Надежда Белякова

Конкурс

Надежда Белякова родилась в Москве.

Она член Союза художников России и Союза писателей России.

По окончании художественной школы им. В. Серова поступила в Московский полиграфический институт. Во время учёбы, как художник-иллюстратор и книжный оформитель, совмещала учёбу и работу со многими московскими издательствами. После института работала на ТВ художником-постановщиком и графиком в Главной редакции для детей и юношества и одновременно занималась оформлением книг в издательствах. Участвовала во многих художественных выставках. Но с самого детства, чем бы ни занималась, писала сказки, детские стихи, сценарии и прозу.

Выпустила две книги своих сказок; «Сказки Мухи Жужжалки» и сборники «Сказки», «Сказки Надежды». Надежда Белякова пишет не только для детей, но и прозу, адресованную зрелому и взыскательному читателю. В издательстве Интернационального Союза писателей была издана ее книга рассказов «Ругачевские чудеса». Многое из написанного Надеждой Беляковой было опубликовано в детских и литературных журналах.

Надежда Белякова как режиссер и композитор создала по своим сказкам аудиоспектакли. Эти аудиосказки не только звучат в радиопередачах, но и широко представлены слушателям как в Интернете, так и на многих аудиодисках в книжных магазинах.

Надежда Белякова создает авторскую анимацию по своим сказкам и сценариям. На различных международных анимационных фестивалях ею были получены дипломы и награды.

1. Наталья

В комнате Натальи стоящий у окна обеденный стол всегда занят ее справочниками фармацевта, разноцветными блокнотами с ее рабочими записями– набросками перевода аннотаций к лекарствам с английского на русский язык. Здесь же и множество словарей разных форматов. Все это было разложено стопками по всему столу по каким-то только ей известным правилам. В последние годы это перестало смущать Наталью.

А раньше, еще лет десять тому назад – привычно советское «Вот придут гости…» и традиция ее семьи: свежая скатерть на столе + хрустальная вазочка с конфетами = знак уюта, как знак того, что жизнь в этом доме сложилась, все же еще долго после того, как не стало ее родителей, неукоснительно соблюдалась Натальей. Но с годами это соблюдение парадности в ожидании мифических гостей стерлось. И вся рабочая библиотека на обеденном столе (чтобы быть «под рукой») стала частью ее домашнего обихода. Компьютер вместо вазочки с конфетами прочно обосновался там же.

И теперь она – сорокалетняя незамужняя женщина, не подчиняющая свой быт напрасному ожиданию несбывшихся гостей или гостя. Словом – современная женщина. И время, отражаясь в её облике, оставляло свои отметины; начав с образа прелестной и хрупкой девушки, но не отвлекаясь на не пройденные ею ипостаси жены, матери семейства, молодой бабушки, – замерло. Поэтому с годами она внешне словно не становилась старше, а скорее приобретала облик увядающей девушки. И семья ее состояла из бабушки, ее самой и их воспоминаний. Наталья стала хорошим и востребованным переводчиком с английского языка в области фармацевтики.

И в этот вечер после звонка заказчика, пообещавшего скоро расплатиться за выполненный ею перевод текстов-аннотаций к лекарствам, которые обещали все виды исцеления, Наталья включила компьютер и села за свою обычную работу переводчика. Поставив рядом со словарями и разрозненными листами ее рабочих записей свою любимую большую чашку со свежезаваренным зеленым чаем с жасмином, она погрузилась в привычный мир своей работы.

Работая, она произносила вполголоса замысловатые, пока во многом неизвестные и ей самой названия импортных лекарств. Они звучали как магические заклинания. И притихшая за ее спиной полусидящая и дремлющая в кресле бабушка тоже вслушивалась. Отмечая про себя и дегустируя на слух, внушит ли услышанное созвучие доверие воображаемому пациенту, нравится ли ей самой то или иное название или не очень.

Бабушка Натальи – старушка, заботливо закутанная Натальей в плед, старалась не отвлекать внучку по пустякам, понимая, что та работает. Но… Желание пообщаться и поболтать все же время от времени побеждало ее дремоту, и поэтому Наталье приходилось ей отвечать, терпеливо что-то поясняя.

Наталья и сама явно засыпала. И чтобы взбодриться, стала бродить по Интернету. Над чем-то посмеивалась. Что не ускользнуло от внимания бабушки. Потом Наталья заглянула на сайт современных киносценаристов. Тут она и увидела объявление о проведении конкурса на тему «Триллер». Она ознакомилась с правилами проведения конкурса. Это явно затягивало и увлекло Наталью настолько, что ей стало не до работы. И она машинально отодвинула книги в сторону. Заметив перемены, ее окликнула бабушка, державшая Наталью под неусыпным и пристальным вниманием:

– Над чем ты там посмеиваешься, Наташа? – с любопытством спросила бабушка.

– Да вот нашла в Интернете… тут конкурс сценаристов. Тема сценария «Триллер». Хочу тоже написать…

Уже было готовая улететь в объятья Морфея бабушка взбодрилась и насторожилась:

– С каких это пор ты стала сценаристом? – произнесла она с характерным для старинных людей музыкально-продолжительным «эээ». – И что такое триллер? Слово-то какое-то неудобное. Раньше все про любовь писали!

Наталья рассмеялась над бабулиными сентенциями:

– Про любовь? Хм… про любовь, бабуль, это и есть настоящий триллер!

Наталья отвлеклась от компьютера. Встала и поправила бабушке подушки. Привычно подала ей лекарства, надела ей чистые носки, продолжая беседовать с ней с иронической интонацией, подшучивая, стараясь ее немного развеселить, сопровождая все рассказанное уморительными гримасами. Принесла ей поесть и стала кормить бабушку с чайной ложки творогом, продолжая болтать:

– Бабуль! Триллер – это когда жуть нагнетается, нагнетается постепенно. Да так, что зритель уже в обмороке от ужаса и потому не замечает, что фильм уже закончился. И глазам своим не верит, когда на экране видит вместо горы дымящихся трупов на фоне брезжащего рассвета титры и «Конец фильма».

– Вот, наверное, потому я и дожила до 80 лет, – о, как вкусно! – что такое в кино по пять раз на дню не показывали. Да! Раньше это назвали бы «рэализмом». Ангел мой! Это ты собираешься такими глупостями заниматься?

– Бабуль! Ты несносная кокетка! Тебе уже 89, а не 80! Попробую написать триллер! Это конкурс! Интересно!

Мелкими старческими движениями, но все же немного кокетливыми, бабушка самостоятельно вытерла губы и, обрадованная появлением новой темы, продолжила расспрашивать Наталью:

– И что же, большой приз дадут? Деньги? Золотые кубки с надписями? Ради чего молодая красавица будет просиживать вечерами у этого дурацкого ящика? В мое время ругали телевизор. Но там хотя бы в полночь пере дачи заканчивались! А этот кошмар – сутки напролет светит в ночи – сплошной подрыв здоровья! Глубокий сон – вот кузница красоты!!!

Наталья рассмеялась, унося посуду в кухню, продолжая объяснять:

– Глубокий сон – это летаргия, бабуль! Вернулась в комнату, начала укладывать бабушку спать, продолжая болтать с нею:

– Нет, призов не будет! Выигрывает конкурс тот, у кого первого купят сценарий! Кто не рискует, тот не пьет шампанское! Назначают день, и все одновременно начинают писать. Ну ладно тебе, бабуль! А что, лучше от бессонницы по ночам писать стихи о неразделенной любви? Это тоже общение. И ехать никуда не нужно. И тебе не придется волноваться: «Когда же вернется моя Наташенька?» А то стоит мне где-нибудь задержаться, так ты готова ночевать на холодном подоконнике, прилипнув к окну! Я уже взрослая девочка! Что хочу, то и делаю!

Увидев свою пустую чашку, стоящую между словарями, взяла ее и пошла в кухню. Бабушка, почти выкрикивая ей, чтобы Наташа и в кухне сквозь шум включенной воды слышала ее:

– Ну просто, знаешь ли, триллер… А нельзя ли там водевиль написать? Посоветуй им там в этом – в Интернээээте! Помнишь, у Ахматовой: «Кто чего боится, то с тем и случится!»

– Но я-то ведь ничего не боюсь! – попыталась пресечь споры Наталья, вернувшись из кухни.

Но бабуля была явно приободрена новой темой и потому не унималась:

– И напрасно! Это небезопасно, всяческие ужасы и кошмары про себя прокручивать, превращая себя в мясорубку, чтобы вышел фарш кошмарных химер! Ну, ну! Не сердись на меня, старую ворчунью! Я полежу, подумаю, помечтаю еще. Спать совсем не хочется. Еще чуть-чуть…

Уложив спать бабушку, Наташа решительно села за компьютер. Она немного написала о себе, но представилась на форуме как Миралинда. Она удивилась, что отклик был моментальный. Ее тотчас приветствовал на форуме некто с ником «Бур».

2. Бур

Бур в прошлом был буровиком. Закаленный, старый, измотанный отнюдь не мотанием по буровым, а гораздо в большей степени – нахлынувшей новой постперестроечной действительностью, в которой ему пришлось изрядно «почелночничать», порой рискуя жизнью. Пишущий на форуме сценаристов под ником «Бур», дома он всегда ходил босиком. Так было и в тот вечер. Он и сидел босой за компьютером в своей комнате, которую он торжественно именовал своим кабинетом. То, что в его «за полтинник» он обзавелся своим кабинетом, всегда было его мальчишеской радостью. Это был не просто кабинет солидного мужчины, что было очевидно при взгляде на него со стороны, но и комната исполнения его желаний. Поэтому на его массивном письменном столе, украшенном затейливой ручной резьбой, красовалась романтическая, тщательно выполненная каравелла, стоящая среди коллекционных моделей машинок «Бугатти», «Феррари» и прочих гоночных красавиц. На ковре была разложена дорогущая детская железная дорога.

Это был его мир, за порогом которого царила его жена – Зоя. Там был правильный, выстроенный умной и домовитой женщиной миропорядок, которым он очень дорожил: с добротной мебелью, ухоженным паркетом и обедами, с беседами за столом, обсуждениями – с домашней болтовней.

Да и Зоя любила посидеть в кабинете у него за спиной на диване с вязаньем.

В этот вечер увесистый клубок ярко-красной шерсти лежал у ее колен на диване, и металлические спицы в ее руках позвякивали тихо и умиротворенно.

Их дочери Олеси дома не было. А в те вечера, когда ее не было дома, чем бы они ни занимались, оба, не признаваясь друг другу, были погружены в ожидание возвращения дочери.

Бур допечатал свой синопсис. И выложил его на обсуждение на сайте сценаристов, где был объявлен конкурс «Триллер». Ожидая, когда появятся первые рецензии, он просматривал, что появилось новенького и кто из новеньких присоединился к этому конкурсу. Увидел, что на дисплее возникла новая аватарка с подписью «Миралинда». Стал читать, кто такая, что пишет.

Удивительно, но спицы за его широкой спиной тотчас перестали позвякивать. Зоя плавно встала с дивана и подошла к нему сбоку. Положив теплую руку ему на плечо. Зоя заинтересовалась, чем он так увлечен на этот раз. Бур, не оборачиваясь, пояснил:

– А помнишь, на сайте киносценаристов всей компанией решили одновременно писать на заданную тему? Каждый одновременно писал синопсис, а потом сценарий на тему «Сказка». А теперь та же компания собралась писать на этом же конкурсе, все одновременно будут писать сценарий на тему «Триллер».

– Да, уж тебе-то есть что вспомнить! Как вспомнишь – так вздрогнешь! Ох, ужасы тех лет перестройки, когда мы с тобой «челноками» мотались-то! То из Турции, то из Польши… и все тюки и тюки… Только знаешь, Гриш… Не надо об этом! Не вспоминай и не пиши. Прошу тебя. Не надо! Не буди призраков!

Но Бур возразил ей:

– Ну что ты, Зойка! Так всю жизнь и бояться? Всю жизнь в страхе таиться?! Пусть знают, как оно было! Как нам все досталось! Мы ж – свидетели того времени! Я же понимаю, чего ты боишься: вспоминать то возвращение из Польши. Но ведь столько лет прошло. Тех гадов и кости небось уж истлели, давно перестреляли друг дружку или глотки друг другу перегрызли. Нужно вспоминать! Вон, Леська-то наша все нос воротит: «Это – фирма, это – в теме, это – не в теме»… А еще шедевр – «Это ж я!» Письмо Татьяны Лариной хорошо бы так подписать! А интересно было бы выпустить адаптированное издание хрестоматии на их сленге, с их же слоганами! Ну, что ты сердишься? Зойка! А??

Он спорил с женой все сильнее и сам почувствовал, как в нем поднимается волна упрямства. Того самого упрямства, на волне которого он многого добивался в жизни. Построил эту квартиру, заработал достаток семьи, в котором они живут. Неуклонно растущее, азартное и даже злое – упрямство! Как давно он не ощущал этого. И поэтому этого он уступить не мог даже своей Зое. Хотя за все прожитые вместе годы оба они давно уже, отвечая на обычный вопрос «Как дела?», всегда начинали с «мы». И так же продолжали. Да и старая «заноза» не отпускала его даже спустя столько лет.

Поэтому он и стал спорить с женой. И считал, что этот конкурс позволит ему вспомнить и пережить, чтобы забыть, но теперь уже навсегда. Как перебирают шкаф, вытряхнув из него все, и только тогда можно окончательно выкинуть уже больше не нужное.

Зоя вышла из комнаты. И Бур начал описывать то, что пришлось ему пережить. Что больно было вспоминать – многое из реально пережитого им во времена перестройки. Зоя сильно разволновалась. Опять вернулась и сделала еще несколько попыток отговорить его писать о пережитом. Но Бур уже ушел в воспоминания о годах перестройки. О том, как они с Зоей – два инженера, потеряв работу, «челночничали» ради того, чтобы выжить в ситуации утраченного уважения к полученному образованию, к диплому, к профессионализму и мастерству. Как к этому относиться сегодня? Он вспоминал, как тогда это все рухнуло в сознании общества тех лет. Те поездки в заграницу за товаром – шмотками, новомодной бытовой техникой, чтобы закупить и привезти для продажи на рынках, в палатках, никакого отношения к прогулкам за границу, к туризму не имели. Каждый раз это было опасной затеей с риском для жизни в борьбе за право жить и не голодать. Потому что они охотились за товаром, но на этой охоте – охотились и за ними. И таких охотников на несколько «челночников» с мешками и коробками было много – рэкетиры, бандиты в погонах и без – их западни и подставы поджидали трудяг-«челночников» на каждом шагу.

И теперь Бур отчетливо вспомнил даже запахи того вагона. В его памяти всплывали тяжелые для него воспоминания. Тогда Зоя осталась дома с заболевшей дочкой. И Бур уехал с парой бывших сокурсников и своим бывшим начальником отдела, который оказался закрытым вместе со всем большим и некогда именитым государственным предприятием.

