывали никаких сомнений. Виновный был арестован, предполагаемое орудие убийства – шпага – изъята. Полиция имеет намерение учинить строгий допрос, дабы выяснить все обстоятельства преступления.

– На дыбе висеть твоему братцу, – дополнил Фёдор Прокопич.

– И вы в это верите? – изумился Иван.

– Я верю глазам и ушам своим. Закобелил твой братец с девицей, голову потерял. По ночам стал рандеву всякие учинять. У нас городок маленький: на одном конце чихнут, на другом здравия пожелают. Шила в мешке не утаишь… И князя понять можно – такой позор! Он ведь свататься намеревался. Князь не стерпел, верных людишек подослал уму разуму поучить. Не ведаю почему, но до смертоубийства дошло: трёх молодчиков твой Пётр уложил. Стало быть, за девицу мстил. Её то ли нарочно, то ли случаем живота лишили. Опосля этого Пётр взбеленился, побежал к обидчику, заместо того чтобы полициянтов привлечь. Самолично суд свершить захотел! В дом ворвался, слуг поколотил, а потом в опочивальне князя проткнул. Лишь потом смекнул, что худое вышло.

– И что он говорит? Признался?

– Запирается, – вздохнул секретарь. – Не хочет в Сибирь али на плаху. Твердит, что мёртвым князя застал, да кто ж ему поверит при таких уликах и свидетелях?!

– Смелости убить хватило, пущай теперь и вину признать смелость найдётся, – рявкнул воевода. – Глядишь, и от дыбы избавим. Чаво кости зазря ломать да время впустую тратить. Иных забот по горло.

– Господин воевода, дозвольте встретиться с братом, поговорить, – попросил Иван, до которого дошёл весь ужас того, что приключилось.

Фёдор Прокопич снисходительно кивнул:

– Дозволяю.

– Благодарю вас!

– Нечего благодарить, об антиресах следствия беспокоюсь. Авось удастся тебе уговорить братца. Пущай в грехах признается. Не здесь, так на небесах легче будет.

– Где вы его держите? Проводите к нему.

– За мной пожалуйте, – попросил секретарь. – Его в кладовке заперли и солдата с ружжом поставили, абы чего не учудил.

Ивана впустили в тёмный чулан. За спиной со скрипом закрылась дверь, стукнул засов. В углу что-то зашевелилось.

– Чего вам надо, уроды?

– Уроды? – переспросил Ваня. – Брось ругаться. Свои. Это я, Иван!

– Ваня! Тебя что, тоже… арестовали?

– Окстись, дружище. Не за что меня арестовывать.

– Уверен? Меня ни за что ни про что скрутили. Ладно, плевать! Проходи, садись. Тут лавка была. Рукой нащупай, если глаза не привыкли.

– Ага. Сейчас найду.

Иван отыскал лавку и неторопливо сел.

– Давай, брат, выкладывай как на духу: во что ты влип?

– Тебе ещё не рассказали? – окрысился Пётр из угла.

– Рассказали. Токмо я бы хотел от тебя услышать. Мне твоим словам больше веры. И не надо на меня злиться. Я-то тут при чём?

– Прости, – повинился Пётр. – Навалилось столько всего и сразу! Наташа убита, а теперь на меня ещё и Четверинского повесить хотят.

– Ты ведь не убивал?

– А ты как думаешь?

– Думаю, что нет. Может, хотел, но не убил. Не смог бы.

– Правильно думаешь.

– Значит, я не ошибся. Насчёт Наташи… прими мои соболезнования, братишка. Я ведь знаю, как она тебе дорога была, царствие ей небесное!

– Спасибо, Иван! Мне больше не на кого положиться. На тебя надежда. Воевода и его псы мне не поверили. Я ведь не убивать шёл. Да, поквитался бы, отбивную из Четверинского сделать хотел… Но потом за шкирку и под суд. За смерть Наташи, за прочие его проделки… живым бы он всё равно не остался. Я ему смертный приговор лично бы выхлопотал.

Иван понуро опустил голову, спросил как можно спокойней:

– Как узнал, что это князь велел Наташу убить?

– Да почти из первых уст. Протасов сказал, подлюка! Перед тем, как я его на тот свет спровадил.

– Понятно. Дальше что?

– Ничего хорошего. Прискакал сюда. Пускать не хотели, так я двери вынес. Челядь на меня навалилась, скрутить хотела. Ну, я кому в рыло, кому ниже… Они по сторонам как тараканы. Кинулся в спальню князя. Смотрю, а он на постели дохлый. На ночной рубашке пятно крови. Причём свежее, кто-то аккурат передо мной расстарался.

– Слуги?

– Вряд ли. Не вижу мотива. Окно открытое было. Залез убийца и всех делов. Я выглядывал, смотрел – толком не разглядел, но будто кто-то на лошади умчался. Убил, кстати, вполне профессионально, прямо в сердце. Скорее всего, Четверинский даже не проснулся. Легко сдох, гнида!

– Кого подозреваешь?

– Никого, Ваня. В том-то и закавыка, что ничего в голову не приходит. Ты же князя знаешь… Этот подонок куче народа дорогу перейти успел.

– Плохо.

– А кто говорит, что хорошо?

– Значит так, – решил Иван. – Делаем следующее: я сначала осмотрю труп, потом замолвлю за тебя словечко перед воеводой. Авось пока на слово поверит и в поруб сажать не станет, ограничится домашним арестом. Особливо после всего, что мы для него сделали. Сам же начну искать убийцу.

– Как именно?

– Покуда не знаю. Слуг хорошенько допрошу…

– Логично. Хоть что-то они должны знать. Думаю, князь многим из них поперёк горла стал. Таких уродов не любят обычно.

– Вот видишь: план постепенно вырисовывается. А у меня к тебе, братишка, одна просьба: веди себя благоразумно, не нарывайся. Не приведи Господь, заартачится воевода…

– От Фёдора Прокопича всего ждать можно. Ты заметил – мы его столько искали, а его всё не было. И тут бац – в момент нарисовался! Поблизости где-то ныкался, сучий потрох!

На прощание они обнялись. Иван отправился осматривать труп, благо его ещё не убрали из спальни. Комнату никто не охранял. Проходя мимо неё, люди снимали шапки, часто крестились и тут же спешили убраться подальше.

Иван толкнул дверь и оказался в роскошно обставленной спальне, половину которой занимала огромная кровать с откинутым балдахином. Окно не удосужились запереть, и сквозняк гонял по комнате обрывки бумаг. Иван попробовал собрать их, чтобы потом сложить и прочитать, но одного короткого взгляда хватило, чтобы понять: это не письма. Покойный баловался рисованием, извёл, наверное, не одну стопку на дурацкие, почти детские каляки-маляки.

Закоченевшее тело лежало на кровати. Кровавое пятно на некогда белоснежной ночной рубашке сразу бросалось в глаза. Будто случайно вылили красных чернил.

Иван ножом разрезал рубашку, чтобы осмотреть тело. Прошли те времена, когда подобные процедуры вызывали у него ужас и отвращение. Теперь это стало досадной, но крайне необходимой частью работы. Как говорят французы – рутина, обычное дело.

Раны была одна, маленькая и смертельная. На первый взгляд всё понятно – князя закололи. Однако сыщик отметил любопытную деталь: Четверинского убили чем-то вроде стилета с очень узким лезвием. У Петра при себе была только шпага, которая размерами мало отличалась от меча.

– Что-то у вас не сходится, господин воевода, – вслух произнёс сыщик. – Не на того вы собак повесили.

Закончив, он поспешил вновь увидеться с Фёдором Прокопичем. Тот по-прежнему качался в кресле, но привычную трубочку сменил на штоф с брусничной наливкой.

– Снова господин следователь пожаловали! Что-то сказать желаете?

– Желаю, – кивнул Иван. – Хочу сделать важное заявление.

– Коли так, готов выслушать.

– Прошу освободить моего брата.

– Вот оно что! С какой такой стати?

– Он невиновен.

– Любопытно. И что привело вас к сему выводу?

– Осмотр тела. Вы сами можете сделать сие и убедиться: Четверинского закололи стилетом. У брата при себе была токмо шпага.

– Подумаешь! – фыркнул Фёдор Прокопич. – Стилет выкинул, мерзавец. И всех забот.

– В таком случае, стилет должен находиться в доме или поблизости, если его выкинули в окно. Но ведь его не нашли.

– Даже искать не собираемся, – вконец развеселился воевода. – Баловство это, пустопраздная трата времени. На дыбу лиходея подвесим – там вся правда и выяснится.

– Всё же велите вашим людям сделать обыск.

Фёдор Прокопич разозлился.

– Не смей указывать мне, господин следователь. Без тебя разберёмся, без твоих советов!

– Боюсь, в Петербурге сие истолкуют неправильно.

Упоминание столицы подействовало, воевода поджал пухлые губы. Иван опасался ответного взрыва, однако пронесло. Фёдор Прокопич призадумался. Сыщик продолжил развивать наступление:

– Прошу дать мне несколько дней на самостоятельное расследование. Брата, Христом прошу, не трогайте пока, на дыбу не таскайте. Я постараюсь найти настоящего убийцу.

Фёдор Прокопич поманил секретаря, велел подать полотенце, коим вытер распаренное лицо.

– Понимаю вас, батенька! Как-никак родной человек в беду попал. Рад, что дороги вам чувства фамильные, но и вы меня поймите: не кажинный день убийства князей происходят! Тем более все улики, все свидетельства на брата вашего показывают. Погорячился он, особливо после того, как выяснилось, что князюшка энтот супротив него подлых убийц прислал да зазнобу порешил. Но он же человек государственный, нельзя законы нарушать! Не по-христиански будет. Словно дикарь, право слово!

Иван медленно опустился на колени, кляня себя за утерю чести:

– Сутки прошу, ваша милость! Всего сутки! Потом поступайте, как долг велит.

Он склонил голову, стараясь спрятать взгляд, не показывать, что в гневе. Даже зубы сжал, чтобы не скрипеть.

Воеводе понравилось унижение столичного сыщика. Он довольно улыбнулся и, огладив себя по выпирающему животу, сказал:

– Хорошо, господин следователь. Пойду навстречу, памятуя ваши заслуги. Есть у вас сутки. Токмо поспешайте – пошло времячко, затикало!

Глава 18

Петра посадили под домашний арест. Это была ещё одна уступка, которую Иван сумел выбить у Фёдора Прокопича. Пришлось, правда, напомнить все заслуги брата: и то, как он помог разгромить шайку Сапежского, и как спас жизнь самого воеводы.

Фёдор Прокопич недовольно мялся, однако соизволил отдать приказ, по которому Петра скрытно посадили в карету с занавешенными окнами и столь же скрытно доставили на постоялый двор. Для охраны приставили солдата, возложив столование на Елисеевых. Дескать, тебя караулят, ты и плати. Караульному надлежало безотлучно находиться при Петре. Это было куда лучше, чем делить застенок с Сапежским.

Ивану удалось перекинуться несколькими словами с потомком и поведать, что воевода даёт сутки на расследование. Если убийца не будет найден, Фёдор Прокопич намерен вести допрос самостоятельно, пустив в ход все методы, включая дыбу (коли подозреваемый, то бишь Пётр Елисеев, станет запираться).

– Сутки говоришь, – покачал головой Пётр. – Царский подарок, ничего не скажешь. Я тут вот что придумал – ехал бы ты лучше, братец, в Питер к Ушакову. Фон Белова просить бесполезно, только рад будет, а Андрей Иванович, глядишь, и снизошёл бы.

– Пока я доберусь до столицы, тебе уже все кости переломают, и ты всю вину на себя возьмёшь. Потом вовек не отмоешься. Даже Ушаков не спасёт.

– Плюнь на меня. Как бы воевода тебя в свои игры не втянул. Мутный он тип, Ваня. Мутный и неблагодарный.

– Петя, за меня не переживай. Я выкручусь. И в прочем будь уверен: убийцу обязательно разыщу.

– Несерьёзно это, братишка. Времени в обрез.

– Хватит, – сказал сыщик.

Они обнялись перед тем, как Петра посадили в карету и увезли. Иван немного постоял, глядя ей вслед. Чувствовал он себя мерзко и неуютно, однако храбрился, надеясь, что показная бравада выглядела убедительно. Лёгкая судорога пробежала у него по лицу, когда карета скрылась из виду.

– Господи! – невольно вырвалось у Ивана.

Он обернулся к стоявшей поблизости церквушке и размашисто перекрестился.

Дом Четверинских потихоньку опустел: первым его покинул воевода и его секретарь, потом наступил черёд полицейских (ушли все, кроме двух, которых Ивану удалось выбить у Фёдора Прокопича, дабы помогали в расследовании). Слугам Елисеев велел собраться в большой зале и ждать распоряжений.

Ему же предстояло собраться с мыслями и подумать. Для размышлений Иван выбрал библиотеку князя и долгих тридцать минут сидел в роскошном мягком кресле, разглядывая книжные полки. Это помогало ему избавиться от дурных мыслей и сосредоточиться на главном. Ивану уже приходилось раскрывать дела в одиночку, но прежде ставки были не столь высоки. Сейчас от результатов зависела жизнь дорогого человека.

Через полчаса сыщик вышел из библиотеки и поманил полицейских пальцем.

– Так, орлы. Слушаем внимательно. У меня поручение: необходимо произвести тщательный обыск. Ищем кинжал с узким тонким лезвием. Один занимается поисками в доме, второй за его пределами, во-о-он с той стороны, куда эти окна выходят.

– На каком расстоянии?

– Фёдор Прокопич считает, что подозреваемый мог выбросить стилет в окно. Далеко заходить не нужно, ищите поблизости.

И подумал про себя: «Только вряд ли найдёте».

Приказы на обыск он отдал исключительно для успокоения совести, не рассчитывая на успех. Иван не верил, что Пётр убил князя, хотя основания для мести имелись и ещё какие! Но… не такой он был человек, этот потомок. Раз сказал, что не при чём, значит, так и есть.

А настоящий убийца вряд ли станет разбрасываться оружием, которое может привести к нему. Собственно, так и вышло. Поиски ни к чему не привели. Полицейские вернулись с пустыми руками. Сыщик не стал их винить.

Куда больше надежд Иван возлагал на опрос слуг. Их в доме было немало и требовалось поговорить с каждым, причём наедине. В противном случае свидетели отделывались только общими словами, выразительно молчали или прикидывались дурачками. Перед Иваном прошла вереница людей: дворовые мужики, садовники, кучера, псари, стременные, лакеи, гувернантки… Многие с трудом скрывали радость: барин, как и предполагал Иван, любовью у челяди не пользовался. Каждому в своё время «перепало»: кого за пустяковую провинность нещадно высекли, у кого любвеобильный князь супругу «пользовал» и «обрюхатил», девкам от него вообще жизни не было – Четверинский даже личный гарем завёл.

Одна из этих наложниц и сидела сейчас перед Иваном. Звали её Дуней, была она невысокая и худенькая, с белым чуть полноватым лицом, серо-синими глазами и маленьким пухлым ртом. Густая, туго сплетённая коса тяжелой змеёй покоилась на спине. Щечки горели румянцем. Светлый сарафан, расшитый цветами, очерчивал красоту линий тела, а рубашка прикрывала высокую грудь. Девица была на редкость миловидна, однако исходившие от неё печаль и испуг делали её похожей на тень. Ивану стоило больших усилий успокоить девушку, чтобы она расположилась к нему и перестала бояться столичного сыщика. Для этого он использовал простую методу: начал разговор издалека и помог Дуне поведать о своей тяжкой и постыдной доле.

К женщинам простого происхождения Четверинский относился грубо: ни подарка, ни ласкового слова. Натешив похоть, мог ударить по лицу, если чем-то остался недоволен или был во хмеле (такое с князем случалось частенько), таскал за волосы. Дважды сажал Дуню на цепь и по нескольку дней морил голодом. Собственноручно сёк розгами, испытывая при этом болезненное наслаждение.

Эти подробности она выкладывала с мукой в голосе и слезами на глазах. Иван с каждой секундой проникался всё большим сочувствием к красивой, но несчастной девушке. У него часто сжимались кулаки от ненависти, особенно в те моменты, когда представлял на месте Дуни Екатерину Андреевну.

– Никогда бы не подумал, что один человек может вместить в себя столько пороков, – вздохнул Иван. – А теперь ещё думаю – а человек ли? Просто в голове не укладывается… Хучь и нельзя о покойном плохого говорить, но как иначе?

Девушка от отчаяния заплакала. Ивану пришлось отдать ей свой платок. Не мог он без сострадания наблюдать женские слёзы.

– Измучил он меня. Чистый зверь, – призналась Дуня.

– Прости, – повинился сыщик. – Не буду больше душу тебе бередить. О другом поговорим.

– О чём, сударь? – тихо спросила девушка.

– Каким бы негодяем ни был твой барин, я всё равно должен найти убийцу.

– Тот господин, которого арестовали… Разве это не он барина живота лишил? – удивилась Дуня. – Нам сказали – его рук дело.

– Может, его, а может, нет, – уклончиво ответил Иван. – Это и предстоит выяснить. Поможешь, Дуня?

– Какая с меня помощь?! – всхлипнула девушка.

– Да любая! Слышала что-то, видела… Догадалась о чём-то. Ты девушка умная, должна понимать.

– Хорошо, сударь. Спрашивайте, – прошептала она.

Иван взял наизготовку перо, задал первый из главных вопросов:

– Были враги у барина?

– Как без них… Хватало врагов. Легче сказать, кто барина любил, – вытерев платком слёзы, сказала она.

– Допустим, – кивнул Иван. – Кто его любил – мне до того касания нет. Другое интересно. Такое случалось, чтобы князю в открытую угрожали?

Девушка задумалась, неуверенно произнесла:

– На прошлой неделе Гринька-конюх на кухне при всех обещался барина вилами проткнуть…

– За что? – ухватился за ниточку Иван.

– Было за что, сударь…

– Так не томи, рассказывай.

– Брата Гринькиного за проступок пустяшный князь до полусмерти запорол. Таперича тот калекой на всю жисть остался.

– Уже ничего. – Иван обмакнул перо в чернильницу и записал в допросный лист сведения насчёт Гриньки, хоть и сомневался в его виновности. В первую очередь смущало орудие убийства. Вряд ли человек подлого сословия возьмётся за благородное оружие. Вот вилы – да, тогда бы сошлось.

– Токмо не мог он убить барина, – добавила Дуня.

– Почему? – удивлённо поднял глаза Иван.

– Он в тот день вина хмельного напился. Его в чулан заперли в наказание. До утра там сидел безвылазно. Потом туда арестованного господина сунули, а Гриню выпустили.

– А что – выбраться оттуда никакой возможности не было?

– Никакой, сударь. К тому же Гриня пьяный был, не соображал ничего. Сразу заснул, говорят. Уж на что лютовал князь, побить велел Гриню и свечкой бороду жёг – всё одно не добудился.

– Сие мы проверим, – решил Иван. – Ещё кто-то угрожал?

– Так чтобы при обществе – никто.

– Понятно. Давай на время о прислуге забудем. Кто из шляхетского сословия мог бы желать князю зла? Токмо не сразу отвечай, подумай, – попросил Иван.

Девушка последовала совету. Пока она предавалась размышлениям, Иван с интересом разглядывал её лицо. Несмотря на низкое происхождение, лик у Дуни был такой, что хоть парсуну пиши.

– Господин сыщик, не знаю, насколько то дело было серьёзным, но…

– Так давай, сказывай. А мы разберёмся, – оживился Иван.

Она заговорила. Случилось это позавчера, когда барин после неудачной дуэли отлёживался в постели. Недомогание на время отвратило его от любовных похождений, и Дуня могла вздохнуть свободнее, она играла роль сиделки, поочерёдно сменяясь с другими дворовыми девками. Хлопот с капризным Четверинским хватало: всё ему было не так и не эдак, но Дуня покорно несла свой крест. Это куда лучше, чем зажмурившись и сжавшись в комочек от боли, ждать, когда молодой князь закончит «махаться».

– Мы почивать готовились, – рассказывала Дуня. – Вдруг слуга приходит и докладывает: дескать, какой-то немец видеть барина хочет. Барин удивился, но немца принять велел.

– То есть в тот день он никого не ждал? – уточнил Иван.

– Дружки евойные с утра захаживали. У нас обедать изволили. А больше никого не ожидалося. Немца в кабинете принимал, даже с постели поднялся, переоделся и причесался.

– А ты где в это время была?

– Барин меня в спаленке запер. Когда к нему гости особливые ходили, он всё в тайне держать старался. Никого близко не подпускал.

– И много ль таких особливых гостей было?

– Хватало, господин сыщик.

– Дальше что?

– Самого разговора я не слышала, токмо одно могу сказать: лаялись они промеж собой. Из-за чего – мне не ведомо, но крику было…

– Ага. Кричали, говоришь… А что именно?

– Так они, господин сыщик, по-немецки лаялись. Ни единого словечка не понять.

– На немецком… А может, на французском? – предположил Иван.

– Увольте, господин сыщик, для меня без разницы. Я ить языков не понимаю. Не по-русски лопочут – значит, немцы. А какие именно, да пёс их знает!

– Ясно, – кивнул Иван. – Можешь идти, Дуня. Допрос закончен.

– Что, более ни о чём спрашивать не будете? – удивилась девушка.

– Пока нет.

Дуня ушла, а Иван стал выяснять подробности о загадочном «немце». Увы, имени установить не удалось, вечерний гость прибыл инкогнито. Дворник описал его как «полного господина с колючим взглядом». Камердинер определил возраст «немца» «годков так в сорок-сорок пять, мне сровестник». На вопрос «как с ним разговаривали, ведь он же немец?» был получен ответ, что господин говорит по-русски, но с акцентом.

Подтвердилось и сообщение Дуни о ссоре между князем и гостем. «Немец» уходил красный от ярости, долго ругался и бурчал под нос. У прислуги осталось пренеприятное впечатление об этом визитёре.

Иван решил раскручивать незнакомца до конца. Марфино – не такой большой город, чтобы в нём затерялись следы иноземца. Осталось надеяться, что загадочный немец по-прежнему остался тут и никуда не уезжал.

Время было позднее, Ивану пришлось сворачивать деятельность и возвращаться на постоялый дом. Там он долго не мог заснуть, прикидывая, с чего начнёт утренние поиски. Чужеземец должен был предъявить паспорт при въезде в город. Осталось узнать, кто он такой и где остановился.

Глава 19

Иван проснулся с петухами, наскоро умылся и перекусил холодными остатками вчерашнего ужина. Ночь прошла плохо: он дважды проваливался в недолгое тревожное забытьё, но потом просыпался и лежал с открытыми глазами, очень жалея о том, что не может мысленно связаться с потомком.

Путь сыщика лежал к городской заставе. День был солнечный, однако роса на траве ещё не успела высохнуть. Ивану хотелось вернуться в бесхлопотное детство: ткнуться со слезами в мамкин подол, выслушать мудрый совет отца, скинуть тяжёлые башмаки и пробежаться по траве босиком. Или вместе со стайкой приятелей посидеть-порыбачить у деревенского мостика.

Прошлое назад не воротишь. На душу лёг тяжёлый груз: от успеха зависела судьба Петра. Иван со страхом подумал: а по плечу ли ему эта ноша? Но потом рассудил, что никого другого всё равно нет.

Идти пришлось пешком. Служебный дормез отпустили в Петербург за ненадобностью. Кучер и без того откровенно скучал и едва не спился от безделья. Воевода при нужде давал свою карету, но сегодня её не было – Иван впал в немилость.

Сыщик справедливо полагал, что пешая прогулка проветрит уставшие после бессонной ночи мозги и настроит тело на нужный лад.

Пыльная дорога привела его к заставе: шалашу из жердей, в котором добросовестно дрыхли двое караульных. Между ними лежала дебелая молодка: простоволосая, расхристанная, нечёсаная. Дух, несмотря на прохладу, стоял тяжёлый: пахло кислым и немытым телом.

Иван покачал головой: служивые эту ночь провели весело. Он стукнул ножнами шпаги по валявшемуся на земле чугунному горшку. Звук получился громкий, как у колокола.

Первой проснулась женщина. Она испуганно ойкнула и принялась трясти солдат. Те недовольно забурчали, однако постепенно с них слетали остатки сна и хмель.

– Здорово, добры молодцы! Хорошо службу несём, – усмехнулся сыщик.

– Сам кто таков будешь? – недовольно спросил солдат в грязной нательной рубахе поверх форменных штанов. Накинуть камзол и кафтан он так и не удосужился.

– Следователь СМЕРШ Иван Елисеев.

Солдаты вскочили, вытянулись во фрунт. Появление чиновника их порядком напугало.

– Расслабились вы, – протянул Иван.

Служивые уныло разглядывали пыль под ногами. С лиц катился едкий пот.

– Кто старший?

– Я, вашскородь. Нижний чин Марфинского пехотного полка, Туманов, – доложился солдат в рубахе.

– Девку блудную гони прочь, Туманов. Опосля поговорим.

– Софья, до дома вертайся. Чтоб духу твоего не было, – услужливо рявкнул Туманов.

Молодка беспрекословно собралась и ушла.

– Вашскородь, приказание выполнено!

– Молодец, Туманов! Всегда бы так.

– Рад стараться! – прокричал солдат, подавив вздох облегчения.

– Погоди радоваться. Вижу, что запущена служба у вас…

– Никак нет, господин следователь. Рази что сегодня немножко… ну так тому повод был. Именины у меня, вашскородь.

– Поздравляю Туманов! А в остальном… доверяй, но проверяй. Показывай, как юрнал[9] ведёшь.

Туманов нырнул в шалаш и вынес оттуда толстую книгу с прошнурованными страницами.

– Извольте, господин следователь. Всё как полагается делаем.

Иван открыл книгу, пролистал неразборчивые каракули. Не солгал Туманов: «юрнал» вёлся по всем правилам, и очень скоро обнаружилось, что буквально на днях в Марфино прибыл некий фон Верден с прислугой. Описание фон Вердена совпадало со словесным портретом незваного гостя Четверинского. Иван понял, что напал на верный след.

Пока он искал нужные сведения, успокоившиеся солдаты зевали, пучили осоловелые глаза и лениво почёсывались. От них разило перегаром. Иван морщился, однако вслух говорить не стал. Пусть полковое начальство само разбирается.

– Обратно фон Верден не проезжал?

– Никак нет. Иначе бы в записях было.

– Хорошо, – сказал Иван, захлопывая книгу. – Давайте уточним: кроме фон Вердена, других иноземцев за последние несколько дней в городе не было? Я правильно понимаю?

– Про других не ведомо, – подтвердил Туманов и добавил, хотя об этом не спрашивали: – По нам так и одного немца за глаза много, а уж двое – и вовсе перебор.

– А где он остановился, не знаете? – не веря в удачу, спросил сыщик.

– Обижаете, господин следователь! Нам сие доподлинно известно. Означенный фон Верден снял дом у купчихи Никитиной. Отсюда недалече будет. Вам показать?

– Благодарствую. Найду сам, – сказал Иван. Дом купчихи являл собой двухэтажный особняк, окружённый деревянным забором, за которым рос яблоневый и грушевый сад. Ворота были распахнуты, в проёме виднелся экипаж. Конюх закладывал тройку здоровых жеребцов. Из парадного входа слуги выносили узлы и чемоданы, пристраивая их на задники и крышу кареты. Ивану не составило труда догадаться, что постоялец намеревается съезжать.

«Вовремя я на него вышел, ещё немного и ищи ветра в поле», – подумал сыщик.

Суетящимся людям было не до него, и Иван спокойно подошёл к крыльцу. Внезапно дверь распахнулась, на пороге показался мужчина, одетый в неброский походный наряд, зато с неизменной шпагой на боку. Лицо его скрывала низко надвинутая шляпа с густым оперением.

– Господин фон Верден? – предположил Иван, склоняя голову в приветствии.

– Он самый. С кем имею честь? – осведомился немец.

Его акцент был лёгким, чувствовалось, что иностранец прожил в России много лет и почти в совершенстве овладел языком.

– Иван Елисеев… – начал говорить сыщик и осёкся.

Собеседник учтиво приподнял шляпу, под которой скрывался парик, и Иван понял, что видит лейб-медика цесаревны Арно Лестока, памятного по истории с пропажей драгоценностей графа Трубецкого[10].

Лесток тоже узнал сыщика, он переменился в лице.

– Надо же… какая встреча, – без особой радости процедил лейб-медик.

– Встреча что надо, – согласился сыщик.

– Вы кого-то разыскиваете?

– Только что выяснилось, что вас.

– Надо же! Увы, я очень спешу. Вы сами можете догадаться: дел у меня невпроворот, – Лесток развёл руками, показывая суетящихся слуг и готовящийся экипаж. – Навестите меня в столице. Буду рад визиту в любое время. А сейчас прошу покорно меня извинить.

– Досадно, но мне придётся вас задержать.

Лесток недовольно поморщился.

– Хорошо. Я готов вас выслушать.

– Позвольте уточнить: по какой надобности вы воспользовались пашпортом на чужое имя, и чем вам не угодил князь Четверинский, у коего вы недавно изволили пребывать в гостях?

– Долгая история, господин Елисеев, – вздохнул Лесток. – Сомневаюсь, что она касается ваших служебных обязанностей.

– Позвольте мне самому решать – имеет касательства или нет! Если вы не желаете давать объяснение при ваших слугах, можно пройти в другое место. К примеру, в полицию. Надеюсь, у вас убедительные резоны.

– Да уж куда убедительней, – усмехнулся Лесток. – Жаль, что вы столь упрямы, сударь. Возможно, причина кроется в вашей молодости. Но я всё равно хочу решить возникшее недоразумение иным путём.

Он отцепил от пояса кожаный кошелёк и протянул Ивану.

– Возьмите.

– Что это?

– Деньги, – с нескрываемым удивлением пояснил лейб-медик. – Здесь приличная сумма.

– Этого мало, – медленно закипая, сказал Иван.

– Да?! – удивился Лесток. – Вы даже не считали. Хорошо, если нужно больше – я готов на разумные уступки… Но не здесь… только в Петербурге. Увы, тут я стеснён в средствах.

– Не существует таких денег, за которые можно купить мою честь, – чувствуя, что краснеет и злится, произнёс Иван. – Сударь, я не продаюсь. Жаль, что вы этого не поняли.

– Жаль, что вы столь упрямы и несговорчивы! – хмыкнул Лесток, вешая кошель на прежнее место. – Видит бог, я хотел действовать исключительно мирными средствами, но вы не оставляете мне выбора.

Он хлопнул в ладоши, привлекая внимание слуг. Иван напрягся, понимая, что ничего хорошего его не ждёт, и сожалея, что явился в одиночестве. Подкрепление точно бы не помешало. Пистолета при нём не было, только шпага.

Молодой человек предусмотрительно положил руку на эфес, готовясь обнажить лезвие в любую секунду, и медленно попятился назад. В душе сыщик продолжал надеяться, что всё обойдётся.

Увы, надежды были напрасны. Люди Лестока, коих насчитывалось с полудюжину, окружили Ивана, а намерения их читались как открытая книга. И они точно не были добрыми.

– Вот оно как получается, – вполголоса произнёс Иван, оценивая обстановку.

Дом купчихи стоял на отшибе. Кричи-не кричи – толку не будет. Да и спасаться ретирадой казалось сыщику бесчестным, несмотря на то что неприятель значительно превосходил его числом.

Лесток осознавал положение следователя и наслаждался ситуацией.

– Что вы собираетесь сделать? – спросил Иван, нарочно оттягивая время и прикидывая, как лучше держать оборону.

– Право, вы меня удивляете. – Рот лейб-медика расплылся в ехидной улыбке. – Буду искренним. Очевидное скрывать ни к чему. В живых оставить вас, увы, не могу. – Лесток получал удовольствие от разговора с человеком, которого он собирался спровадить на тот свет.

– И рад бы, но никак… – продолжил он с показным добродушием. – Мне очень жаль. Но не волнуйтесь – как только вернусь в столицу, то поставлю свечку за ваш упокой. В православном храме…

– Понятно, – кивнул Иван. – Коли так, то по старинной русской традиции я имею право на последнее желание.

– Шутить изволите? – удивился Лесток.

– Ни в коем разе. Не волнуйтесь, сударь, в моём положении ничего не переменится. Я по-прежнему остаюсь в вашей власти.

– Если в моих силах уважить просьбу человека, который скоро предстанет перед светлым ликом Господа, то я готов выслушать вас, сударь, – деликатно кивнул Лесток.

– Мне нужна истина. Скажите, гибель князя Четверинского – ваших рук дело?

– Разумеется, нет. Я бы не опустился до такого… лично, – усмехнулся Лесток. – Для подобных поручений у меня особый человек, и в самом ближайшем будущем вы с ним познакомитесь близко… Я бы даже сказал весьма близко! Степан, – позвал он. – Покажи господину следователю своё умение.

Степан только и ждал приказа. Дотоле находившийся вблизи Лестока, он сделал несколько шагов вперёд и оказался лицом к лицу с Иваном: невысокий, кряжистый, с длинными, как у обезьяны, руками. В правой он держал шпагу, в левой – хищного вида стилет.

– Вот, господин сыщик, знакомьтесь, – с ядовитой ухмылкой сообщил Лесток. – Степан Колычев, из псковской шляхты. Моя гордость и средство решения многих затруднений. Он вас убьёт точно так же, как убил Четверинского. Не бойтесь, второго столь искусного виртуоза стилета не найти. Степан проделает всё быстро и безболезненно.

Убийца угрюмо ухмыльнулся, а потом молниеносно атаковал. Кончик шпаги прошёл в опасной близости: противник целил в сердце, намереваясь закончить поединок с одного удара. Поняв, что выпад не получился, Степан отсалютовал клинком сыщику.

– Неплохо, сударь.

– Похвала убийцы не вызывает ничего, кроме омерзения, – презрительно бросил Иван.

Степан спокойно проглотил оскорбление.

– Напрасно пытаетесь вывести меня из себя, сударь. Не стоит срывать на мне злость, это бесполезно. Считайте меня орудием Провидения. У него нет чувств.

Его шпага сверкнула на солнце.

– Ты тварь и тебе не место на этом свете, – убеждённо произнёс Иван.

– Много пафоса, – скривился, будто от зубной боли Лесток. – Степан, хватит играться с мальчишкой! Прикончи его. Мне нужно выбраться из этого грязного городишки как можно скорее.

За этими словами последовала новая атака Степана: яростная и быстрая. Клинки со звоном скрестились. Иван едва парировал удары, пятясь как рак, но тут получил болезненный для достоинства пинок от приспешника Лестока и невольно подался вперёд. В последнее мгновение, сыщик сумел уклониться от лезвия Степана, более того, оказавшись рядом, что было сил двинул левым локтем в скулу противника. Голова убийцы мотнулась.

Иван, закрепляя успех, ногой выбил стилет, а потом сделал подсечку, опрокидывая Степана наземь. Великодушия в сыщике не осталось: даже лежащий враг не был окончательно повержен. Шпага взлетела в воздух и проткнула Колычева насквозь.

Тотчас же на Ивана бросились остальные слуги. Будто цепные псы они атаковали его с разных сторон, пытаясь разорвать на куски. Юноша понял, что обречён и не в силах долго держать оборону. Обидно погибать в самом расцвете сил, молодым и здоровым. Возможно, Екатерина Андреевна, узнав о его гибели, придёт, чтобы всплакнуть на могиле… Глаза сыщика заливал пот, он слабел с каждой секундой.

Но тут чьё-то подвижное тело молнией пробилось сквозь ряды врагов, разя их направо и налево, а до Ивана донеслось залихватское:

– Держись, братишка!

Глава 20

Домашний арест, хоть и домашний, но всё равно – арест. Конечно, по сравнению с тюремной шконкой – курорт, тут и спорить нечего. Бывая по долгу службы в казематах, я насмотрелся на условия, в которых содержат тамошних сидельцев. Есть с чем сравнить. Вот только не больно-то греет это сравнение. Тем более шатко всё, неустойчиво. Это сегодня я в «нумере» прохлаждаюсь, а завтра с утра пораньше могут со спокойной совестью и в поруб перевести. Там сырость и холод собачий. Единственный способ согреться – попасть в руки заплечных дел мастера. Тот так кнутом «ожгёт» или веником горячим погладит, что никакой печки не понадобится. Если на дыбу подвесят – прощай молодые суставы, тут их умеют выворачивать. До конца жизни болеть будут, а сколько той жизни выйдет, зависит от того, что на виске наболтаешь. Я не мазохист и не герой со стальными яйцами, долго не выдержу, если заставят – оговорю себя, любые показания подпишу, лишь бы от боли избавиться.

Ну, а чего от меня хотят, я быстро смекнул. Поведение воеводы яснее ясного говорило, что Фёдор Прокопич повесит всех собак на меня. Никто не собирался искать истину, кроме Ивана, но у братишки не было времени, да и в одиночестве много не наворочаешь. Чудеса, конечно, бывают, но надо быть реалистом: участь моя решена.

Убивать не станут, во всяком случае, в Марфино. Повезут на расправу в Петербург, перед этим вырвут признание. Толковый палач заставит взять на себя что угодно. Уверен, такой у Фёдора Прокопича найдётся.

А если тут убьют? Напишут потом, дескать, слабый сердцем оказался, не выдержал, когда всю подноготную узнавали. Удавят тихонечко или нападение в дороге организуют. Мне в гуманизм Фёдора Прокопича не верится. И в мои-то времена принцип «нет человека – нет проблемы» на широкую ногу использовался, что уж про осьмнадцатое столетие говорить.

Нет, так я, пожалуй, накручу себя до истерики. Ещё чуть-чуть и петлю налажу, жаль, люстры подходящей не наблюдается. Висит груша – нельзя скушать, что это? Канцелярист Елисеев повесился… Гнать надо такие мысли, надеяться! На Ивана надеяться, на правду, которая себя показывает. В петлю лезть ну никак не хочется. В мои-то годы…

Я сидел на кровати, опираясь на подушки и размышлял. По всему выходило, что ситуацию надо брать в свои руки. Хочешь сделать правильно – делай сам. Вот только нынешнее положение весьма ограничивало меня в возможностях.

Самое главное для меня – оказаться на свободе. Неважно, каким способом, лишь бы покинуть опостылевшие стены. И сразу проблемы. Да, здешняя полиция ещё не столь искушена, как конвойные и охранные спецы будущего, у которых на любой случай есть инструкция, которые натасканы на любую внештатную ситуацию. Но кое-чему и тут обучены. Окна закрыты массивными ставнями, у дверей часовой (молодой парень, меня на пару лет младше) с ружьём. Прямо при мне его накрутили стрелять при малейшем подозрении на побег. Страху на пацана нагнали – ужас! Зато результат вышел на загляденье: парниша службу нёс образцово-показательно, эдакий отличник боевой и политической подготовки.

Попытки поговорить ни к чему не привели. Единственное, что удалось услышать – «Не велено!». При других обстоятельствах я бы счёл его рвение похвальным, но… сейчас оно работало против меня.

Может, разыграть приступ, изобразить, что погибаю, выманить «человека с ружьём», оглушить, связать и на волю? Боюсь, не выйдет. Перестараюсь, остальных постояльцев разбужу, а мне надо всё тишком-молчком обстряпать.

Надо подумать, хорошенько подумать… Для того и башка на плечах. Я снова лёг на спину.

На потолке ничего интересного написано не было. Потолок как потолок, побеленный при помощи веника. Из-за прикрытых окон в помещении стоял полусумрак, я не стал зажигать свечей. В темноте мозги лучше шевелятся.

Внезапно на меня накатило, захлестнуло с головы до ног. Страшная тоска и боль острым колом пронзили сердце.

Смерть Наташи выжгла меня, оставив внутри пустоту. Я перестал быть человеком. Нормальным человеком… Превратился в пустышку. Куда-то ушли эмоции, чувства. Я превратился в полено. Мне стало плевать на всё, что может произойти со мной. Теперь мысли о пытках не вызывали страха. Знал, что не выдержу их, но всё равно не боялся. Дикое осознание неизбежного, которое не хотелось оттянуть. Что бы со мной ни сотворили, я всё был готов принять.

Наташу не воротишь. Вот что страшило меня своей неоспоримостью!

Не раз и не два я прокручивал в голове сцену её смерти, кусая губы и сжимая кулаки от бессилия. Поздно! Ничего изменить нельзя! Почему неведомая машина времени, что забросила меня в восемнадцатый век, не может проделать то же самое вторично? Почему не перенесёт в тот миг, когда я мог бы хоть как-то исправить ситуацию, спасти Наташу? Ради этого я был готов на всё, жизнь бы свою отдал!

Я стал причиной её смерти, не случись наша встреча – она благополучно вышла бы замуж, нарожала детей, воспитывала бы внуков, умерла в семейной постели… Почему судьба свела нас? В чём резон этой странной игры?

Погружённый в невесёлые раздумья, я прозевал тихий шлепок за стеной, не сразу сообразил, что дверь приоткрылась и в комнате есть ещё кто-то. Но он известил о своём появлении.

– Прошу, не зажигайте свет, – тихо попросил неизвестный. – Вы не должны видеть меня.

Его голос был искажён. Я шестым чувством понял, что незнакомец был в карнавальной маске, а фигура задрапирована широким плащом. Может, это женщина? Хотя нет, голос мужской. По-своему приятный, бархатистый, как у диктора с телевидения.

– Кто вы и что вам надо? – апатично спросил я.

Какими бы ни были его намерения, но угрозы для меня они не представляли. Если бы хотел убить – убил сразу, без разговоров. Значит, что-то ему нужно.

– Пусть мой облик и моё имя останутся для вас неизвестными, а намерения я готов изложить сию же секунду, – охотно ответил незнакомец.

– Говорите, я слушаю.

– Я пришёл, чтобы даровать вам свободу.

– Премного благодарен. Неожиданно, если честно. Всем сюрпризам сюрприз!

– Не стоит благодарности.

– Как сказать. Осталось только понять, что вами движет.

– Мной движет долг. Я – одна из тех кукол, чьи нити находятся в руках Тайной канцелярии. Мы ягоды с одного поля, господин Елисеев. Только вы служите открыто, а мой удел вечно находиться в тени.

– Вы один из секретных агентов? – догадался я.

– Скорее, один из тайных осведомителей. В мои обязанности входит выявление неблагонадёжных лиц и некоторые меры по их устранению… если всё зашло чересчур далеко.

– Похвально, – кивнул я. – Судя по тому, как сюда проникли – вы знаете толк в ремесле. Тот солдатик… что стоял у дверей… он жив?

– От того, что я с ним сделал, ещё никто не умирал. Немного поболит голова к вечеру, а утром он снова будет полон сил. Обещаю. Впрочем, плетей ему не избежать.

– Прекрасно. Тогда не будем задерживаться и покинем эти гостеприимные палаты.

– Я должен оставить вас первым. Мне бы не хотелось, чтобы тайна моего инкогнито открылась.

– Договорились. Достаточно и того, что вы мне помогаете. Но всё же… хотелось бы попросить ещё об одной услуге напоследок.

– Готов выполнить всё, что в моих силах.

– Вы должны знать причину, по которой мы здесь. Убийство настоятеля марфинского монастыря. С него всё завертелось. Есть ли у вас какие-то сведения, которые могли бы пролить больше света на это убийство?

– Я не всеведущ.

– И тем не менее… Вы здесь давно, знаете больше нас.

– Только маленький совет. На вашем месте я бы снова навестил место преступления…

– Прямо сейчас?

– А когда ещё? Утром вас начнут искать.

– Соглашусь.

– Вам стоит заново посетить монастырь и потолковать с тем, кто остался за настоятеля.

– С келарем?

– Да. При некотором везении обнаружите нечто любопытное.

– Подробнее не можете сказать?

– Лучше бы вам самому во всём убедиться. Самое главное: на улице вас будет ждать осёдланная лошадь. Это мой скромный подарок. Засим я прощаюсь, – сказал незнакомец и исчез за дверями.

– Прощайте, коллега, – только и успел произнести я вслед.

Так, первое затруднение решено. Путь на волю открыт. Для успокоения совести затащил тело караульного в комнату (нечего валяться в коридоре!) и убедился, что он жив. Солдата просто оглушили. Но причитающуюся порку заслужил: ворон на посту считать нечего. Ишь, со мной даже разговаривать не хотел, а таинственного незнакомца подпустил вплотную.

Замечательно, моя совесть чиста, все живы. Пора сваливать. По примеру агента Тайной канцелярии закутался в плащ, за неимением карнавальной маски отыскал в багаже широкополую шляпу. Не балаклава, но сойдёт. За шпагу, оставленную предусмотрительным визитёром, отдельное спасибо! Оружие есть оружие. Никогда не бывает лишним.

Бодрым шагом покинул заведение. На первом этаже хоть шаром покати: слуги давно легли почивать. Входная дверь запиралась на обычный засов, сейчас он был откинут – очевидно, моим избавителем.

Вот она свобода! Чуток ворованная, но лучше такая, чем никакой!

На повестке дня основной вопрос: куда? В Петербург под крылышко Ушакова? А я ему такой нужен? То-то. Самому надобно всё расхлёбывать, самому.

Незнакомец не обманул, у коновязи стояла осёдланная лошадка самого мирного нрава. Неужто повывел воевода здешних конокрадов? Для большинства оставленная без присмотра лошадь, да ещё и полностью осёдланная – всё равно, что брошенный в центре мегаполиса роскошный «мерин» с открытыми дверями и ключом зажигания в гнезде. Жаль, яблочка с собою нет, угостил бы, но кобыла и так беспрепятственно позволила мне оказаться в седле.

– Поехали, милая, – сказал я, трогая с места.

Ночь была холодной и звёздной, мне предстояла конная прогулка до монастыря. Каким образом там окажусь, как проникну внутрь, что буду говорить (келарь вполне мог знать о моём аресте – сплетни и слухи в маленьких городках распространяются моментально) – я пока понятия не имел и намеревался поступать в полном соответствии с заветами Наполеона. Главное ввязаться, а там видно будет.

На долю секунды промелькнула мысль навестить Ивана, узнать, как он и что, но потом исчезла. Я не собирался впутывать его в неприятности. Если меня застукают у него (а на месте полиции именно оттуда я бы и начал поиски беглеца), то Ване несдобровать. Пусть он роет по убийству князя и доказывает мою невиновность (от меня тут всё равно пользы не будет), а я воспользуюсь советом неведомого благодетеля и навещу настоятеля.

Шпага пришлась кстати, с ней было спокойнее. Ночные прогулки не всегда оказываются мирными. Гоп-стоп здесь развит не хуже, чем у нас в девяностых, одинокий всадник – потенциальная жертва. Но, случись что, за себя постою.

На улицах никого. Что ж, тем лучше: меньше свидетелей безумной скачки. Я не собирался загонять ни в чём неповинное существо, но времени мало, приходилось спешить.

Спящее Марфино осталось позади. Без единого огонька оно казалось вымершим городом-призраком. Где-то лаяли собаки, беззлобно, вяло и дежурно. Я был уже далеко.

Мне было никак не пробраться к монастырю, минуя выставленный после убийства настоятеля пост. Эх, некстати он тут оказался!

У рогатки маялся замёрзший солдатик. Выглядел он сумрачным и неприветливым. Кому охота караулить в тёмную и холодную ночь, да ещё в одиночестве?!

Я взял его нахрапом, не давая опомниться.

– Старший следователь СМЕРШ Елисеев по срочному делу. Мне нужно попасть в монастырь! Немедленно!

Солдат вытаращил глаза:

– Поздно же, сударь. Спят все!

– Молчать, скотина! – рявкнул я и для убедительности заехал ему сапогом по шапке. Треуголка упала на землю, но он не посмел нагнуться и подобрать её, лишь застыл, словно каменное изваяние.

В другое время меня бы замучила совесть за такое отношение к человеку, но сегодня слишком многое было поставлено на карту.

– Убирай рогатку! – снова рявкнул я, рассчитывая, что солдату будет не до размышлений.

– Слушаюсь, вашскородие! – молниеносно отреагировал боец.

Меня захватил новый порыв раскаяния. Я выудил из кошелька рубль (большие деньги!), протянул солдату.

– Держи, братец.

Испуганно дрожа, он взял монету, поднёс к глазам и, разглядев, что ему перепало, вытянулся в струнку.

– Премного благодарен, вашскородь!

– Потом благодарить будешь, – отмахнулся я.

Следующей преградой стали высокие монастырские ворота. Массивные, кованные железом… Тараном не возьмёшь. Я постучал по ним эфесом шпаги. Получилось как надо: не слишком громко. Зачем будоражить всю округу?

Подействовало.

– Кто там? – хрипло спросил чей-то голос.

– Открывай! Следователь СМЕРШ!

– Не велено пускать, – без особой решимости ответил сторож.

На миг мои руки похолодели – ну, как и впрямь не откроет? Что тогда – монастырь штурмом брать? Тогда проще назад под арест вернуться.

– Я тебе покажу «не велено»! – я перешёл на зловещий рык. – В Сибирь захотел? Так я устрою. Не бегом – соколом полетишь!

За воротами заохали, запричитали. Всё же упоминание Сибири оказало магическое действие. Сначала послышался шум отпираемого замка, потом створки разъехались в стороны. На дороге появился мужичок самого расхристанного вида: в долгополой рубахе, поверх которой был накинут армяк, в скособоченной шапке пирожком. В руках покачивался фонарь. Всё же порядком я напугал сторожа, вон – руки трясутся. Да уж… шок – это по-нашему.

– Не переживай так, братец. Лучше кобылой моей займись, – сказал я, спрыгнул с лошадки и отдал ему поводья.

– А вы куда, барин?

– К келарю вашему, разговор есть.

– Вас проводить?

– Сам справлюсь.

Отобрав у сторожа фонарь, я двинулся к монастырскому общежитию. Вечер обещал быть томным.

Глава 21

Осторожно, чтобы не переполошить спящую монастырскую братию, я прошагал по коридору. Темно – глаз выколи, так что фонарь, отобранный у сторожа, пригодился. Только благодаря его рассеянному свету я не наставил себе шишек.

Тут можно было смело снимать фильмы ужасов из тех, в которых герои долго бродят по мрачным закоулкам, а где-то за поворотом в ожидании притаилась когтистая тварь или маньяк с топором. И сама атмосфера… Бр-р, мороз по коже! Запал сразу улетучился. Вспомнилось детство голоштанное. Как читал перед сном книжку, а когда приходила пора спать – вставал, шёл к выключателю на стене, а потом стремглав нёсся во тьме к кровати, чтобы оказаться под спасительным одеялом. И ведь знал же прекрасно, что никого в комнате, кроме меня, нет, никаких монстров и чудовищ, а всё равно было страшно до дури!

Сейчас, спустя столько лет, прежние ощущения вернулись. Вереница лихорадочных мыслей пронеслась в голове. Нужно ли мне это? Зачем я сюда сунулся? Не повернуть ли обратно?

Стоп! Даже в детстве я прогонял страхи усилием воли, неужели сейчас спасую перед какой-то темнотой?! Есть вещи куда страшнее и опасней. Я – взрослый мужик, навидавшийся всякого. Меня подозревают в убийстве, я следак, у меня времени в обрез – нужно действовать, не слюни распускать!

Всё, хватит рефлексировать! Я поднял фонарь на уровень пояса, осветил путь и пошагал с прежней бравадой.

Вот и двери, ведущие в келью отца Азария. Я занёс руку, чтобы постучать, но сразу передумал. В келье происходила странная возня, сопровождавшаяся пыхтением, похрюкиванием и визгом. Если прислушаться, в этой какофонии можно было разобрать сладострастные постанывания, причём издавали их особи мужского пола.

– Твою ж мать! – вздохнул я.

Моральный облик служителей церкви меня никоим боком не касался – кто я такой, чтобы лезть в чужой монастырь (причём буквально) со своим уставом? Нравятся людям однополые отношения, при этом они никому не мешают и вреда не наносят – и ладно. Тем паче вдруг это любовь?

Однако меня всё равно мутило. При столкновении с реальностью выяснилось, что толерантность и я пошли по разным дорогам. Снова возникло желание развернуться и уйти. Хотя… стоп! Это ж какие козыри идут мне в руки! Стоит только застукать подельников на месте преступления и знай вей из них верёвки.

Я толкнул дверь плечом. В кельях не имелось запоров, так что дверь распахнулась, я шагнул через порог и оказался свидетелем сцены, которую кто-то мог бы назвать препикантной: два потных мужика скачут в порыве страсти. Но от эдакой пикантности меня чуть наизнанку не вывернуло.

– Батюшка Азарий! – желчно воскликнул я. – Срам-то какой! Содом и Гоморра! Вот уж не ожидал, что вы подвержены сему недугу! И да, подрясник опустите, меня ваш тыл не соблазняет.

Красный от стыда келарь отпрянул от молодого послушника с тонким голоском и повадками, кои ещё в первый раз показались мне подозрительными, судорожным рывком одёрнул подрясник и повернулся ко мне. Лицо его было красным от стыда и пота. На щеках заходили желваки.

Мне стало его жалко, но было не до жалости.

– Как там по наставлениям императора Петра Алексеевича? «Артикул сто шестьдесят пять. Ежели смешается человек со скотом и безумною тварию, и учинит скверность, оного жестоко на теле наказать. Артикул сто шестьдесят шесть. Ежели кто отрока осквернит, или муж с мужем мужеложствует, оные яко в прежнем артикуле помянуто, имеют быть наказаны. Ежели же насильством то учинено, тогда смертию или вечно на галеру ссылкою наказать»[11]. У вас как – насильственно или по любви?

Любовники молчали.

– Буду надеяться, что по любви. Образа, вижу, прикрыли. Похвально, похвально. Нечего святым на ваши извращения смотреть, – одобрительно кивнул я, разглядывая завешенные иконы в «красном» углу. – Уж простите, что прервал вас на самом антиресном месте. Дела… – Я нарочно перегибал палку, дожидаясь нужного эффекта.

Клиент, что называется, дошёл до кондиции!

– Ты!!! Пёс шелудивый! Изничтожу! – пароходной трубой заревел Азарий.

Он ринулся на меня, размахивая кулаками.

Я был готов и встретил монаха прямым в челюсть. Тот рухнул, затем попытался встать, но запутался в долгополой рубахе.

– Не надо вставать, отче! Отдышитесь минутку-другую и хорошенько подумайте, чем вам грозит мужеложство (грех великий – я ничего не напутал, да?) и нападение на следователя. Даже не знаю, что хуже. – Я перевёл взор на другого участника мизансцены. – Вы, молодой человек, тоже лишних движений не делайте. Я сегодня нервный, могу и шпагой проткнуть, – для убедительности я потряс клинком.

– Хорошо-хорошо, – испуганно пролепетал юноша. – Что мне делать?

Я не стал разводить дипломатию:

– Одевайся и вали отсюда.

– А как же святой отец?..

– Я о нём позабочусь.

– Но я не могу оставить его…

– Вон! – рявкнул я, чтобы предупредить дальнейшие препирательства.

Послушник не стал испытывать судьбу и исчез за дверью.

Азарий постепенно приходил в себя, злость на его лице сменилась маской обречённости. Мужику одновременно было и стыдно, и страшно. По церковным правилам залетел он по-крупному. О том, что я и сам преступник в бегах, знать ему, разумеется, не стоило.

– Что со мной будет, господин сыщик?

– Тебе лучше знать, пра-а-а-тивный.

На последнее словечко он не среагировал. Действительно, откуда ему знать сленг будущего.

– Донос учинишь?

– Признаюсь, имеются у меня такие намерения, – согласился я.

– Значит, донесёшь, – решил для себя келарь.