Тогда они – «челночники» – возвращались из Польши с тюками и коробками, забитыми дефицитной в то время аппаратурой. Радовались, что многое трудное уже позади. Пили пиво в купе, но напряженность и настороженность не покидала их ни на минуту. И они обсуждали и спорили, на каком километре при подъезде к Москве нужно будет, не дожидаясь прибытия поезда на вокзал, сбрасывать тюки с товаром и самим спрыгивать с поезда. Потому что на вокзале, как обычно, их поджидали рэкетиры и милиционеры – те же рэкетиры, но в погонах. И интуиция их не подвела. Стук в дверь вагона непрошеным гостем вторгся в шум их голосов в разгоряченном споре и грохот идущего поезда. За дверью послышался голос проводницы, предлагающей им чай. Бур открыл дверь. Сколько раз он мысленно вновь и вновь открывал ту дверь, пытаясь остановиться. Передумать. Не открывать ту проклятую дверь в надежде переиграть, изменить судьбу. Он увидел проводницу – растрепанную, в разорванной блузе. От резкого удара она с коротким вскриком отлетела по коридору в сторону. Банда налетчиков с ножами ворвалась в купе. И молниеносно вырезала всю компанию Бура. Бур лежал без сознания в кровавой груде сваленных тел своих друзей-«челноков». Из небытия его вырвали стоны его друзей. Он очнулся, словно оглянулся из другого мира. И, прижимая рукой рану на животе, которую нанес ему «голубоглазый», плотного сложения, но без особых примет рэкетир, его же ровесник, Бур, преодолевая боль, сделал несколько глубоких вдохов. Но тело не слушалось его. Боль, ослепительно жгущая боль, очертила контуры его тела, его самого – прежнего, покидающего лежащего в крови Бура, унося с собой воспоминания обо всем прожитом, о Зое, о праздновании несколько лет подряд дней рождения дочери. Оставив ему лишь наступающие и поглощающие его холод и боль. Встать он уже не мог – тело его не слушалось.

Словно пытаясь отгородиться от всей этой непосильной реальности, Бур закрыл окровавленными руками свое лицо, уже смирившись с неизбежностью своей гибели.

И вдруг, выпав из воспоминаний, он очнулся. Оглядывал свой кабинет, как вернувшийся издалека. Зои рядом не было. Он поднял отяжелевшую голову из сложенных ладоней, которыми закрывал лицо, и на мгновение удивился, что они чистые, не в крови. И что он – не в купе. Он здесь, в этом благополучном, годами выстроенном им вместе с Зоей их общем мире. Все хорошо! Ночь. Жена спит. В потемках светился дисплей. Бур увидел на дисплее, что появился новый участник конкурса. Обрадовался, что появилось что-то новенькое, что можно отвлечься от воспоминаний.

Бур не сразу разобрал непривычную на слух то ли фамилию, то ли ник – «Йёльс».

Произнес медленно, пробуя на слух:

– Йёльс! Это Йёльс! Йёльс??? То ли это фамилия? То ли персонаж какой-нибудь модной японской анимашки? Ну, почитаем! Разберемся… кто таков этот Йёльс! – вздохнул Бур, надевая очки.

На аватарке, похоже, реальная фотка – симпатичный пожилой интеллигент, но под непонятным ником. Какие только ники не придумывают! – размышлял Бур, начиная читать то, что выставил на форуме Йёльс.

3. Йёльс

Йёльс никогда не переезжал из своей коммуналки. Ни в 37-м году, когда ночью увели отсюда отца и по 57-й статье сделали Йёльса сиротой. Ни тогда, когда после этого «уплотнили» их квартиру, заселив чужими людьми кабинет отца, спальню родителей. Моментально превратив в «густонаселенную коммуналку» эту изысканную квартиру интеллектуала 20-х – начала 30-х годов, стены которой украшали картины даже в коридорах. Квартиру, где любили собираться поэты и литераторы, композиторы и актеры, имена которых стали легендами своего времени, но порой – и забытыми легендами. Густота «густонаселенной коммуналки» определялась длиной очереди в туалет по утрам, клацканием крышек кастрюль и многоголосьем перебранок на общей кухне, и количеством бумажек на косяке входной двери с фамилиями глав семейств, в ней живущих, с цифрами, поясняющими, сколько раз кому нужно позвонить, чтобы дверь открыл именно тот, к кому пришли.

Разномастный рой таких наклеенных вокруг дверного звонка бумажек – первый признак советских коммуналок. Но в 90-х, когда появилась возможность, он приложил все усилия, чтобы разъехаться с соседями – разменять этот безумный Вавилон. И это ему удалось, хотя и ушел на это не один год его стараний и усилий. Здесь же в квартире он обустроил свой издательский редакционный офис в старой части города. В старинном московском особняке на Садовом кольце – мечта, оплаченная судьбой и жизнью! К счастью, старательно выстроенный семьюдесятью годами советской власти тотальный дефицит на все предметы соцкультбыта – от трусов и одежды до автомобиля, в том числе и на книги – позволил ему как издателю успешно реализовывать в первые перестроечные годы свои самые смелые издательские проекты и продавать книги в тот переходный период начала перестройки с весомой прибылью. Благо, что тогда интеллектуальный голод еще не был удовлетворен, слишком много хорошей литературы еще недавно в советской действительности числилось под запретом цензуры. Благодаря чему одновременно и читательский живой интерес был ярок и азартен, как азартен охотник, добивающийся желанной добычи.

Словом, в перестройку Йёльсу удалось организовать свое небольшое издательство. Заказчики, желающие издавать свои книги на волнующие их темы, возникали стихийно, но главное, что возникали. А реже или чаще – все равно! Главное, что они были! Так что дела шли хорошо. И новое лицо юного капитализма широко и приветливо улыбалось. Правда, до своей книги – сборника стихов – руки как-то не доходили.

И так Йёльс жил и работал в своей же бывшей коммуналке, расселенной и превращенной его стараниями в престижную квартиру с евроремонтом в элитном районе Москвы, которая радовала его. Была любима им все прошедшие и в эти годы.

И теперь Йёльс и все, что было пережито в этих стенах, остались один на один. Он точно хранил этому миру особую верность, потому что в его стенах было то, что было главным в его жизни, невозвратным, ушедшим, отнятым навсегда, но само место действия он охранял от перемен. И сберег это, несмотря ни на что!

В тот вечер его подруга, очаровательная женщина лет на тридцать моложе его, осталась ночевать у себя дома. И Йёльс, расхаживая по комнатам с современным интерьером в прежних стенах бывшей совковой коммуналки, по привычке старого холостяка рассуждал вслух, прихлебывая остывший чай из любимой кружки, о прочитанном у соучастников конкурса «Триллер»:

– Эх! Ребятки! Ха-ха! Триллер?! Хм! Молодые! Думают, что триллер – это непременно перестрелка, поножовщина, ужасы застенков в тусклом освещении. Ну, насчет тусклого освещения – пожалуй, я согласен. Но вы бы вкусили ада совковой коммуналки! Вот это был бы триллер! А напишу-ка я сам об этом! А что? И напишу! – подбадривал Йёльс сам себя, словно уговаривая себя сесть за работу.

Начал с того, что сел в любимое кресло и, повернувшись к выключенному компьютеру, уставился в незашторенное окно, все дальше уплывая в свои воспоминания. Пушистый снег за окном сыпался с небес все быстрее и быстрее. Пока не превратился в сплошную туманную белизну перед его глазами. Потом эта все обволакивающая белизна превратилась в белый лист А4, заправленный в старенький «Ундервудъ» бабушки Йёльса. И это нисколько его не удивило. Потому что даже во сне он догадался, что заснул.

Йёльсу снился бабушкин «Ундервудъ» с заправленным белым листом, на котором сверкали солнечные зайчики Одессы лета 1920 года. «Ундервудъ» с Ъ в конце названия, стоявший на плетеном столике, всегда манил маленького Йёльса. И сейчас, торопливо, в ожидании бабушкиного оклика из гостиной, он поглаживал эту самую заветную и желанную, но строго запрещенную для него, малыша, игрушку. Из круглых в металлических ободках клавиш, похожих на кнопки, буквы поблескивали на солнце. А некоторые из букв прямо у него на глазах прорастали навстречу его счастливой детской улыбке незабудками. Из букв К, О, М, М, У, Н, А, Л, К, А эти голубенькие незабудки с удивлением всматривались в маленького голубоглазого, как и они сами, Йёльса, в синей бархатной расшитой узорами тюбетейке, без которой мама и бабушка не разрешали выходить играть во двор на летний одесский солнцепек, и в полосатой крахмальной рубашечке с отложным воротничком, подхваченным синим шелковым бантиком. Вечно развязывающимся на самом интересном месте: когда он почти уже накрывал ярким марлевым колпаком сачка бабочку, во время игры с мячиком или в прятки во дворе, прогулок по набережной. Тот самый атласный бант, который так красиво и терпеливо по несколько раз в день могла завязывать только его мама.

Йёльс с досадой вынырнул из этого сна, сожалея, что не удалось побыть там подольше и что не удалось во сне увидеть маму. И Йёльс уверенно протянул руку к кнопке включения компа.

И он включил свой компьютер. И набрал название своего триллера – «КОММУНАЛКА». Задумался и стал вспоминать. Вспоминать! Как шаман взывает к духам былого, так и он словно извлекал из тьмы прошлого забытые души ушедших времен.

И вспомнилось ему многое. Так, что незаметно и для себя самого он мысленно перенесся в сердцевину теперь уже прошлого века.

Он закрыл глаза – и словно растаяли стены этой же квартиры. И властно проступили сквозь стены пар и чад кипящих кастрюль. Проявилась та, прежняя, густонаселенная коммуналка. И прошлое той густонаселенной коммуналки буйным призраком ворвалось и заполонило пространство, вытеснив евроремонт современной квартиры, издательский офис нового времени. И самого Йёльса, превратив его в призрака-соглядатая своего же былого. Йёльс узнал всю свою квартиру по сантиметру, отчетливо всплыли запахи, звуки квартиры. И застучавшая в висках кровь вдруг преобразилась в бой курантов по радио – позывные тех лет.

Диктор, задорно повествуя, озвучивал текст передовицы новостей о битве за урожай и о том, что жить стало лучше, жить стало веселей. Йёльс машинально поднял руку и прикрутил звук висящего в коридоре динамика. Но тише не стало. Другой – кухонный шум заполнил все пространство. Шум струился из коммунальной кухни, где толпились соседки по коммуналке, готовящие еду, и одинокие бобыли-соседи, употреблявшие в углу кухни свою прозрачную – всегда готовую и неиссякающую пищу своих туманных богов из граненых стаканов. Спешно и громко занюхивая ломтем черного хлеба сивушное послевкусие. Проворно закусывая его бычками в томате из консервной банки, общей для всех участников этой кухонной дегустации. По-домашнему одетые в майки и синие сатиновые трусы, а для солидности – на головах надвинутые на затылок видавшие виды кепки.

Этот переход в кухню дался Йёльсу легко – без усилия, без единого движения. Он сидел в кресле, а воспоминания сами мощным прибоем накатывались на него, разбиваясь друг о друга, быстро сменяя кадры этой его личной кинохроники. Среди кухонного шума и дымящегося пара, вырывающегося из кастрюль, соседки вдруг насторожились. В привычный шум вплелось нездешнее звучание и ритмы другого мира.

И, перекрикивая шум бурлящего кипячения белья на газовой плите, где в кипятке с бульканьем метались простыни и нижнее белье, соседка Катька насторожилась настолько, что ее свежие сплетни ей самой вдруг стали неинтересны. И она смолкла. Отодвинув синие сатиновые семейные трусы и свои розовые панталоны с начесом, она, ловко подцепив половником, выудила из кипящей в тазу лавы белья свой особо любимый совковый голубой атласный лифчик на крупных растрескавшихся от кипячения пуговицах, чтоб не сварился в кипятке и не утратил остроконечности своих задорных форм.

Но так и застыв с ним на вытянутой руке с половником, переспросила другую соседку Маньку:

– Слышь? А? Слышь? Мань! Ну, точно – опять эта пердячая музыка! Дыжас!

– Джасс? Ужас! Опять завел среди дня… И как не боится? Вот напишет «кто – куда и кому надо»! Найдется и на него свой «ухо, горло, нос»! Да, небось привел к себе какую-то кралю. И этим джазом глушит, чтоб мы не услыхали – не догадались. Но от нас не утаишь! Мы бдим: «Сегодня ты играешь джаз, а завтра Родину продашь!»

Манька тоже всегда готова «бдить и бдить», лишь бы не скучать:

– Ишь! Аморалку на дому развел! А че?! Нужно разобраться! От кого он там маскируется? От нас? Кого прячет? – воодушевленно, словно проснулась, раскуражилась Катька.

Тут как раз вплыла в кухню и Эсфирь Давыдовна, бывшая учительница, а с годами пошла на повышение и стала работником Гороно:

– Вот, вот! Товарищи! Смотрите! Принесла для всех – «Моральный кодекс строителя коммунизма», – сказала Эсфирь Давыдовна, развернув плакат «наглядной агитации» и распластав его по своему телу для наглядности по вертикали, словно она и была той стеной, единственно достойной стеной, чтобы нести эту агитацию. – Куда вешать будем? Давно нужно было повесить! А то совсем совесть потеряли! Нет, Мань, сюда не будем вешать! Тут же – расписание, чья очередь полы и сральник мыть! – возразила Эсфирь Давыдовна на вялую инициативу Маньки, показавшей пальцем на место между дверями в коридоре.

Манька с Эсфирь Давыдовной всегда и во всем была несогласная, и потому готова была ей возражать по любому поводу:

– И сюда тоже не годится! Тут «кто и сколько света нажег» и «кто задолжал» на другом листочке висит. Сюда точно никак не годится!

Но Эсфирь Давыдовна – закаленный общественник, без боя не сдается:

– Девочки! Так что же, нам и «Моральный кодекс» повесить некуда? У нас на работе в Гороно выдавали. Много завезли. Я и подумала, что и нам пригодится!

И как дети рады новой игре, так все на какое-то мгновенье оставили свои хлопоты и занялись, споря друг с другом, решать, куда повесить «Кодекс строителя».

И, наконец, в чад и пар коммунальной кухни вплывает аромат «Белой сирени», а за ним вплыла и красавица тех лет – Нонна со своим чайником в руке, чтобы позавтракать и попить горячего модного какао. Ее всегда немыслимо взбитая челка свидетельствовала, что сладкоголосье Элвиса Пресли перелетало через океан перелетной птицей мечты. И никакой «железный занавес» не сможет остановить ее. И волосы безумным взбитым коконом модной прически возвышались на затылке ее гордо посаженной головы. Яркая помада, смело подведенные стрелками глаза, весь ее облик сбивал все привычные стереотипы образа женщины тех лет, словно сама Мэрилин Монро забрела в советскую коммуналку. Небрежно поправляя на плече непослушную бретельку комбинации, она не упустила случая сделать замечание Эсфири Давыдовне:

– Так, так! Эсфирь Давыдовна! Итак, говорите, что в Гороно завезли для просветительной работы среди трудящихся масс «Моральные кодексы строителя коммунизма»?! А вы воспользовались служебным положением, изъяли и утаили от народа и мораль, и кодексы?! Ведь кому-то теперь ни морали, ни кодекса не достанется!!! Вот уже и мораль сделали дефицитом! Скоро мораль из-под полы доставать будем, как ботинки на зиму! Да это, знаете ли, – подрывная деятельность!

Эсфирь Давыдовна побледнела и не на шутку испугалась точности формулировок языкастой Нонки. И она испуганно залепетала:

– Что вы, Нонночка! Я – член партии! Я в жизни нитки чужой не взяла.

Машка, с радостью чуя назревающую драку, тоже вскуражилась и не упустила момент, чтобы съязвить:

– Да уж – не мозг… сразу видно! Бесхозяйственная! Вот именно, лучше бы нитки в дом запасла. Нонка! А кто там у этого нашего Йёльса гостит? А? Знаешь?

– Знаю! – загадочно, набивая себе цену, медленно ответила Нонка, зажигая конфорку под своим алюминиевым чайником.

И как на поживу, забыв недавние распри и про мораль, и про кодекс строителей коммунизма, все сгрудились вокруг Нонки, хранительницы соседской тайны молодого Йёльса. Доведя до кипения степень их любопытства, она не спеша, молча пошла к своей тумбочке на этой кухне. Достала чашку. И только прочувствовав лопатками под своим красным китайским халатом с вышитыми дерущимися драконами, насколько колючими стали взгляды соседок, нацеленные на ее спину под прикрытием вышитых драконов, она медленно повернулась к соседкам. И ответила на застывший в их глазах немой вопрос:

– У Йёльса? Там – не – я! Энт-то точно! А ты, Эсфирь Давыдовна, на свою дверь и кодекс, и мораль повесь! – окончательно парировала Нонка. Уходя в свою комнату, чтобы не ждать на кухне, пока закипит ее чайник.