– Вы, отче, в гадалку не играйте. Встаньте с пола (холодно тут у вас – просквозит ненароком) и садитесь… да хотя бы на кровать. Я, ежели вы не против, на лавке пристроюсь. Да, и с кулаками на меня больше не кидайтесь: я этого не люблю. Расстраиваюсь сильно и потом плохо кушаю.

– Издеваешься, сыщик?

– Обстановку разряжаю. Вы, отче, подымайтесь. Я ведь сказал, что теперь можно. О здоровье подумайте, поберегите его. Спину опосля прихватит – до конца жизни не разогнётесь. Станете буквой «зю» по земле выхаживать.

– Мне на себя наплевать, бо грешен зело, – мрачно произнёс келарь.

– Зато мне не плевать. Поднимайтесь!

Он внял совету и сел на кровать, теребя растрёпанную бороду.

– Прекрасно. Грехи надо искупать. Так вроде бы в Священном Писании говорится? – не дожидаясь ответа и какой-нибудь цитаты из Библии, я продолжил:

– Зачем парня развратили?

– Развратил?! – поразился Азарий.

– Ну да. Вы – взрослый, умудрённый опытом муж. Он – сопляк голоусый, ничего не знает и не понимает. А вы его в койку тащите. Некрасиво.

– Странно вы говорите, господин сыщик, – угрюмо сказал келарь. – Ни об чём не ведаете, а резоны приводите.

– А что – ошибаюсь? Разве не вы сего цыплёнка с пути истинного сбили?

– Не трогайте юношу. Господом молю – не трогайте. Я своё пожил, а ему жить да жить, – вдруг взмолился Азарий.

Он бухнулся на колени и пополз ко мне, обхватил за ноги и, уставившись на меня собачьими глазами, неистово заговорил:

– Христом заклинаю, про меня – что хошь говори, а Ферапонта не трогай. Я всё искуплю. Требуй с меня, чего тебе надобно.

– Что я могу от тебя требовать, отец Азарий? – усмехнулся я. – Златом-серебром думаешь откупиться?

В моём голосе было столько презрения, что монах на секунду отшатнулся. Лицо его стало багровым, но он нашёл в себе силы зашептать с прежней горячностью:

– Найду! Найду золото, серебро найду… Сколько тебе надо, сыщик?

– До хрена, – зло произнёс я. – Не найдёшь столько, отец Азарий. Ни на этом, ни на том свете.

– Тогда что? Как могу спасти Ферапонта? Ну?! – прокричал он. – Я же вижу по глазам твоим: нет в тебе желания губить! Хоть и боль в них стоит страшная, но не мной и проступком моим она вызвана. Другое всему причиной.

– Да, ты прав, Азарий, – сказал я, потрясённый его словами. – Другое меня гложет. А изначальная причина… Не окажись я в Марфино, всё бы пошло иначе. Убийство настоятеля всему корень. Помоги разобраться. Не верю я, что казна монастырская всему виной. Не верю. По другой причине отца Лариона живота лишили, и ты, Азарий, эту причину ведаешь. Пусть нет во мне желания губить, но коли правды от тебя не услышу, не взыщи…

– Причину, говоришь, ведаю? – с надеждой спросил келарь. – А коли так… ежли ведаю. Тогда что?

– Забуду, что здесь видел, Азарий. Развернусь и уйду, слова не сказав. Ну, а вы с Ферапонтом… живите, как раньше жили. На вашей совести оставлю.

– Поклянёшься, сыщик?

Я вытащил нательный крестик и приложился губами.

– При тебе крест целую. Убедил?

– Верю, – убеждённо произнёс келарь. – Даже не тому, что ты крест целовал. Силу в словах твоих слышу. Не пойдёшь ты супротив своего обещания. Однако… не боишься ли ты опосля моих слов сон потерять?

– Страху нагнать пытаешься? Не выйдет, отче. Пуганный я, что та ворона. Меня за просто так не возьмёшь. Зубы обломаешь.

– Смотри, сыщик. Есть вещи, к коим лучше касательства не иметь и о коих лучше слыхом не слыхивать.

– Не томи, Азарий, рассказывай! Что тянешь кота за хвост?! У меня времени шиш да ни шиша, – договорив, я пожалел, что не ношу с собой часов. Выглядело бы эффектно, как в кино: вытащить из штанов «луковицу», открыть крышку и выразительно посмотреть на циферблат.

– Надеюсь и уповаю токмо на Господа нашего! – пробормотал келарь, очевидно, решаясь на признание. – Рассказ мой недолгий. Помнится, ещё при первой нашей встрече говаривал я тебе, что во времена незапамятные здесь всё фамилии Долгоруковых принадлежала, и монастырь сей их чаяниями возник и на их кошт содержался.

– Было дело, – подтвердил я.

– Ну, а какое касательство Долгоруковы к государю Петру Второму имели – про то рази что детвора малая не ведает. Царство боярское тогда наступило, в большую власть Долгоруковы вошли. Покуда царь в потехах да забавах пребывал, всей Рассеюшкой за него правили. Чуть было в родство с императором не вступили, токмо хворь помешала. Скончался юный государь Пётр Алексеевич. Но перед смертью духовную оставил…

– Святой отче… Слышал я про поддельное завещание, что рукой Ваньки Долгорукова писалось. Только впустую это было. Разоблачили вора[12]. Не получилось у семейки на престол Катьку Долгорукову, невесту невенчанную, на престол усадить. Только мне от истории твоей ни жарко, ни холодно.

– Ты бы не прерывал меня сыщик. Сам сказал, что торопишься – ехидно произнёс Азарий. – Не про поддельное завещание речь. Пётр Алексеевич в духовной престол государства своей тётке, Елизавете, передал. Сей тестамент[13] опосля смерти государя попал Долгоруковым, токмо они уничтожить его побоялись. Спрятать решили до поры до времени, в надежде, что пригодится в будущем. А для хранения избрали наш монастырь и отца Лариона, коий был давним духовником фамилии. Мнится мне, что именно сей тестамент и искали в тот день, когда отца Лариона живота лишили. Пытали его, дабы тайну сию узнать, но вот преуспели в том али нет – сказать не могу. Казна-то в целости и сохранности осталась, но вряд ли с ней отец Ларион духовная сию содержал. Понимаешь, теперь, сыщик, во что ты вляпался?

Я вытер пот со лба. Да уж… игра шла по-крупному. Фактически этот документ (попадись он в чужие руки) ставил под вопрос права действующей императрицы Анны Иоанновны на престол и открывал дорогу цесаревне Елизавете. Да за такую бумагу наши враги и заклятые друзья на что хочешь пойдут – в лепёшку расшибутся! И другой немаловажный момент: причастные к подобного рода секретам долго не живут. Меня сразу обдало жаром. Влип ты, господин следователь, основательно влип!

– Что, – прищурился отец Азарий, – дурно стало?

– Как-нибудь сдюжу, – произнёс я с деланным спокойствием. – Ты бы мне лучше прояснил – откуда ты о сём тестаменте ведаешь и почему решил, что за ним охота идёт?

– Про сам тестамент от настоятеля Лариона, упокой Господь его душу, знаю. Все мы не вечные. Хотел он меня вместо себя хранителем сделать, когда в чертоги небесные попадёт. Хотел, да не срослось. Уж больно внезапной кончина была. А касательно другого твоего вопроса… Был я недавно в городе по делам духовным. Шёл себе по улице, и вдруг… человека одного увидел. Я его ещё по Казани помню, он там в изгнании пребывал, когда государь Пётр Первый сильно осерчал на него. Правда, потом человека сего снова приласкали и возвысили. Хорошо он поднялся, – мечтательно цокнул языком Азарий. – Да вот только делать ему здесь нечего.

– Что за человек? – насупился я.

– Лейб-медик цесаревны Арман Лесток. А теперь, сыщик, сам покумекай: какая корысть могла привести его сюда?

Глава 22

Благодаря Азарию удалось выяснить, где остановился Лесток. Я на этого гадёныша зуб держал ещё с дела об украденных драгоценностях Трубецкого. Было желание засадить его до конца дней в казематы Петропавловской крепости, да Ушаков не дал. Политика… Высоко залетел соколик, при особе цесаревны Елизаветы находился. Тронуть его – вонь по всей Европе пойдёт. Был бы свой, русский – никаких проблем, хоть на кол сажай. Вот что за несправедливость такая?!

– Хорошо, Азарий. Будем считать, что меня тут не было и я ничего не видел. Ты со своим дружком голубых кровей живи, как раньше жил. Только гей-парады не устраивай.

– Какие парады? – не понял келарь.

– Потом узнаешь, – отмахнулся я.

Скоро рассвет, город уже просыпался, а мне предстояло искать в нём злополучного Лестока. Если меня хватились… переполох будет на всю округу. Ничего, найду поганца лейб-медика и возьму его за грудки, авось и прощение удастся заполучить, если расследование Ивана окажется бесплодным и он не найдёт истинного убийцу.

Я покинул монастырские стены и поскакал назад в Марфино. Благополучно преодолел все караулы (видимо, не прошла ещё на меня «ориентировка»), с помощью расспросов отыскал дорогу к дому купчихи Никитиной. Вваливаться нахрапом без поддержки не стоило, я решил осмотреться и только потом действовать.

Привязал кобылку к изгороди хлипкого забора (если упрут – найду вора и зарежу!), перекрестился и юркнул в густые заросли лопухов, которые привели меня к дощатому забору, окружавшему дом купчихи. Там я и решил устроить наблюдательный пункт, опустившись на холодную землю и прильнув глазом к дыре между соседними досками.

С полчаса ничего не происходило, потом началась суматоха, забегали люди. Моё появление оставалось незамеченным. Скоро стало ясно: жилец, поселившийся у Никитиной, намерен съехать. Для него приготовили экипаж.

Я задумался. Что делать: покинуть убежище и попытаться арестовать, причём в гордом одиночестве, без прикрытия и солдатской команды? Я, конечно, наглый тип, но всему есть пределы!

Нужна подмога. В этом городе единственный, к кому я могу обратиться – Иван. Эх! Надо было сначала его найти, потом вместе искать Лестока!

Я с досадой стукнул себя по колену и взвился как ужаленный: случайно попал в чрезвычайно болезненную точку. По ноге пробежала ужасная судорога, словно пропустили ток высокого напряжения. Со мной такое случалось прежде, хорошо, что не во время купания.

После парочки чувствительных щипков я стал энергично растирать одеревеневшую ногу, помалу приводя её в нормальное состояние, и так увлёкся этим занятием, что не сразу заметил резкие перемены во дворе дома. А там разыгралось сражение и нешуточное. Шесть или семь слуг накинулись на… Ивана! Откуда он здесь взялся?! Негоже отсиживаться, когда названный брат в беде!

Мысленно обозвав себя «шляпой», я забыл о всякой осторожности и бросился к нему на помощь.

Ивану приходилось плохо, с каждой секундой положение лишь ухудшалось. Когда противник столь превосходит тебя в количестве, бойцовские таланты не спасут, будь ты хоть трижды ниндзя.

– Держись, братишка! – закричал я, вламываясь в гущу схватки.

Эх, не быть мне Александром Дюма, как и Александром Бушковым! Не описать мне в красках всей ярости схватки, так, чтобы картинка представилась как наяву! Если начать расписывать мои действия, получится сухой милицейский протокол: «нанёс колющий удар… проникающее ранение… черепно-мозговая травма». Скучно, господа!

Есть упоение в бою, как говаривал классик отечественной словесности. Я бы назвал это особое чувство азартом. Ты перестаёшь быть собой. Кровь бурлит, время густеет, тело лёгкое и невесомое, руки-ноги начинают жить своей жизнью. Голова идеальная чистая. Цель – устранить противника. Цена? Да любая, мы за ценой не постоим.

Рука со шпагой уходит вперёд. Вот тебе, сукин сын, «проникающее ранение». Да-да, голубчик, в живот – то есть насмерть! Не умеет здешняя медицина залечивать подобные раны, так что наслаждайся последними минутами на этом свете. По глазам вижу, что сам это понимаешь. Все там будем, не расстраивайся!

А ты куда? Сбежать удумал? Врёшь, не уйдёшь! Шпага подсекает ноги не хуже косы. Достаточно чиркнуть в нужном месте и всё… отбегался, шалунишка. Хорошо, если без ноги останешься, но вероятнее всего – истечёшь кровью и в ней же подохнешь. Вон какой фонтан забил!

Стоп… это свой, Ваня! Он тоже впустую время не тратит. Всё в ход пустил. Руки, ноги… Такое «маваши» скрутил, так лупанул противнику по морде – зубы веером. Вместе с челюстью.

– Лестока не трогай, – кричит Ваня. – Брать живым.

Это я и без него знаю. У нас на лейб-медика большие планы!

Останавливаюсь и перевожу дух, когда вся шайка, дотоле лупцевавшая брательника, валяется на земле в разных стадиях отдавания Господу души. Остаётся перекрестить и отпеть всех разом.

Зато Лесток цел и невредим. Это мы с Иваном на пару постарались.

– Господин лейб-медик, давайте вернёмся в дом и продолжим там наш разговор, – предлагаю я, а в подкрепление словам с самым миролюбивым видом направляю на бледного, как поганка, Лестока шпагу.

Картинка ещё та. Лезвие окровавлено, в ошмётках и кусках плоти. Вытирать я не спешу. Аргумент обязан оставаться солидным.

В силу своей профессии Лесток должен быть привычен к подобного рода зрелищам. Более того – у него давняя репутации любителя кровопусканий и жестких, если не сказать хуже, хирургический операций, но почему-то его не на шутку проняло. Лицо задёргалось, он схватился за щёку и попятился к ступенькам, опасливо переставляя ноги.

– Присаживайтесь, – милосердно разрешил я, когда мы оказались в светлице. – Итак, сударь, прежде чем отправить вас на виску, хочу всё же выслушать ваш рассказ в более приличном помещении. А то в подвалах сыро и сквозняки гуляют, что народ на пасхе.

– Чего вам от меня нужно? – Лесток справился с волнением и заговорил уверенней. Мне вдруг почудилась бравада в его голосе.

Неужели решил, что статус лейб-медика позволит ему выйти сухим из воды? Ошибается, господин нехороший. Тут такие дрова наломаны… цесаревна-защитница на помощь не придёт. Не тот случай.

– Истина, уважаемый.

– Хотим узнать, почему вы прибыли сюда инкогнито, что у вас за сношения с покойным князем Четверинским, за что вы его убили? – выпалил Иван, и я бросил на него удивлённый взгляд. Оказывается, родственник зря времени не терял и сумел нарыть ценную информацию.

– Что, Четверинского он убил? – не сумел удержаться я.

– Да, это было сделано с его ведома, – кивнул Ваня. – Убивал Колычев – особа для, так сказать, деликатных поручений при нашем лейб-медике.

– И где этот Колычев? Хочу взглянуть на гада.

– Перед домом валяется, – равнодушно бросил братишка. – Я ему путёвку на тот свет лично выписал. Так ты выражаешься?

– Ага, – улыбнулся я. – Значит, личность убийцы мы установили. Но ведь не по этой причине Лесток свою свору на тебя натравил…

– Верно. Тут что-то другое, – согласился Иван.

– Господа, вижу, что вам достаточно общества друг друга. Вы столь прекрасно между собой общаетесь, что я чувствую себя лишним и намерен покинуть вас, – с издёвкой протянул Лесток и сделал попытку приподняться со стула.

Иван коротким тычком в солнечное сплетение усадил его обратно.

– Это было жестоко, господа, – произнёс отдышавшийся Лесток. – Что за манеры?!

Лицо его покраснело.

– Вам ли судить о наших методах? – зло бросил я, взял другой стул и сел напротив лейб-медика. – Готов выслушать рассказ о причинах, которые побудили вас убить Четверинского. Ну, а чтобы вам было легче, давайте помогу.

– Сделайте милость, – раздражённо бросил лейб-медик.

– Итак, если я не ошибаюсь, князь верно обещал вам отдать тестамент покойного Петра Второго?

– Что?! – потрясённо воскликнул Иван.

Лесток выглядел не менее ошарашенным.

– Тестамент… Откуда вы о нём знаете?

– Сорока на хвосте принесла, – хмыкнул я.

– Что ещё принесла эта… сорока? – стараясь держаться спокойно, произнёс лейб-медик, но было видно каким трудом достаётся ему это деланное спокойствие.

– Евпатий Коловрат! Слушайте, господин Лесток, а вы не слишком того… оборзели, что ли? Тут мы вопросы задаём, а вы, будьте добры, на них отвечайте, – вскипел я и для подкрепления просьбы наехал ножкой своего стула на модную туфлю допрашиваемого.

Тот оказался нежным созданием и, взвыв, попробовал оттолкнуть меня вместе со стулом. Пришлось преподать ему небольшой урок. Удар по ушам – излюбленное средство из полицейского арсенала. Никаких следов, зато подозреваемый в слезах и соплях.

– Как думаешь, клиент дозрел? – подмигнул Иван.

– Дозревает, – уверил я.

Лесток раскололся. Правда, для подкрепления нашей позиции Ивану тоже пришлось придавить своим стулом вторую лапку допрашиваемого. Лейб-медик «запел» соловьём, и чем больше было его рулад, тем всё мрачнее становились наши лица.

Расклад получался следующим. Действовал Жано (так звали нашего «медикуса» в модных салонах) на свой страх и риск. О завещании ему стало известно случайно от Василия Лукича Долгорукова[14]. В 1730-м году бывший «верховник» угодил в опалу и был заточён в Соловецком монастыре. Несмотря на жёсткие ограничения, умудрился переслать письмо цесаревне Елизавете, надеясь, что та поможет ему выйти на свободу. В письме Василий Лукич рассказал о завещании покойного императора, сообщил, где и кем оно хранится.

Однако цесаревна послания не увидела. Сначала оно попало к Лестоку, и тот понял, что в его руках появился веский козырь, при помощи которого можно возвести Елизавету Петровну на престол. Цесаревна, увы, отличалась робким характером и малодушием, потому в любой момент могла сплоховать и пойти на попятную. Потому Лесток решил её не вмешивать.

Он водил давнее знакомство с отпрыском фамилии Четверинских, чьи угодья находились неподалёку от Марфино. Князь не отличался особой щепетильностью, к тому же был готов на любую авантюру. Правда, за свои услуги попросил денег – весьма кругленькую сумму.

Лесток, скрежеща зубами, деньги достал. Тогда князь и его люди организовали нападение на монастырь. В условленное время лейб-медик прибыл в Марфино, использовав для конспирации подложные документы. Но тут его ожидало разочарование. Четверинский заартачился и заявил, что завещания у него нет.

– Погодите, – вмешался я. – Он что – лично участвовал в нападении на монастырь и пытал настоятеля?

– Князь нанял какого-то местного злодея. Говорил, что это весьма известная в этих краях персона, – пояснил Лесток.

– Не Сапежский, случаем?

– Кажется, он, – подтвердил лейб-медик. – Да, никаких сомнений, мне знакомо это имя. Его люди проникли в монастырь и стали допрашивать настоятеля.

– Допрашивать? Его пытали, – еле сдерживая гнев, произнёс Иван.

– Настоятель оказался твёрдым орешком. Наотрез отказался выдавать тайник. Люди Сапежского прибегли к пыткам. Настоятель не выдержал их и скончался. Вроде бы сердце.

– А обыск?

– Обыск ничего не дал. Они перерыли всю келью и ушли не солоно хлебавши. Об этом мне поведал Четверинский.

– Вы ему поверили?

– Сударь, я достаточно долго прожил на этом свете, чтобы не верить на слово проходимцам вроде князя Четверинского.

– Ну да, – кивнул Иван. – Рыбак рыбака…

– …видит издалека, – продолжил Лесток. – Я достаточно прожил в России, чтобы выучить многие ваши пословицы и поговорки. Думаете, я обижен?

– Сомневаюсь, – спокойно отреагировал Ваня. – Не той вы породы, чтобы обижаться.

Лесток вынул из кармана бархатный платок, вытер вспотевшее лицо.

– Молодой человек, не стоит меня оскорблять. Или вы пытаетесь таким образом самоутвердиться?

– Петь, позволь, я ему врежу, – попросил Иван.

– Успеешь, – заверил я. – А вы, господин Лесток, дальше рассказывайте. Мы вас внимательно слушаем.

Лейб-медик убедившись, что его шкуре ничего не грозит, продолжил:

– Да, я ему не поверил. У нас состоялся разговор… весьма бурный. Мы совершенно не выбирали выражения. Князь в гневе оказался редкостной скотиной. Позволил себе многое из того, что не допустимо для благородного человека. Пожалуй, его родители не уделяли должного внимания воспитанию отпрыска.

Иван покачал головой. Лесток вальяжно забросил ногу на ногу.

– Мне пришло в голову, что он хочет сам разыграть эту карту. Князь не был дураком. Увидел, какие выгоды может принести завещание покойного императора; решил, что делиться со мной необязательно. Глупец!

– И тогда вы направили к нему своего убийцу?

– Не совсем так. Мне было нужно письмо, а не хладный труп князя. Я сделал вид, что поверил Четверинскому, распрощался и ушёл. Потом распорядился, чтобы Колычев наведался к нему и тихонько обыскал кабинет. В крайнем… повторюсь, лишь в крайнем случае, Степан мог применить силу. Я на этом настаивал и давал соответствующие инструкции.

– И тем не менее князь мёртв.

Про то, что в убийстве обвинили меня, я предусмотрительно умолчал.

– Увы, – согласился Лесток с очевидным. – С самого начала всё пошло наперекосяк. Князь случайно застал Степана в своём доме, набросился с пистолетом, хотел застрелить. Степану пришлось защищаться. Это не оправдывает моего слугу, но… случилось досадное недоразумение. Даю слово: я этого не хотел. Смерть Четверинского не сделала меня счастливей. Тестамент так и не попал в мои руки, у кого искать – ума не приложу. Дурацкое положение, не находите ли?

Я посмотрел на Ивана.

– При обыске дома Четверинского ничего не нашли. Похоже, князь говорил правду, – пояснил Иван.

– Или господин лейб-медик нам врёт, – заметил я. – Не краснея!

Лесток поднял руки, будто сдаваясь.

– Обыщите меня и мои вещи. Уверяю, бумаг у меня нет.

– Даже не сомневайтесь, мы всё перетряхнём, – пообещал я.

– И ничего не найдёте. А время идёт, – многозначительно сказал лейб-медик.

– К чему вы клоните, Лесток?

– Предлагаю вам сделку.

– Вот это да! – поразился Иван. – Вы столь наглы, что осмеливаетесь предложить нам сделку? Восхитительно!

– Почему нет? – усмехнулся Лесток. – Господа-сыщики, вы сами оказались в весьма щекотливом положении. Начну с того, что один из вас, я так предполагаю, что это вы, Пётр Елисеев, – он ткнул в меня пальцем, – обвинён в убийстве князя Четверинского.

– С чего вы взяли? – нахмурился я.

– По-моему, вы недооцениваете мои умственные способности! Городок маленький, ну а я по вполне понятной причине держал ухо востро. Известия о вашем аресте я узнал одним из первых. Спасти вас может только одно – вы найдёте истинного убийцу. Я прав?

– Да, – согласился я. – Меня действительно ищут. Но убийца в моих, вернее, в наших руках…

– Вы хотите обвинить меня? Браво-браво, – похлопал он в ладоши. – Меня арестуют, заставят давать показания. У вас ведь прекрасно развязывают языки?

– Лучшие специалисты, – подтвердил я. – Сами не заметите, как исповедуетесь по полной.

– Я так и думал, – воскликнул он. – И тогда я расскажу о тестаменте. Поверьте, мне не удастся смолчать. А вам не удастся замять это. Сведения дойдут до Ушакова, обязательно дойдут. А от него попадут и куда выше: к Бирону, к Остерману, к государыне-императрице. И тогда всех посвящённых в сей секрет ожидает одна участь. Вы догадываетесь какая, господа?

– Догадываюсь, – скрипнул зубами я. – Свидетелей и причастных станут уничтожать.

– Вам не откажешь в природном уме, – опустил подбородок Лесток. – Как бы ни ценили вас, какие бы резоны не приводил ваш начальник Ушаков, там, на самом высоком уровне, примут единственное правильное решение: устранить вас. Само собой, и меня не пожалеют, – он снова вскинулся и подмигнул нам. – Но мне будет приятно знать, что покидаю сей бренный свет не в одиночестве.

– Неприятный расклад, – покачал головой я. – И что вы предлагаете?

– Колычева. Я дам против него показания. Напишу, что у них возникли некоторые разногласия… Дескать, был должен приличную сумму князю, по этой причине и взял на душу страшный грех. Увидев сегодня вас, господин Иван Елисеев (я не ошибаюсь ведь?), подумал, что вы пришли за ним, хотели взять под стражу. Испугался, кинулся на вас, дабы прикончить. Мои слуги пытались его остановить, да куда там! В Колычева будто кто вселился! Слуг переколол, на меня руку поднять пытался, да токмо вам всё же удалось его остановить. А умирая, он во всём покаялся, чему я стал свидетелем и о чём готов сей же момент дать письменное показание, после чего вы меня отпустите, ибо улик у вас и без того предостаточно.

– Вот так возьмём и отпустим? – удивился Иван.

– Разумеется. И тогда никто не узнает о тестаменте. Господа, соглашайтесь. Всё окажутся в выигрыше. Только вам, господин Пётр Елисеев, стоит появиться немного попозже, когда все улики будут представлены воеводе. Вы оправданы, убийца найден и более того – понёс заслуженное наказание. Ну а я, с вашего позволения, отбуду в Петербург. Цесаревна уже заждалась и нуждается в моих услугах. Как вам мой план, господа?

– Звучит немного безумно, но может сработать, – после короткого обдумывания произнёс я. – Мы согласны. Господин…

– фон Верден, – коротко бросил Лесток.

– …фон Верден сейчас даст письменные показания тебе, Иван, а я пока на время вас покину.

Предок внезапно напрягся, пододвинулся, схватил меня за руку и горячо зашептал:

– Петя, ты что? Это же враг! Он меня хотел убить, тебя извести… Я уж про князя и вовсе умалчиваю. А мы его отпускаем. Может, того… – Он выразительно провёл рукой по шее, и я с удовольствием заметил, как вздрогнул Лесток. – Не сейчас, потом… После показаний. А я засвидетельствую, что от ран, причинённых Колычевым, принял смерть. Мне поверят.

Я взял его руки в свои, с трудом сдержав внезапный порыв обнять самого родного человека:

– Ты всё правильно придумал, Ваня. Вот только одного не учёл.

– Чего именно, братец?

– Самого основного: не сможем мы – ни ты, ни я – Лестока как овцу прирезать. Пусть он того и заслужил. В честном бою, один на один – смогли бы. А сейчас, безоружного, не получится. Даже если потом будем сожалеть об этом всю жизнь. Я ведь прав, Ваня?

Он опустил голову:

– Прав.

Глава 23

Эх, дороги: не пыль, так туман. А то и непролазная грязь да распутица. Изредка мощённые камнем, чуть почаще подгнившими досками, взбитые тысячами копыт, тележных колёс, воинских башмаков, лаптей и босых ног до пылевой взвеси или грязевого киселя. Вихляющие между холмами, теряющиеся в густом лесу. Где-то спокойные, а где-то опасные – на такие в одиночку без оружия лучше не соваться.

Пока доберёшься, всё на свете проклянёшь, всем на свете святым свечки пообещаешь поставить.

Дороги – это жизнь. Дороги – это смерть. Расклад не всегда зависит от путника.

Эта на долгие версты выглядела пустой: никого, если не считать отряда из полудюжины всадников в походной одежде, сопровождавших подводу. На подводе лежал на спине и отрешенно смотрел в безоблачное небо человек с осунувшимся больным лицом. И пусть выглядел он так, словно его только что вытащили из могилы, ближние всадники не спускали с него глаз, а возница каждые несколько секунд оборачивался, и во взгляде его сквозил страх.

Ещё б не бояться легендарного разбойника Сапежского! Пусть одноногий, перенесший тяжёлое ранение и не вылеченный до конца, он всё равно оставался зверем в человеческом обличье. А раненый зверь в три раза опаснее!

Впереди неспешно ехал на вороной кобыле одутловатый мужчина: судя по облику и спеси, явно не подлого происхождения. Сведущий обыватель сразу бы признал воеводу Фёдора Прокопича, мужа степенного и благочинного.

Дорога проходила неподалёку от бьющего из земли ключа. Всадники не отказали себе в удовольствии спешиться, дабы вдоволь напиться холодной, леденящей зубы и удивительно чистой воды. Ключ почитался за местную святыню, воде приписывали целительные свойства, и потому сюда часто захаживали не только из окрестных сёл и деревень, а даже из города. Бывали тут столичные гости, что с Москвы, что с Петербурга. Слава – она такая: по всем весям разлетается, быстрым оленем бежит, в дальние уголки заглядывает.

Утолив жажду, кавалькада продолжила движение, сбавив темп: так получилось, что теперь путникам пришлось полностью положиться на Сапежского. Он стал проводником и где взмахом руки, а где голосом указывал нужное направление.

– Смотри, аспид, – пригрозил хлыстом воевода. – Коли обманешь, жить тебе недолго. Запорю.

– Моё слово твёрдое, – отозвался проводник. – Токмо и ты, Фёдор Прокопич, своего обещания не забывай.

– А ты не сомневайся. Покажешь, где награбленное сохранил, а я уж похлопочу, чтобы к тебе снисхождение было.

– Да уж расстарайся, воевода, – буркнул Сапежский. – К лесу правьте, покуда не проскочили.

– К лесу? – по голосу было слышно, что Фёдору Прокопичу не понравилось направление, но он оглядел свою охрану и успокоился.

Пять хорошо вооружённых всадников – сила, способная дать хороший отпор. Да и после того, как благодаря стараниям двух столичных сыщиков шайка того же Сапежского была разбита в пух и прах, прочие разбойники попритихли и носа не показывали.

Тут мысли воеводы вернулись к посаженному под арест Петру Елисееву. Вроде нехорошо получилось: не будь того, ещё неизвестно чем бы закончилось противостояние с главарём шайки. Но… коль удосужился вляпаться в дело об убийстве, к тому же наследил преизрядно… По всему выходит: сам виноват. А раз так – совесть Фёдора Прокопича чиста. Что мог, сделал: дал второму сыщику, пусть и мальчишке, но всё одно смекалистому, цельные сутки на установление истины. Окажись на месте воеводы кто-то иной, вряд ли бы и на это сподобился. Князя прирезать – не девку обрюхатить. Тут башкой отвечать надо.

К тому же как удобно всё получилось! Мешались ему под ногами петербургские гости. Фёдор Прокопич знал, что у Сапежского есть ухоронки, а в них и злата, и серебра на долгую жизнь всей фамилии хватит.

Воевода пообещал тому устроить так, чтобы живота не лишили, разбойник и клюнул. Согласился показать место.

Дальше у Фёдора Прокопича всё было продумано. Не хочется делиться с казной. А коль не хочется, так и не надо. Потому и взял с собой только доверенных людишек. Спрятанные сокровища найдут, воевода поделится с ними долей малой. А Сапежского пристрелят. Дескать, чуть не убёг, насилу справились.

Судите сами: сыщики при таких раскладах лишние. Один вред от них и беспокойство. Пущай другим занимаются. Один о своей судьбе думает, а второй по городу рыщет, чтобы братцу своему помочь. Не до Сапежского им. А показания, что настоятеля он убил, разбойник уже дал, на то протокольный лист имеется. Ни один судейский крючок не придерётся.

Складно всё вышло! Лучше не бывает. Знать, благоволит Фортуна.

Воевода усмехнулся довольно и пришпорил кобылку, торопясь добраться до клада как можно быстрее.

Вот последний всадник скрылся в лесной чаще, его конь будто на прощание махнул хвостом.

Через несколько минут зазвучали выстрелы. Стая птиц, вспугнутых канонадой, взмыла высоко в небо, на котором по-прежнему не было ни облачка…

– Стоять, пёсий сын! – Двое полицейских резво кинулись ко мне, едва не столкнувшись на бегу.

Я поднял руки:

– Стою, братцы!

Из-за спины появился Иван, он нервно отстранил ретивых служак закона.

– Не троньте его! Он со мной.

Мрачные полицейские отступили.

– Где воевода?

Секретарь Фёдора Прокопича потерянно произнёс:

– Ещё с утрева отбыть изволил. К обеду обещался быть. Однако что-то припаздывает. Не знаю почему.

– Всё ясно. Опять от нас прячется, – раздосадовано сказал Иван.

– Никак нет. Он с разбойником арестованным поехал, – пояснил секретарь.

Я зло выругался. Мотивы, которыми руководствовался воевода, были понятны. Фёдор Прокопич думал о своём кармане.

– Допросные листы Сапежского есть?

– Имеются, – закивал секретарь.

– Где они?

– Фёдор Прокопич не отдавал распоряжений насчёт вас.

– Где бумаги?! – теперь уже рявкнул я.

– Чичас будут. – Перепуганный секретарь бросился к большому сейфу и, немного покопавшись, извлёк папку.

Я вырвал её у него из рук.

– А теперь всем выйти отсюда! Ну!

Полицейские недоумённо переглянулись, но секретарь, который вдруг осознал, что со СМЕРШем шутить не стоит, потянул их за собой из кабинета.

Мы с Ваней остались наедине.

Я положил на стол первый лист, углубился в чтение. Почерк у писавшего протокол, слава богу, оказался разборчивый.

Потрошили Сапежского грубовато, но грамотно. Вот пошли признания по прошлым делам, включая те самые злополучные нападения на Забелиных и Лоскутовых. Ага, вот и то, что привело нас сюда: убийство настоятеля Марфинского монастыря – отца Лариона.

Хм… никакой связи с князем Четверинским. Якобы действовал из корыстных соображений: хотел взять монастырскую казну, настоятеля убили случайно: старец оказался слаб сердцем.

Кстати, прояснилась загадка с тем, как разбойники проникли за стены богоугодного заведения. Монашеская братия чистотой нравов не отличалась, только, в отличие от брата Азария, предпочитала прекрасный пол. Сапежский и его помощники накинули на себя женские тряпки и ввели тем сторожа в заблуждение. Тот беспрепятственно распахнул ворота перед «гулящими девками».

Про завещание покойного императора ни слова. Всё ясно – либо воевода не разрешил вносить (и этот вариант самый сомнительный), либо Сапежский прекрасно понимает возможные последствия огласки. Если информация о тестаменте всплывёт, всё, песец котёнку! Размажут по стенке! А так хоть слабая надежда на помилование и ссылку в Сибирь.

В принципе, нас его молчание устраивало. Если завещание пропадёт бесследно, так тому и быть. Но… что если Сапежский нашёл завещание и ведёт свою игру? Нет, его просто необходимо допросить, теперь уже по нашей, смершевской, части.

Я высказал соображения вслух. Иван согласился.

– Послушаем, что скажет сей заклятый злодей.

Тут меня осенило. Если воевода отправился за разбойничьим кладом, то… вряд ли Сапежский вернётся из поездки живьём. Логика тут просматривалась чёткая. Даже не знаю, на что надеется главарь шайки.

– Вот что, братишка, сдаётся мне, что не представится нам такая возможность – устроить допрос. Не увидим мы больше Сапежского живьём.

Иван удивлённо вскинулся, но потом поразмыслил и кивнул:

– Вынужден согласиться с тобой. Фёдору Прокопичу невыгодно оставлять Сапежского живым.

– Если злодей получит по заслугам, не буду иметь ничего против. Давай закроем дело с убийством отца Лариона и князя Четверинского, а потом вернёмся в Петербург. Мне тут всё порядком остопи… короче, обрыдло. Разве что на могилку к Наташе схожу. Больше меня здесь ничего не держит.

– Хорошо. Дождёмся воеводу, отдадим ему показания Лестока…

– Фон Вердена! – поправил я.

– Фон Вердена. Сделаем копии с допросных листов Сапежского и зачнём собираться. Мне тоже здесь душно. На море хочу, к Балтике!

– Это в тебе романтическая натура играет. Да и соскучился, небось, по незабвенной Екатерине Андреевне.

– Соскучился. Надеюсь, её ещё замуж не выдали.

– Ну нет, – отрубил я. – Если и выдадут, то только за тебя, братишка!

– Ох, сомнительно что-то…

– А ты не сомневайся, а действуй.

Словесную пикировку прервал насмерть перепуганный секретарь. Он влетел в канцелярию с такой скоростью, будто за ним гнались.

– Господа! Там… там!

– Я вроде велел всем отсюда убраться, – сердито повернулся я.

– Вы не понимаете! Там… там!

– Там-там – барабан в Африке. Что случилось?

– С воеводой беда приключилась. Там раненого привезли.

– Фёдора Прокопича?

– Полицейского, который с ним был.

Мы, не сговариваясь, ринулись наружу. Перед входом в канцелярию стояла телега. Увидев нас, возница поклонился, заломив в руках шляпу-пирожок.

– Стало быть… вот. Я туточки по делам ехал, гляжу, а он из леса навстречу выходит. Весь в кровише! Грит: «В город вези»! Стало быть, я и отвёз.

Я склонился над телегой. На ней лежал и тяжело дышал раненый.

– Картанеев, иудушка! – чуть слышно прошептал он. – С Сапежским сговорился и в засаду нас привёз. Мы только подъехали, а на нас со всех сторон кинулись. Никто оружие достать не успел.

– Что с воеводой? Жив?

– Его с собой забрали. Я видел своими глазами.

– Остальные полицейские?

– Убили их. А меня нет. Я мёртвым притворился, они и поверили.

– Почему ты решил, что Картанеев предатель? – я вспомнил, что так представлялся полицейский, который доставил нас к воеводе в первый день пребывания в Марфино. Потный толстяк в засаленном мундире. Если память не изменяет, он говорил, что раньше служил в Ингерманладском полку. Точно, это тот самый.

– Он в меня стрелял. А потом с остальным шибаями ушёл.

– Место покажешь?

– Я шагов с сотню прошёл, а потом меня подобрали. Возница знает где. Он покажет, – полицейский замолк, потеряв сознание.

– Везите его к лекарю. Срочно! – приказал я, а потом обратился к секретарю:

– Немедленно подготовить воинскую команду. Поедем искать воеводу. Ты! – я вперил взгляд в возницу, – будешь проводником. Покажешь, где раненого нашёл.

Мужик часто закивал и надел шапку.

– Стал быть… может, награда мне какая причитается? Я ить лошадёнку свою гонял. Таперича с вами ишо надо. Стал быть, впустую день пропадёт.

– С тобой расплатятся, – пообещал я.

Возница разом повеселел.

– Вы, господа, не переживайте. Я ить всю округу исхаживал, мне там каждый кустик знакомый. Довезу куда нужно. Не заплутаете.

Иван тронул меня за рукав рубахи:

– Петь, ты уверен, что правильно поступаешь?

– То есть?

– Да что берёшь всё в свои руки.

– А кому ещё заниматься? Хоть и сволочь изрядная этот Фёдор Прокопич, но по-иному нельзя. В остальном согласен: весёлые дела, – в сердцах сказал я Ивану. – Не успели с убийствами разобраться, так теперь ещё и воеводу выручать нужно. Чувствую, не скоро ещё в Питер попадём. Так что твоя свадьба с Екатериной Андреевной переносится на неопределённый срок.

– Шут с ней, с этой свадьбой!

– Не шут, Ваня. Тут дела амурные, серьёзные. Если тебе без Екатерины свет Андреевны жизнь не мила, значит, вопрос необходимо решать. Причём в твою пользу. Только чуток погодить придётся.

– Да я хоть сто лет ждать готов!

– А вот это уже лишнее. Ты с ней повенчаться должен добрым молодцем, а не старым хрычом. Ну а пока готовься, Ваня. Может, ещё сегодня с разбойниками сцепимся. Если повезёт.

Громыхая башмаками, строился отряд драгун. Оперативно сработал секретарь, быстро поднял всех по тревоге.

Я прошёл вдоль строя, вглядываясь в усатые лица солдат. Пусть их выправка далека от гвардейской, нет той бесшабашности и удали, что излучают прошедшие огонь и воду семёновцы, преображенцы или измайловцы, неважно. Они готовы идти в бой и умереть. Но вот умирать не надо. Пусть возвращаются живыми и желательно здоровыми.

– Что, братцы, помните меня?

– Так точно! Помним-с, вашскородие, – дружно отозвался строй.

– Рад слышать. Вы помните, что я труса не праздновал и за ваши спины не прятался. Того же буду требовать и от вас. У нас сегодня одна задача: злодеев поймать, воеводу вызволить. Так что не подведите меня, соколики. За веру, царя и отечество! Вперёд!

Закончив этот сумбурный спич, я едва не расплакался. Ведь сам не понимаю, какого лешего дёрнуло толкать речь перед солдатами. Они и без моей накачки хоть куда. Однако… фильмов, что ли, насмотрелся. Хорошо, что ни Ваня, ни прочие слушатели этого не поняли. Восприняли как должное.

Я приказал двигаться. Солдаты взлетели в сёдла. Для проводника тоже нашлась лошадёнка, взамен временно конфискованной вместе с телегой.

До нужного места добирались несколько часов. Разумеется, бандитов уже и след простыл. Мы нашли только трупы полицейских. Драгуны тщательно осмотрели округу, однако тела Фёдора Прокопича так и не нашли. Выходит, раненый не ошибся, недобитки из шайки Сапежского забрали его с собой.

Точно так же мы не обнаружили останков Картанеева, что косвенно подтверждало версию о том, что он предатель.

– Какие ещё будут распоряжения, вашскородие? – спросил командовавший драгунами капрал.

– Навестим усадьбу Сапежского. Шибаи могли заглянуть туда на время, зализать раны.

– Сомнительно, но проверить стоит. По коням, господа!

Глава 24

Мы налетели на имение Сапежских лихим кавалерийским наскоком. Солдаты спешились и моментально разбежались по деревне: им было не впервые учинять правёж и изыскивать недоимки. Со времён Петра Первого богатый опыт накопился.

Довольно быстро они согнали крестьян в одну кучу, оставив дома только немощных стариков и калек. Избы разом опустели. Люди были крайне перепуганы, шум и гам стоял такой, что уши закладывало. Я ловил на себе неприязненные взгляды, от которых невольно хотелось поёжиться. Но… слава богу, до решительных действий не доходило. Видать, крепко держал крестьян в своих руках Сапежский, даже мысли о бунте не возникало, хотя в других краях то и дело вспыхивали волнения, порой по весьма незначительному поводу. Особенно часто это происходило во время войны, когда населению приходилось тяжелее, чем обычно.

Имение всё ещё принадлежало фамилии Сапежских, хотя, скорее всего, после выполнения всех юридических формальностей (а это история долгая) его переведут в государственную собственность.

К нам подскочил бравый капрал:

– Вашскородие, всех, кто ходить может, собрали. Сапежского и людишек из банды его не нашли.

– Обыскивали тщательно?

– Обижаете, вашскородие. От нас даже муха б не улетела.

Я кивнул:

– Вижу. Благодарю за службу.

– Рад стараться, – вытянулся во фрунт он.

– Кто тут староста, ведаешь?

– Так точно. Дозволяете? – Дождавшись моего кивка, он выволок из толпы угрюмого бородача с косматыми бровями. – Это и есть тутошний староста, Акинфий.

– Всё так и есть? – спросил я.

– Лгать – Бога гневить. Правда сие: я староста, – Акинфий снял шапку, поклонился. – Пошто, господин хороший, народ согнал аки татарин какой?

– Раз согнал, значит, есть причина.

– Из-за барина, что ль?

– Из-за него. Был сегодня?

– Скрывать не стану, был. Токмо не верхом: на телеге его привезли всего изранетого. Встать не мог. Бабка-знахарка наша раны ему перевязала, травок и настоев всяких дала. Но то дело христианское. Какой-никакой, а всё барин.

– И ты ему помогал?

– А как же… должность такая. Надо сполнять. Других указаниев не имелось.

Он лукаво посмотрел на меня. Ну да, сомневаюсь, что кто-то мог предвидеть этот внезапный побег и заранее распорядиться о «встрече». Так что Акинфий в своём праве.

Я строго посмотрел на него и сказал:

– За это наказывать не стану.

Акинфий просиял. Я продолжил расспрос:

– Сколько с барином людей было?

– С дюжину наберётся. Они, как и вы, ещё приехать не успели, а уже по избам – шурх! Припас собрать, – Акинфий вздохнул. – Все анбары вымели.

– Так уж и все?

– Ну, кой-чего осталось. С голодухи не помрём, но и жирка не накопим.

– Заботливый, выходит, барин. Печётся о вас, – ехидно сказал я.

– Другого покуда нетути.

– Скажи, Акинфий, а пленника с собой у людишек твоего барина не было?

Старосте очень не хотелось отвечать на этот вопрос, но после убедительного тычка в спину от капрала, он выдавил:

– Везли с собой кого-то в рогожу завёрнутого. Мы заперва думали, что упокойник, но супруга моя слыхала будто стон из под той рогожи идёт. Может, померещилось, конечно, баба она и есть баба.

Мы с Иваном обменялись взглядами. Очень похоже на то, что Сапежский прихватил с собой воеводу. Таскает с собой как… ну хотя бы как страховочку. Может, ещё и выкуп попросит.

– А уехал потом куда?

Акинфий ссутулился, сделался меньше ростом.

– Да тут почитай одна дорога всем беглым: в леса они уходят. Тут они заповедные, нехоженные. Ежели проводника серед нас искать начнёшь, наперёд говорю: не сыщется такой. Уж прости, сударь.

– А коли я награду высокую объявлю? – спросил я, глядя в его глубоко запавшие глаза.

– Твоё дело, господин хороший. Токмо мне ответ известен: никто не согласится. Боится народ по тамошнему лесу шастать. Давно отучен. Хотя попробуй, конечно, авось и найдётся какой дурак, но я б на него не положился.

Поняв, что большего от старосты не добиться, я отпустил его. Выхваченные из толпы наугад крестьяне подтвердили слова Акинфия: да, барина привозили, оказали ему помощь, помогли собрать припасы в дорогу, пленного не видели, но стоны от завёрнутого в рогожу человека слышала не только жена старосты (версия про заложника подтвердилась). Все как один уверили, что спустя короткое время отряд уехал в лес. Проводника мы не нашли, сколько бы ни сулили. Крестьяне и впрямь остерегались здешних чащоб и не соглашались ни на какие деньги.

Капрал предложил заставить силком, но я отказался: нарвёмся на местного Ивана Сусанина да сгинем.

Предыдущий проводник тоже опасливо пожимал плечами, уверял, что ни одна добрая душа туда не суётся, а коли злодеи рискнули, так нехай пропадают. Никто потом даже косточек их не сыщет. Разбойников понять можно, под ними сейчас земля горит, на любой риск пойдут, чтобы уйти от погони.

Я велел капралу отпустить людей, а мы тем временем устроили короткое совещание. В принципе, Иван – хороший следопыт, можно попытаться использовать его таланты. Да и среди драгун имелись опытные охотники, умеющие разбирать следы.

Мы двинулись к лесу. Надо сказать, что он впечатлял: это был воистину дремучий лес из сказок. Вершины деревьев до неба, мощные стволы – несколько человек нужно, чтобы обхватить, непролазный бурелом на каждом шагу: да тут как в джунглях: без мачете не пробиться.

Очень скоро мы обнаружили брошенные разбойниками телеги: на них было не проехать. Иван по следам определил, что разбойники спешились и вели коней за собой.

А потом… мы напоролись на болото и едва не утонули. Каким образом бандитам, да ещё с лошадьми, удалось здесь пройти, осталось загадкой. След был утерян, хотя Ваня чуть ли не с лупой всё исползал.

Раздосадованный капрал рвался дальше, сам чуть не утоп, мы его с трудом вытащили. Отчаянно матерясь, приняли единственно верное решение – возвращаться в город. Если разбойники выживут, мы ещё о них услышим и не раз.

Ещё на подходе к городу услышали колокольный набат: густой и тревожный. Солдаты сразу напряглись.

– Беда в городе приключилась, – заволновался капрал.

Его волнение передалось и нам. Мы погнали коней. Уже на заставе узнали причину переполоха: горела та самая ярмарка, на которой стоял наш торговый шалашик. Огонь грозил перекинуться на соседние дома. Погода была засушливая: дерево горело, как солома.

– Надо выручать, – крикнул я и пришпорил коня.

Ещё немного, и мы увидели, как над крышами домов вьётся дым и пылает огонь. Многие сразу закрестились.

Пожар есть пожар. Он всегда собирает много народа. К счастью, праздных не было, да и быть не могло. Случилась катастрофа, и в борьбу с ненасытным чудовищем вступил весь город. Бабы, мужики носились с ушатами, полными воды, ломами и баграми, спасая то, что можно спасти, не давая огню новой поживы.

Детвора гонялась за живностью (на ярмарке торговали и коровами, и овцами, а курей вообще не счесть), ловила и растаскивала по дворам. Гвалт стоял… ну, такой, как обычно на пожаре, когда все кричат одновременно и никто никого не слышит.

Не хватало самого главного – организатора. Без него тушение велось стихийно: люди бестолково метались то в одну сторону, то в другую, а пламя продолжало набирать силу. Ещё немного и… как бы не пришлось отстраивать городок заново. Прецедентов в истории полно.

Наш отряд сходу включился в тушение. Благодаря солдатам удалось выстроить народ в цепочку: черпать воду из ближнего пруда и передавать наполненные и пустые вёдра. Работа сразу пошла веселее. Мы с Иваном носились в гуще событий, покрикивая на нерасторопных, подменяя уставших, обессиленных «пожарных». Суматохи и бестолковщины стало меньше. Ярмарку, что называется, спасали всем миром.

Языки пламени вздымались к небу. Ветер, словно мехами, раздувал огонь, переливал пламя на деревянные строения и приносил клубы смрадного дыма. Пепел забивал нос и рот, на одежду и тело оседала копоть. Люди буквально почернели.

Я бросил взгляд на Ивана: к потному лбу прилипли волосы, под глазами синяки, щёки в саже, одежда изгваздана, под ногами грязная чёрная лужа. Судя по улыбке братца, я выглядел не лучше.

Мимо прогрохотали закопчённые брёвна: один из домов всё же хорошенько тронуло пламенем, его быстро разбирали, укрываясь от нестерпимого жара под войлочными щитами.

Что-то треснуло, будто распоротая материя, осыпалось, обдав нас волной раскалённого воздуха. Люди разбежались. Послышались щелчки, как от охотничьих патронов, брошенных в костёр. Помню, развлекался я так с дружками в далёком безоблачном детстве. Как нас тогда не поубивало, загадка.

К нам подбежала закутанная в огромный платок женщина, кроме глаз и случайно выбившейся пряди волос (некогда косу заплетать было?), ничего не видно, в руках огромный кувшин.

– Кваску хлебните, милые. Полегчает, – попросила она. – Тяжко ить вам приходится.

– Спасибо, матушка, – произнёс Иван с благодарностью, делая внушительный глоток.

Его кадык заходил вверх-вниз, по подбородку потекла струйка. У меня самого в горле пересохло.

– Держи, – он протянул мне кувшин.

Я с наслаждением принялся пить живительную влагу. Закончив, крякнул и вытер рукавом «усы».

– Будто снова родился! Низкий поклон тебе, сударушка.

– Это вам спасибо, родимые! Без ваших трудов одно б кострище осталось. Ой, не приведи Господь!

Охая и причитая, женщина ушла поить других «пожарных».

И всё же с пожаром справились. Огонь перестал бушевать, отступил, хотя и порядком измотал нас. Большая часть ярмарки была уничтожена. Развалин – и тех не осталось. Дотла сгорели амбары и амбарчики, деревянная галерея с торговыми рядами, сараи, что уж говорить о шалашиках. На соседних зданиях пострадала кровля, подпалило стропила и перегородки. Ущерб был огромный. Понятно, что со временем ярмарку отстроят заново, без неё никак, но обойдётся это в копеечку. Для небольшого Марфино – удар страшный. Оправляться от последствий не один год.

Убедившись, что худшее позади, люди начали разбредаться по домам.

К пепелищу потянулись разорённые хозяева. Их унылые фигуры отчётливо выделялись на чёрном фоне пожарища. Они ворошили пепел, разгребали завалы, что-то искали, без особой надежды на успех.

Подошёл капрал. Я не сразу его узнал: кафтан почернел, лицо в саже. Как здесь говорят – просто арап какой-то.

– Досмотр желаете учинить, покуда эти, – он кивнул на погорельцев, – совсем ничего не разворошили.

Я кивнул.

К нам присоединился сотский[15]. Он тихо пояснял, иногда кашляя:

– Люди грят, всё началось с армянского анбара. Там полыхнуло, да так сильно, что всё, что рядом было, занялось. Никто и ахнуть не успел.

Капрал рявкнул:

– Как же ты, скотина такая, пожар допустил?! Кто тебя, раззяву, выбрал?!

Сотский поёжился, как от холода (хотя жар стоял словно в печке, порой из-под пепла пробивалось пламя, и его сразу же тушили песком или затаптывали).

– Мир меня выбрал. Ему и судить, коли в чём моя вина будет. А ежли про пожар говорить, так он не из-за недосмотра приключился. Петуха нам красного подпустили, вот и занялось.

– Говоришь, поджог был умышленный? – насупился Иван.

– Никаких сумнений. Подпалили ярманку.

– И свидетели есть?

– Имеются.

– Кто такие?

– Известно кто: мальчишки видели, как возле армянского анбара двое крутились… по виду от шибаев не отличить. Они подожгли, на сём крест поцелую, – сотский с готовностью схватился за шнурок от нательного крестика.

– Погоди, – отмахнулся я. – Мальчишек зови. Пусть подробней распишут.

Сорванцы оказались знакомыми: с их помощью мы возводили свой шалаш. Поначалу это их смутило, но после подзатыльника, отвешенного тяжёлой рукой капрала, мальцы разговорились. С их слов выходило, что возле амбара торчала парочка подозрительных типов, которые точно приехали не для того, чтобы торговать или покупать, да и на зевак не тянули. Было у них какое-то дело, которое желательно обстряпать без свидетелей.

Я сразу поверил пацанам: с их жизненным опытом поневоле станешь хорошим психологом. Порылся в карманах и протянул им медный пятак:

– Вот вам. А теперь ступайте к мамкам, пока они вас крапивой не выдрали.

Ребятне было любопытно, что творится на пепелище, но искушать судьбу они не стали.

Иван тронул меня за плечо. Я обернулся и увидел запыхавшегося драгуна. Тоже чумазого, как трубочист.

– Ваше превосходительство, прошу за мной. Там нужда в вас есть.

Действительно, со стороны остатков армянского амбара кто-то призывно махал рукой.

– Веди, – приказал я.

Сотский хотел остаться, но я велел ему следовать за мной, и он угрюмо поплёлся позади.

Тянуло гарью, мы прятали лица под смоченными платками.

У армянского амбара уже собирался народ, преимущественно солдаты, все разом сняли шапки, и я уже начал догадываться почему. Завидев нас, люди расступились.

Сотский сразу мелко закрестился:

– Страх какой! Такую мученическую смерть приняли! Надо б их отпеть по обычаю, чай православные.

Голос его дрожал, зубы выбивали дробь.

– М-да, – без энтузиазма протянул я и тоже снял треуголку. – Упокой Господь их души!

Под тем, что прежде было амбаром, нашли сгоревшие тела армян: Вазгена Ашотовича и его телохранителя. Солдаты выволокли их на относительно чистое и ровное место.

Одежда истлела, трупы ещё дымились. Смотреть на обугленные лица было непросто, но мы с Иваном пересилили отвращение. Я тряхнул головой, отгоняя дурноту.