Нонка услышала, как Машка не смогла упустить «свой выстрел» и выпалила Эсфири Давыдовне:

– А лучше – на сортир, все одно утром в очереди маяться. Вот и почитаем… пока есть че да негде сделать! Не, ну чего вы на меня так смотрите?.. Я ж активистка, в дружине состою, борюсь с хулиганьем и распитием, – затараторила Машка, удивленная, что не встретила солидарности.

Катька отвлеклась от своей кастрюли и тоже решила поучаствовать:

– Ага! Видно, и Кольку своего бесстыжего там и выловила на работе. И прихватила… видимо, плохо лежал! Тоже использование служебного положения пришить можно!

Манька, неожиданно повеселевшая, стала приплясывать дикую смесь чечетки и «Камаринской», весело припевая, затараторила, как частушку, новую байку, оказавшуюся кстати:

– Ага! «Тащи с работы каждый гвоздь! Ты здесь – хозяин, а не гость!» Ча-ча-ча!!!

Сорвав одобрительные возгласы дегустаторов в углу кухни, Манька, ловко отбивая чечетку, объединилась с Катькой. И они напустилась на модницу Нонку, как раз вернувшуюся в кухню за сахарницей и посмотреть, как там ее чайник. Она готовилась идти на работу, и поэтому была с одним подведенным глазом и в кружевной комбинации с наброшенным и небрежно запахнутым красным китайским халатиком:

– Да ну тя! А ты бесстыжая! Прикрылась бы! Срам ведь!

Но Нонна, закаленный боец на коммунальной кухне, резким и прицельным движением зачерпнула деревянной хваталкой нечто из большого алюминиевого чана, в котором кипятилось белье соседки, и, подхватив, достала что-то из нижнего белья.

И, показывая соседкам свой улов – розовый лифчик-побратим того голубого, от которого в этот момент отлетели пуговицы размером в пятак, она ответила, тряся им перед соседками:

– Вот это срам! А это – импорт! – добавила она, показывая изящную бретельку своего роскошного лифчика, одним едва уловимым движением сбросив с плеча свой драконовый халатик.

Аргумент был столь очевиден, что отвечать можно было только тяжелой артиллерией. И она не заставила себя долго ждать. Манька воинственно уперлась в бока и сказала:

– А, импорт?!! Значит, с иностранцами шьешься?! Шалава! А статью помнишь? С Зоей Федоровой, и с той не поцацкались! Не забывай! А ее вся страна знала! Смотри! Допрыгаешься!

Но даже для боевитой Нонки это было чересчур:

– Я – шалава?!! Я – демонстратор одежды в Доме моделей на «Кузнецком Мосту»! Какие иностранцы?! Наши советские художники-модельеры делают модели, а мы – демонстраторы одежды, мы – манекенщицы – их показываем!

Катерине стало не до ее кипящих на плите щей, щедро заливавших брызгами общую плиту:

– Во во! Все без утайки людям показываешь! А что художники, что иностранцы – один черт! Они нам всем что прыщ на ж…!

И тут она выразительно хлопнула себя по заднице и продолжила:

– Тунеядцы! А и на это статья есть! За тунеядство!!! Пора сажать всех художников!

Драка между соседками вспыхнула мгновенно. Дикая, тупая и страшная. Кто-то преднамеренно опрокинул чан с кипящим бельем, кто-то схватился за нож. Мелькнул топор в руках дегустаторов, которым тоже захотелось размяться.

А это время в комнате Йёльса, несмотря на все «праздники любви», доносящийся из кухни воинствующий шум проник в его комнату, заглушая звук крутящейся пластинки.

Йёльс подошел к своей двери. И, прижавшись ухом к двери, стал слушать, пытаясь разобраться, что там произошло. За его спиной в постели лежала обнаженная прекрасная дама. Его Дама. Она была сильно напугана. Его комната с забитыми до потолка книгами книжными полками, поставленными друг на друга на книжные шкафы, была узкой и длинной. О чем он шутил: «Поставить бы эту комнату на бок!»

Громко звучащая заезженная, со скрипом крутящаяся пластинка Луи Армстронга тоже мешала расслышать, что там творилось. «Хелло, Долли!», как назло, стала заедать, прокручивая на месте одну и ту же фразу. Вместо помощника, маскирующего от той реальности радость его свидания, Долли стала врагом, мешающим разобраться, что к чему, чтобы принять правильное решение. Иёльс привычным полужестом поправил пластинку и в ответ на испуганные расспросы жестами изящных рук, украшенных нежно-розовым маникюром: «Что там случилось?», Йёльс смог ответить, что он и сам не понимает, только в недоумении пожал плечами.

А в это время в коммунальной кухне уже разгорелась настоящая драка. Вопли раздавались совсем не шутейные. Но резкий звонок в дверь остудил в мгновение и этот накал страстей. Только что убивавшие друг друга соседи моментально переключились и всей толпой повалили к двери. Предательски долгий звонок сотрясал всю коммуналку.

В холодном и сыром подъезде стояла почтальонша. Она, не отрывая крепкого указательного пальца от кнопки, звонила и звонила. Звонила одним нажимом, потому что ей был нужен именно Йёльс. Среди бумажек у звонка на одной было четко написано: «В. М. Йёльс – один звонок». Почтальонша удивилась – почему так долго не открывают? Ведь жильцов там, в этой коммуналке, что килек в бочке!

Толпа соседок, оставив склоку, повалила по коридору открывать дверь. Открыв дверь, они увидели, что это – почтальонша. Она принесла телеграмму Йёльсу, что было как нельзя более кстати для них. Все тотчас сообразили, что теперь всех их ждет впечатление, которое затмит все предыдущие склоки в коммуналке. И, предвкушая радость первенства в рассказах во дворе будущей свежей сплетни – «как они накрыли и застукали Йёльса за этим делом…», словно шпиона поймали, – скумекали, что телеграмма заставит Йёльса открыть дверь. И тогда вся толпа носителей морального кодекса насладится тем, что раскроет тайну Йёльса. И они увидят и устыдят развратницу на радость всем! Ведь телеграммы положено вручать только в руки после личной росписи получателя-адресата. И тогда все узнают, кого же приводит в свою комнату разрушитель их моральных устоев. Вся толпа билась и стучалась в дверь молодого Йёльса, оттеснив почтальоншу, чтобы быть в первом ряду заветного зрелища, они кричали:

– Открывай, Йёльс! Открывай! Тебе телеграмма!

Ведь как только он приоткроет дверь, покажись только щелочка, уж они-то общими усилиями сразу распахнут его дверь. Все хотели застукать любовников и полюбоваться картиной разврата, которого всем им явно не хватало.

Йёльс и его дама очень нервничали, остолбенев от ужаса перед натиском на входную дверь комнаты Йёльса. Оба были озадачены, что же делать. И вот Йёльс жестами дал ей понять, что он кое-что придумал. Он быстро оделся, чтобы выйти на улицу. Костюм, осеннее – по сезону – пальто. Надел шляпу и залихватски набросил яркий пестрый шарф. Потом встал на подоконник. И осторожно по выступам на каменной кладке стал переползать в соседнее окно на его же этаже, которое, к счастью, оказалось открыто.

Этаж высокий. Ему было очень страшно. И даже теперь старый Йёльс отчетливо вспомнил, как он и тогда всем телом ощущал, как это было опасно. Пару раз он соскальзывал, и сердце старого Йёльса от этих воспоминаний обрывалось и заходилось в тахикардии. Но все же ему удалось ухватиться за водосточную трубу. Он смог залезть на соседский выступ подоконника. Влез в комнату соседей, где пьяный до бесчувствия муж Маньки – сосед с наколкой на руке «закат» и подписью «Коля» – спал непробудным сном на железной кровати. За его спиной красовался гобелен с пьющими у ручья оленями, замершими в недоумении, глядя на проходящего по комнате Йёльса с немым вопросом: «И как нас сюда занесло?»

На цыпочках Йёльс пробрался через соседскую комнату, радуясь, что жена Кольки застряла в коридоре у его же двери. И пока вся толпа штурмовала и пыталась высадить дверь в его комнату, он выскользнул в коридор. И, оставаясь незамеченным ими, из коридора прошмыгнул в незапертую входную дверь. Стараясь не производить лишнего шума, он не стал закрывать входную дверь, а лишь прикрыл. Это с любопытством и сопереживанием наблюдала стоящая в стороне от соседей в уже разорванном халате и со смятым начесом Нонна, прикладывающая медный пятак к потемневшему подглазью. Йёльс так же настойчиво, как до того почтальонша, стал звонить в дверь коммунальной квартиры, упорно делая звуковую комбинацию: три длинных и один короткий звонок – позывные Нонки, ее звонка. Нонка, быстро сообразив, что к чему, бросилась к двери. И с возгласом наигранного удивления открыла по-осеннему одетому Йёльсу входную дверь. Сама в изумлении глядя на него, как это ему удалось. Но толпа была слишком увлечена и не хотела отлипать от двери комнаты Йёльса. Йёльс хлопнул дверью как можно громче. Все оглянулись и изумились тому, что на пороге оказался Йёльс, как бы вернувшийся с улицы. И что оказалось, что Йёльса вовсе не было дома. А значит, и с развратом – полный пролет! Что особенно обидно! Йёльс, наслаждаясь победой, громогласно обругал оторопевших соседей:

– Полная квартира бездельников!!! Тунеядцы! А дверь открыть некому!!! А что здесь за цирк у моей двери? Если повредили, то с каждого взыщу! В товарищеском суде разбираться будем!

Соседи, почуяв явный перевес, тотчас разбежались по коридору: кто – обратно в кухню, кто – по своим комнатам. Только Нонка чуть задержалась, прыская от смеха, увидев, что он обут в свои тапочки. Но, подмигнув ему подбитым глазом, тактично повернулась и пошла к себе до того, как он открыл дверь своей комнаты. И теперь он спокойно открыл свою дверь, обернувшись, чтобы с благодарностью вполголоса сказать Нонке:

– Спасибо!

Когда он приоткрыл дверь, увидел, что там – замершая и побледневшая от ужаса, натянувшая до глаз одеяло и вжавшаяся в стену его возлюбленная.

«Ее расширенные от ужаса глаза…», – напечатал старый Йёльс и с удовольствием, широко раскинув руки, потягиваясь, откинулся на спинку кресла, стоящего в той самой комнате, десятилетия спустя описанных им событий. Он вспоминал те испуганные, огромные от страха глаза. Запах ее духов. Правда, никак не смог вспомнить ее имя. Потом собрался и допечатал эту историю и поместил этот текст в базе сценариев для прочтения всеми участниками конкурса «Триллер».

Йёльс засмеялся, вспоминая о той давней истории его вынужденного джентльменства. И смех его отозвался гулким эхом по большой пустой квартире, той самой бывшей коммуналке. Тут вдруг с досадой понял, что так и не смог вспомнить, как звали Прекрасную Даму, ради которой он решился тогда на ту смертельно опасную авантюру.

«Что ж, столько лет прошло!» – подумал он, глядя на дисплей. И тут он заметил, что на конкурсе «Триллер» появилась новенькая – с нежным ником «Миралинда». Ее аватарка появилась на дисплее. Он не удержался и, со свойственной ему язвительностью приветствуя ее, пошутил: «Неужели и Вы, сударыня, с таким поэтическим ником «Миралинда» будете писать триллер?» Дальше, как обычно на форумах, – слово за слово… вот и общение. Шутя играют словами ненаписанных романов и стихов. Но неожиданно Миралинда извинилась за то, что ей сейчас придется отключиться – неотложные дела зовут. Йёльс почувствовал сожаление, что пришлось прервать общение. Это странное общение, по его понятию, на виду у всех в виртуальном пространстве.

4. Наталья

Глубокая ночь с ее драгоценностью – тишиной, тем более в большом городе, – самое время писать. Бабушку свою Миралинда, вернее Наталья, уже пару часов назад уложила спать. И теперь она полностью смогла уйти в свои занятия. В голове крутилось забавное замечание этого забавного старикана Йёльса, старомодно галантного и приятного собеседника, о том, что «Миралинда» – и вдруг – триллер. О том, что это мало совместимо. Она задумалась, и вихрь воспоминаний унес ее далеко. Ей вспомнилось, как Витас впервые назвал ее так – Миралинда. Это было здесь же, в комнате Натальи, двадцать пять лет тому назад. К ней приехал из Вильнюса ее возлюбленный – Витас. Разбросанные вещи, его раскрытый чемодан, рассвет в ее комнате лучами стирает пыль прошлого. И все становится отчетливее и яснее. И воспоминания окружили ее, оттолкнув реальность как что-то неважное. И она вспоминала.

Лето. Утро. Они с Витасом – в постели. Он нежно называет ее, полусонную, Миралиндой, убирая разметавшиеся локоны с ее лица. Любуясь ею. Да… он так и сказал тогда:

– Ты – моя Миралинда. Ты – истинная Миралинда! Миралинда…

Так нежно ее называл он. Она, не открывая глаз, словно пытаясь продлить еще ненадолго, удержать эту ночь, спросила его спокойно и без тени ревности:

– Кто это – Миралинда? Твоя первая любовь? Нет, я сама, дай угадаю! Наверное, это фея из любимой сказки?

– Нет! Это какая-то моя пра-пра… от которой и пошла наша ветвь Радзивиллов.

Наталья остановила этот затянувшийся исторический экскурс поцелуем. Но она на мгновение задумалась. И ее лицо, такое счастливое, вдруг стало на глазах грустным. Она печально взглянула на висящий на стене календарь. Он перехватил ее взгляд и, понимая, тихо сказал:

– Да! Завтра обратно, в полночь вылет из Шереметьево. А утром – рубашка + галстук + запонки… и на работу.

Наталья сильно вспылила тогда:

– Чертовы Радзивиллы!!! Если бы они знали, какую западню приготовили своему праправнуку спустя столетия, то не кичились бы своей изысканной кровью!

Витасу нечего было возразить на это. Только просить прощения за все прожитые и не прожитые ими вместе годы:

– Прости! И мать не могу бросить, и в Москву не могу перебраться. Сплошное «не могу»! И во всем виноват! Мать после инсульта, но эта бесконечная спесь продолжает управлять ее жизнью: «Мы – Радзивиллы! Мы ответственны за свою кровь!» И без конца обзвоны-перезвоны с приятельницами. И беседы с малознакомыми людьми на такие личные темы! Сватовство сына, но – непременно с родовитой невестой! Отвратительно!

– Можно подумать, что ты не сын ее, а племенной бык! – возмутилась Наталья.

– Прости! Я – идиот! Не должен был рассказывать это! Просто самого это так достало, что – вот!!! Не выдержал и пожаловался… тебе же! Поверь, мне стыдно за нее и жаль. Она – заложница собственной глупости!

Наталья, вздохнув, встала и набросила ситцевый халатик с мелкими голубыми цветочками. Пошла в душ, заметив вслух на ходу:

– Да! Жалуются только близким!

– Я измучил тебя! И так все эти четырнадцать лет. Вылет из Вильнюса и перелет в Москву каждую субботу-воскресенье, – он даже не пытался оправдываться. Это уже не имело никакого смысла после прошедших 14 лет их перелетной любви.

«Вылет из Вильнюса и перелет в Москву каждую субботу-воскресенье», – эхом далекого прошлого повторила Наталья те давние слова Витаса. И словно очнулась из забытья, произнеся это вслух.

Посмотрела на дисплей. Увидела выставленный Йёльсом триллер «КОММУНАЛКА». И начала читать, чтобы больше не вспоминать то, что и спустя двадцать пять лет причиняло боль.

История Йёльса о жизни и его галантности в коммуналке очень понравилась Наталье.

Наталья-Миралинда задумалась, сидя у дисплея и вспоминая прошлое. Но вдруг очнулась и написала ответ Йёльсу, диктуя самой себе шепотом: «Все же мне кажется, что Ваша история не тянет на триллер! Совсем иная стилистика. Но сама по себе история очень мила. И прочитала я ее с большим удовольствием».

Наталья-Миралинда отослала свой пострецензию. И, просматривая форум, увидела новый пост – ответ некого Вируса на то, что она написала Йёльсу. Он едко и желчно высмеивал их обоих, грубо вмешавшись в их диалог. Она поняла, что «нарывается» на этого новичка на конкурсе под ником «Вирус», который в самой хамской манере высмеивает атмосферу на конкурсе. Он критиковал их за то, что все они слишком любезны и рассыпаются в комплиментах друг перед другом на этом «слащавом» форуме.

5. Вирус

Вирус прочитал все выставленные на этом форуме варианты триллеров, которые написали участники этого форума сценаристов. Немного подумав, припоминая что-то, он начал, диктуя самому себе, что-то быстро печатать. Печатая и посмеиваясь, Вирус и сам отлично понимал, что то, что он сейчас печатает, с большим снисхождением можно было бы принять за рецензию на конкурс «Триллер» в целом: «Да это не творческий сайт, а сплошной засахарившийся сироп! Уж такие вы все ласковые и комплиментарные друг к другу, что читая вас, хочется тяпнуть рассола с перцем!»

Этот пост Вируса возмутил и Вдову братьев Гримм, московскую художницу, в последнее время занимающуюся еще и фотографией. «Вдова братьев Гримм» тоже участвовала в конкурсе под ником «Вдова братьев Гримм», но одновременно была и модератором на сайте сценаристов. Она прочитала то, что написал Вирус. И глазам своим не поверила, что такое хамство возможно, хотя ей казалось, что она уже привыкла к хамству в Интернете. Она предупредила Вируса о том, что если ему так не нравятся атмосфера и интонации конкурса, то пусть удалится и поскорее, пока она как модератор «не вкатила ему бан». Вирус ответил ей сразу же:

«А я вам всем подсыплю перца!!! Мой сценарий будет суперский! Лучше всех! Это вы от трусости и стыда за свою бездарность хотите убрать меня с конкурса!!!» – хамил всем сразу Вирус.

Прочитав и этот пост, Вдова братьев Гримм как участник и модератор конкурса опять возмутилась. Но, поняв, что это совершенно отвязный тип и что ему плевать на все замечания, предупреждения, растерялась. Что-то останавливало ее, и она медлила «вкатить ему бан». И почему-то поверила. А вдруг и вправду его синопсис окажется «суперским»?

Вирус не унимался, а все больше распалялся прочитанной в его адрес критикой.

Модератор под ником «Вдова братьев Гримм», художница, отложив кисть и палитру, стала читать выложенный Вирусом синопсис. Вирус написал: «И от меня тоже – полешко в топку общего творческого горения!» – написал участникам конкурса «Триллер» этот злобный Вирус в качестве приветствия к выставленному им синопсису своего триллера «Погоны кенгуру».

В разных местах интернет пространства его синопсис одновременно стали читать Миралинда, Йёльс, Вдова братьев Гримм и другие любопытствующие любители чужих триллеров. Глядя на дисплей, как в одну общую для всех открытую книгу, все они прочитали опус Вируса.

«В Австралию под видом новорожденного младенца был заброшен наш опытный спецагент Малин Клюквин, потому что там много резво скачущих кенгуру! А в их сумочках на пушистых животиках очень удобно переносить и передавать секретную информацию! И наш спецагент в обличии младенца, еще не умеющего говорить и писать, а – только писать, был успешно внедрен в австралийскую действительность, являясь на самом деле подполковником наших спецслужб! Успех операции был достигнут благодаря высококвалифицированной работе специалистов-косметологов, разработавших секретное средство омоложения. «Вот и спонсоров здесь же в косметических концернах нароем! То есть – высокий бюджет уже почти в кармане!», – добавил от себя Вирус.

На самом деле он был не сыном, а отцом нашей радистки Кати Ивановой, работающей под именем Кэт Джон с отцом-младенцем на руках. Она внедрена как хозяйка ранчо с фермой кенгуру. Где, проживая и разводя племенных кенгуру, она уже в первых сериях успела родить девочку! (Про девочку потом разберемся, потом пригодится – в других пяти сериях.)

Здесь на ферме доверчивых австралийских кенгуру вербуют, то есть тренируют для доставки секретных материалов. Но произошла осечка – хвостатая завербованная самочка юной кенгуряшки направилась навстречу зову любви. И поскакала совсем не туда, куда она была послана с заданием. А ускакала, влекомая ароматами феромонов самца-кенгуряшки. Она прискакал прямо на лужайку ранчо отставного полковника ЦРУ, находящегося на заслуженном отдыхе, и который давно «на все забил». Словом, он «за мир во всем мире»! Здесь же на его любимом ранчо живет и его очаровательная внучка, которой он подарил неземной красоты молодого элитной породы кенгуренка, ароматы которого привлекли нашу кенгуру-агента. Отставной полковник ЦРУ тоже унюхал неладное. Но нежные игры пары юных кенгуру под восторженные возгласы его любимой внучки растопили суровое сердце полковника ЦРУ, хотя даже растопленным сердцем он понимал, что это совсем чужая кенгуру и скорее всего она – эта самка, агент вражеской разведки.

Далее на широком экране разворачиваются его моральные терзания на тему «Сдавать или не сдавать самку кенгуру – милого, но вражеского агента?» Нервы старика не выдержали, сработала привычка – и он сдал!

Тут мы чудненько удовлетворим нездоровые наклонности части зрителей. Это я про ужасы застенков ЦРУ. Внучка рыдает над терзаниями влюбленных, но жестоко разлученных Кенгурео и Кенгурджулии. Отставник помогает своей плачущей внучке, любящей, как родного, кенгуренка и его возлюбленную самочку-агента, которых внучка оплакивает вместе со своим дружком по песочнице. Малышу, едва научившемуся говорить и ходить, а на самом деле нашему подполковнику спецслужб Малину Клюквину, необходимо выкрасть истерзанную нашу кенгуру-агента. Поэтому полковник, его внучка и ее друг по песочнице, он же Малин Клюквин, под покровом ночи совершают дерзкое нападение на секретную тюрьму. Убив двадцать охранников (пять – из дистанционно управляемых танков, которые были замаскированы под игрушки, а самом деле представляли собой боевое оружие, еще семь – из подобных боевых пластмассовых пистолетиков, а о трагически-бесчеловечных муках остальных восьми невозможно и писать без слез), несгибаемая троица ворвалась в камеру, где принудительно удерживалась юная кенгуру. Они спасают ее. И раненый полковник ЦРУ собственноручно выносит израненную кенгуряшечку в рваной тельняшке, омывая слезами ее раны.

А теперь плавно перейдем к удовлетворению интересов других зрителей – любителей «Дискавери». Под видом фейерверков отставник-ЦРУшник устраивает взрыв у стен тайной тюрьмы. В неприступной стене от целенаправленного взрыва фейерверков образуется дыра в форме сердца. Пара кенгуру скачет на фоне заката. Потом нежатся в пятизвездочном отеле с видом на океан и знаменитую оперу. А в Макдональдсе многозначительно завтракают малолетки – Малин Клюквин, одетый в самые модные памперсы, и внучка отставника-полковника ЦРУ. Она рыдает на его нежно-розовом пухленьком плечике, потому что они еще маленькие для настоящей любви… Как трудно нашему Малину Клюквину, маститому агенту и жертве средств омоложения, скрывать тайну! Они смотрят семейные альбомы, знакомясь с семьями друг друга. И тут вдруг Малин Клюквин прозревает и понимает, что этот отставник-полковник ЦРУ – его родной сын! Сын Малина Клюквина! Потому что увидел в семейном альбоме внучки отставного полковника ЦРУ фото своей возлюбленной времен «холодной войны», которая оказалась родной мамой отставника-полковника. Издержки его работы в Америке во времена молодости, когда косметика еще не творила чудеса омоложения, сумев превратить его в малыша. Но об этом другие серии, посвященные периоду «холодной войны».

Короче, отставник найдет папу! Но только в 50-й серии! Не раньше! Отставник на протяжении всех серий борется «за мир во всем мире» при каждом удобном и неудобном случае!»

Но на этом первая часть поста закончилась.

«Все! У меня плавится компьютер! Ронял слезы над сценой пыток кенгура и вот результат – короткое замыкание от оброненных мною слез старого чекиста. Вынужден прекратить пересылку шифровки в провинцию!» – вдруг резко оборвал свой триллер это странный Вирус.

6. Вдова братьев Гримм

Вдова братьев Гримм почувствовала, что, несмотря на то, что пишет этот парень явную чушь, но ее это затягивает. И человек этот – явно талантлив. Но насмешливый тон чувствовался во всем. Не дочитав, она написала этому Вирусу: «Вирус! Не понимаю… У нас каждый превращает свое воспоминание в триллер. Но у вас это явно не триллер! Но анимация получается забавная, как пародия на шпионский сериал. И, кстати… А вы, Вирус, кто вы в этой истории?»

Вирус ответил ей тотчас. И Вдова братьев Гримм подумала: «Явно поджидал отклика, как и все мы, смертные. Одиночество правит нами!»

Йёльс не стал вступать в полемику и, пока Вирус не выставил продолжение своего опуса, пошел заварить себе свежий чай.

Миралинда прочувствовала какую-то невротическую, надрывную издевку во всем, что и как писал Вирус. Поэтому решила не дочитывать, а пойти спать, тем более что времени у нее на это оставалось немного. Уже белел рассвет за окном. И послышались утренние еще редкие звуки шагов на улице и хлопанье дверью подъезда – не то рано уходящих на работу соседей, не то поздно возвращающихся домой.

Одна Вдова братьев Гримм не двинулась с места, сидела у компьютера и, закурив сигарету, ждала ответа Вируса. Потому что почувствовала, что этот Вирус наверняка нетривиально отшутится. И она не ошиблась. Минут через двадцать появился новый пост от Вируса. Вдова братьев Гримм прочитала: «Как кто я??? Я – Мир во всем Мире! Ну вот! Все в порядке – дивизия пожарников залила из пожарных шлангов мою пылающую клавиатуру. Могу продолжать. Итак… в Австралии.

Ту самую девочку, которую родила гражданка – якобы мать Малина Клюквина, на время отстранили от дела – для агентурной работы нужен был мальчик. Дитя подменили.

Выросла девочка на протяжении первых 70 серий, на свежем воздухе, в тени Тунгусского метеорита. Вышла замуж, родила другую хорошую девочку, а та еще пару хороших девочек. Одна из которых, в свою очередь, – тоже родила хорошего мальчика, удивительно похожего на молодого и прекрасного подполковника Малина Клюквина! И всего-то за два года до рождения внучки отставника ЦРУшника. К тому времени, когда повзрослела Малышка, внучка полковника в отставке, он стал знаменитым гонщиком «Формулы-1».

Шли годы, то есть серии сериала. Малин Клюквин и его подружка по песочнице повзрослели. И Малин Клюквин, терзаемый нежностью к своей праправнучке, – не имеет права расколоться и рассказать, что причина невозможности триумфа их любви кроется в его порядочности и недопустимости инцеста. И что любит он ее и радуется ее успехам в мире шоу бизнеса как добрый и ласковый дедушка, а не страстный мачо. В то время как внучка ЦРУшника несказанно расцвела и похорошела, она стала Мисс Мира! Ее по телевизору увидел праправнук, вылитый молодой Малин Клюквин, и, конечно, влюбился в нее, о чем своевременно отрапортовал в органы. Тогда Центр разрабатывает гуманный план, как разорвать эти накопившиеся противоестественные «гордиевы узлы». Идут на все ради счастья молодых!

Юный прадедушка Клюквин изображает сердечный приступ. Ему якобы должны сделать пересадку сердца. Правнучка ночей не спит у дверей операционной, и, как только она заснула, туда мимо нее на каталке завозят прекрасного молодого Малина Клюквина – гонщика, тоже многажды праправнука подполковника Клюквина, изрядного гонщика.

А нежного дедулю Малина Клюквина вывозят из операционной на каталке. После этого из операционной вывозят мимо спящей красавицы красавца гонщика. Она просыпается. Добрые и счастливые врачи показывают ей, как замечательно прошла операция. И она счастлива, что якобы вставленное в усталую, дряхлую грудь агента Малина Клюквина молодое сердце донора – знойного африканца (умершего прекраснейшей смертью – от невоздержанности в сексе). И именно такое молодое сердце способно сотворить чудо омоложения. А на самом деле она страстно обняла правнука Малина Клюквина, а не своего прадедушку.

Неземная суперлюбовь русского гонщика + Мисс Мира расцвела в том же номере, где когда-то нашли свое счастье кенгуру, о чем свидетельствуют следы копыт на потолке и гостиничных покрывалах в этом номере. На стене следами копыт выложено – «LOVE». Или «Кенгурясики были тут!» А наш старый и надежный Малин Клюквин теперь может отойти от дел, отдохнуть, что искренно радует его».

Тут Вирус увидел еще одно послание. На этот раз от Миралинды, написавшей: «Да, что-то не похожи вы на «Мир во всем Мире»…

Быть может, уточните, кто же вы в этой истории?»

Вирус очень обрадовался отклику. Потому что он писал всю эту белиберду ради того, чтобы хоть чей-то живой голос проник в его гнетущее одиночество, человека, потерявшего все в своей жизни. Ставшего бомжом, с которым никто из этих любезных и общительных людей, увидев его на улице, и разговаривать с ним не стал бы. И пусть общение в Интернете – это иллюзия реальности пересечения душ, личностей и их судеб, но сейчас и мимолетная иллюзия внимания была для него бесценна и дарила теплую и светлую радость. Да и то, что его читает в эти минуты такая милая и симпатичная девушка, было бесценно для него. И не важно, что ее лицо было не ее лицо, а сильно уменьшенный портрет неизвестной женщины кисти старинного французского художника Клуэ. Прелестная старинная миниатюра – фарфоровое лицо печально-задумчивой красавицы, с гладкой прической с вплетенными в волосы жемчугом под высоким причудливым нечто – головным убором на ее головке. И это общение было все же крохотным мотыльком доброты и надежды, знаком того, что жизнь продолжается, даже для него – московского бомжа. Отчетливо осознающего, что многое элементарное, как тепло этого дома, свет зажженной им лампы, еще работающий Интернет, горячая вода в кране, возможность лежать в кровати, а не на асфальте, – все это стремительно сокращающаяся для него реальность, которая закончится для него в ближайшее время, – его стремящаяся к нулю шагреневая кожа. И он, вместе со всем, что дорого ему, будет безжалостно всосан и перемолот черной дырой бомжатских будней вместе со всеми его воспоминаниями по ту стороны добротности будней тех, кто еще откликался на его шутки. Скоро, очень скоро закончится и это! И они останутся со своими вай-фаями, интернетами, светящимися в их домах, когда он будет проходить мимо их окон – голодный и бездомный, еще пытающийся зацепиться за мгновения жизни, как утопающий, крадущий у жизни ее крохи. Но понимал: он уже сейчас вычеркнут судьбой из списка живущих, он умерший заживо или еще живой покойник. Поэтому так неудержимо шутил он, шутил на равных с ними, что уже в этом наступившем дне было недоступной роскошью для него. Тем более что такая женственная история Миралинды ему понравилась. Поэтому он сразу же ответил ей: «Вы удивительно по-женски прозорливы! Я в этой истории действительно нечто большее: я – то сердце знойного африканца, что должны были пересадить нашему агенту. Надеюсь, вы, Миралинда, правильно меня поняли?»

Миралинда, прочитав ответ, сама не знала: обижаться или просто посмеяться над этим странным человеком. И решила молча дочитать ту забавную белиберду, которую сочинял этот чудак.