– Ужас-то какой, – снова заголосил сотский. Он обмяк и судорожно захрипел:

– Неделю таперича спать не буду. Можно я отойду, невмоготу мне.

– Ступай, – смилостивился я.

Сотский едва не побежал, я видел, что потом его тошнило.

– Некрепкий желудком оказался, – хмыкнул капрал, проводивший сотского взглядом.

– Ну, а ты как? Тебе не противно? – поинтересовался я.

– Дык я что, привычный. Всякого за службу насмотрелся. Меня жмуриком не напугать, – с достоинством ответил вояка.

Мы продолжили осмотр чёрных как смола тел, перевернув их на спину с помощью капрала и его солдат.

– Вот оно что, – задумчиво произнёс я. – Вань, сюда посмотри. Тебе это ничего не напоминает? По-моему, это запёкшийся след от удара ножом. Видишь?

– Где?

– Вот здесь! – показал я. – Присмотрись внимательно. Да тут сразу несколько ножевых ран. Орудовали словно мясники на бойне.

– Ты прав, Петя, – подтвердил моё подозрение брат. – Это следы от ножевых ударов.

– И что из этого следует?

– Всё очевидно: армяне не сгорели живьём. Сначала их закололи, трупы бросили здесь.

– А потом подожгли амбар, чтобы замести следы, – подхватил я. – Сдаётся мне, что это шайка Сапежского куролесила, мстила за своего атамана. Мы ведь его тут повязали. Наверное, решили, что по наводке армян.

– Похоже на то. Сорвались, гадёныши, с цепи, – горестно произнёс Иван. – Теперь их не остановишь.

– Особенно после того, как им удалось освободить своего главаря. Хотя, может, на время и утихомирятся, на дно уйдут зализывать раны. Мы ведь их порядком потрепали. Жаль только, что не всех, да и Фёдор Прокопич нам порядочную свинью подложил.

– На недельку-другую и впрямь залягут. Зато потом жди фейерверки. Весёлая жизнь предстоит здешнему обывателю, – хмуро добавил Иван.

Больше трупов на рынке не было. И покупатели, и продавцы успели убежать до того, как занялось, а потом влились в ряды пожарных. Зато пострадавших от ожогов хватало. Ими занимался городской лекарь, тот самый, что врачевал Сапежского.

Я подозвал его.

– Мне нужна ваша помощь. Не могли бы вы осмотреть эти трупы и сообщить, что могло стать причиной их смерти.

Он недоверчиво покосился на меня.

– Вы шутите? Тела были извлечены после пожара. По-моему, это отвечает на ваш вопрос.

– А вы всё же займитесь ими. Тут не всё так просто, как кажется.

– Коль вы настаиваете… – Он присел рядом с покойниками, а распрямившись, кивнул:

– Приношу свои извинения. Где мой ум?! Я с самого начала рассудил неправильно. Вы правы, пожар тут не при чём.

– Мы занесём ваше свидетельство в протокол, – сказал я.

– Конечно-конечно. Я вам зело благодарен за то, что вы помогли мне избежать ошибки.

Вызванный из канцелярии воеводы секретарь помог нам составить необходимые отчёты. Практически как доказанный факт в протокол было вписано, что убийство и поджог совершили люди из банды Сапежского.

Время близилось к вечеру.

– Надо себя в порядок привести. Давай скупнёмся, – предложил я Ивану.

– Дело говоришь, – согласился он.

Мы спустились к реке. Здесь хотя бы не пахло смрадом, ветер посвежел, раскачивал заросли камышей, гонял волны и листья, сорванные с растущей вдоль берега ивы.

Убедившись, что свидетелей нет, разделись. Я осторожно шагнул в воду. Она была тёплой как парное молоко. Дно покрывала речная галька. Не южный берег Крыма, но и так сойдёт. Почти курорт.

– Как водица? – спросил братишка, переступая грязными ногами по траве.

– Хороша! – крикнул я и мощными гребками поплыл к соседнему берегу, а потом где-то на середине лёг на спину и расслабился.

– Коли так… Эх, берегись! – Иван с шумом и брызгами кинулся в воду, нырнул и пробкой выскочил возле меня.

– Я у себя в деревне лучшим ныряльщиком был. Знаешь, сколько раков собирал? – похвастался он. – Вёдрами потом с отцом варили.

– Я раков чего-то не очень. Вот от картошки б жареной точно не отказался. Плохо, что у вас она пока продукт дефицитный.

– Какой?

– Редкий.

– Вернёмся в Петербург, я тебя свожу в одну таверну. Там твои земляные яблоки готовят.

– Договорились. Сколько б там блюда из картошки ни стоили, на любую цену согласен, – сказал я.

Искупавшись, мы прополоскали одежду, чтобы она хотя бы немного очистилась и перестала пахнуть. На постоялом дворе договоримся, чтобы её постирали: прачки всегда рады лишней копейке.

Когда вылезли из реки, немного погрелись под ласковым солнышком, а потом снова облачились в мокрые, а потому изрядно потяжелевшие тряпки. Метод проверенный, так они быстрее просохнут. Когда служил в армии, неоднократно сушился этим способом.

Желудок напомнил о себе глухим ворчанием. За всей приключившейся беготнёй я совершенно забыл, когда ел в последний раз. Ваня проголодался не меньше моего.

– Двигаем на постоялый двор? – предложил я.

– Ждал, когда ты об этом скажешь. С удовольствием наверну горшочек щей, да и от каши не откажусь, – сообщил братец.

Глава 25

На постоялом дворе только и было разговоров, что о пожаре. Гости охали и ахали, выслушивая рассказы очевидцев. При виде нас разговоры смолкли. Все уже были в курсе, что мы из СМЕРШа, и потому старались языки держать при себе.

Переодевшись в сухое, кликнули девку из прислуги и договорились о стирке. Служанка заверила, что завтра всё будет вычищено и отглажено.

– Но повозиться придётся, господа хорошие, – выразительно добавила она.

Я протянул ей медяк. Она взяла его, но всё равно продолжила стоять, прижимая к правому боку деревянный тазик с водой. Я хмыкнул и отдал ей второй медяк.

– Другое дело, – удовлетворённо кивнула она. – Ежли господам ещё что понадобится, дайте знать. Я ить не токмо к стирке и глажке приучена.

Девица распрямилась и выпятила вперёд все свои богатые природные достоинства.

– Любуйтесь смело. За просмотр денег не беру.

Я нервно кашлянул, почесал небритый подбородок.

– Э… Буду знать. Но сегодня, спасибо, ничего больше не нужно.

– Как скажете, – равнодушно изрекла она и удалилась.

– Знойная женщина, – улыбнулся я вослед. – Вань, ты как, собрался?

– Я готов, – появился в дверях предок.

– Тогда пошли ужинать.

Заняв свободную лавку, подозвали хозяина и сделали заказ.

– Послушай, Вань, ты только не обижайся, – заговорил я.

Он насторожился.

– Ты это чего? Удумал что-то?

– Удумал. Хочу тебя в Петербург отправить, с докладом.

– Та-а-к! – Иван в себя не мог прийти от изумления. – Меня, значит, в Петербург, а сам что?

Я склонился к нему и тихо произнёс:

– Сапежского буду брать. Если повезёт, то и воеводу освободим.

– А я, выходит, в это время в столице прохлаждаться буду, – обиженно проворчал предок. – Молодец, здорово придумал!

– Вань, я же тебя просил – не обижайся. Это пока так… размышления вслух. Окончательное решение от тебя зависит.

– Хорошенькие у тебя размышления! Избавиться от меня хочешь?

– Не глупи. Сначала резоны мои выслушай.

Я виновато посмотрел на брата. Иван выдержал паузу, но всё же кивнул:

– Валяй, приводи свои резоны.

– Всё просто. Во-первых, необходимо доложиться начальству. Убийцу настоятеля мы, как ни крути, нашли. Доказательства в протоколах допроса Сапежского. Второе: дело о смерти князя Четверинского. Его мы тоже разрулили, и о нём тоже необходимо доложить наверх. И лучше, если это сделает кто-то из нас. Тут ни бумаге, ни стороннему человеку верить нельзя. Третье: нападение на полицейский отряд, похищение воеводы и бегство Сапежского. Дело, как у нас говорили – резонансное. Бросить всё на произвол судьбы не получится. Надо им заниматься.

– Давай, ты в Петербург поедешь, а я останусь искать Сапежского? – сказал Иван. – Как тебе такое предложение, а?

Я отрицательно помотал головой.

– Не пойдёт. Всё же я тебя по должности старше.

Иван обидчиво закусил губу.

– Как-то не по-сродственному ты…

– Вань, не дуйся. Служба есть служба. Я думал, у тебя есть понятие.

Он хмуро буркнул:

– Понятие есть. Вот желания нет. Хочешь, чтобы я тебя тут одного бросил?

– Не хочу. Просто у меня выбора нет. И к тому же поиски могут затянуться. Вдруг ты ещё успеешь возвернуться и присоединишься снова? – подсластил пилюлю я.

Предок повеселел.

– Сей вариант мне больше нравится. Я быстро обернусь.

– Вот и договорились, – облегчённо вздохнул я. – Тогда готовься к поездке. Думаю, чем раньше отправишься, тем лучше.

– Нешто прямо сейчас? – испугался он.

– Зачем? Завтра с утра и поезжай на свежую голову.

– Завтра так завтра. Тяжело тебе без меня придётся, Петя, – с сожалением сказал Иван. – Положиться не на кого.

– Что есть, то есть, – сказал я задумчиво. – Впрочем, капрал вроде толковый. И саблей махать может, и голова есть. Но тебя не заменит. Это факт. Ты у меня единственный и неповторимый. Однако не надейся, не передумаю. В Петербург надо ехать.

– Да я ж не спорю, – смутился предок. – Токмо мы не всё с тобой обговорили.

– Например?

– Хотя бы тестамент. Что про него сказывать?

Я неожиданно для себя зевнул:

– Спать охота. Но… сначала бы баньку принять. Эй, хозяин!

Тот появился мгновенно, будто ждал. Остановился как вкопанный и угодливо склонил голову.

– Чего изволите, господа?

Хозяин был носат и преисполнен услужливости.

– В баньке помыться по-человечески изволим. Сообразишь для нас?

– Для дорогих гостей и не сообразить?! За кого вы меня принимаете! Будет вам банька. Я словно чувствовал, с утра велел растопить. И венички у меня есть, самолично ломал. Душистые, – мечтательно поводил носом он.

– Петь, а ты уверен, что париться на полный желудок – хорошая идея? – спросил Иван.

– А мы потом поедим. Всё как раз приготовится. Правда? – подмигнул я хозяину.

– Правда-правда, – закивал тот.

Минут через десять нас позвали в баню. Я с удовольствием забрался на полок, вытянулся во весь рост. Иван приготовил веники. Они и впрямь оказались душистыми.

– Готов? – спросил братец.

– Готов.

– Тогда держись!

Пусть и топили здесь по-чёрному, да так, что до покрытой сажей стенки дотронуться невозможно – кожу оставишь, париться всё равно было сплошным удовольствием. Никакое купание в речке не заменит настоящей русской бани.

Немного погодя я сменил Ивана – теперь был его черёд получать порцию удовольствия. Потом окатились студёной колодезной водицей и вышли в предбанник, где ждал кувшин с квасом. Хозяин предлагал и кое-чего погорячее (даже насчёт того что найдутся разбитные молодки спинку потереть, намекал), но мы отказались.

– Ты меня ведь не просто так в баню заманил, – сказал Иван, с наслаждением потягивая холодный квас.

– Конечно. Поговорить хотел с глазу на глаз. Нам чужие уши ни к чему. Ну и заодно, чтобы попариться.

– Про тестамент?

– Ага, пропади он пропадом, неладный! Расклад у нас такой: мы о завещании ничего не знаем и ничего не говорим. Так спокойнее. Доложишь фон Белову об убийствах, сведёшь всё к обычной уголовщине. Если выплывет где-то это бумажка, нас с ней всё равно не свяжут.

– А если мы её… найдём?

– Сразу уничтожим, – твёрдо сказал я. – Сожгём на хрен! В политические игры лучше не ввязываться. Нам за это башку аккуратно от плеч отделят и скажут, что так и было.

– Согласен, – проворчал Иван. – Но есть вещи, которые меня смущают. Не слишком ли много народу знает о бумагах. Смотри: Лесток от кого-то пронюхал, Сапежский знал, что надо искать. И тот, и другой на свободе.

– Лесток будет молчать, – уверенно сказал я. – Вот если завладеет документом, тогда да, беды не оберёшься. А касательно Сапежского – он не дурак. Ему болтать не с руки. Вон, даже на допросе у воеводы ничего не рассказал, а ведь ему досталось.

– И всё равно: зря мы Лестока живым отпустили. По сей час себя корю. Надо было пересилить нутро. Неважно, что потом хоть с тоски волком вой! Зато б одним государственным преступником меньше! – горячо произнёс предок.

– Погоди, Вань. Мы до него ещё доберёмся. Я на него конкретный зуб заимел ещё с первой встречи, а теперь таких зубов на три челюсти наберётся. Прижучим, дай срок! – уверенно заявил я. – А теперь айда ещё разок попаримся.

Чистые и довольные вернулись на постоялый двор. Там дожидался приготовленный ужин. Кормили тут просто и сытно. Плотно перекусив кашей с мясом, пирогами и киселём, легли спать. Утром Иван ускакал в Петербург, а я, проводив его, отправился в канцелярию воеводы.

Мысли мои были заняты предстоящей организацией поисков банды Сапежского. Прокручивая в голове все варианты, подошёл к дверям кабинета, мельком уловив сострадательный взгляд часового. Я ещё удивился: с чего такая жалость?

Внутри ждал неприятный сюрприз. Не успел я войти, как мне на грудь со слезами бросилась дама, в которой я не сразу опознал супругу Фёдора Прокопича. Я с трудом оторвал её от себя, почувствовав, что рубаху на мне теперь – хоть выжимай.

Надо было что-то делать. Я включил режим максимальной вежливости и участия, стал уговаривать:

– Полноте! К чему плакать! Слезами горю не поможешь. Бог милостив, сыщем мы вашего супруга.

Слова на короткое время подействовали, женщина перестала плакать, и я сумел разглядеть её получше.

Лицо было красным и опухшим, сразу видно, что всю ночь прорыдала.

Я кликнул секретаря, велел принести воды. Но прежде, чем тот явился с полным графином, она упала на колени, вцепилась в мою руку и, часто целуя, залепетала:

– Голубчик, заклинаю – спасите Федюнюшку мово! Я за тебя молиться до конца дней буду.

– Найдём! Обязательно найдём э…

– Марья Кирилловна.

– Вы главное не волнуйтесь, Марья Кирилловна. Раз Сапежский забрал вашего драгоценного супруга с собой, значит, тот ему нужен для какой-то цели.

– Выкуп затребует? – маленький рот женщины стал ещё меньше. – Пущай требует. Я на всё согласна.

– Правильно: жизнь и здоровье близкого человека – дороже всего на свете, – похвалил я, выдирая свою руку и поднимая женщину с колен.

После того, как у меня это получилось, она стала приводить себя в порядок: пригладила растрёпанные волосы (к счастью, в провинцию ещё не пришла мода на огромные причёски: корабли, замки и так далее), поправила складки парчовой юбки, стряхнула пыль.

– Вы, наверное, бог знает что обо мне подумали, когда застали меня в кабинете мужа! – без прежнего всхлипывания произнесла гостья.

– Я подумал, что вижу примерную жену, – заверил я. – Ваше беспокойство вполне естественно.

– У меня была ужасная ночь. Я несколько часов провела в нашей часовне. Молилась Господу, дабы тот даровал моему драгоценному супругу освобождение.

– Вы не только примерная жена, но и не менее примерная христианка. Заверяю вас, что со своей стороны мы тоже примем все необходимые меры.

Появился секретарь с графином. На всякий случай он принёс ещё и склянку с нюхательной солью, но я догадывался, что моя гостья куда крепче, чем можно подумать, и в обморок падать не собирается. Наоборот, после того как я дал ей надежду, она стала гораздо уверенней и спокойней. Теперь надо перевести всё в деловое русло. Собственно, теперь от Марьи Кирилловны зависело многое.

Секретарь вновь удалился, а я взял её за запястье:

– У меня будет к вам маленькая просьба.

– Просьба? – удивилась она. – Говорите, пожалуйста. Ради Феденьки я готова на всё.

– Многого я от вас не попрошу. Только одно: коли получите весточку с требованием выкупа, меня в известность поставьте, пожалуйста. Глядишь, по-иному всё сладится. И муж при вас останется, и разору не будет. Так оно лучше, как мне кажется.

– Лучше-то оно лучше, – задумчиво проговорила она. – А ну как проведает ирод, что я на сторону разболтала? Вдруг осерчает опосля? Так я ведь и Федюнюшку больше не увижу, – снова упала духом жена воеводы.

– Осерчает, – кивнул я. – Любой на его месте осерчал бы. Потому вы должны сделать всё так, чтобы ни одна собака не догадалась. Действуйте тишком, по уму. Есть у вас человек надёжный, на которого вы могли б положиться?

– Параська – бабка-шутиха. Надёжнее не бывает, – твёрдо сказала женщина.

– Вот пускай она чуть что и бежит ко мне. Меня сыскать не трудно будет.

– Думаете, получится? – метнула в меня взор незваная гостья.

– Получится, – уверенно заявил я.

Глава 26

Ну вот, он на месте. Иван спрыгнул с коня. Услужливые руки подхватили уздечку и повели лошадь к коновязи.

Дорога в Петербург заняла больше времени, чем он думал. К счастью, обошлось без лишних приключений: от встречи с лихими людьми Господь избавил, да и неприятных оказий тоже не приключилось. Разве что почти на окраине города Иван заслышал за собой резкий свист да гогот, но конь стрелой пронёс мимо нехорошего места, а там и застава показалась.

Светлые широкие прошпекты, мостовая, через которую пробивались пучки травы, торговые ряды с до хрипоты спорящими покупателями и продавцами, ряды «образцовых» мазанок, встречные кареты, пешеходы, вездесущие мальчишки, так и норовящие попасть под копыта. Елисеев остановился лишь у здания бывшей аптеки, в коей размещались и Тайная канцелярия, и подчинённый ей СМЕРШ.

На крыльце Ивана едва не сшиб пробкой вылетевший из дверей Мишка Барыкин. Он пробежал несколько шагов, а потом, извернувшись, плюхнулся на зад. Свидетели этой сцены не смогли сдержать ухмылок – уж больно потешно всё выглядело.

В руках у Барыкина находился свёрток, из которого доносилось собачье повизгивание и поскуливание. Лицо у Мишки было воскового цвета, в глазах застыл страх.

Дверь снова распахнулась. На пороге появился хмурый Васька Турицын. Увидев Ивана, он распростёр объятия:

– Ванька, бродяга! Где ж тебя столько носило?!

– Да вот… служба!

– Пойдём, всё расскажешь, – повёл за собой Турицын, на что Иван попытался возразить:

– Да мне б к комиссару попасть, доложиться…

– Не спеши, дружище, – улыбка Василия стала ещё шире. – Комиссар в запале нынче. Злой как собака, потому дров наломать может. Ты погоди малость. Охолонится фон Белов, тогда и суйся.

Тут Барыкин решил напомнить о себе и издал жалостливое:

– Вась, а я как? Со мной-то что будет?

Турицын приподнял парик и почесал вспотевшую макушку (со временем там обещала образоваться внушительных размеров плешь):

– С тобой? А пёс его знает, что с тобой будет. Сам виноват.

Мишка совсем опустил голову, всхлипнул и вытер нос обшлагом рукава.

– Ну виноват. Как есть виноват. И что теперь?

Он почему-то нехорошо поглядел на Ивана, но чем была вызвана эта неприязнь, оставалось неясным. Никакой вины Елисеев за собой не чувствовал, к тому же только что вернулся из затянувшейся командировки.

Этот взгляд заметил не только Иван. Турицын гневно сдвинул брови, спросив:

– Ты чего на Ивана так зыркаешь?

– Я? – несколько натужно удивился Барыкин. – Я ничего. То показалось тебе, Вася! Лучше советом помоги – чё делать-то?

– На квартеру ступай, – рассудительно заявил Турицын. – Потом лекаря покличь. Скажись ему больным. Животом, мол, маешься, али другая нелепа приключилась. В общем, придумай чего, абы тебя тут не было.

– Зачем, Васенька?

– Да всё затем, друг мой ситцевый, что лучше б тебе денька три комиссару не показываться. А то ишь чего удумал!.. – не договорив, Турицын увлёк за собой Иван, чуть ли не силой затолкнул внутрь.

Но, прежде чем дверь за ними захлопнулась, Елисеев услышал за спиной злобное:

– Дурак у тебя братец, да и шутки у него такие же!

Василий завёл Ивана в комнатушку, что обычно использовали для допросов, усадил подле на колченогий табурет, сказал похохатывая:

– Гляжу, похудел ты, Ванюша. Раньше совсем тощой был, а нонче и вовсе как пёрышко стал. Забот полон рот, аль не кормили вовсе?

– Кормить – кормили. Грех обижаться, – с достоинством произнёс Иван. – А вот с заботами ты угадал. Никак не ожидали, что столько всего навалится. Но допрежь, сделай милость, скажи, что за лихоманка такая с Мишкой приключилась? Отчего на меня крысится?

Турицын опять хохотнул, ударил Ивана по колену:

– Знамо за что! Был бы тут Петька твой, так с кулаками б на него побежал.

– Господи! Ничего не понимаю! – взмолился Иван. – Ты толком обскажи!

– Помнишь, когда представление комиссара было, твой брат сказывал, дескать, можно подношение сделать – щенка подарить. Мишка, про то заслышав, загорелся, сам не свой стал. По дворам походил, кобельков ладных присматривая, купил где-то щеня да с ним к комиссару и припёрся. Фон Белов как увидел сию картину, так сразу взбеленился: пинками Барыкина по коридору гнал.

– Ох ты ж, – вздохнул Иван. – Шутковал Пётр, за ним такое водится. Нешто не понял Мишка?

– Не понял, – развёл руками Турицын. – За что и поплатился. Парень он малость дурковатый, конечно, но отходчивый. Да и канцелярист неплохой. Старательный… Да ты не переживай так, обойдётся! Покуда вас не было, я уже нашего фон Белова изучил. Немец-то он немец, порода даёт знать, но и с ним ладить можно. Не самый конченый человек. Годик у нас поживёт, совсем обрусеет.

– Вась, – многозначительно протянул Иван. – Ты это, не боишься прямо тут об начальстве разговаривать?

– Тут не боюсь. Сказывай, как съездили, где Петра оставил.

– Съездили как на ярмарку: весело и со свистом. Не успели про одно убийство узнать, как другое приключилось, да по пути ещё логово разбойничье разорять довелось. Обидно, что не до конца. Из-за этого и Петру остаться пришлось: тати воеводу марфинского скрали.

– Да ну?! – поразился Василий.

– Вот тебе и да ну! Меня Петя с докладом услал. Сам воеводу вызволять собирается. Ну, а я как обскажу всё фон Белову, на подмогу податься хочу. Отпустит ведь?

– Отпустит, – кивнул Турицын. – Коль такого важного гуся, как цельный воевода скрали, тут шороха на весь Петербург будет.

– И хорошо, – обрадовался Иван. – Мне б чем быстрее обернуться, тем лучше. Негоже Петра одного оставлять.

На доклад к комиссару его позвали часа через полтора. Канцеляристы выяснили, что фон Белов отошёл и метать молнии в невиновных, аки Зевс-громовержец, не собирается.

Перед тем как войти, Елисеев мысленно повторил то, что собирался сообщить, широко перекрестился и только тогда потянул за дверную ручку.

Фон Белов стоял к нему спиной, изучая содержимое одного из шкапов. Услышав скрип, резко повернулся, слегка протяжно произнёс:

– Долго ж вас не было, господин Елисеев.

– Обстоятельства, – виновато сказал Иван.

– До меня дошли промемории от марфинского воеводы. Он неплохо отзывался о вашей работе. Писал, вам удалось найти и арестовать убийцу настоятеля. Государыня-императрица удовлетворена расследованием.

– Для меня это большая честь, – выпрямился и щёлкнул каблуками Иван.

– А потом, – не обращая внимания на его слова, продолжил комиссар, – до меня начали доходить сведения, имеющие весьма странный, я бы даже сказал скверный характер. Ваш кузен, который собственно должен был заниматься расследованием, сам оказался вовлечён в преступление. Его ведь обвиняют в убийстве князя Четверинского. Это так?

– Уже нет, сударь, – воскликнул Иван. – К счастью, нам удалось установить истинного убийцу. Увы, он избежал заслуженного наказания, поскольку скончался от ран, полученных при задержании, но нам удалось получить несколько важных свидетельских показаний. Мой двоюродный брат невиновен. Все бумаги выправлены надлежащим образом, вопросов к Петру больше нет.

– Прекрасно! – без особого, впрочем, восторга сказал фон Белов. – Тогда где же он? Почему я его не вижу?

– Он был вынужден остаться в Марфино.

– И что это за причина, по которой он не может предстать перед глазами непосредственного начальства? – раздражённо спросил комиссар.

– Местный воевода был схвачен разбойниками из шайки Сапежского.

– Позвольте, если я правильно уяснил из промемории, Сапежский – это тот самый шляхтич, отставной военный, которого считают виновным в убийстве настоятеля?

– Всё верно, господин комиссар. Воевода угодил в ловушку, расставленную людьми Сапежского. К тому же среди полицейских нашёлся предатель – нижний чин Картанеев. Полицейская команда, сопровождавшая воеводу, была перебита, спасся только один. Фёдора Прокопича захватили. Схватить преступников по горячим следам не удалось. Они скрылись в местных лесах, где их днём с огнём не сыщешь.

– И это мне говорит один из лучших сыщиков СМЕРШа?! – насупился фон Белов.

– Господин комиссар, – убеждённо заговорил Иван, – дозвольте мне вернуться в Марфино. Вместе с братом мы обязательно выручим Фёдора Прокопича, чего бы это нам не стоило.

– С моей стороны никаких возражений нет, – вполне миролюбиво сказал фон Белов. – Вдвоём вам удаётся неплохо управляться с любыми расследованиями. Не буду разрывать ваш союз. Можете выезжать немедленно. Если от меня потребуется какая-то помощь, спрашивайте прямо сейчас.

– Благодарю, господин комиссар. Думаю, мы управимся своими силами.

– Тогда поезжайте. Жду вас, господин Елисеев, с хорошими вестями, – произнёс фон Белов, показывая, что на этом аудиенция закончена.

Иван по-солдатски крутанулся на каблуках.

Оказавшись на улице, радостно отметил про себя, что всё благополучно разрешилось, комиссара устроил его небольшой доклад.

«А теперь в Марфино, да поскорее! Пете без меня тяжко, дел и без того невпроворот!»

Глава 27

В нашем ремесле многое зависит от случайности. Но если разобраться, то в основе этой видимой случайности зачастую находится долгий и каторжный труд.

Мы искали следы шайки Сапежского, дёргали за все доступные ниточки, устраивали облавы, пропуская сквозь мелкое сито всю пойманную рыбёшку. Наверное, никогда прежде местный криминал не чувствовал себя столь неуютно. Я взял за жабры всех, до кого только дотянулся. Допросы шли и днём, и ночью. Количество арестантов росло, ещё немного, и моими стараниями будет заселена половина Сибири. Палач вкалывал как проклятый.

Не всем это нравилось. На меня уже покушались два раза. В первый попёрли нагло и нахрапом. Действовали те самые «рэкетиры», которые когда-то приходили брать дань на рынке. Уж этого смуглого типчика с драным ухом да составлявшего ему компанию краснощёкого громилу я б никогда не забыл. Видимо, их конкретно припекло.

Подстерегли меня ночью, когда я брёл из канцелярии воеводы на постоялый двор. Капрал советовал мне взять пару добрых молодцев для охраны, но тогда я отмахнулся. Как выяснилось, зря.