И она стала читать:

«И он решил более не бороться за мир во всем мире. Он признается сыну – отставнику-ЦРУшнику, что он его папа. А все чудеса косметологии и подтяжки – чушь собачья. И если сынок возьмет его к себе, чтобы пожить на его ферме, чтобы он там поработал хоть месячишко – то от чудес косметологии и следа не останется; сразу лицо обвиснет, как и положено в его возрасте, морщины избороздят его молодое лицо. Аппетит станет такой, что булки с маслом только подавай!

И фигура его тоже приобретет типичные возрастные изменения. Отставнику-ЦРУшнику очень хочется увидеть своего папу. И он соглашается на этот эксперимент.

И действительно – папин подъем в пять утра, чтобы подоить кенгуру, ворочание и перелопачивание вилами гор навоза от отзывчивых и щедрых кенгуру, починка вечно текущей крыши, унитаза, починка розеток, выращивание и прополка укропа на грядках на заслуженном отдыхе – все это так старит подполковника, то есть уже генерала Малина Клюквина, что он обрел свое истинное лицо столетнего старца уже через месяц.

Тут ЦРУшник бросается на изнуренную орденами грудь тов. Малина Клюквина с неистовым, но радостным воплем: «Папка! Я нашел тебя!»

Они решили дальше вместе бороться за мир во всем мире».

Вирус засыпал сидя, но все же спать не ложился, а сидел у компа и ждал отзывов о его опусе. Великая штука общение, даже так – по Интернету. Вирус подумал: «Хочется увидеть их. Какие они, эти люди? Этот работяга из технической интеллигенции, бывший «челночник» – Бур, женственная Миралинда, резкая и вздорная, но очаровательно агрессивная Вдова братьев Гримм? Какие они?» – пронеслось в его голове. Он как-то по-новому взглянул на стены этой съемной в квартире хозяйки комнаты.

Он, мужчина под пятьдесят, уже почти год снимал этот угол. И страшно боялся потерять это жилье, потому что в начале этой аренды, до того, как потерял работу, он еще мог на что-то надеяться. Но это комната московского паренька, отбывающего службу в армии. Скоро он вернется из армии, и его бабушка, Дарья Николаевна, перестанет сдавать эту комнату ему, Александру, московскому безработному, выгнанному женой, никому не нужному с тех пор, как умерла его мать, человеку. «Вот это и есть личный триллер…» – подумал Александр, или Вирус, выключая компьютер того самого внука квартирной хозяйки.

Он думал о том, что пишет эту полную идиотизма белиберду только ради того, чтобы не оставаться один на один со своими мыслями.

А то, что это наглый бред, – и сам он понимал это не хуже других. Просто описывать то, что он, как последний идиот, после смерти матери не стал разменивать родительскую квартиру, желая сохранить родительское гнездо в неприкосновенности, и все осталось оформлено на сестру Катерину, – слишком больно, да и неинтересно никому читать его личный триллер.

Он-то полагал, что его брак прочен. Обжитый годами, устойчивый мир с четким равнобедренным треугольником: жена + любовница. Там и там – его преданность и постоянство, и никаких драм. Он – трудоголик, «все в дом», как говорится. Воспитал ее дочь от первого брака и любил ее, как родную доченьку. Оплачивал ее учебу в институте, как и все другие милые пустяки молодости, тряпки, туфли. Все нормально! Нормальное и стабильное благополучие, все как у всех. И то, что спустя два года после смерти матери теперь уже бывшая жена Татьяна выгонит его из квартиры, впрочем, она ее получила до их брака. Да, к этому он оказался не готов.

Но именно так он и оказался бомжом. Так быстро и неожиданно легко. И все бы не так страшно, но то, что одновременно и фирма, в которой он работал, лопнула в разгар кризиса 2008 года, и нападение на него осенью того же года с жестоким избиением, – все это подорвало его здоровье. Да и то, что паспорт отнят грабителями, – все это вместе обрастало жутким комом и неслось в пропасть вместе с ним. И он понимал, что положение, в которое он попал, – гибельное, и что и без того за два месяца он уже задолжал квартирной хозяйке. Но не было даже сил осознавать это. Оставалось лишь ловить мгновения удовольствия – тепла пусть и чужого дома, но все же не на улице. И даже возможность пообщаться, пусть с незнакомыми людьми, но все же пообщаться на равных под этим странным ником – «Вирус» – это была немыслимая роскошь в его новой реальности.

Ведь «свои», с тех пор как он оказался бомжом, – отвернулись. Сестра, защищая от него оказавшуюся по странному завещанию матери только ей принадлежащую недвижимость, не впустила его в дом. Даже когда он просил о помощи ее после нападения грабителей, чудовищно израненный. Просил через закрытую дверь о помощи, но сестра, посмотрев на него через дверной глазок, увидев его окровавленного, избитого грабителями, так и не открыла. И не откликалась.

Его любовница, существовавшая в его жизни параллельно с его браком, Марина, – тоже не приняла его, как говорится, «с вещами». Только тогда и выяснилось, что три года близости оказались отнюдь не поводом для сближения. И ей нужен он был именно на день-два в неделю, с букетом, «приходящий», благополучный, наполненный впечатлениями о заграничных путешествиях, приглашающий в милые уютные московские кафе, где так очаровательно приятно обсуждать прочитанное, увиденное на DVD и услышанное, – словом, заботящийся о «культурной программе» в их затянувшемся романе. Вирус мысленно перебирал воспоминания, как укладывают вещи в дорогу, оценивая их нужность в пути. И всякий раз убеждаясь, что уже не пригодятся.

«Триллер»… Конкурс «Триллер»! Да разве напишешь о том, что он не просто побывал, а честно воевал в «горячей точке»? Писать о пережитом тогда? Зачем этим людям с их радостями и горестями?

«Эх! Зря вспомнил о «горячей точке». Теперь точно не заснуть. А ведь пытался тогда «откосить», – с горечью подумал он, сам опасаясь своих воспоминаний, как призраков.

7. Бур

Глубокая ночь. Олеська, дочка Бура и его жены Зои, – ночует дома. Поэтому в доме блаженная тишина, сладостный покой, и Зоя с мужем поздно не засиживались. Оба около десяти пошли спать. Но среди ночи Бур проснулся и заснуть уже никак не мог, он словно «все вспомнил» и замер на критической точке. Он выскользнул из постели, стараясь свести все свои движения к минимуму, а значит, и звуки. И тихо, босиком прошелестел в кабинет к ноутбуку. Бур уселся на диване перед дисплеем ноутбука, стоящего на небольшом журнальном столике. Здесь же теснились открытая и початая бутылка водки, недопитый стакан и надкушенный огурец. В противоположном углу комнаты включенный телевизор, издавая треск, показывает только помехи. Он, замерев, тупо смотрел на дисплей, словно пленка остановилась. На его плече появилась рука его жены Зои. Она тихо, но твердо произнесла:

– Говорила же я тебе – лучше не вспоминай! Лица на тебе нет! Лучше выспись хорошенько! Завтра у нас «день икс».

– Ты о чем? Какой такой «икс»? – словно очнувшись, спросил Бур.

Зоя, набрасывая на него плед, поясняла ему тем же голосом, с которым когда-то кормила с ложечки их дочку, когда та болела:

– Забыл уже? Завтра к нам на обед придет Леськин… Ну, теперь уже не хахаль, а честь по чести – жених и отец нашего будущего внука. Токсикоз у Леськи – жуть! А ты тут завис. Все!!! Выключай ты свой «триллер»! Все!!! Спать пошли! Я тебе на завтра новую рубашку прикупила и галстук! Завтра наденешь! Пусть видит, какой ты у нас красавец… Знай наших! Все-е-е-е! Выключай шарманку!

Бур, закутанный в плед, уже выходя из комнаты, все же уточнил у толкающей его в спину Зои:

– А кто он вообще-то? Это тот, из-за которого она сразу в своей комнате прячется, когда он звонит? Олигарх хренов?

Она нежно подталкивала его в спину, заставляя его проворнее двигаться в нужном направлении и идти в спальню. Там она его, как маленького, уложила и укрыла, шепотом объясняя Буру, отставшему от семейной хроники событий, последние расклады в их жизни:

– Ну, ты ворчун… ну почему сразу – олигарх? Да еще и хренов? Может быть, он хороший человек? Да… Тот самый. Солидный оказался товарищ. Банкир! Во как! Да! Наша Леська – красавица! А у него вилла на Канарах! И на Майами тоже есть! Все как полагается! «Мерс» – танк! За спиной – «колобок». Ну, в смысле охранник лысый, бритый!!! Ну все! Спи! Забудь ты про свой триллер!

Бур, конечно, заметил, что жена явно волнуется и боится его воспоминаний. И он подумывал о том, что не лучше ли стереть и забыть всю ту жуть. Зоя тоже обдумывала многое… Так каждый со своими мыслями поворочался, вздыхая, укладываясь поудобнее спать, и вскоре оба заснули. А дисплей компьютера Бура остался светить в темной комнате с выключенным светом, в торжественно именуемом семейством Бура «кабинете». Высветилось появление нового из участников конкурса под ником Stylо.

8. Вирус

«Затаились все! Никто ничего не пишет!» – думал Саша-Вирус, уныло просматривая замерший форум сайта сценаристов, устроивших конкурс «Личный триллер каждого».

Он почувствовал, что его собственные воспоминания, как шум соседской гулянки, – этого его личного триллера, гудят и не смолкают в нем самом, как ни старался он отвлечься от тех мучительных воспоминаний прошлого.

Вспомнилась ему ясно и пронзительно середина восьмидесятых. Вот он – Вирус, а тогда – Саша, сидит ночью на кухне один и тупо смотрит на повестку в армию. Он нервно курит. Пиво выпито, чешуя от воблы и ошметки на газете со статьей о событиях в Афганистане. Родители с сестрой на даче – он совсем один в квартире. Допив остатки пива, он занялся странными вещами: прикрепил множество значков с сугубо советской символикой на спину белой рубашки, которую к тому же старательно всю расписал лозунгами: «Пионер всегда готов!», «Наша цель – коммунизм!» и прочее. Потом покопался в шкафу. И достал оттуда старый чемодан, со дна которого извлек красный галстук. Повязал его. Под него завязал еще два отцовских – полосатый и в цветочек. Потом извлек из шкафа материнские невероятные красные лакированные сапоги на высоких каблуках. Конечно, они малы, и он, чтобы влезть в них, распорол их сзади. С трудом влезает в них. Ковыляя, проходит по комнате, произнося вслух:

– Хм… красные! Хорошо, что мои все на даче. Так хотя бы смогу подготовиться на завтра! Катька, сестра, – язва, точно не дала бы подготовиться. Да! Завтра. Через два часа наступит утро.

Рано утром он вышел, распугивая редких в такую рань прохожих. Улочка почти уже летней Москвы пахла летними газонами и утренней прохладой. Военкомат находился в старинном московском особнячке. Дворик был забит призывниками и их переживающими прощание с сыновьями родителями. Когда он вошел в военкомат, невольно отметил про себя, что там тоже стоит гомон, который вдруг резко оборвался. Все, как по приказу, повернули головы в одну сторону, туда, где появился он. Саша нарочито бодро, подражая военной шагистике, маршировал, выкрикивая разные лозунги тех лет в придуманной им бредовой последовательности:

– «Здоровье каждого – богатство всех!», «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих!», «Храните деньги в ДОСААФ!», «Летайте на такси, сберкассами аэрофлота!» и т. д.

Он громко скандировал весь этот бред, отмечая про себя, что пока все идет по плану.

И все действительно шло по плану. И вот он в палате психиатрической больницы. Лежит, закрыв глаза, безучастный ко всему вокруг. Но услышал, как пьющие чай в сестринской за стеной его палаты медсестры, Маша и Валя, обсуждают новенького, то есть его. Медсестра постарше, Валя, повидавшая «этих», прихлебывая горячий чай, поделилась впечатлением:

– Старался, старался… эк вырядился – клоун! Да ведь у нас глаз-то наметанный. Видно, что «косит». Но дело не наше! Доктора пусть решают.

Та, что помоложе, Маша, с симпатичным, еще не огрубевшим от работы лицом, продолжила:

– Да и компания хорошая тут подобралась этих «косцов»! Не заскучает! Вон и поэт, и актер «Марсель Марсо» в углу лежит, с тумбочкой беседует. А он – художник… опять малюет. Мамаша-то… опять его рулоны обоев ему притащила. Раскатывает он и пишет, пишет. Вроде как одержимый.

– Ага! Прям одержимый! А мы тут все – прямо дураки собрались! Голый абстракционизм у него! Ага, а погляди, с красками-то как аккуратненько обращается. Чисто вокруг. А вежливый какой! Прикинь… а? – заговорщически прошептала Валентина.

Молоденькая Машенька, понизив голос, продолжила делиться впечатлением:

– Но, знаешь… самой не по себе. Только ты никому! Ой! Что-то… нравится мне этот его абстракционизм. Краски какие-то, смотришь… и все в душе как-то, знаешь, ну все другим становится. Как будто где-то рядом другая жизнь. И по-другому жить хочется! С другими чувствами, мыслями.

Старшая медсестра насторожилась и озабоченно почти по-матерински посоветовала ей:

– Ой! Маш! Ты лучше не смотри на этот абстракционизм! А то крышу-то снесет, и будешь тут же на коечке навсегда прописана.

Коротко постриженный Саша вышел из больницы, когда лето уже плавило московский асфальт. За воротами его встречала его еще совсем первая жена Галина и друг по прозвищу Папа Леша. Она бросилась ему на шею с криком: «Саша! Шура! Наконец-то!»

Потом все втроем в квартире родителей Галины праздновали возвращение Саши-Вируса и то, что благодаря полученному диагнозу армия ему больше не страшна. Так они думали в тот момент. Но в той больнице прозорливы не только медсестры, но и врачи. Диагноз был пересмотрен. А тогда – это были последние его, целиком его деньки. Потом его отправили в «горячую точку».

И открылась перед ним совсем иная реальность – ужас войны и бойни, в которой сметает взрывной волной все те «правила жизни» и наступает иная правда, беспощадная и жестокая.

Словно вдруг выпадаешь из игры с одними правилами и попадаешь в иную реальность, существующую по другим правилам, вернее, наступает власть «игр без правил».

9. Stylо

В этот вечер Stylо была в доме совсем одна. Муж в командировке, а сын на учебе в Англии. Теперь до наступления каникул – сын только виртуально доступен. Скайп с «границей на замке» в виде плоскости дисплея. Большая изнурительная редакторская работа в издательстве днем была сдана ею в производство. Это была одна из тех рукописей, в которых поразительно уживались в формате 500-страничного эталона графоманского упорства – абсолютная безграмотность и очевидное нежелание автора развиваться и начать относиться к своей работе сколь-нибудь требовательно и мало-мальски критически. Но это было издание «на средства автора», и потому, как часто это бывает в подобных изданиях, – практически всю работу приходилось перелопачивать и переписывать редактору. И, как редактор известного московского издательства, она за годы своей работы в этом издательстве привыкла и к этому. Но, конечно, творческой удовлетворенности с окончанием работы она не ощущала. Хотя в целом ей удалось и в этот раз «отточить вещь», правда, введя несколько новых персонажей от себя, но, разумеется, и сюжет с ними тоже – «пошел ветвиться».

Но автор был доволен. И нисколько не удивлялся переменам в сюжете, словно огородник не удивлялся бы тому, что вместо посеянного укропа на его грядке выросли и заколосились увесистые ананасы.

А генеральный? Да ему все равно, главное, что деньги автором были заплачены полностью. И художник не подвел – все уместил на обложке. И будуар в стиле ампир, и кольт какого положено калибра, и эффектная распластанная блондинка по диагонали обложки в роскошном пеньюаре и на высоченных каблуках красных лакированных туфель… все хорошо! Только осадок какой-то смутный после такой «творческой удачи» остается. То ли перечитать всего Чехова разом хочется, то ли самой начать серьезно писать прозу.

А тут как раз этот конкурс сценаристов подвернулся! Домработница в отпуске. Stylо одна в престижном пентхаусе… Нет – не одна! А со своими мыслями, чувствами и воспоминаниями. Она еще на прошлой неделе случайно нашла этот сайт киносценаристов с предложением поучаствовать в конкурсе – воспоминаний, превращенных их обладателем в сценарий триллера. Идея ей понравилась. Она давно хотела вот так посидеть и по-хозяйски разобраться со своими воспоминаниями, расставить по полочкам значимости события прошлого, что важно и проецируется и на сегодняшние события, что можно рассказать в дружеской компании, не подмочив собственную репутацию, а что-то навсегда забыть, вышвырнуть из памяти, как ненужный хлам. Но вспоминалась какая-то ерунда. А по-настоящему, что могло бы потянуть на триллер, она сама сразу же отгоняла прочь. Скользнув взглядом по фотографии сына, она вспомнила, как пришлось ей, молодой сценаристке, старшекурснице, и поголодать в 90-е годы. И одной растить сына, которого она родила на третьем курсе по большой, но короткой любви к преподавателю ее института. Отношения с отцом ребенка не сложились, вернее – он так и не ушел от жены. И она осталась с сыном на руках одна, лицом к лицу со всеми бедами и трудностями тех лет. Сама зарабатывала как «машинистка», как это называлось в те годы, чтобы кормить и воспитывать ребенка. И печатала на пишущей машинке для заработка графоманские опусы разных пишущих людей.

Но встречались и особой стати графоманы. Эти графоманы-мечтатели не сочиняли, не писали сами стихи или прозу, а заказывали другим поэтам и прозаикам.

Эти чопорные, солидные люди, в советское время занимавшие порой ключевые места в промышленности и в политике, но добирающие возможностью оплатить, купить творчество у других авторов, не прожитую ими сами иную реальность. Просто покупали ненаписанные ими стихи и выдавали их за свои, искренно вживаясь в желанный образ поэта или прозаика. Догоняя несбывшееся. Публиковали книги в издательствах. Поступали с опубликованными книгами в Союз писателей СССР, с удовольствием заседали в различных комиссиях, ездили в Дома творчества Союза писателей вместе с семействами или почитательницами их таланта. Клеймили и сокрушали формализм в искусстве, боролись с невежеством и разнузданностью молодых поэтов, хотя покупали «свою» поэзию именно у молодых и во всех смыслах разнузданно-голодных поэтов. Защищали с горячим азартом маститых незыблемость классики от происков авангарда в современном искусстве. Словом, с восторгом и наслаждением ввинчивались в творческую жизнь литературной Москвы. Хорошо, если порой среди заказчиков лирики «по пятаку строчка», а пятак тогда был равен проезду в метро в одну сторону, оказывались дамы. Труднее приходилось писать поэмы о страстной и неразделенной любви от лица лирического героя мужского пола. Но она частенько так подолгу была вынуждена питаться жаренным на подсолнечном масле хлебом, что легко справлялась и с этим.

Одним из таких благодетелей в ее жизни, дававшим довольно стабильный заработок в самые тяжкие годы безденежья и тотального дефицита, благодаря чему удалось и воспитывать, и самой держаться на плаву, был удивительный персонаж. Его имя она, согласно их договоренности, так ни разу никому не назвала, как, впрочем, и имена других «заказчиков поэзии», он был партийным воротилой. С «партийным зачесом» седых волос. Всегда в белоснежной накрахмаленной рубашке с солидным полосатым галстуком. Он расплачивался всегда вовремя за написанные ею от его имени стихи, описывающие страсти и историческую пассионарность современного Казановы. Но считал обязательным, как истинный поэт, добавить от себя оттенок лиричности в их творческом альянсе, который выражался в том, что в день платежа он обязательно приносил букет роз. При первом взгляде на которые сразу бросалось в глаза то, что они постояли в вазе с водой не менее двух суток. И нижние, увядающие первыми, лепестки каждой розы были тщательно оторваны, чтобы выглядеть свежими. С тех пор она возненавидела розы на всю жизнь. То, что эти розы по-хозяйски приносились пиитом ей, чтобы не выбрасывать, было оскорбительно очевидно. Промелькнули и другие тайные заказчики, старавшиеся соответствовать образу лирического героя, который представал в ее стихах, и она, видя эти потуги, начинала чувствовать себя неким эпистолярным Пигмалионом.

Столько разных заработков в жизни, по которой шла она одна с ребенком «стиснув зубы», пока не появились первые гонорары за ее сценарии. Но и тут лица новых хозяев жизни, новых заказчиков, сменивших тех, прежних функционеров, тайно тоскующих о поэтических Олимпах социальной смелости и эпатажности, оказались гораздо гаже в 90-х годах, чем те, прежние. Эти наглые купчики вовсе не церемонились и отнюдь не стремились к поддержанию имиджа утонченных ценителей, меценатов или пиитов. Получив готовый сценарий, уже снимая по нему фильм, нагло морочили ей голову, что заплатят позже.

Однажды, доведенная до отчаяния таким продюсером, который ни в какую не оплачивал купленный им у нее сценарий, она явилась в офис к нему без звонка с четырехлетним сыном. Выслушав очередной скулеж продюсера о том, что самому есть нечего, что денег нет, она резко подняла раскапризничавшегося сыночка, которому, конечно, полагалось днем спать, а не ходить с мамой по наглым продюсерам, чтобы видеть, как нужно выколачивать из них честно заработанные гонорары. Она усадила малыша прямо на стол продюсера. Взяла и усадила, не обращая внимания на его монологи о безденежье. Ребенок тотчас взбодрился и обрадовался всяким интересным штучкам и бумагам на столе продюсера. Редкие в те времена разноцветные шариковые ручки, пепельницы. А главное – печать с железной коробочкой, на дне которой лежал пропитанный темно синими чернилами поролон, о который так весело пачкать руки и оставлять следы пальцев на документах. Все это закружилось, завертелось в руках малыша, который тотчас принялся делать каля-маля на лежащих на столе продюсера документах, договорах, сметах и других важных документах. И это впервые за последнее время затяжного безденежья развеселило Stylо настолько, что она просто плюхнулась на диван, с хохотом и умилением глядя на сына, проворно комкающего важные документы, топчущего и разрисовывавшего их одновременно. Это привело продюсера в бешенство. Он требовал, чтобы она убиралась из офиса вон. Чтобы убрала ребенка со стола. Что ребенок портит важные документы. Но это не испугало ее. А наоборот, она почувствовала пьянящую радость освобождения от страхов, унизительных и отвратительных, что – обманут, не заплатят, что роль просительницы будет вечным кошмаром ее жизни. А тут как нельзя кстати ее малыш вдруг замер и, задумчиво посерьезнев, оставил свои игры на столе, выпрямился и вдруг завыл: «Пи-пи!!! Ка-ка!!! В туалет!!!»

– Нет! Нет, не надо в туалет! А прямо здесь! На столик дяде сделай все и сразу! – закричала она в кураже, с таким воодушевлением, что могла бы закричать просто – «В атаку!!!» Но произнесла она отчетливо, вскочив с дивана, с каким-то азартом и уже протянув руки к веселым красным пуговицам на комбинезоне сынишки, чтобы расстегнуть и снять, крикнула:

– Начинай, сынок!

Продюсер с тупым рычанием рванул к сейфу. Дрожащими руками набрал шифр, отпер и распахнул толстую железную дверь сейфа и стал отсчитывать деньги, которые задолжал ей. Сейф был плотно забит купюрами и упаковками французских духов.

Как обменивают шпионов на границе, так и они с продюсером обменяли пачку денег за сценарий на освобождение офисного стола продюсера от ее сына и спасение документов продюсера от потопа и…

Тот фильм, снятый по оплаченному таким образом ее сценарию, всего через несколько месяцев сделал ее знаменитой на всю страну сценаристкой.

Но вечер того дня был самым счастливым в ее жизни. Потому что вернулась она домой с сынишкой на такси, завалив салон машины полными пакетами еды. Усевшись на заднем сиденье такси с сыном на коленях, она, не дожидаясь, когда приедет домой и доберется до кухни, распаковывала прямо машине что-то пьяняще вкусно пахнущее. И они с сыном с наслаждением откусывали какие-то немыслимые еще утром этого дня деликатесы. Жуя их с наслаждением за три последних особенно голодных месяца 1992 года, полуголодного и дефицитного на все товары. Это был период очередей и пустых прилавков в постсоветских магазинах. Таксист включил радио. И шум дороги, гул большого города смешались со шлягером тех лет: «Два кусочечка колбаски день и ночь лежали на столе. Ты рассказывал мне сказки, только я не верила тебе!» И таксист, улыбаясь, смотрел на нее и сынишку в зеркало обзора и думал, глядя на них: «Вот счастливые!»

Это было тогда, в 90-х годах, а сейчас она смеялась, вспоминая об этом, признаваясь самой себе в том, что и из этих воспоминаний триллер не выкроить.

10. Бур

Зоя подошла к мужу с какими-то салатами и закусками. Она была явно недовольна тем, что Бур не ко времени «прилип» к ноутбуку. Она не выдержала и раздраженно заметила ему:

– Медом тебе этот ноутбук намазан, что ли? Сейчас с зятем знакомиться будешь! Ну что там такого интересного написано? Что тебе сейчас важней встречи с будущим зятем? Она стала читать вслух то, что он писал, заглядывая через его плечо.

Это раздражало Бура, и он молча вышел покурить в кухню.

А она полушепотом продолжила читать то, что написал Бур, опасаясь, что муж, застукав ее за этим занятием нарушения границ семейной этики, рассердится теперь уж не на шутку.

– Ретроспектива. Это должно разворачиваться на экране. В конце сцены – крупный наезд на лицо убийцы. Текст – закадровый текст:

«Последнее, что увидел Бур, а вернее, что успел он подумать: – это лицо того парня, что всадил нож ему в живот. Только пачки заработанных купюр, которыми он в дорогу обмотал тело, спасли ему жизнь. Глаза голубые, шрам, рассекающий левую бровь, и дорогой безвкусный перстень с бриллиантом на мизинце той самой руки, которой он сжимал нож, который он и вонзил, чему-то усмехаясь, прямо в печень Бура. Но больше примет, особых примет, не приметил. Бур, стремительно погружаясь во тьму, отметил: «Особых примет нет!» – последнее, что мелькнуло в его сознании».

Зоя чуть не выронила салат в хрустальном салатнике, когда в комнату вернулся Бур. Единственное, что она смогла из себя выжать:

– Я же тебя просила!!! Не надо об этом! Тем более – сегодня! Все, хватит!!!

Бур, видя, что Зою сильно взволновало прочитанное, попытался ее успокоить:

– Да ты не то читаешь! Смотри! Вот – забавное: некая Stylо пишет, что предпочитает не участвовать в конкурсе «Триллер», а подождать, когда конкурс займется «Любовью». Смешно… правда? Да?

Их дочка, Олеська, старательно причесанная и празднично одетая в этот день, заглянула в кабинет Бура. Нетерпеливо поторопила родителей:

– Мам! Пап! Ну, чего вы там? Пап, что ты, в писатели заделался?! Прикольно! А ник у тебя какой?

Бур, не выключая компьютер, взялся за поднос, забирая его из рук жены. Они вышли к дочери, словно стряхнув с себя груз воспоминаний. Бур стал помогать накрывать на стол. Он увлекся сервировкой стола и подготовкой квартиры к приходу гостя. Зоя среагировала на незнакомое ей слово «ник» и, выдержав паузу, все же спросила его:

– А что это за ник такой? Почему не знаем?

Дочка Бура, видя, что Бур не на шутку увлекся сервировкой, опередила отца:

– Ну, как раньше, для красоты и чтобы близкие не догадывались и родственнички не насмехались, писатели псевдоним брали.

Жена Бура заинтересовалась:

– Так, так… И, наверное, чтобы гонорары за публикации от своих утаивать! Ну, и с кем же я теперь живу? А? С Графом Монтекристо? Или ты теперь – Жан Вальжан?

Хм… Микки Маус среди нас нашелся! Все! Давай – вилки надраивать!

– Так ведь… в честь профессии моей ник – Бур! Ведь я буровик! Высшее образование, доченька, это теперь… так себе! А раньше – уважали! Я же закончил ИНХГП! Бур!

Зоя засмеялась тем давним, уже почти забытым им смехом – беззаботным, легким, девичьим. Но уж пустившись в воспоминания, поясняя Олесе, что и как было в те годы, конечно, съязвила:

– Когда наш курс вместе с ними в один колхоз «на картошку» посылали, мы переводили название их института как «институт неисправимых хулиганов и горьких пьяниц».

– Ну! Ну уж ладно тебе, Зойка! Неисправимые, тоже скажешь. Ну, поддавали, конечно, крепко! «На картошке» же! Ну так мы, буровики, мужики всегда были крепкие! Вот сейчас – с будущим-то зятьком?.. А-а-а?.. И вспомним былое! А? Дочка! Красавица моя!

– Ага… ща-а-ас… я тебе так вспомню! – отшутилась Зоя, отправляясь в спальню за обещанным очень серьезным галстуком. Дочка и Бур были в восторге и покачали головами в знак одобрения выбора Зои. Жена Бура покорно и нарочито старательно завязывала ему новый галстук. И тут раздалось долгожданное «дзы-ы-ынь»…

Раздался звонок в дверь. Дочка полетела первой открыть дверь. За нею – мать.

За ними, улыбаясь своим мыслям, пошел Бур. Олеся распахнула дверь.

В дверном проеме рослый красивый молодой мужчина с грузом тюков съестного и огромным, невероятно роскошным букетом. Будущие теща Зоя и тесть Бур приветствуют его и готовы уж радостно распахнуть объятия, до того симпатичный был этот парень. Но Олеся вовремя пояснила:

– Да нет же! Пап, мам… это не он!

И действительно – этот симпатичный молодой человек оказался охранником жениха. Он принес «к столу». А за ним, несколько отстав, шел сам жених. Он, полуотвернувшись, говорил по сотовому телефону, стараясь поскорее свернуть деловой разговор. Он повернулся к встречающим его в тот момент, когда Олеся уже взяла букет, а Зоя, жена Бура, с охранником прошла на кухню. Жених повернулся, раскрыв объятья Буру. Бур в ужасе замер, глядя на него. Это был тот самый рэкетир – убийца Бура и его друзей. Бур почувствовал, что задыхается, ему стало плохо. Он попытался развязать только что заботливо завязанный Зоей узел, речь его стала бессвязна. Он упал навзничь, что-то пытался объяснить подоспевшим Зое и дочери, склонившимся над ним, еще пытаясь выговорить что-то важное для него, показывая дрожащим пальцем на «зятя». Но его накрыло затемнение, в котором растворилось все, что с ним когда-то было. И он отчетливо ощутил, что он лишь цепь этих спаянных чередой дней, событий, то, что будут помнить о нем, отражение в старинном, давно сгинувшем мамином трюмо, какая-то пережитая, но уже забытая радость или грусть.

После похорон Бура Зоя долго не могла зайти в комнату мужа. Спустя некоторое время Зоя все же зашла в его кабинет, куда она давно не заходила. Даже стереть пыль с его стола, компа и замершей железной дороги – казалось ей вторжением в его хрупкий и ранимый мир, жизнь которого так хотелось продлить, дать побыть в этой реальности. Закрытая в его комнату дверь точно дарила иллюзию-надежду, что все это было лишь наваждение. А он там. Такой родной, в котором отпечатались все ее прошедшие годы, и он хранитель и этого дома-гнезда, свитого годами их стараний, когда и копить, отказывая себе во многом, было их общим азартом, и хранитель их общей жизни. С его уходом и ее жизнь сломалась. Она стала обрубком самой себя, даже не пытающаяся обрести себя в этой совершенно чужой и неласковой к ней жизни. Там, за дверью его кабинета, в неприкосновенности был его мир. И он был так дорог ей, что она не хотела ничего трогать в его комнате. Она осторожно переступила через осуществленную мечту его детства – запыленную железную дорогу, разложенную на ковре. И осторожно, ни до чего не дотрагиваясь, осторожно села на край дивана перед ноутбуком.