Шестое чувство заставило меня обернуться на выглядевшей абсолютно пустынной улице. Только это и спасло мне жизнь. Кистень разрезал воздух в миллиметре от правого уха. Бил здоровяк. Силёнка у него была воистину богатырская. Если б попал, голова моя разлетелась бы как перезрелый арбуз. До сих пор мурашки пробирают, ведь я находился на волосок от смерти.

Не знаю, откуда что и взялось. Пока громила замахивался для второго удара, я вдруг осознал, что держу в руках жердину, которую умудрился выдрать из частокола. Орудуя будто пикой, засадил острый конец прямо в брюхо молодчика. Страшный рёв раненого (через день он отдал богу душу) разбудил всё Марфино.

За спиной здоровяка оказался смуглый молодчик. Тот кинулся на меня с ножичком. Я сначала треснул ему палкой по зубам, а затем сбил с ног и устроил шашлык на шампуре, пригвоздив к земле.

Хорошо, что Ваня ещё не вернулся из Питера, а то б насмотрелся на сценку, достойную голливудского ужастика. Сам не ожидал от себя такой прыти и хладнокровности. Одно дело убивать людей специально предназначенным для этого оружием (не важно: холодным или огнестрельным), а другое – без всяких угрызений совести протыкать их обычной палкой.

Во втором случае недоброжелатели действовали более изобретательно. Часа в три ночи через открытое окошко в мою спальню залез убийца и попытался задушить меня, пока я спал. У него едва не получилось. Я извивался как уж, лягался как осёл, но удавка всё туже стягивалась на горле. Если б не заряженный пистолет, который с некоторых пор я постоянно держал под подушкой…

Бахнул выстрел, руки, выпустили удавку. Я скинул с себя ослабевшее тело, сел в кровати. Дверь уже изгибалась от града сыпавшихся на неё ударов.

Больше на меня не покушались.

Потом вернулся Иван, стало гораздо легче. Но… о Сапежском по-прежнему не было никаких известий. Ещё немного, и я думал, что придётся признать поражение и расписаться в собственном бессилии.

Вот тогда дал о себе знать его величество Случай. Но, как я и говорил прежде, случай часто является результатом долгой и тщательной работы.

Это случилось на рассвете. В дверь тихонько поскреблись, я не сразу расслышал посторонний звук. Ваня, уставший с дороги, спал как убитый.

Я отпер замок и не сразу понял, что за дверями кто-то есть. Лишь опустив взгляд, заметил невысокую старушку, почти карлицу, с большими совиными глазами.

– Елисеев Пётр – ты будешь? – беззубым ртом прошамкала она.

– Всё верно, бабушка, – сипло сказал я.

Это давало знать о себе повреждённое горло. Первые дни я даже глотал с неимоверным трудом. Сейчас стало получше, но хрипеть, со слов лекаря, предстояло ещё долго. Вот и сейчас говорил глуховато, так, что не все слова разобрать было можно.

Но шутиха поняла. Кивнула довольно, будто делала большое одолжение:

– Вот и свиделись мы. Я – Прасковья, шутиха жены воеводской. Слыхал обо мне?

– Доводилось, – не смог сдержать улыбки я.

– Барыня меня к тебе отправила. С поручением, – выделила она. – Ты меня как – впустишь али на пороге держать будешь?

– Проходи, – отстранился я.

Бабулька бочком вкатилась в комнату. С интересом огляделась по сторонам.

– Чевой без бабы спите? Скушно поди, – подмигнула она.

– Недосуг нам. Забот по горло, – спокойно произнёс я, хотя внутри росло и закипало волнение – визит этой гостьи означал одно: разбойники дали о себе знать. – Как захотим развлечься, сразу дадим тебе знать. Ты, бабуль, коли пришла, так сказывай по какой причине, а то у меня своих делов хватает.

– Суровый ты, однако! – покачала головой шутиха. – Я по пустякам тревожить бы не стала. Рази ж я без понятия?!

– Бабуль, кота за хвост не тяни! Что за причина?

– Причина самая что ни на есть важная. Человек к нам сегодня пришёл. Весточку от Фёдора Прокопича передал.

– Один? – насторожился я.

– Одинёшенек, – подтвердила шутиха.

– А что за человек?

– Мужик мужиком. Дубинушка необразованная. Шапку комкает, в глаза посмотреть боится.

– Странного посланника Сапежский отправил. Нешто поязыкастей никого не нашёл? – удивлённо сказал я.

– А с ним записка была. Так, дескать, и так, ежли хочешь увидеть муженька в здравии, приготовь богатый выкуп. Сроку на всё неделя. Не уложишься – пеняй на себя, – процитировала бабка.

– Записка и всё? Больше никаких доказательств? Вдруг это какой-то мошенник, ни к чему не причастный, деньгу таким способом зашибить решил? Мало ли на свете проныр…

– Есть доказательства. Пуговицы с кафтана срезанные принёс. Марья Кирилловна сразу их признала.

– И где этот деятель сейчас?

– Да внизу стоит. С тобой свидеться хочет.

– ?!!

Бабка захихикала.

– Сам захотел тебя увидеть. Дело, грит, есть.

– Ну, коли так, зови его, – сказал я.

Пока шутиха ходила за посланником, я успел разбудить Ивана. Он протёр заспанные глаза, сполоснул лицо и сел на лавку, пряча под рубахой взведённый пистолет.

В комнату робко вступил грузный мужчина в грязно-сером кафтане. Он как-то по-собачьи, наклонив голову, посмотрел на нас.

– Это вы, сысчики?

– Мы, – не стал спорить я. – А ты кто таков?

– Я человек маленький. Овсеем меня кличут. В Починках живу.

Хоть я понятия не имел, что это за Починки и где они находятся, но всё равно уверенно кивнул. Плохо, что карт толковых нет, ориентироваться на местности приходится, напрягая память, или с помощью местных сусаниных, то есть без гарантированного результата.

Важно скрестив руки, спросил:

– Говори, Овсей, с чем пожаловал?

– Нужда привела великая. Горе у меня: почитай как с неделю в нашей деревеньке разбойнички резвятся.

Странно, шутиха описывала этого мужика иначе, а тут полная противоположность: робости нет, говорит свободно.

– Откуда они взялись? Ваши, местные? – стал уточнять я.

– Какое там наши! Из леса пришли.

Понятно, надоело нашим разбойничкам по лесам-болотам ныкаться. Это только в кино романтикой выглядит. В жизни всё иначе. По бабушкиным рассказам помню, когда они почти всей деревней ушли в лес прятаться от карателей. Вырыли землянки, жили в них как кроты, питались подножным кормом, пока не пришли наши и не освободили. За то время немало людей умерли или тяжело заболели.

А тут разбойники, публика специфичная. Привыкли все вопросы решать одним методом. К тому же их главарь ещё не поправился. Такие долго на болотах, где нет нормальной поживы, не выдержат.

– Что хотят, то и делают, – продолжил мужик. – Баб и девок сильничают, мужиков смертным боем бьют. Меня вот заставили в город идти, послание супружнице воеводы передавать. А мою жонку да дочку старшую под замок посадили. Сказали, коли приведу с собой гостей незваных, то прирежут их, как овец.

– То есть не по своей воле пошёл…

– Заставили, – сокрушённо произнёс Овсей. – Заради жонки да дочурки я на что хошь пойду.

– Это понятно, – согласился я. – Но почему ты ослушался: к нам пожаловал, разбойников выдал? Не страшно?

– Дык я ж не дурак. Знаю, что всё равно жизни в Починках не будет, пока татей оттудова не выковыряете. Веры им никакой. Не сёдни, так завтра живота лишат. Потому и к вам отправился.

– Это ты верно рассудил.

Я встал со скамьи, прогулялся по комнате.

– Кто атаманом у шайки будет? Не одноногий?

– Одноногий, – подтвердил Овсей. – Он, правда, лежит всё более. Хворый. Но шибаи каждое его слово ловят, слушаются.

– Значит, в Починках они… – произнёс я, не вкладывая особого смысла во фразу. Просто надо было с чего-то начать логические размышления.

– Там, – горячо проговорил мужик. – Никакого спасу от них нет, токмо что бабам юбки задирают, бражничают да гогочут.

– Воеводу при них видел? Ну, того самого, с чьего мундира тебе пуговицу дали…

– Видел. А как же! – похвастался он. – Досталось ему, сердечному, конечно, но ничего, мужчина он крепкий. Выдюжит. Такого просто так не уморишь. Постараться нужно. В подпол его посадили, охраняют будто царя: сразу двое с ружьями.

– А сколько всего разбойников?

– Почитай с дюжину, а то и поболе. Мы не считали, – вроде даже расстроился Овсей. – Один из наших, починковских, тоже хотел в шайку напроситься, да без толку. Смеялись, что рожей не вышел.

Я мысленно взял потенциального разбойничка на карандаш. При случае переговорим по душам. Хотя… освободим воеводу, пускай сам разбирается. Его контингент.

– Скажи, а кабак у вас есть?

– Как не быть. Конечно, имеется, – даже обиделся Овсей. – Дык я ж в ём целовальником. Мне шибаи такой разор учинили… впору христарадничать.

– Кабак, целовальник… – задумчиво протянул я. – Так, так…

Потом строго глянул на Овсея.

– Ты сюда точно один пришёл? Может, приглядывал кто втихую?

– Не было никого. Они в город не сунутся, боятся, собаки. Опосля пожару на них тут все зубы точат.

– А от нас что тебе надобно? – прищурившись, спросил Иван.

– За помощью пришёл! Повяжите вы их! Нет силы-моченьки терпеть! – затряс бородой мужик.

– Здесь наши желания совпадают, – спокойно сказал я. – Только нам без тебя не обойтись.

– Чем могу – помогу, – едва не упал на колени Овсей. – На всё согласен, лишь б эту саранчу спровадить!

Иван метнул в меня косой взгляд. Он уже догадался, что я что-то задумал. А у меня действительно само собой, совершенно стихийно в голове возник план, и в нём немалое место отводилось Овсею, а главное – его кабаку.

– Вань, – попросил я, – навести лекаря городского, да спроси у него зелье дурманное, чтобы мужиков здоровых с ног валило.

– И много ль того зелья надобно? – спросил предок.

– Да чтоб на бочонок с вином хлебным хватило. Ты, – я обратился к Овсею, – как вернёшься в свои Починки, вина разбойникам выставь. Мол, за удачное возвращение. Только перед этим нашему отряду дорогу безопасную покажешь.

– Покажу, – у мужика по глазам потекли слёзы. Видать, сильно натерпелся, не сдержал эмоций.

Он вытер глаза и смущённо добавил:

– Добираться до нас непросто. Многим боязно. Мы ж навроде отшельников считаемся. Эдакая глухомань, заплутать, что высморкаться. Когда-то нас в шутку даже лешими звали. Дескать, в наших краях токмо леший выдюжит.

– Это не всё. Надо будет ещё и знак нам подать, когда случай будет удобный, чтобы мы в кабак твой вошли и бандитов повязали.

– А может, вы их… того? – замялся Овсей.

– Чего именно?

– Да на месте порешите! Чего с ними возиться? Всё одно на казнь отправлять.

– Посмотрим, как дело пойдёт, – сказал я, не желая пускаться в рассуждения о высоких материях и о том, что не так просто убить спящего человека, даже если это трижды закоренелый преступник-убийца. – Для нас главное, чтобы всё гладко прошло. А там разберёмся.

– Ну да, ну да, – послушно закивал Овсей. – Знак я вам подам. А ещё лучше – сам за вами схожу аль кого отправлю.

– Кого?

– Племяшку свою. Она хучь и мелкая ещё, но девчонка проворная. Разбойники на неё внимания не обращают. Путается под ногами хоть бы хны, вертлявая – везде пролезет. Но по хозяйству помощница знатная.

– Ребёнка не надо вмешивать, – строго сказал я. – Сделаем проще. Когда все напьются, ты выйдешь из кабака с зажжённым факелом и помашешь нам так, – я изобразил несколько крестообразных движений. – Уяснил, надеюсь?

Глава 28

Кабак Овсея больше походил на острог, чем на питейную избу: закопчённый, наполовину врытый в землю, с крошечным окошком, затянутым бычьим пузырём. Из трубы курился сизый едкий дым. У крыльца лениво переругивались двое вооружённых оборванцев. Один зачем-то напялил поверх старинного стрелецкого кафтана не менее древнюю рыжую от времени кирасу. Для полноты образа не хватало разве что бердыша.

Чего они не поделили – сказать сложно. Очень похоже на то, что бросали жребий, а теперь оспаривали результаты.

Кончилось тем, что тот, который в кирасе, скрылся в кабаке, а его собеседник, по-солдатски взяв мушкет на плечо, вроде бы стал караулить. Кстати, в нём мы опознали того самого предателя – Картанеева.

Со слов целовальника выходило, что вся шайка любит проводить вечера в кабаке, а днём разбойники отсыпаются где придётся. Что ж, тем лучше для нас: куда проще собрать банду в одном месте, чем гоняться за ними по всей деревне, а она отнюдь не была маленькой. Самих разбойников насчитали около десятка. Одиннадцатым был Сапежский, которого я так и не увидел, но из подслушанных разговоров выходило, что атаман внутри. И это тоже было нам на руку. Лишь бы всё прошло, как задумано!

Десятка два драгун, взятые мной на дело, стоически терпели многочисленные укусы комаров. Эти твари ближе к вечеру как с цепи сорвались, норовя сожрать нас заживо. Мы старались громко не хлопать, чтобы не привлечь внимание разбойников, а уж про то чтобы при помощи дыма и костра попытаться выкурить кровососов, речь и вовсе не шла. Что там костёр! Я перед отправкой лично проверил каждого из драгун, запретив брать с собой трубки и курительные принадлежности. Правда, капрал захватил какую-то мазь, которая с его слов отгоняла насекомых, но мне она почему-то не помогала. И не только мне. Через какое-то время капрал в сердцах заявил, что этой мазью только колёса смазывать и выкинул народное средство в кусты.

Местечко Овсей подобрал хорошее. Отсюда мы могли наблюдать за всей деревней, зато нас не видел никто.

Солдатское ремесло приучает к терпению, потому никто не ворчал: многие попросту дремали, положившись на часовых и начальство, в полусне отмахиваясь от комаров. Мне бы такую выдержку и железное спокойствие! В отличие от солдат, я будто на шиле сидел, постоянно ёрзал и с огромным трудом давил нарастающее желание, не дожидаясь сигнала (что он тянет, этот Овсей!), погнать бойцов в атаку. Но… стискивал зубы, грыз травинки и держался.

А в кабаке тем временем разворачивалась гулянка. До нас долетали обрывки царившего веселья: пьяные выкрики, женское повизгивание (не всегда недовольное, кстати), нестройное пение, дикий хохот. Порой двери приоткрывались, выпуская наружу желающего освежиться на воздухе (в кабаке дым коромыслом), а то и просто справить нужду в ближайших лопухах.

При этом никто не спешил сменить караулившего этот вертеп Картанеева. Видели бы вы при этом его глаза! Да в них, наверное, застыла тоска всего мира!

Смех смехом, но для нас Картанеев становился большой проблемой. Вряд ли он позволит кабатчику спокойно подавать знаки. Наверняка встревожится и поднимет тревогу.

Но Овсей, как выяснилось, продумал и это. Какая-то пигалица (та самая племяшка, о которой он рассказывал?) вышла из кабака с внушительного размера ендовой[16] и преподнесла её Картанееву. У того, видать, давно горели трубы, он враз забыл о службе, поднёс чашу ко рту и вернул только пустой. Смачно рыгнул, вытер рот и снова взвалил фузею на плечо. Уверен, по усам ничего не текло, всё в рот попало.

Марфинский медикус сказал, что его зелье начинает действовать через час-полтора. Картанеев заклевал носом раньше. То ли устойчивость меньше, то ли доза была лошадиная, но довольно быстро он привалился спиной к кабаку и захрапел. Я напрягся: вдруг кто-то выйдет с проверкой и заподозрит неладное?

Волнения оказались напрасными. Про Картанеева забыли. Ну… раз пошла такая пьянка, всё естественно.

– Смотри, Петь, целовальник, – толкнул меня в бок Ваня.

– Вижу.

Овсей был не один, он вывел с собой племяшку. Склонившись над ухом, пошептал, после чего пигалица убежала. Я перевёл дух: не лучшая идея проводить операцию в кабаке, в котором находится ребёнок – всякое бывает, можем ненароком зацепить или того хуже.

Поозиравшись, Овсей запалил факел, помахал, как договаривались, и затушил в бочке с дождевой водой.

– Мавр сделал дело, – тихо произнёс я. – Мавру пора сматывать удочки.

Будто услышав, Овсей потрусил на другой край деревни.

– Капрал, поднимай людей, – приказал я. И вполголоса добавил для Ивана:

– Дискотека начинается!

Наверное, мне стоило бы проявить героизм и первым ворваться в кабак, но солдаты предусмотрительно оттеснили меня, так что внутри я оказался в числе последних. Иван, и тот меня опередил и сейчас командовал на пару с капралом.

Глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к сумраку. Кабак освещали всего несколько лучин. Слабые огоньки трепыхались от сквозняка и человеческого дыхания.

Воняло страшно: какой-то кислятиной, годами немытым телом, портянками, гнилой едой… На лавках, а то и на холодном земляном полу вповалку лежали спящие люди: и разбойники из шайки Сапежского, и деревенские бабы, выбранные ими для понятного развлечения. Солдаты быстро и толково обыскивали бандитов, изымали оружие, а затем поодиночке выносили на улицу, где вязали их будто снопы. Баб не трогали. Потом мужья придут, разберутся, чьи «сокровища». Эх, сколько сегодня кос повыдерут, сколько палок переломают! Хотя, надо признаться, нравы у пейзан достаточно простые. Тот же Овсей, когда в дороге снова жалился о своей беде, больше о дочке сокрушался, мол «с бабы не убудет, а девку попортят, потом замуж не выдать». Хотя, коль есть приданное, так и с нагулянным пузом возьмут. Рядовое событие.

Всё шло гладко, даже слишком. Верный признак грядущих неприятностей. Добрая половина разбойников уже была «упакована» снаружи, но атамана пока не нашли.

– Надо бы воеводу вызволять, – потормошил меня Ваня.

– Бери двух солдат и иди за ним.

Мы уже знали, где искать: при кабаке стояла клетушка, под ней холодный и мокрый подвал. Ключ затерялся, пришлось сбивать замок. Солдаты разыскали увесистую кувалду и с её помощью освободили воеводу.

Увидев его, я едва не ахнул. На Фёдора Прокопича было жалко смотреть: одежда рваная, ноги босые (разбойники первым делом стащили с него сапоги, ничего не предложив взамен), опухший, лохматый, в неровной слипшейся бородке солома и мелкие травинки, весь синюшный и дрожащий. Он еле стоял на ногах, если б не помощь подхвативших его по бокам драгун, давно бы упал.

Фёдор Прокопич тяжело поднял голову. Увидев меня, заплакал, не веря своему счастью.

– Ы-ы-ы! Голубчик мой! Как же я тебя заждался! – он распростёр руки и полез обниматься, забыв, что не так давно по его милости я сам находился под арестом и едва не оказался в руках палача. Но сейчас во мне не было ненависти или обиды.

Пока воевода мял и слюнявил мою одежду, солдаты участливо кивали и прятали глаза.

Отстранив его, я распорядился, чтобы Фёдора Прокопича отвели в избу поприличней: отогреть и успокоить. Там, глядишь, передадим в заботливые руки супружницы. Она и приведёт несчастного узника в надлежащий порядок.

– Сапежского разыскали, – гаркнул у меня над ухом капрал. – Если надо допросить, токмо прикажите, мои люди его вмиг в чувство приведут.

– Веди к нему, – сказал я.

Атаман валялся бесчувственной колодой. Драгуны уже избавили его от неплохой коллекции оружия: трёх пистолетов (все заряжены), кривой турецкой сабли (явный трофей), кинжала и даже… гранаты.

– Гренадер, – хмыкнул Иван.

– В телегу его, – велел я. – В охрану пять драгун. В разговоры с разбойником не вступать. Кто ослушается – сядет в острог вместе с ним.

Над телом Сапежского склонился солдат в потёртом кафтане. В глаза бросились его заштопанные чулки и заплата на колене. Капрал виновато повёл плечами: дескать, жалование поступает не исправно, выкручиваемся как можем.

И тут разбойник ожил… Никогда не ожидал такой прыти от одноногого инвалида, ещё не оправившегося от ран. Солдатик улетел куда-то за спину, а в руках Сапежского оказался его пистолет. Грянул выстрел. Иван ойкнул, схватился за левое плечо. На камзоле начало проступать тёмно-красное пятно.

Ещё секунда, и перед нами поднялся столб земли и пыли, заслонив всё ещё лежавшего атамана. Гранаты он бросал умело. Осколками зацепило ещё двух наших. Они рухнули на траву, крича от боли.

Не дожидаясь новой пакости от злодея, я кинулся вперёд, на бегу споткнулся и, не устояв, буквально пролетел по воздуху и свалился рядом с Сапежским, клацнув зубами.

– Смерть тебе, сука, – прохрипел он. – Я тебе все кишки выпотрошу!

– Пошёл ты!

Мы вцепились друг в друга, я вдруг почувствовал резь в боку, но не стал обращать внимания. Клубком прокатились несколько метров, врезались в клетушку возле кабака, с крыши попадала труха, забивая глаза и нос.

– Не стрелять, – зычно крикнул капрал. – Кому говорю! Сыщика пораните!

Что-то снова кольнуло меня в бок, будто невидимая оса. Я успел бросить короткий взгляд. Сапежский вознамерился выполнить своё обещание – выпустить мне кишки, у него был ножик с маленьким, но всё равно опасным лезвием. Именно оно дважды погрузилось в моё тело. В пылу схватки эти удары показались мне не слишком болезненными.

Я вскипел, неимоверными усилиями заставил Сапежского выпустить нож, перехватил оружие и всадил ему в грудь по самую рукоятку. А потом с чувством выполненного долга откинулся на спину.

– У вас кровь, – произнёс кто-то, кажется, капрал.

Я улыбнулся:

– Ерунда, царапина! Как Иван?

– Я тут, братишка.

Он подошёл ближе, продолжая держаться за плечо.

– Штука неприятная, конечно, но ничего, оклемаюсь потихоньку. Пуля навылет прошла. Вот с солдатиками хуже: одного наповал. Упокой, Господь, его душу!

Иван посмотрел на неподвижно лежащего атамана.

– Готов?

– Полностью. Уже докладывается в небесной канцелярии. Там ему пропишут котлы со смолой да раскалённую кочергу в задницу. Заслужил, скотина.

Трупы перегрузили на телегу. Нас с Иваном наскоро перевязали. Я бы мог ехать верхом, но предку это было противопоказано, так что я составил ему компанию. Мы тряслись на одной подводе, тихо разговариваясь. Иван слегка побледнел от потери крови. Третья телега везла Фёдора Прокопича, который постепенно оживал и всё больше начинал походить на прежнего себя.

В канцелярии его давно поджидала супруга. Она сразу же захлопотала над ним, как наседка. Пока над раной предка колдовал лекарь, я с некоторой завистью смотрел в сторону воеводы и его второй половины. Прямо два воркующих голубка!

После смерти Наташи на меня ещё сильнее навалилось одиночество. Конечно, есть Иван, в любви и преданности которого я не сомневался. Да что там – я за него жизнь отдал бы, как и он за меня! Но всё равно – это не то. Каждому нормальному мужику нужна семья: любящая жена, дети. Что-то внутри подсказывало: у меня долго такой не будет. Может, Ване больше повезёт?

Тут Марья Кирилловна, будто почуяла что-то, повернулась ко мне:

– Как мне отблагодарить вас за то, что доставили моего Федюнюшку в целости?

– Не стоит благодарности.

– Как же так?! Не пустячное чай дело, вы животом своим рисковали! Вон, обои ранеты… – всхлипнула она.

– Ничего страшного. В некоторых количествах железо полезно организму, – пошутил я.

– Полноте вам! Какая ж польза от дырки в теле? Лучше б сказали, чтоб мне полезное для вас сделать? Я б расстаралась.

– Расстарайся, матушка, – поддакнул на удивление тихий и покладистый воевода. – Ежли б не господа сыщики, то…

Он печально замолчал.

В канцелярии появилась бабка-шутиха. Кто её пропустил, осталось загадкой. Я строго-настрого наказал капралу никого из посторонних пока не впускать.

– Ой, батюшка-воевода, – запричитала она.

– Цыть, – прикрикнул на неё осмелевший Фёдор Прокопич. – Не видишь, обошлось всё стараниями господ Елисеевых.

Тут лекарь подал нам с Иваном по небольшой налитой чашке, велел выпить содержимое.

Я глотнул и сразу скривился.

– Гадость!

– Гадость, но весьма полезная, – без капли обиды сказал лекарь. – Пейте, сударь! Не хватало б ещё, чтобы вас лихоманка разбила.

– Ладно, с медициной не поспоришь, – я осушил чашку до дна и вернул эскулапу. – Надеюсь, она не загонит в гроб быстрее лихоманки.

– Это семейный рецепт, проверенный поколениями. Можете мне поверить – от моей микстуры ещё никто не умирал, – с прежним спокойствием ответил лекарь.

Он надел шляпу, раскланялся и ушёл.

Фёдор Прокопич скорее утверждающе, чем вопрошающе произнёс:

– Ну, Параська, небось весь город оббегала, свежие сплетни собирала?

– Оббегала, батюшка-воевода, оббегала. Люди грят, что опять беда в монастыре приключилась.

– Что за беда? – тут уже насторожились мы с Иваном.

– Дык мало того, что настоятеля душегубы на тот свет спровадили, так таперича ишшо и настоятель потерялся. По делам каким-то уехал, а взад не возвернулся, хоть и должон был ещё дня три назад.

Я прикусил губу. Или наш старец с нетрадиционными наклонностями взял руки в ноги, опасаясь, что история с его амурными похождениями выйдет на свет, или…

– Сдаётся мне, что он-таки завещание императора нашёл, – тихо, так, чтобы услышал один я, произнёс Иван, подтверждая мою вторую догадку.

– Что ж, если это так, мы его разыщем, – сказал я, внутренне содрогаясь.

Глава 29

Вот эта улица, вот этот дом, в котором живёт моя Барбарела. Вечерело, прохожих не было. Я, не таясь, направил стопы к гостеприимному жилищу. И почти сразу стал свидетелем неприятной сцены: дверь распахнулась, на пороге возникли двое молодцов, тащивших под мышками длинный свёрток. При этом свёрток дёргался и извивался, заставляя вспомнить знаменитую сцену похищения из «Кавказской пленницы». До меня донёсся сдавленный женский хрип… Барбарела!

Я ринулся наперерез, обнажая шпагу. Похитители в долгу не остались, ощетинившись подобно ежам. При этом они по-прежнему не выпускали свёрток, орудуя свободными руками. Возможно, это могло показаться комичным, но мне было не до смеха.

– Прочь отсюда, сухопутная крыса! – зарычал ближний похититель.

Его отвратная физиономия определённо была мне знакома, а выкрикнутая фраза помогла окончательно опознать: он из той шайки, что Карл Бирон нанял для устранения конкурентов. В тот раз я убил одного и серьёзно ранил второго. Этому же типу удалось удрать.

Уже не сомневаясь в правильности поступка, я достал пистолет, взвёл курок и разрядил оружие, целясь в рожу бандита (стрелять ниже я не мог, опасаясь, что случайно попаду в девушку).

Лёгкое пороховое облако на миг окутало меня, а когда оно развеялось, глазам представилась не самая аппетитная картина: пуля разнесла половину черепа похитителя.

– Господи Иисусе! – Его подельник, устрашившись результатом, выпустил свёрток и бросился бежать за угол. Почти сразу оттуда донеслось конское ржание. Секунда, и мимо пронеслась карета. Теперь понятно, на чём собирались везти пленницу. И мне примерно ясно куда. Вернее, к кому. Карл Бирон продолжил свои игры.