Зоя в черном молча присела на тот же диван, на то самое месте, где за компьютером сидел Бур. Вдруг Зоя заметила, что комп оставался все это время не выключен. Она нажала на entеr, и на дисплее возник тот самый текст с описанием убийцы. Зоя перечитала, пришла в ужас, узнав в зяте убийцу, убившего ее мужа дважды. Когда-то в первый раз, когда ему удалось чудом вернуться к жизни, и теперь во второй раз – добил своим появлением в жизни их семьи. Промелькнули перед ее глазами мелькают и перстень, и рассеченная бровь, и его голубые глаза, такие улыбающиеся… В этот момент в давящей тишине дома раздался счастливый смешок Олеси и невнятный голос зятя. Зоя вышла из кабинета Бура и тупо уставилась на полоску света в темном коридоре под дверью комнаты дочери.

Она не могла понять, сколько времени она там простояла. Но потом точно очнулась, резко повернулась… И вошла обратно в кабинет Бура.

И грубо кулаками смахивая слезы, Зоя стерла этот текст, последнее, что успел написать Бур.

11. Stylо

Елена – Stylо – наслаждалась в этот вечер тишиной и покоем в своей респектабельной квартире, в которой каждая деталь рассказывала о том, что здесь живет независимая и благополучная женщина. Она – Stylо – курила в полумраке сгущающихся сумерек, ей было так хорошо, что было лень встать и включить свет. Она одна, вспоминала, вернее, перебирала воспоминания, как лоскуты на заплатку. Вспоминала о том в ее прошлом, что могло бы натолкнуть ее на создание триллера. В ее сознании мелькали зримые картинки прошлого. То это разъяренное от злобы лицо завуча, то страшное воспоминание о том, как она тонула, то школьные воспоминания о первой любви и то, как ее любимый мальчик отворачивается от нее и уходит с одноклассницей, оставив ее одну на пирсе.

Когда удается извлечь что-то из глубины памяти, подобрать со дна интересные пестрые камушки воспоминаний, что-то важное для себя зачерпнуть, она глубоко затягивалась ароматной сигаретой. Stylо – Елена, пожимая плечами и стряхивая пепел, словно отбрасывала негодные для дела воспоминания, как отбрасывают в примерочной бутика не подошедшую вещь. Наконец она задумчиво произнесла самой себе:

– Что-то меня сегодня тянет на комедь. Или финита ля комедь!..

Нет, ну ведь что-то такое жуткое было… Ах… Да, да! Вот что было! Припомнила Елена еще одну историю. И вот уже, диктуя самой себе, стала набирать новый текст прямо в окне браузера, медленно, наполняясь драйвом увлечения новой темой. По мере того как Елена писала и набирала текст сценария, события начала восьмидесятых становились для нее все ближе и отчетливее.

Лето, день. Квартира и одновременно мастерская Милы – художницы и близкой подруги Елены, обеим 25–30 лет. За окном июльское лето тридцатилетней давности. Дикая смесь предметов искусства и вещей из обихода весьма неравнодушной к своей внешности молодой женщины царит в этом интерьере. На гипсовых головах Диогена, Цезаря и Сократа – шляпки Милки. В драпировки натюрморта случайно вкрапливается и ее лифчик, и что-то еще из деталей ее одежды. Валялись рядом и дорогие изящные туфли на тонких каблуках. Кругом были разбросаны издания по изобразительному искусству. И кое-где понравившиеся картины заложены, как закладками, игральными картами. В общем – в интерьере несколько колод карт, беспорядочно разбросанных, были важными судьбоносными метками, смысл которых был ясен только самой хозяйке. Словом, это был устойчивый, хорошо обжитый богемный беспорядок, в котором сама Милка, подружка Елены, чувствовала себя как рыба в воде. В этот момент, когда зазвонил телефон, стояла за мольбертом и писала новую картину.

Елена, словно подгоняя саму себя, диктовала себе уже не шепотом, а вслух с почти актерским придыханием:

– Мила, художница 25 лет, в тот день писала натюрморт с вазой, с увядшими, сухими бесцветными розами – в самом плачевном виде. Но на ее картине они преображались в роскошный букет пышных и сочных роз на картине моей подруги Милки. Да… Лучшая подружка тех лет… И как это жизнь нас разбросала?! – начала свои воспоминания Елена.

Тогда я была замужем… Ну да, во второй раз. Муж был старше меня на 25 лет. Оба мы – и он, и я – были заняты творческой профессией – прозаики. Чтобы ничто не отвлекало от работы, снимали комнату в коммуналке, где и писали по очереди, чтобы не мешать друг другу.

В тот день я шла туда, но душевное состояние было весьма далеко от… рабочего.

Как это все началось? Ах, да… – И Елена продолжила печатать: – Натура, день, летняя Москва. Молодая красивая Елена идет по закоулкам Москвы к тому дому, откуда она позже позвонит Миле. Елена печальна и задумчива.

Интерьер коммуналки. Елена идет в свою комнату, в которой они с мужем по очереди пишут свою прозу. Елена раскладывает тетради, белую чистую бумагу, пишущую машинку и прочее, но работа явно не клеится. Она все время куда-то далеко улетает в своих мыслях. Наконец встает и решительно направляется к висящему на стене допотопному телефону в коммунальной квартире.

В квартире Милы, обустроенной как мастерская, раздался телефонный звонок. У Милы руки в красках. Чтобы не испачкать аппарат, она ухищряется, прихватив какую-то тряпицу, все же ухватить трубку, но запутывается в телефонном витом шнуре, все же невозмутимо продолжая беседу по телефону. Это забавно – этакая дань памяти и нежности бытовой технике ушедших времен. Наконец все сложилось: телефонная трубка у уха Милки, палитра с красками на столике. Правда, карандаш «Koh-i-Noor» по скверной студенческой привычке зажат в углу губ, как сигаретка, но тем не менее Мила отчетливо произнесла:

– Алло? Ленк? Привет! Ты где? А… на Рощинском? Понятно. Сегодня твоя очередь ваять «нетленку»? А Вадик? А он, стало быть, дома? Ага. Да, я тоже… ваяю. Завтра хочу в салон сдать. Да… пишу увядшие розы. Ну, разумеется – увядшие никому не нужны! Никто не купит. Но они увяли, а я пишу воспоминания об их цветении. Реанимирую!

А что это у тебя голос такой? Да… тревожный какой-то. Ты как? Приехать? Прямо сейчас? Куда? В ту коммуналку на Рощинском? Ну конечно, если совсем край! Да фиг с ними, с розами. Не погоди… ты что? Ленка? Ты плачешь? Да, приеду, конечно! Захватить карты? Срочно погадать?

После последних фраз Мила начинает «складываться» в дорогу, не прекращая разговор с подругой по телефону, что крайне затруднительно, учитывая, что провод телефона весьма ограничивает движение. Выдергивает из натюрморта лифчик. Натягивает на себя что-то из одежды. Отбрасывает то, что не подошло, и так ее поношенные джинсы оседают на голове Сократа. Милка почуяла, что подруга, обычно рассудительная и немного даже слишком сдержанная, сейчас очень нуждается в поддержке:

– Да раскину карты, конечно! Эк тебя скрутило! Ну все! Хорош трепаться-то! Сейчас выезжаю! Потерпи!

Летний приятный вечер в опустевшей на время дачного сезона Москве. Той, прежней Москве – городе переулков-закоулков с непередаваемой «домашностью» и очарованием старинного города. Город для прогулок, бесед, свиданий пешком, чтения стихов на ходу – все то, что теперь и представить трудно в современном мегаполисе. Минуя хаотичную смесь новостроек и старинных по-советски неухоженных двухэтажных развалюх, самодельных гаражей, оставив за спиной торжественно-мрачноватый Донской монастырь, Милка вышла в Рощинский переулок. Купила по дороге в магазинчике кекс к чаю и что-то еще вкусненькое. И вскоре вошла в кособокий московский малоэтажный домик «под снос».

Интерьер грязного подъезда периода восьмидесятых, запах мочи, тухлой капусты шибал в нос сразу же, едва сделаешь шаг вовнутрь. Дверь открылась, и на пороге ее грациозная подруга Елена с темными волосами до плеч. Елена как-то растерянно и отрешенно открыла ей дверь, глядя и на нее, и словно куда-то сквозь нее, сказала:

– Проходи! Да нет же! Не сюда! Комната в конце коридора! Погоди! Дверь закрою! Ну, все! Садись! Слушай! Каюсь, каюсь!

Рассказала, как все было на съемочной площадке на фоне «производственных отношений». Как начиналось с шумов и крупным планом вида сваленных старинных в стиле средневековья декораций. Ее рассказ тек, как отъезд и панорамный обзор места действия на съемочной площадке какого-то фильма, где мелькает много людей, незнакомых лиц. И Милка легко растворилась в рассказе Елены, живо представляя или воображая все, и режиссера – элегантного богемного красавца. Весьма, весьма одиозно-инфернальный, лет сорока – таким представила его себе Милка. Обстановка: декорации и костюмы – «готика», на фоне которой стройная Елена, работающая здесь помощником режиссера, одетая в смелое и яркое летнее мини-платье. Она выглядит как дивный свежий цветок. Те взгляды, которыми они обмениваются с режиссером – выдают их влечение и увлечение друг другом. А потому все воспринималось Еленой тускло-монохромным, отчего кажется, что основное действие в происходящем – это они, а вокруг лишь костюмированная черно-белая массовка. Их взгляды перехватил «палач», курящий в сторонке с табличками: «Не влезай – убьет!» и «Курить запрещено!» и подумал, что будет о чем поболтать на следующем перекуре.

Молчание задумавшейся Елены, как сумрачный микшер, и вот на экране Милкиного воображения возникла темная, пустая та же самая студия. Вдруг свет резко выхватывает сидящего на троне режиссера, потом и Елену, входящую в студию. Такие картинки мелькали в Милкином воображении, когда она слушала рассказ Елены. Режиссер читал вслух Елене свои стихи, сидя в декорациях готического замка. И дальнейший рассказ Елены словно нарушил сон Милки.

– Понимаешь, Милка! Это не роман в истинном смысле этого слова. И уж точно не адюльтер с моей стороны! Это скорее увлечение. Взаимное очарование личностью друг друга, но водоворот эмоций явно поглотил и нас обоих.

И опять, слушая ее, Милка уплывала словно в кадрах какого-то кино своего воображения. И виделось ей, как они бродят по ночной Праге и читают друг другу стихи.

Stylо почувствовала, что ее ноутбук слишком накалился. Она удивилась, потому что ей показалось, что это было мгновенье – она писала, как говорится, на «одном дыхании».

Выключила комп, чтобы и он передохнул, и пошла, окруженная воспоминаниями, заварить себе чай. Согревая пальцы, она крепко сжимала чашку с только что заваренным чаем. Она вспоминала, что же она тогда ей сказала, когда они с Милой вошли в ту тесную комнатенку. «Ах, да! Вот что я тогда сказала!» – припомнила Елена.

– Знаешь, я так увлечена, поглощена, словно во власти мира его образов, идей! Словно жизненными ритмами, пронизана его интонациями, музыкой его голоса. А у Вадика такая мощная интуиция! Не мужик, а беспроволочный телеграф! Только подумала, а он уже все считал и все уже знает! Я так боюсь причинить ему боль! Ну понимаешь, я – увлеклась! И со мной такое впервые! А зная, какое чутье у мужа, пойми, каково мне сейчас… раскинь свое гадание, узнать бы: он догадывается о том, что я там, на съемках… была так увлечена? Знаешь, я словно несвободна! И все мои эмоции, чувства – все в мысленном диалоге с ним! Понимаешь?

– Понимаю, что не с Вадимом Викторовичем! – отшутилась Мила и сразу поняла, насколько сейчас это бестактно и неуместно.

И действительно, Елена вспылила:

– Милка! Ну, если ты… тебе смешно! Как я боюсь причинить ему боль! Погадай, догадывается муж или нет?

И Мила, отодвинув письменные принадлежности Елены, начала карточный расклад на столе. Внимательно рассматривая карты, Елена, сильно волнуясь, тоже склонилась над карточным раскладом. Напряжение в этот момент Елена испытала сильнейшее. Вдруг Мила взорвалась хохотом. Сквозь дурацкий смех она все же проговорила:

– Ленка! А, Ленка! Ну, тут такое!!! Сплошной «Декамерон в цирке»! Успокойся и развлекайся! Ух, видно, что у твоего мужа не только интуиция мощная. Он у тебя – титан титанический! Кроме тебя у него еще две любовницы. Ну да! Вот они обе выпали: незамужняя – бубновая и… постарше – крестовая! Кстати, одна из них, крестовая, у тебя «на пороге выпала». Скоро знакомиться будешь!

Язвила Милка с тем особенным насмешливым цинизмом, свойственным многим художникам.

Но тут вдруг Мила словно очнулась и, видя такой ералаш, поняла, что совершает жестокую бестактность, причиняет Елене боль. Она стала уверять подругу, что это чушь:

– Знаешь! Это какой-то бред! Не слушай меня! С картами такое бывает – вдруг начинают врать и дурить, совсем как люди! Капризничают! Не хотят серьезно разговаривать! От жары и не такое бывает!

Когда Вирус присмотрелся к аватарке новенькой участницы конкурса «Триллер», этой самой Stylо, в которой он сразу же уловил что-то знакомое. Рассматривая ее аватарку, он узнал в этой крохотной аватарке ее – Елену. Хотя сквозь напластование прошедших лет узнал он Елену не сразу. Потом, немного привыкнув к ее новому для него облику, он даже удивился, что в чем-то, составляющем суть ее облика, она ничуть не изменилась. Это была ее аватарка. Он бережно скопировал ее, разместив на рабочем столе.

Только элегантно зачесанные седые до полной белизны волосы были чем-то инородным в его восприятии Елены через столько лет. Тот же взгляд, черты лица, даже в чем-то красивее, значительнее стала за эти годы. Это он сразу отметил про себя. Но не осмелился напоминать ей о себе. Стал просто читать то, что она разместила на конкурсе.

Stylо оставила пустую чашку на кухне и, не отвлекаясь на мытье посуды, пошла скорее допечатывать эту историю. Она написала так…

Интерьер комнаты в съемной коммуналке. Попили чай подружки, поболтали и разошлись. Мила – домой. А Елена осталась в той коммуналке что-то срочно дописывать и править сценарий. Она писала до рассвета и только к утру прилегла поспать. Но! О! Ужас! Оказалось, что хозяйский диванчик населен клопами. Елена проснулась. В недоумении ворочается. И, наконец, все поняв, что в постели она не одна, решительно вскакивает с хозяйского дивана. С отвращением осматривает этот мебельный клоповник. Одевается. Проходя по коридору, подошла к телефону, но, взглянув на наручные часики, только махнула рукой, направляясь к входной двери. Несмотря на то, что это раннее утро, она помчалась домой.

Натура. Раннее утро. Елена бежит по улице к метро. Ежится от утренней прохлады у входа в метро. Зевает. Она из первых пассажиров. Немного топчется у входа, ожидая, когда начнут впускать пассажиров. Потом она почти бегом поднимается по лестнице в подъезде в свою квартиру. Открывает дверь ключом. Вбегает в квартиру, сбрасывая на ходу туфельки, с репликой.

Лена

– Вадик! Ты представляешь, на Рощинском там не только коммуналка густо населенная, но и диван… а-а-а!!!