Я бережно развернул свёрток. К счастью, он смягчил падение, и спелёнатая подобно младенцу девушка оказалась целой и невредимой.

– Ах, это вы! – произнесла она и тут же забылась в обмороке.

Подхватив её, я вошёл в дом. Внутри ждал разгром и беспорядок: без боя прелестница не сдалась. Обнаружилась и ещё одна жертва нападения – оглушённая служанка. Но она пришла в себя, разве что слегка постанывала.

Шатающейся походкой, потирая ушибленные места, служанка подошла ко мне. Увидев бесчувственную хозяйку, всплеснула руками.

– Что с моей госпожой?

– Она в порядке. Лёгкий обморок. Я занесу её в спальню, а вы помогите раздеть и уложить в кровать. Потом я сбегаю за доктором.

Тут глаза моей красавицы открылись.

– Не надо звать лекаря. Ничего страшного со мной не произошло, минутная женская слабость.

– Ты уверена?

– Всё, что мне действительно необходимо: моя постель и немного покоя. —

Она прильнула к моей груди, промурлыкала, как кошка:

– Отнесите меня наверх, мой герой.

– С огромным удовольствием.

Весила она как пёрышко… как сорокакилограммовое пёрышко. Я занес её на второй этаж в спальню, аккуратно положил на кровать, за что был удостоен поцелуя.

– Сударь, позвольте! – Служанка отстранила меня и принялась хлопотать над госпожой, хотя ей самой досталось немало. Но… долг есть долг.

Меня на какое-то время попросили выйти в коридор. Я подчинился.

Несколько раз мимо пробегала служанка: то приносила тазик с нагретой водой, то стопку с ароматными полотенцами. Сквозь дверь были слышны разговоры. Из них явственно следовало, что урон, нанесённый Барбареле, из разряда несерьёзных и девушка отделалась сравнительно легко.

Дверь на первом этаже заходила ходуном. На неё обрушились тяжёлые удары: били руками, ногами и прикладами.

На шум выскочила служанка и испуганно посмотрела на меня.

– Не бойся, я разберусь, – заверил я.

Скорее всего, это один из патрулей наткнулся на труп убитого мной похитителя, но у меня не было стопроцентной уверенности: может, это сбежавший молодчик призвал подкрепление.

Я спустился по ступенькам, прислушался. С улицы доносились возбуждённые голоса людей, бряцанье оружием. Потом кто-то скомандовал. Шум прекратился.

– Немедленно откройте! Полиция!

Я отпер запоры, распахнул дверь и сразу увидел наставленные на меня багинеты.

– Эй, аники-воины, осторожней! Не наделайте во мне лишних дырок!

– Стой смирно! – прервал меня грубый голос. – Кто такой будешь?

– Ну-ка, ну-ка! – На свет вышла знакомая фигура. – Господин Елисеев из СМЕРШа?

– Чирков. Рад тебя видеть! – обрадовано пожал я руку сыщика из Сыскного приказа. – Какими судьбами?

– Какие у нас судьбы… так, судьбинушки горемычные, – в шутку пожалобился он. – Коль начальству нет покоя, откуда ж у нас ему быть. Много всякого сброда развелось, приходится и днём, и ночью присмотр налаживать. Сёдни вот мой черёд не спать вышел.

Он показал на тело убитого похитителя.

– Ты его?

– Пришлось. Барышню-итальянку похитить собирался на пару с дружком. Пришлось вмешаться.

– Ты, дружище, не обижайся, служба такая собачья, пропади она пропадом! Свидетели найдутся, чтобы слова подтвердить?

– Найдутся, ваша милость, – выскочила осмелевшая служанка. – Ежли б не этот господин, даже не ведаю, довелось бы мне хозяйку увидеть.

– А как сейчас хозяйка? В здравии пребывает?

– В полном здравии. Повезло, что господин Елисеев вмешался.

– Тогда вопросов больше не имею. Пётр, сам дальше разберёшься?

– Да как-нибудь разберусь, не волнуйся.

– Вот и ладно, рад был увидеть! Ребята, волоките жмура в покойницкую. Ну, а я за сим откланиваюсь! – Чирков мне подмигнул: – Что, хороша итальянка-то?

– Не то слово, – улыбнулся я в ответ и вернулся в дом.

Минут через пятнадцать снова пришла служанка. Она сделала книксен и сообщила, что госпожа ждёт меня.

Я вошёл в спальню. Двери за мной деликатно притворились.

На Барбареле был белый прозрачный халатик. Его кружева ничего не скрывали, наоборот – показывали в выгодном свете многочисленные достоинства. Я оценил живописность вида и деловито потёр подбородок.

Девушка похлопала рукой по кровати.

– Присаживайся, мой спаситель. Вы так вовремя подоспели.

Я примостился на край постели, провёл рукой по шёлковому покрывалу.

– Барбарела, тебе известно, что это за люди и кто их подослал?

– Эти мерзавцы? Понятия не имею, кто они такие. Прежде никогда их не видела и не желаю видеть впредь. Но действовали негодяи по поручению Карла Бирона. Это он их подослал.

Я кивнул:

– Всё верно. Боюсь, у тебя появился опасный враг. И вся твоя красота тебе не поможет.

– Что ты предлагаешь?

– Тебе нужно уехать из России. Как можно быстрее, пока он не повторил попытку украсть тебя.

– Я могу пожаловаться в полицию!

– Ты забыла, что он – брат фаворита императрицы. Полиция не станет с ним связываться. Таким многое сходит с рук.

– Тогда ты защитишь меня! – с надеждой посмотрела девушка. – Ты же из Тайной канцелярии, из СМЕРШа. Вы ведь можете дать ему укорот?

– Не тот случай. Даже мы не всесильны.

– Значит… – Барбарела смолка, но я завершил фразу за неё:

– Придётся уехать. Я помогу тебе оформить бумаги. Россия – страна многочисленных формальностей, которые жизненно необходимо соблюдать.

– А мой контракт?

– Предоставь действовать мне. Я знаю, как его можно разорвать с максимальной выгодой для тебя. Я скажу твоему нанимателю, что СМЕРШ принял решение выдворить тебя из страны. Это произошло против твоей воли. Возможно, когда ты вернёшься в Италию, то станешь чувствовать себя намного лучше.

– Италия… – мечтательно произнесла она. – Там много солнца, а море тёплое и ласковое. Я так скучала по родине и мечтала вернуться. Тут очень холодно и сыро. Я не знаю, как вы тут живёте…

– На самом деле, ты просто мало что видела. Россия – огромная и очень разная. И поверь мне, когда-нибудь станет ещё больше и могущественней. Поскольку ты будешь нашими ушами и глазами в Европе, то и с твоей помощью тоже.

– Мужчины, – вздохнула Барбарела. – Почему вы вечно думаете о делах? Почему вам так интересны эти грязные политические игры? Неужели, вы ни о чём другом помыслить не можете?

Вместо ответа я склонился над ней и поцеловал. Потом быстро отстранился.

Барбарела задумчиво произнесла:

– Странное ощущение… Этот поцелуй… А у тебя, кажется, кто-то есть. Я права? Ты кого-то любишь?

– Люблю.

– Значит, я не ошиблась. Кто она?

– Это что – ревность? – удивился я.

– Может быть. А что, не имею права ревновать?

Я промолчал, вспоминая умирающую Наташу. Незаметно для себя напрягся и сжал кулаки. Барбарела истолковала это по-своему:

– Наверное, в твоих глазах я гулящая и развратная девка, связать с которой свою судьбу – унижение. Ну да… вы же благородные дворяне, весьма щепетильные в том, что касается вашей чести. Что вам какая-то балерина, чьё призвание плясать на потребу публики?! Так, игрушка на одну ночь или пока не надоест.

– Не надо, – попросил я.

– Почему? Даже у таких, как я, есть сердце. И оно может болеть очень сильно.

– Тебе не к кому меня ревновать. Та, которую я любил… и продолжаю любить… Её больше нет.

– Что-то произошло? – встревоженно прошептала Барбарела.

– Её убили у меня на глазах. Убили из-за меня. А теперь я не хочу, чтобы это повторилось с тобой. Тебе и впрямь будет безопаснее на родине.

– Прости меня, милый.

Я снова склонился над ней, поцеловал и неожиданно оказался подмятым Барбарелой. У девушки была воистину медвежья хватка. Она без видимых усилий перевернула меня на спину, села на мой живот, скинула с себя халат и прижалась всем телом. Я вдыхал запах её шикарных чёрных волос, а она шептала:

– Что бы у тебя ни было, сегодня ты будешь только моим. Хотя бы на эту ночь…

Ближе к рассвету она поднялась с кровати, прошествовала к маленькому столику с зеркалом. Я услышал лёгкий скрип выдвигаемого ящичка.

Барбарела присела на кровать, в руке у неё была шкатулка. Девушка открыла её миниатюрным ключиком и достала пожелтевший от времени лист бумаги, свёрнутый в трубочку.

– Держи, это тебе!

– Что это?

– Мой прощальный подарок.

Я развернул свиток, пробежался по нему глазами и едва не отбросил в сторону. Он кусался и жалил словно змея! Ещё бы! Подарком Барбарелы был тот самый злополучный тестамент, из-за которого погибло уже столько людей… пресловутое духовное завещание императора Петра Второго.

– Откуда он у тебя? – едва шевелящимися губами прошептал я.

– Понравился подарок? – усмехнулась Барбарела. – Вижу, что да.

– Да ты?! – только и смог произнести я. – Да ты хоть знаешь, что это такое?!

– Моя тысяча поцелуев! Я хочу, чтобы ты целовал меня всю ночь, – улыбнулась девушка.

– Тысяча! – закричал я. – Да хоть миллион!

– Могу я хотя бы один честно заработанный поцелуй получить прямо сейчас? – лукаво стрельнула глазками Барбарела.

– Даже два, – заверил я и подкрепил свои слова делами. – Откуда у тебя… это?

– Тебе и впрямь интересно?

– Да как тебе сказать… В общем-то, из-за этих бумаг погибли люди. И могут погибнуть в будущем.

– Тогда слушай. Мне этот документ достался от нашего агента-иезуита.

– Почему тебе?

– Бумага жгла ему руки. Агент… как бы тебе сказать… В общем, его могут искать. Он посчитал, что у меня будет надёжней. Это он ещё не догадывался, что у меня свои трения с Карлом Бироном.

– Ясно. А что за агент такой? Почему я его не знаю?

– Он давно охотился за документом. Совершил самопожертвование: на несколько лет стал келарем в православном монастыре, обманул всех.

– Азарий?! – догадался я.

– Его настоящее имя Игнацио.

– Вот оно как…

– Игнацио тайно внедрили в Россию много лет назад. Вы, русские, очень боитесь католиков. Вы скорее доверитесь кальвинисту или лютеранину…

– Что поделать, нам хорошо известна репутация ордена иезуитов и их лозунг.

– Финис санктификат мэдиа? Цель оправдывает средства? Я могла бы долго дискутировать с тобой на эту тему. Иезуитам ошибочно приписывают эту фразу.

– Это не мешало им поступать в полном соответствии с ней.

– Будем считать, что ты меня убедил. О, выражение на твоём лице говорит мне о многом! Хочешь узнать что-то ещё?

– Естественно, – подтвердил я. – Где находится сейчас этот самый Азарий-Игнацио? Он мне нужен.

– И ты готов мчаться за ним прямо сейчас?

– Да.

Барбарела вытянулась на кровати во весь рост.

– Если это сделает тебя счастливым, то я могу сказать. Ты найдёшь его в доме, занятом Андреа Ла Коста. Это один из наших танцовщиков.

– Тоже иезуит?

– Ему платят, в том числе и за то, чтобы он присматривал за мной. Моё начальство не привыкло полагаться на кого-то одного. Мы шпионим друг за другом, а потом докладываем. Считается, что это весьма…

– Эффективно?

– Ты нашёл нужное слово.

– А Игнацио?

– Он прячется, ждёт, когда нам удастся вывезти его из России. Ему нужны надёжные документы. Он соскучился по Италии. Спит и видит её во снах.

Я встал с кровати.

– Ему повезло. Это произойдёт гораздо быстрее, чем ему кажется. Я вышибу его из страны в два счёта.

– И ты не станешь его арестовывать?

– Зачем портить отношения с папой Римским? Из шпионского скандала трудно извлечь ощутимую пользу. Особенно, когда он прогремит на всю Европу. Лучше всё проделать по-тихому, деликатно. Зато у нас в руках появится лишний козырь, которым можно будет щегольнуть на грядущих переговорах. Мне кажется, – выделил я, – что Климент Двенадцатый[17] может намекнуть австрийцам, что если те согласятся на некоторые уступки России, это лишь пойдёт на пользу обоим сторонам. В конце концов, мы ведь союзники!

Девушка засмеялась.

– Тогда лучше обратиться к кардиналу Корсини. Этот ловкий флорентинец и есть настоящий хозяин Ватикана. Именно он правит за папу.

– Мне всё равно. Корсини так Корсини. Пусть вдвоём давят на Карла Шестого[18].

– Хорошо, милый. Только как ты собираешься поступить с моим подарком?

Я подошёл к камину, поворошил угли и, убедившись, что они не погасли, бросил завещание в топку. Бумага сразу занялась пламенем.

– Теперь это никому не опасная кучка пепла. Считай, что завещания никогда не было. Своему начальству передай, что СМЕРШ нашёл и изъял бумагу во время обыска. Так тебе будет спокойней. А теперь мне пора!

Барбарела закрыла лицо руками, крепко прижала к нему ладони и дрогнувшим голосом произнесла:

– Прощай, мой милый! Мне будет тебя не хватать!

Глава 30

Утро было полно прохладой. В лучах поднимающегося солнца роса на траве переливалась, словно бриллианты.

Путь от дома Барбарелы до Петропавловской крепости отнял немного времени. Пикет из полудесятка солдат, охранявший ворота крепости, заметил мой силуэт ещё издалека и растащил рогатки, пропуская. По красным воротникам мундиров я опознал преображенцев. Солдаты кутались в зябкие епанчи, переминались с ноги на ногу, двое из них грелись у разведённого костра.

Я поздоровался, получив ответное «здравжелав», и пошагал в здание бывшей аптеки, которое СМЕРШ делил с остальной Тайной канцелярией. В виду раннего часа навстречу никто так и не попался, за исключением караульных. Те находились в стенах здания круглосуточно.

Сначала я хотел пойти в свой кабинет, но потом передумал, направившись в приёмную комиссара.

«Предбанник» пустовал, поскольку секретаря фон Белова ещё не было, но караульные сообщили, что начальник давно на месте. Подобно Ушакову, он приходил на службу затемно и уходил часа в два ночи.

Я постучал в дверь.

– Заходите.

Фон Белов сидел за столом. Перед ним лежала открытая папка с бумагами. Глаза его были усталые и воспалённые.

– Елисеев? – удивлённо вскинулся он. – Что с вами? Здоровы ли?

– Грех жаловаться, господин комиссар. На мой внешний вид не обращайте внимания. Просто ночь выдалась бессонная. Устал.

– Надеюсь, вы пришли не для того, чтобы похвастаться любовными подвигами.

– Никак нет. У меня есть важные сведения, полученные от Барбарелы.

– Кхм… – фон Белов прокашлялся. – Это действительно ценные сведения?

– Так точно. Мы вскрыли целую сеть иезуитов. Некоторые из них годами прятались под чужой личиной. На одного из таких оборотней я наткнулся в Марфино. Это монах-иезуит Игнацио. В марфинском монастыре он надел на себя маску келаря отца Азария.

– И что же он там делал? – удивился фон Белов.

– Искал тайное завещание императора Петра Второго.

– Что?! – казалось, ещё немного, и глаза комиссара вылезут из орбит.

– По неизвестным мне причинам иезуиты решили, будто бы Пётр Второй оставил после себя завещание в пользу цесаревны Елизаветы. Якобы этот документ хранился в марфинском монастыре. Игнацио сумел проникнуть туда под маской келаря и несколько лёт провёл в поисках тестамента. Но… его ожидало горькое разочарование. Никакого завещания, разумеется, не было.

– Вы в этом уверенны? – напряжённо спросил комиссар.

– У меня самые точные сведения. Тестамента в природе не существовало, а шпион напрасно потратил не один год. Осознав тщетность поисков, иезуит убежал в Петербург.

– Почему в вашем докладе ничего не было об этом злодее?

– До встречи с Барбарелой я понятия не имел, что Азарий в действительности шпион. Виноват, не доглядел. Но мне и в голову не могло такое прийти.

– Понимаю. Вы знаете, где он?

– Только что выяснил. Прячется в доме танцовщика Ла Косты и ждёт переправки в Ватикан.

Лицо фон Белова раскраснелось от внутреннего волнения.

– Надо немедленно… сей же час отрядить солдат и арестовать негодяев! Елисеев, берите полуроту и как следует перетряхните гнездо этих тварей.

– Господин комиссар, – осторожно заговорил я, – дозволено ли мне будет выступить с одним предложением?

– Ну… – задумался фон Белов, – вы сегодня проявили себя достойно. Говорите…

Азарий-Игнацио был искренне удивлён, когда солдаты под моим предводительством ворвались в съёмный дом Ла Косты. Зато я бы не удивился, застав обоих итальянцев в одной постели, но танцовщик либо был охоч исключительно до женского пола, либо предпочитал потасканному монаху мужчин помоложе. В общем, старый знакомец спал в одиночестве. Солдаты крутили руки Ла Косте, тот страшно ругался и изрыгал богохульства, но сопротивляться не стал, понимая, что не сладить.

Я прошёл в спальню иезуита. Тот уже проснулся от шума и спешно одевался, поглядывая в открытое окно.

– Только не вздумайте прыгать. Дом окружён, – предупредил я.

– Проклятье! Это вы! – прошипел Азарий.

– Как видите. Мне снова удалось застать вас врасплох.

Стоит отдать должное, иезуит быстро вернул себе потерянное самообладание. Он презрительно посмотрел на меня.

– Что вы здесь делаете? Прибыли, чтобы арестовать меня?

– Для начала устрою обыск. Мои люди перевернут всё вверх дном. Это у них неплохо получается. А о вашей судьбе мы поговорим после. Хотя… – я сделал паузу, – думаю, вам нечего бояться. Крови на вас нет, а преступления ваши носят исключительно политический характер. Значит, необходимо, чтобы вы понесли соответствующее политическое наказание.

– Какое? – растерянно спросил он.

– Побудете парламентёром. Донесёте до вашего начальства наши слова.

– И только?

– Мы исходим из соображений разумной достаточности. Загнанная в угол крыса бросается на нападающего. Видит бог, я не желаю вам такой участи. Передайте кардиналу Корсини, что мы действуем с исключительным уважением к сану понтифика[19] и не собираемся раздувать международных скандалов. Взамен… взамен всего-навсего попросим о маленьком одолжении…

– Насколько маленьком? – глаза собеседника сузились.

– Совершенно незначительном по сравнению с неприятными последствиями, которые мог бы вызвать шпионский скандал. Наши условия озвучены в этом документе, – я протянул Азарию папку с бумагами, на которых ещё не высохли чернила, нанесённые рукой самого Остермана. – Разумеется, они имеют исключительно неофициальный характер. Но… нам было весьма приятно, если бы кардинал и его преосвященство Климент Двенадцатый отнеслись к ним с должным вниманием.

Я усмехнулся.

– Мы друг друга поняли, святой отец?

– Поняли, – кивнул тот.

– Замечательно. И да, хочу дать вам один совет.

– С каких это пор вы советуете шпионам?

– Это совершенно неважно. Просто в целях вашей же безопасности постарайтесь уверить всё ваше начальство, что завещание Петра Второго не более чем миф. Тогда вашей жизни ничего не будет угрожать.

– Значит…

– Мы нашли его и уничтожили, – подтвердил я.

– Понятно. Хорошо, считайте, что я уже совсем забыл об этом завещании. Всё равно мне нечего предъявить кардиналу.

– Приятно иметь дело с понимающим человеком.

– Как скоро я смогу покинуть Россию?

– Да сразу после того, как закончится обыск. Все необходимые документы уже выправлены. И не волнуйтесь, вы поедете не один. Дорога, знаете ли, дальняя, скучная… А тут сразу несколько попутчиков, что, согласитесь, гораздо веселей. Добрая беседа всегда сокращает путь. Компанию вам составят и ваш дружок Ла Коста и Барбарела. СМЕРШ пришёл к выводу, что им абсолютно нечего делать в стране. Надеюсь, Фузано найдет, кем можно их заменить в своём балете.

Обыск особых результатов не принёс, да я на них и не надеялся. Прибыл посыльный от Остермана с подготовленными бумагами на выезд из страны, я вручил их Азарио и Ла Коста.

– Господа, на всё про всё у вас двадцать четыре часа. Прошу уложиться в отведённое время, иначе вы будете отконвоированы силой. Честь имею! – Я надел треуголку и откланялся.

Вот и всё, ещё одно дело завершено, доложусь Белову и попрошусь пораньше домой. Спать хочется… слов нет.

Но до чего же приятно осознание прекрасно выполненного дела! Какой камень свалился с наших с Иваном плеч! Были моменты, когда я впадал в отчаяние, но… в итоге победа осталась за нами. Пусть и дорого обошлась.

Внезапно прибывшие со мной преображенцы разбавились небольшим отрядом семёновцев. Вперёд выступил моложавый поручик:

– Господин Пётр Елисеев, старший следователь СМЕРШ?

– Он самый.

– Лейб-гвардии Семёновского полка поручик Костолевский. Прошу сдать вашу шпагу и следовать за мной.

– Простите, поручик, что это значит? – удивился я.

– Узнаете на месте, – пообещал поручик.

– Но с какой стати я должен отдать вам шпагу? Это арест? Если да, я требую объяснить причины.

– Сие не арест, а исключительно меры предосторожности.

Недоумённо покачав головой, я всё же согласился отдать шпагу и сел вместе с офицером в тёмную карету с опущенными шторками. Внутри сидели ещё двое: нижний чин того же Семёновского полка и мужчина в партикулярном платье. Присмотревшись, я опознал штатского. Это был незадачливый подельник пристреленного мной похитителя. Что-то везёт мне на встречу с этой братией. К тому же я регулярно прореживаю их ряды.

– Ба! Какая неожиданная встреча! – воскликнул я. – Поручик, вы бы лучше арестовали этого субъекта. Прошлой ночью он участвовал в похищении человека. Подробности можете узнать в Сыскном приказе.

Поручик отвёл взгляд в сторону, притворившись, будто не слышит, а лицо у бандита приобрело густой свекольный оттенок, и что-то мне подсказало, что не от смущения.

Ситуация окончательно разонравилась.

– Поручик, не стоит прикидываться глухим! Мне очень странно видеть вас в компании преступника. Где ваша гвардейская честь?

Костолевский повернул голову и с тщательно маскируемой яростью произнёс:

– Сударь, сейчас не время и не место обсуждать с вами вопросы чести. Я получил приказ и выполняю его. Как только всё разъяснится, готов быть к вашим услугам, дабы не позволить вам очернять фамилию Костолевских.

– Вызываете меня на дуэль? Боюсь, я не смогу дать вам сатисфакцию, ибо не уверен, что согласен дуэлировать с теми, кто якшается со всякой дрянью. Но я переменю своё мнение, если вы, поручик, после того как отвезёте меня, доставите этого краснорожего мерзавца в Сыскной приказ. Господин Чирков будет вам премного благодарен.

– Я подумаю над вашими словами, – сдержанно кивнул поручик.

В этот момент ещё более раскрасневшийся бандит выбросил вперёд правую руку, целясь в мой живот. Я успел заметить блеск лезвия и молниеносно среагировал, поскольку с самого начала видел в злодее угрозу и не упускал его из виду.

Драться в тесном узком пространстве кареты непросто, это требует определённой сноровки. В отличие от противника, я ею обладал. Иван охотно передавал мне свои навыки, да и у меня кое-какой опыт имелся.

Сначала заставил негодяя выпустить нож, выкрутив ему кисть, потом заехал локтем в нос. Этого хватило, чтобы типчик даже думать забыл о сопротивлении. Теперь он лишь скулил по-собачьи и размазывал кровавые сопли по лицу. Тут Костолевский опомнился, бросился мне на помощь. Вдвоём мы окончательно обездвижили убийцу, связав его офицерским шарфом. Четвёртый попутчик, солдат, оцепенел, и пользы от него было как от козла молока.

Поручик кликнул ближнего сопровождавшего нас верхового и передал ему на попечение арестованного негодяя. Другой наш попутчик тоже покинул карету по распоряжению Костолевского. Ему было наказано отправиться в полковой двор и получить порцию палок за «ненадлежащее преступное поведение».

– Теперь вы видите, с кем связались? – поинтересовался я, когда в карете остались лишь мы вдвоём.

Костолевский густо покраснел.

– Приношу свои извинения и готов загладить вину.

– Извинения принимаются. Рассчитываю на то, что прежний лёд меж нами растаял, и вы поведаете, куда меня везёте?

Поручик, поразмыслив, решил:

– Поскольку вы человек чести, я могу вам открыться. Я везу вас к Карлу Бирону и действую по его приказу.

Я хмыкнул. Брат фаворита перешёл к решительным действиям. Очевидно, не простил мне Барбарелу. Понять бы теперь, какую потенциальную угрозу это несёт. Никакой служебный долг не послужит оправданием, если затрагиваешь интересы влиятельных фигур. Нет гарантии, что Ушакову удастся меня отстоять, ведь цепочка прослеживается известная: Карл Бирон – брат фаворита, то есть той самой ночной кукушки, что способна перекуковать любое здравомыслие. Какую бы пользу я ни приносил, сколько бы добра ни сделал во благо России, всё это может оказаться перечёркнутым в любую секунду.

Не скажу, что я боялся, однако мне было не по себе. В какой-то степени я даже в сердцах отругал себя за то, что связался с Барбарелой. Да, у нас была связь, но не любовь. Я вообще сомневался, что смогу полюбить кого-то после смерти Наташи.

Стараясь не выдать внутреннего волнения, я произнёс:

– Простите, поручик. У меня к вам имеется ещё один вопрос.

– Я готов ответить на него, если это не станет нарушением моего служебного долга.

– Вряд ли кто-то сможет вас укорить.

– Спрашивайте, господин Елисеев.

– Ещё какие-то подробности вам известны?

Костолевский огорчённо развёл руками. Дескать, рад бы помочь, да нечем.

– Увы, сударь. С прискорбием вынужден сообщить, что особых подробностей не ведаю. Разве что мельком услышал несколько не самых лестных фраз в ваш адрес.

– И какой из сих фраз можно сделать вывод?

– Не самый лестный. Боюсь, что он вам не понравится.

– Говорите. Я готов к любому исходу.

– По неведомой мне причине Бирон держит на вас зло. Грозится сгноить в Сибири.

– Даже так! Ну… Сибирь – это ещё ничего. И там живут люди.

Поручик усмехнулся.

– Не часто можно встретить человека, который столь спокойно рассуждает о подобных вещах.

– Ничего удивительного. Я отношусь к тем, кто исповедует мудрую истину: «от тюрьмы и от сумы не зарекайся».

– Вы правы, сударь. Фортуна переменчива. Её ветер не всегда дует в попутном направлении, но что-то мне подсказывает: вы всё равно окажетесь на должной высоте. Но… всё же вознесите молитву Всевышнему, дабы исход стал для вас благоприятным. Я пока помолчу.

Я поблагодарил поручика и действительно предался молитве, а потом снова погрузился в размышления.

Убивать меня точно не станут – слишком много людей, которые смогут сложить один и один, дабы вычислить виновника. Это чревато ненужным скандалом. Да и не действуют потенциальные убийцы столь показным образом, с привлечением кучи посторонних. Вот ссылка в Сибирь выглядит вполне реальной. Знаю тех, кого отправляли морозить пятые точки за куда меньшие прегрешения. При этом никто не затруднял себя юридической казуистикой. Взяли, упаковали и повезли в сибирский острог. Ещё и под чужим именем. Тоже обычная практика, кстати. Я с подобным сталкивался. Помню, надо было отыскать одного дворянчика. Его за какую-то пустячную провинность сослали в Сибирь ещё при Екатерине. Потом кто-то замолвил словечко перед императрицей, та решила, что вину свою сей представитель благородного сословия искупил полностью.

Указ о помиловании прилетел в Тайную канцелярию. Начали поднимать дело. Все архивы вверх дном перевернули, но так и не поняли, куда законопатили этого бедолагу. Растворился, как сахар в воде.

Хорошо, что родня тайком поддерживала с ним связь, а то б гнил он до конца своих дней на каторге.

Тут я опомнился, посмотрел на часы. Мы уже раза три должны были объездить весь Питер, но карета по-прежнему находилась в движении. Я попросил разъяснить сей факт. Поручик ответил, что фон Бирон жаждет видеть меня не в своём петербургском доме, а в загородном имении. Тяга к сельской жизни, оказывается, характерна не только для российских пенсионеров, но для вельмож анненской эпохи.

«Дача» Бирона оказалась простой деревенской избой. Разве что что топилась не по-чёрному. Я ожидал увидеть нечто более элегантное, соответствующее статусу одного из самых влиятельных людей в империи: древнегреческий портик с колоннами, мраморные беседки, парк со статуями, пруд с лебедями и прочую атрибутику роскошной жизни.

Костолевский сдал меня на руки ливрейному лакею. Для подкрепления его полномочий позади лакея стояли мужички в серых армяках. Выглядел эскорт весьма зловеще.

Поручик сумрачно сдвинул брови:

– Желаю вам удачи, господин сыщик!

– Спасибо. Она мне точно не помешает.

– Если что, вы всегда сможете меня разыскать на полковом двору.

Я думал, что меня отведут в дом, но вместо этого мы пошагали какими-то огородами. Немного погодя вышли к широкому лугу, возле которого под наскоро сооружённым навесом на складном стульчике сидел брат фаворита. Бирон с ленцой обозревал окрестности, попивая вино из бокала. Плечи немца были укутаны накидкой, подбитой мехом. Я не специалист, но мне показалось, что горностаем. Рядом замер в полупоклоне слуга с бутылкой в руках. В его обязанности входило следить за тем, чтобы бокал вельможи не опустел. Судя по раскрасневшемуся лицу барона, подливальщик со своими обязанностями справлялся.

Лакей доложил обо мне. Бирон допил вино и отставил бокал.

– А, господин Елисеев! – с показным радушием поприветствовал он. – Добро пожаловать.

Я учтиво поклонился. Сесть мне не предложили, пришлось оставаться на своих двоих в надежде, что встреча не затянется и уж тем более не закончится чем-то плачевным для меня.

Бирон тоном покровителя продолжил:

– Прошу не обижаться, что оторвал от дел. Мне много доводилось слышать о вас. Рассказывают, что вы один из лучших, если не самый лучший сыщик в СМЕРШе.

– Людям свойственно преувеличивать достоинства. Даже чужие.

– Прошу вас не скромничайте. Мне сообщили, что вы блестяще расследовали дело об убийстве настоятеля марфинской обители, что вы настигли и покарали злодея, от чьих рук едва не погиб воевода. И это лишь перечень недавних ваших свершений.

– Я был не один, ваша милость.

– О да, вместе с вами действовал и ваш кузен, тоже весьма одарённый молодой человек. Но… мой возраст позволяет мне делать некоторые самостоятельные суждения. И я догадываюсь, кто играет первую скрипку в этом вашем маленьком семейном оркестре.

– Таланты моего кузена в действительности ещё не получили должной оценки. Я без него, что без рук. Его вклад в расследования не просто соизмерим с тем, что вношу я, он значительно его превосходит.

Бирон пошевелил опухшими пальцами.

– Вы мастер изящно формулировать. Прекрасно, я люблю умную и обстоятельную беседу. Жаль, что мы встретились только сегодня.

Я тоже кивнул, хоть в действительности придерживался диаметрально противоположного мнения. Нет уж, глаза б мои тебя не видели!

Бирон обласкал меня взглядам, но мне почудилось, что внутри моего собеседника зашевелился большой хищный зверь, готовый к прыжку.

– Коснёмся и других ваших несомненно ярких качеств. Я знаю, что флер ваших подвигов способен вскружить голову прекрасным феминам. Они ведь умеют ценить в мужчинах главное.

Я понял намёк:

– Большинство моих «сражений» с прекрасным полом заканчивались ретирадой сиречь отступлением. Кто-то снова приукрасил реалии. Мои виктории на сем поле брани слишком редки, чтобы их можно было принимать всерьёз.

Бирон с досадой поморщился.

– Отдаю должное вашей деликатности. Признаюсь, мне надоели все эти тонкости этикета. Я ведь простой солдат, всю молодость и здоровье отдавший войне. Мне проще поговорить с вами напрямую, чем ходить кругами, опасаясь затронуть главную тему. Я открываю свои карты.

– Благодарю вас, – кивнул я.

– Право, не стоит. В свой черёд я тоже попрошу, чтобы вы были честны со мною. Господин Елисеев, у меня есть основания гневаться на вас. Некоторые ваши поступки нанесли урон моему достоинству. Но… – видя, что я собираюсь его прервать, он повысил голос, заставляя меня умолкнуть, – при должном рассмотрении становится ясно, что тут скорее моя вина, нежели ваша. Я умею трезво глядеть на вещи, прощать и… награждать. Особенно тех, кто вызывает у меня приязнь. А к вам я испытываю определённую симпатию.

Если бы не информация, полученная от поручика, я бы поверил в слова Бирона, уж больно убедительно тот говорил. Не иначе, хороший артист пропадает. Однако я ничем не выдал скепсиса, наоборот, прямо-таки засиял благожелательностью, даже поддакнул:

– Для меня это честь, ваша милость.

Бирон благосклонно опустил подбородок.

– Человеку вашего склада не составило бы большого труда понять, что наша встреча вызвана отнюдь не праздным любопытством с моей стороны.

– Признаюсь, именно так я и подумал, как только узнал, что вы желаете меня видеть.

– Значит, я не ошибся. Вы именно тот, кто мне нужен.

Бирон отпустил слуг, мы остались наедине. В последний миг для меня принесли ещё один раскладной стульчик, и я с разрешения хозяина с большим удовольствием сел. Всё же ноги не казённые, поберечь надо.

– Хочу попросить вас, сударь, дабы вы сослужили мне службу. Благосостояние моей фамилии зависит от расположения императрицы. Покуда государыня наша привечает моего брата, я могу быть спокойным за себя, за Густава[20], что командует Измайловским полком. Но… на этом свете нет ничего постоянного. У каждого из нас хватает врагов и явных, и тайных. С явными мы сами как-нибудь управимся, а вот тех, кто злобу наружу не показывают, но норовят ударить исподтишка… тут уже без сторонней помощи не обойтись.

– Так чего же вы от меня хотите, ваша милость? Я так и не понял, в чём будет заключаться моя служба.

– Мне нужно немногое… Если вы найдёте человека, который затаил против кого-либо из нас зло, постарайтесь сделать так, чтобы козни его расстроились. Ну и обязательно поставьте меня в известность. Я в свою очередь позабочусь, чтобы награда была по заслугам. Как видите, ничего мудрёного.

Он окинул меня внимательным взором, а я ощутил, как внутри меня закипает злость. Если Карл Бирон думает, что всё на свете покупается и продаётся, то я его разочарую.

– Другими словами, вы хотите, чтобы я служил вам, а не России?

Бирон едва не поперхнулся. Он глубоко вздохнул и процедил едва ли не по слогам:

– Вы считаете, что интересы моей фамилии могут пойти вразрез с интересами России?

– Сие мне неведомо.

– Не слишком ли вы забываетесь, господин следователь? – В его устах моя должность прозвучала как грязное ругательство.

– Никак нет, сударь. Вы хотели прямоты, вы её и получили. Я присягал на верность России и государыне-императрице. Вам, простите, присягнуть не могу.

Я напрягся, ожидая любого развития событий. Несмотря ни на что, я не прогибался в прошлой жизни, не стану и в этой. А дальше посмотрим.

На темном сухом лице Бирона обрисовались скулы. Собеседник помедлил с ответом, а потом произнёс тоном, которым можно было бы заморозить реку:

– Я вас понял, Елисеев. Жаль, что у нас ничего не получилось. Мне казалось, что вы более благоразумны. Второго подобного предложения не будет.

– Мне тоже жаль. Но по-другому ответить не могу.

– Воля ваша. А теперь не просьба, а предупреждение: не открывайте подробности нашей встречи Ушакову и вашему начальнику. Иначе рискуете оказаться без языка, а то и вовсе без головы.

– Не надо мне угрожать, – угрюмо произнёс я.

Карл Бирон едва не позеленел от злости и стал жадно ловить воздух.

– А ты наглец, Елисеев, – наконец прошипел он. – Думаешь, управы на тебя не найдётся?

– Отчего ж… Со всяким совладать можно, я не исключение. Только нужно ли это вам, сударь? Кто вы и кто я? Стоит ли тратить на меня время?

Немного успокоившись, собеседник вновь перешёл на вы.

– Да, всё верно. Можете идти. Вас отвезут, куда пожелаете.

Он указал перстом в направлении к дому.

– Не заблудитесь?

– Нет. Был рад нашему знакомству.

Я по-армейски щёлкнул каблуками и пошагал. Возле дома меня действительно дожидался экипаж. Правда, поручика уже не было, ускакал в полк, но шпагу мне возвратили. Я с удовольствием вернул её на перевязь, снова почувствовав себя человеком.

Затем поманил пальцем ливрейного лакея, ласково взял его за кружевной ворот.

– Скажи, любезный, это ведь ты для своего хозяина псов цепных ищешь?

– Простите, господин, не понимаю, – пролепетал тот.

– Всё ты понимаешь. По глазам вижу. Это ты нанимал татей, чтобы они за домом итальянки следили, а потом её выкрали. Ну? Я прав? Только не лги мне, касатик, я ведь из СМЕРШа, всё равно правду из тебя с душой вместе выну.

Ошарашенный лакей закивал.

– Молодец, – удовлетворённо произнёс я и отправил ударом в челюсть его в нокаут. – Вдругоряд будет наукой.

Ко мне кинулось несколько челядинцев, но я выразительно похлопал по эфесу шпаги. Это их остановило.

– Всё, мужики, хватит! К вам это никакого касательства не имеет.

С этими словами я забрался в карету и захлопнул за собой дверцу.

Возвращаться на службу не хотелось, но комиссар вряд ли поймёт, если я не явлюсь к нему с немедленным докладом.

Решено! Еду в канцелярию!

Глава 31

Карета прокатила мимо меня, громыхая по мостовой, но я не слышал ни звука. Звуки и краски исчезли, словно в старинном чёрно-белом кино. Вот только я не сижу в полумраке зрительского зала и не смотрю шедевр братьев Люмьер. Сегодня я один из режиссёров-постановщиков происходящего.

На миг колыхнулась занавесь, чей-то лик прильнул к слюдяному окошку кареты. Я не разглядел, чей именно, но был твёрдо уверен: это Барбарела бросила на меня прощальный взор. Больше мы никогда не увидимся. Она уехала в Италию, навсегда, и какая-то частичка меня укатила вместе с ней. Расставание – маленькая смерть. Хотя… чего переживать? У неё всё будет хорошо. А я тоже как-нибудь устроюсь.

Отпущенные итальянцам двадцать четыре часа истекли. Надо отдать иезуитам должное: они сумели уложиться. Столь стремительных сборов мне прежде не доводилось наблюдать.

Карета скрылась за поворотом прямой как стрела улицы и исчезла из виду.

Снова включился звук. Я услышал разговоры людей, направляющихся к торговым рядам, шум солдатских башмаков, шелест плащей, колыхание юбок, противный крик парящих чаек, лай цепных псов, скрежет колёс, переливистый колокольный звон. Вновь увидел все пятьсот оттенков серого петербургского неба и крохотные лучики пробивающегося из-за туч солнца.

Стоявший рядом Иван хлопнул меня по плечу.

– Ты снова полон печали, братишка. Эта женщина оставила след в твоей душе?

– Я никогда не любил её, но сейчас мне почему-то грустно. Наверное, я просто устал.

– Это естественно, после всего, что ты провернул. Но у меня к тебе претензия: мог бы взять меня с собой!

– Ещё успеется, Вань! Так хотя бы все шишки на одного меня упадут.

– Ты о Карле Бироне?

– Не только, хотя со вчерашнего дня у нас появился ещё один враг. Весьма влиятельный и потому опасный.

– Забудь о нём, братец! Врагом больше, врагом меньше… Что нам теперь, с тоски помирать? Нет уж, я тебе сохнуть не позволю.

– Да я и не собираюсь. Давай прогуляемся чуток, ноги разомнём.

Иван согласился.

Мы развернулись и двинулись вдоль по набережной к серым бастионам Петропавловской крепости. А где-то вдалеке растворился в таком же сером небе адмиралтейский шпиль.

Рассекая водную гладь, проплыла галера. Вёсла гнулись, подавая судно вперёд. На палубе стоял морской офицер, внимательно всматривающийся вдаль. За рулём клубилась и пенилась струя.

Галеру обогнала быстрая прогулочная яхта. Косой парус полоскался и хлопал на ветру. Слышался заливистый смех, звенели бокалы, играла музыка: праздная компания выбралась на морской променад. Ну что ж, для здоровья и нервов полезно.

Эх, кто б позаботился о моих нервишках?! Что-то и впрямь поистрепался я.

Свежий бриз приносил запах воды, смолы и соли. Волны накатывали и разбивались о берег.

Заморосил дождь. Чтобы спрятаться от него мы шмыгнули под навес ближайшей торговой палатки. Тут уже пахло сыростью, тиной и залежалым товаром.

Приказчик с обветренным лицом раскрыл рот и сразу же закрыл, поняв, что так просто нас не выгонишь, а впечатления покупателей мы не производили.

– Будем считать, что дождь идёт на счастье, – засмеялся Иван. – Ну, чтобы твои итальянцы благополучно добрались до дома.

Он успел слегка промокнуть.

– Это не мои итальянцы, – улыбнулся я. – Свои собственные. Но от них многое зависит. Если всё сложится как надо, договор будет составлен в нашу пользу. А это, брат, здорово! Это показатель, что мы не зря едим свой хлеб с маслом.

– Давай в австерию заглянем. Коль о еде заговорил, – предложил Ваня. – Всё равно нас фон Белов на весь день отпустил. Я угощаю.

– Давай, – согласился я.

Со вчерашнего вечера у меня во рту не было ни крошки, однако голод я ощутил только сейчас.

– Тогда пошли, – произнёс Ваня, выглядывая из-под навеса. – Дождь кончился.

Барабанное постукивание по крыше палатки и впрямь прекратилось. Туча ушла.

Я перепрыгнул лужу и снова оказался на набережной.

Навстречу, громыхая цепью, прошагали колодники. Прохожие охотно подавали им милостыню. Средства, которые отводились на содержание арестантов, и без привычного воровства были столь скудны, что людям могла грозить голодная смерть.

Я почувствовал, будто кто-то пытается просверлить меня взглядом. Один из колодников смотрел в мою сторону. На секунду поймал этот взгляд, встретился глаза в глаза с пытавшимся убить меня по пути к Бирону злодеем. Не выдержав, тот опустил голову. Сразу же раздался гневный возглас солдата, охранявшего арестантов, подкреплённый ударом приклада в спину:

– Чего встал?! А ну пшёл, скотина безродная!

Колодник понуро поплёлся с остальными.

Быстро же его определили! Такую расторопность можно лишь приветствовать. Один минус: ниточки, ведущие к Карлу Бирону, не возьмётся раскручивать даже Чирков, ибо ему жизнь дорога. Если не жизнь, так карьера.

Другие встречи оказались более приятными. Знакомые, попадающиеся на пути, раскланивались, мужчины приподнимали треуголки, женщины улыбались, приседали в полупоклоне.

Странно, я ведь здесь всего ничего, но уже оброс, как барбоскин блохами, связями и знакомствами. Никогда бы не подумал, что стольких знаю в лицо.

Иван уловил перемены в моём настроении, заговорил:

– Помнишь, ты рассказывал мне про этот… как там его… комитет по безопасности…

– КГБ? Комитет государственной безопасности?

– Он самый. Ты ещё говорил, что у них был символ: щит и меч.

Я кивнул.

– Ну, помню. Красивый герб, кстати.

Предок улыбнулся:

– Что есть, то есть. Мне тоже в память взрезалось. Я тут на полях одного протокола случайно нарисовал этот самый щит и меч. А бумага, представляешь, самому Ушакову на глаза попала.

– И что? – напрягся я, представляя реакцию Ушакова.

От него могло влететь за обычную кляксу! Самому прилетало, ибо я до сих пор неважнецки управлялся пером и чернилами, сказывалось отсутствие практики и привычка писать шариковыми ручками. Но откуда здесь взяться технологиям будущего!

– Да то, что он вызвал меня. Нет, не для разноса, как ты думаешь, – торжествующе выпалил Иван. – Ему очень понравилось моё объяснение, что мы, СМЕРШ, всё равно, что щит и карающий меч на защите отечества и её величества государыни-императрицы. Ушаков сказал, что даст перерисовать мои почеркушки придворному художнику, дабы тот облагородил сей образ с присущим талантом.

– Это ещё зачем? – удивился я.

– А ты не понял? Ушаков собирается представить прожект герба для СМЕРШ императрице. Если она проявит благосклонность, то мы станем щитом и мечом государственным.

Я улыбнулся: занятная преемственность эпох получилась.

– Тогда пусть ещё двуглавого орла добавит. Представляешь: щит и меч на фоне двуглавого орла. Так куда лучше. Как твоё плечо? Лучше?

– Побаливает чуток, но… ерунда.

– То есть до свадьбы заживёт?

– До какой свадьбы? – с иронией спросил Иван.

– До твоей, конечно. Я сегодня из надёжных агентурных источников узнал, что некая Екатерина Андреевна свет Ушакова намерена завтра утром помолиться в церкви Сампсония Странноприимца. Говорят, вместе с ней не будет никого, кроме кормилицы. Так вот – кормилицу я беру на себя, а ты уж займись Екатериной Андреевной. Справишься?

– Справлюсь, – засмеялся Иван.

Эпилог

«Эфэсбэшник» не обманул: за считанные дни институт преобразился. Образовались новые отделы, в лабораториях и кабинетах делали срочную перепланировку и ремонт, опутали всё что можно кабелями и проводами, а новейшую аппаратуру везли фурами. Люди устали разгружать.

Разумеется, резко увеличилось число сотрудников. Наряду с типичными «яйцеголовыми» (профессор Орлов недолюбливал варварский англосаксонский сленг, однако термин прижился и в России) из недр госбезопасности явились деловито-сосредоточенные мужчины с цепкими рентгеновскими взглядами и тяжёлыми квадратными челюстями. Они никому не докучали, но, казалось, были везде и знали обо всём.

«Конюшня» НИИ менялась на глазах. Чёрные «Волги» – реликты советских времён – уступили место аристократическим выходцам из баварских земель. Исчезли куда-то штатные «буханка» и «Газель». Вместо них в гаражном «стойле» прописались мерседесовские микроавтобусы. Теперь они развозили смены сотрудников, быстро привыкших к комфорту.

Орлова эти перемены радовали и пугали. Радовало повышенное внимание со стороны государства к его отрасли науки. Но было и то, что отравляло жизнь и мешало спать. Профессор догадывался, что для Системы он был, есть и будет чужой, и потому не имеет права на ошибку. Там, где свой отделается лёгким испугом, чужак станет козлом отпущения, на которого повесят все истинные и мнимые грехи. Огромные деньги сопряжены с огромной ответственностью, и в случае промашки с него не просто три шкуры спустят.

Профессор заглянул на миг к программистам. Полудюжина молодых парней, едва ли не вчерашних студентов, окружила кофейный аппарат и, стоя с пластиковыми стаканчиками в руках, оживлённо дискутировала на непонятную тему.

– Что за шум, а драки нет? – шутливо обратился Орлов к подчинённым, которые смущённо начали расползаться по рабочим местам.

С приходом новых лиц «кофебрейки» были строго регламентированы и отступление от правил не поощрялось.

– Да это мы так… Ничего серьёзного, – последовали вялые ответы со всех сторон.

Орлов подошёл к самому башковитому – несмотря на неполные четверть века, успевшему изрядно полысеть Фролову.

– Ну-с, чем порадуете?

На мониторе у того появился программный код. Фролов быстро пробежался по клавиатуре, что-то удалил, что-то добавил и с явным удовольствием продемонстрировал творение рук своих.

– Закончил, Арсений Петрович. Вот, пожалуйста!

– Для меня это всё равно, что китайская грамота, – усмехнулся Орлов. – Ты мне главное скажи: программка рабочая?

– Версия, конечно, ещё тестовая, но работать будет. На крайний случай у меня тут пара проверочных процедурок встроена, так что всё должно получиться.

– Хорошо, – кивнул профессор. – Сегодня же и опробуем. Минут через тридцать стартуем, так что будь готов.

– Не беспокойтесь, Арсений Петрович. Заработает как часики.

Сомневаться в словах Фролова ему никогда не доводилось, и профессор с лёгкой душой отправился в святая святых НИИ. Там, за массивными дверями, находилась главное детище института – машина времени следующего поколения. Она напоминала компьютерный томограф-переросток, а Южин, которого укладывали на движущийся стол-транспортёр, был скорее похож на пациента, чем на отважного хрононаблюдателя.

– Как дела, коллега, как настроение? – приветствовал его Орлов.

Южин пожал плечами.

– В штатном режиме.

Комплексные исследования показали, что молодой человек находится в тисках вины перед угодившим в прошлое родственником и опасается, что дальнейшие эксперименты могут пойти тому во вред. По совести говоря, парня стоило бы заменить, но (и тут приходилось лишь разводить руками) – не на кого. Только Южину удавались пусть точечные и малозначительные, однако всё же вмешательства в прошлое. Второго подобного уникума так и не нашлось, и кураторы НИИ от досады кусали ногти.

И Орлов, и матёрые психологи, способные запудрить мозги любому, как могли, настраивали хрононаблюдателя на должный лад. Вот только с каждым разом чувство вины у того усугублялось, а нужные рычажки подобрать не удалось.

Южин становился бомбой отсроченного срока действия. Орлов понимал это яснее всех.

– Через пять минут запуск, – отозвался Стас, управлявший всей этой машинерией сотрудник.

– От Фролова файлы пришли? – поинтересовался Орлов.

– Да. Я уже вставил весь пакет в программу. Переживаете, Арсений Петрович?

– Не без этого, – кивнул профессор.

Южин растянулся на столе поудобнее, закрыл глаза. Лицо его стало отрешённым, будто не от мира сего.

«Томограф» загудел, прогреваясь. Начался обратный отсчёт:

– Десять, девять…

Стол с Южиным тронулся с места, повёз ценный груз в тёмный провал тоннеля, чтобы через несколько минут вернуться обратно.

Профессор склонился над хрононаблюдателем, осторожно тронул за плечо.

– Евгений, вы как? Меня слышите?

– Ничего не вышло, Арсений Петрович. В контакт с реципиентом войти не удалось.

– Совсем ничего?

Южин помялся.

– Думаю, да. На какой-то миг мне показалось, что связь есть, но… сейчас я уверен, что мне показалось. Извините.

– Понятно, – вздохнул Орлов.

Он посмотрел на Стаса, и тот правильно истолковал этот быстрый взгляд.

– Всё верно. Полноценный контакт не состоялся.

– А программка?

– Программка… Вот тут уже хорошо, Арсений Петрович. Программка ушла.

– Прекрасно, – обрадовался Орлов. – Значит, у нас есть первые обнадёживающие результаты.

– Что за программа? – недоумевающе вскинулся Южин.

– Это наш с вами мостик в прошлое. Пока хрупкий и шаткий, но только пока. Если всё пойдёт как надо, мы сможем сами выбирать реципиента и подключаться к нему.

Человек, сидевший в большом просторном кабинете, на секунду дёрнулся. С пера сорвалась крупная чернильная капля и упала на желтоватый бумажный лист, расплывшись в кляксу. Лоб мужчины вспотел. Он вытер влагу большим накрахмаленным платком и троекратно перекрестился.

На какое-то мгновение ему вдруг почудилось нечто, чего в здравом уме и вообразить невозможно: будто бы он смотрит сквозь прозрачное стекло на стремительно несущийся поток странных механизмов, если напрячь воображение, скорее всего – самобеглых карет, чрево коих набито людьми в не менее странных одеяниях, и слышит настоящую какофонию звуков: рёв, шум, треск, что-то вроде музыки, почему-то не услаждающей слух, а рвущей барабанные перепонки…

Люди в «каретах» переговаривались между собой, подносили к ушам непонятные разноцветные коробочки, дёргали какие-то рычаги.

Видение было столь осязаемым, что мужчина решил на следующее же утро сходить в церковь и помолиться, а пока он встал из-за стола и направился к шкафчику, на полках которого покоилось старое проверенное лекарство – бутылка рейнского вина.

Пожалуй, бокал-другой не помешает.

Примечания

1

Священная Римская Империя Германской Нации – политическое образование, просуществовавшее почти десять веков. С середины XV века центр Империи фактически переместился в Вену (как тогда сказал император Фридрих III: «Австрия должна править миром»).

2

Гувернёр – нанятый воспитатель детей в семье.

3

«На плечи твои опускается ночь» – стихотворение Александра Якунова.

4

В основу мучений главного героя положены страдания А. М. Тургенева, изданные «Русской стариной» в 1887-м году.

5

Прутский поход – поход в Молдавию летом 1711 года русской армии под предводительством Петра I против Османской империи в ходе Русско-турецкой войны 1710–1713 годов. Закончился неудачей.

6

Меншиков А. Д. – известный российский деятель, «птенец гнезда Петрова».

7

Мошенка – уменьшительное от слова «мошна», т. е. мешочек, кошелек, сумочка.

8

Дабы не быть обвинённым в плагиате, сообщаю, что приведено практически дословное описание дамского наряда, почёрпнутое из исторических трудов.

9

Журнал (устар.).

10

См. «Мы из Тайной канцелярии».

11

Выдержка из Военного Устава 1716 года.

12

В данном контексте имеется в виду первоначальное значение слова «вор» – государственный преступник.

13

Духовное завещание.

14

Василий Лукич Долгоруков (1670–1739). Один из участников «Верховного тайного совета», руководитель всех честолюбивых планов фамилии Долгоруковых. Именно с его подачи было написано фальшивое завещание Петра Второго. Когда эта афера не удалась, был в числе тех, кто составлял знаменитые «ограничительные пункты» для Анны Иоанновны. Когда та вошла на престол и публично уничтожила кондиции, Василия Лукича сослали в Соловецкий монастырь. В 1739-м году, когда всплыли обстоятельства подложного завещания, был подвергнут допросам и пыткам в Новгороде, а потом обезглавлен.

15

Сотский (сотский староста) – выборная должность (от ста-двухсот дворов) в селе и городе. Отвечал в том числе и за противопожарную безопасность. Обязанности исполнялись безвозмездно, в порядке мирской повинности.

16

Ендова – в данном случае имеется в виду деревянная чаша-ковшик.

17

Климент XII – папа римский с 12 июля 1730 по 6 февраля 1740. На момент избрания тяжело болел и почти ослеп. Фактическая власть принадлежала кардиналу Нери Корсини.

18

Карл VI – император Священной Римской империи и эрцгерцог Австрии с 1711 по 1740 года.

19

Титул великого понтифика носит папа римский.

20

Имеется в виду Густав Бирон.

Content

Дмитрий Дашко
Щитом и мечом

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Эпилог

Примечания