Интерьер супружеской спальни Елены и Вадима. Неожиданно она «застала мужа» в постели с его подругой Галиной. В ее сознании мелькнула наложением на происходящее сцена – воспоминание о гадании про «Декамерон в цирке». Ретроспектива ее встречи с Милой и ее гадание-предостережение. И резко со звуковыми эффектами фраза Милы: «Выпала на пороге… крестовая дама. Знакомиться скоро будешь!» Елена, будучи натурой артистической, великолепно овладела собой и тотчас же поставила «коварную» в известность, что…

Лена

– А у нас тут на моего Вадика «конкурс»… и вы не единственная претендентка.

А есть еще одна тайная пассия, о чем я давно все знаю!

Но… но, уж извините, ребята, мне не до вас!

Да! Милочка, у нас с вами есть еще соперница!!!

Вы не единственная моя оппонентка!

Интерьер квартиры Вадима и Елены. Она нервно хохочет, наслаждаясь сценой зарождающейся бурной ссоры между любовниками, поворачивается и уходит в другую комнату, чтобы позвонить. Мгновенно возникший между любовниками конфликт, конечно, потешил самолюбие Елены, и она уходит из спальни.

Интерьер другой комнаты в квартире Вадима и Елены.

Пока Елена нервно дрожащими пальцами набирает номер телефона Милы, за ее спиной в проеме открытой двери видны дерущиеся обнаженные Вадим и Галина. Он отбивается от града побоев и отрицает все обвинения подруги-любовницы, перечисляющей имена подозреваемых соперниц.

Галина

Это Оксанка из бухгалтерии?

А!!! Это Лерка из столовки?

Кто? С кем ты изменяешь мне?

Шлюшка-Нелька?

Интерьер другой комнаты в квартире Вадима и Елены. Елена оборачивается на них с отвращением. Отрывается от телефона для того чтобы захлопнуть дверь с отвращением и раздражением, словно с этой минуты это не ее муж, а неудобные соседи. Ее трясло и от слез, и от смеха одновременно. Не сразу, но ей все же удалось набрать номер телефона Милы, руки сильно дрожали.

Мила крепко спала, когда рано утром раздался звонок Елены. Взяла трубку, преодолевая сон, но ей даже не пришлось говорить. Мила пыталась понять, что за дикие вопли и плач раздаются в трубке. Наконец она с изумлением поняла, что это Елена. Та сквозь и смех и слезы рассказала, разбудив спящую Милу, о том, что гадание как ее, как всегда, не подвело.

Мила

(крепко спящая у себя дома)

Ленк? Это ты? Что случилось?

Лена

Все твое гадание оказалось верным!

Только та крестовая ***ь оказалась не на пороге!

А… а в постели, в моей спальне!

С моим мужем!

Какое счастье, что ты мне погадала!!!

Если бы я не была бы к этому готова, я умерла бы на месте!

Да меня твое гадание просто спасло!

Давай пойдем куда-нибудь сегодня вечером?

Мила

Обязательно! Сегодня вечер у моей приятельницы Ольги Харитоновой – это певица-бард! Там столько симпатичного народа! Давай пойдем! Тебе нужно развеяться!

Елена роняет трубку и плачет, обхватив голову руками. Потом роняет руки как плети, и становится видно, что она вся поседела.

Но она упрямо, как выплывают из омута, стала подкрашивать глаза и наряжаться на вечер.

Милка в этот вечер не опоздала. И ждала ее на ступеньках ДК, где должен был состояться вечер певицы. Они сели в зале рядом с красивым парнем. Его еще кто-то из приятелей окликнул… так забавно, не по имени, а выкрикнув его прозвище. Елена тогда подумала, что он, наверное, или студент медицинского института, или врач по профессии. Она усиленно вспоминала:

– Не то бактерия, не то… А похоже на ник, как и у этого чудика на форуме – Вирус.

Но оказалось, что он не имеет к медицине никакого отношения. А это термин сугубо компьютерный, потому что он был компьютерщиком, что в те годы звучало не менее загадочно, чем «алхимик». После концерта он пошел провожать девочек. Сначала Милку, а потом и Елену. Это был Саша. Елена призадумалась немного, вспоминая о Саше… и решила, что, пожалуй, это уже другой триллер. И на сегодня триллеров хватит. И остановилась на этом.

После короткого перекура Stylо поставила свой синопсис на прочтение на сайте сценаристов.

Елена – Stylо потянулась за последней, «прощальной» сигаретой в пачке и, довольная написанным, откинулась на спинку стула, потянулась, высоко подняв руки, и блаженно закурила.

Ну вот, «старая заноза выдернута». Теперь в моем чулане памяти будет немного просторнее, – подумалось ей.

Дописав это, Елена – Stylо задумалась. На стене висело ее фото тех лет. Да, так она уже никогда не сумеет смеяться даже над самым смешным анекдотом, – подумалось ей. Елена покурила у окна и дописала: «Пожалуй, пережду-ка я этот конкурс «Триллер». Дождусь, когда начнется конкурс «Любовь».

Елена – Stylо потянулась за последней, «прощальной» сигаретой в пачке, но вспомнила, что они уже закончились. Пачка лежала рядом с ноутбуком пустая, а идти за сигаретами поздно. Темнота за окном сменилась мутной белизной утреннего холода. И Елена поняла, что сегодня ждать отклика уже бесполезно.

«Странные форумчане обитают на этом форуме…» – подумалось ей.

Этот ерник Вирус – помалкивает. Модератор Вдова братьев Гримм, с какой-то смешной улиткой на аватарке, – тоже молчит. Странная подобралась компания на этом форуме.

Этот Бур – вроде бы симпатяга. И его сюжет действительно тянет на триллер, в отличие от остальных, путающих триллер с мелодрамой. Но буркнул что-то невразумительное и замолчал. Куда делся? И где все остальные? Никаких мнений, откликов – это странно… «Сбор креатива» в открытом доступе! – удивилась Stylо и решила для себя, что если так никто из этой компании любителей, а не профессиональных сценаристов, так и не появится, то она могла бы слепить неплохой сериал из их историй. Не пропадать же таким симпатичным сюжетам!

12. Вдова братьев Гримм

Вдова братьев Гримм проснулась в так называемый «расстрельный час» – около пяти утра. И как ни старалась, не открывая глаз, считать белых с розовыми носиками и глазками, пушистых кучерявых барашков, уснуть так и не смогла. Протянула руку к выключателю и задела колоду карт, лежащую на тумбочке. Карты, падая, прошелестели и легли хаотичным пасьянсом на пол. Она зажгла свет хотела собрать карты, но наметанным глазом старой гадалки сразу увидела интересный расклад, который сулил ей короткую встречу с прошлым, которая заставит ее ненадолго взгрустнуть. Да еще и неожиданный поворот в судьбе самым непредсказуемым и скверным образом.

Она успокоила себя тем, что ведь это не был расклад карт, сделанных по всем правилам, а так… просто упали и рассыпались карты. И громко сказала самой себе: – Чушь-чушенция.

Встала и села за ноутбук. Открыла ноутбук, нашла свой сайт, где она была модератором, чтобы посмотреть, что новенького. И замерла у дисплея, читая синопсис, выставленный для чтения. Вдова братьев Гримм стала читать новенькую Stylо. И, неожиданно для себя самой, тихо и нежно прошептала:

– Ленка! Милая… ты… Да, чудная тогда получилась история с гаданьем! – прошептала она и задумалась о том, как эта загадочная протяженность во времени, что пролегла между ними, подругами, – разлучившая их, без каких-то очевидных причин развела их по жизни. И они потеряли друг друга навсегда. И порой этот овраг оказывается слишком глубоким и большим и его не пройти и не перейти. Вот образуется же между людьми такая зона, которую не переступишь, время, прожитое врозь, не насыщенное событиями, которые не обсуждали-перетирали вместе короткими разговорцами повседневности, которые не нуждаются в подробностях, деепричастных оборотах, а обходятся чуть ли не междометиями. Такие разговорцы между близкими подругами, выращенные годами, пережитыми и пройденными бок о бок, дорогого стоят в жизни. Вдова братьев Гримм скопировала аватарку Stylо на свой рабочий стол. Долго сидела в раздумье, вспоминая и тот вечер в Рощинском, и то, как встревожена была Елена, не желая причинить боль. Ее точеный фарфоровый профиль, склоненный над раскладом карт на столе, словно в надежде уговорить их, вымолить защиту.

И так хотелось прыжком через прожитое врозь время бросить привычное: «Привет… ты как?» Но понимала, что это будет просто бестактностью. Да и вспомнилось, как на выставке книги на ВДНХ их общая подруга предложила всем встретиться всем вместе, но Елена ответила, что Мила теперь для нее «отрезанный ломоть»… и она, конечно, права. И, обдумав все это, Вдова братьев Гримм еще раз нежно посмотрела на аватарку Елены-Stylо и, мысленно пожелав ей добра, закрыла ноутбук. Пошла на кухню пить кофе. Пока готовила свой кофе, она вернулась в свой ритм жизни, нужно было собраться. Скоро подъедет Геннадий. Ее многолетний помощник в работе над фотографией, он всегда брал на себя все вопросы с аппаратурой, починки, замены – все то, перед чем она так пасовала и впадала в отчаяние.

13. Наталья

Наталья засиделась за компом до утра. С утра пораньше крутился какой-то боевик, который она держала включенным для бабушки. Но вовсе не потому, что ее бабушка любила эти самые боевики. Нет, просто она хорошо спала под звуки включенного телевизора.

Наталья не радовалась, но и не очень напрягалась по этому поводу. И все, что могло хоть немного занимать бабушку, – было для Натальи благом и спасением.

Итак, она сидела за компьютером в комнате с включенным телевизором. Так, что не сразу понятно, что звучат не реально живущих в этом доме людей голоса, а ТВ.

За ее спиной, напротив включенного телевизора, дремлет, сидя в кресле, ее бабушка. Обычный уклад их жизни. Вдруг на экране телевизора разгорелась страшная драка, выстрелы, взрывы – и ее бабушка проснулась и спросила Наталью:

– А ты все за теле… то есть – за компьютером! Что ты там пишешь?

– О! Гораздо интереснее, что мне пишут, бабуль! Йёльс мне написал, что моя история «очаровательна, но жанр ее не определен. Романтическое обаяние Вашей главной героини – Миралинды…» – читала вслух Наташа, чтобы развлечь бабушку.

Услышанное имя – Миралинда – очень встревожило бабушку Натальи. Она, прижимая руку к груди и немного задыхаясь, спросила Наталью:

– Наташа! Наташа!!! Что ты сейчас сказала? Миралинда?!!

– Да… Миралинда. Так ее называет главный герой: «Ты моя истинная Миралинда…» И Витас так меня называл… Бабуля, что с тобой? Давай давление померим!

– Витас?.. Это тот мальчик из Литвы?

– Тот мальчик из Литвы, бабуль, который за время наших отношений успел стать мужем. Причем, что характерно, – не моим мужем. А совсем чужим мужем! Бабушка разволновалась так сильно, что Наташе пришлось оставить компьютер и заняться бабушкой. Она пыталась встать, размахивая руками, и лепетала:

– Наташенька, моя девочка! Почему? Почему он так тебя называл? Миралинда… Расскажи мне всю правду!!!

Наталья подошла к ней и заученными жестами быстро укутала ее в упавший на паркет плед, успокаивая ее:

– Это… Кто-то из его предков – эта Миралинда. Родоначальница, из первых Радзивиллов в их роду, какой-то там 14 век. Он ведь был из рода Радзивиллов. Собственно, поэтому мы расстались. Его мать желала только столь же родовитую невестку. Она приложила немало усилий, чтобы найти достойную. А не такую, как я! Обыкновенную москвичку!

Бабушка, чуть не плача, с дрожащими, как у обиженного ребенка, губами, спросила Наталью:

– И нашла?

Наташа и сама удивилась, что и теперь, сквозь столько лет, боль и горечь пронзили ее, как и тогда, много лет тому назад. И, глубоко вздохнув, она попыталась «погасить волну»:

– Бабуль, давай не надо! Знаешь – все это дела 14-го века, и это было так давно, что почти что неправда!

Но бабушка не желала закрывать тему:

– Девочка моя! Бедная моя! Я виновата! Вернее, не я, а то время! То время!!! Все всего боялись! И друг друга! Молчали и скрывали от детей, потом от внуков всю правду – кто они на самом деле! Нет, Наташенька, мне не нужна валерьянка! Не нужен тонометр! Убери! Принеси, скорее принеси ту коробку с нижней полки буфета. Помнишь? Она всегда со мной после всех переездов!

– Бабуля! Тебе плохо? Зачем тебе сейчас коробка со всеми счетами и рецептами за всю твою жизнь? Ну, очень старыми рецептами?!! Ну, не упрямься! Вот валерьянка!

Но бабушка упорствовала, точно какая-то сила вселилась в нее, и она продолжила:

– Наташенька! Скорее принеси ту коробку! Я обманывала тебя! Я вынуждена была обманывать тебя! Я говорила, что храню счета за свет и коммунальные платежи за всю жизнь и что там старые рецепты просто, чтобы никто, да и ты, туда не залезла. Ну, разве я зануда, чтобы… Я понимала, кому интересно копаться в старушечьих рецептах! Наташенька, принеси коробку! Я должна тебе показать! Поспеши, что-то мне нехорошо!

Наташа вышла из комнаты. Слышно было, что она что-то отодвигает. Хлопают и скрипят дверцы буфета. Ее бабушка схватилась за сердце и несколько раз с трудом глубоко вздохнула. Голос Наташи из другой комнаты несколько успокоил ее:

– Бабуль! Нашла! Господи, бабуль! Ну, вот твои «фамильные драгоценности» – старые рецепты – пожелтевшая макулатура!

– Выбрось этот хлам, Наташа! Подними, там внизу… В газете… Посмотри внизу подо всем… – командовала бабушка.

Наташа вбежала в комнату со стопкой старинных фото и каких-то документов, а главное – со старинным медальоном.

– Бабушка! Что это? Кто это? – прошептала Наташа.

Бабушка с нежностью протянула руки к этим фотографиям, старинным дагерротипам и, положив их себе на колени, протянула руки к медальону. Поцеловала его и приложила в щеке. Наташе на мгновение показалось, что она забыла о Наташе, словно улетев куда-то мысленно. Потом бабушка взяла медальон и открыла его. Там внутри был женский портрет, старинная миниатюра.

Было видно, как она счастлива видеть ее:

– Это она… она… Марыся… ангел, ах, фарфоровая Марыся Радзивилл… Прапрабабка твоя, Наташенька… тоже из рода тех Радзивиллов от 14 века. Мы от Миралинды, но мы – это другая ветвь… А эти фотографии, это их дагерротипы… это мои бабушки и прабабушки. Посмотри, Наташенька! А в этом медальоне дивная акварель Гау… Это она… она… Марыся… ангел, ах, фарфоровая Марыся Радзивилл… Прапрабабка твоя, Наташенька… тоже из рода тех Радзивиллов от 14 века, но мы – это другая ветвь… Мы от Миралинды. Даже представить не могла, мечтать не смела, что когда-то смогу произнести это вслух. Мы срослись с нашим страхом навредить словом – сначала своим детям, а потом и внукам. Да, девочка моя! Ведь мы были после революции «лишенцами»! Без права на образование и работу!

Наташа, с изумлением рассматривая эти свидетельства времени, почти машинально обронила:

– Да, ты рассказывала, как квартиру твоего отца… заселили… отца расстреляли.

Бабушка поправила ее:

– Это называлось «уплотнили». Мама тогда чудом защитила туалет. Пролетарии, заселившие нашу квартиру в Аптекарском переулке, уже успели выломать ванную комнату… так молниеносно! Толпа – с воем по паркету, с ломами, с топорами, с таким улюлюканьем! Все мигом размолотили, а потом ринулись и туалет выбивать! И это на втором этаже недалеко от центра Москвы! В Аптекарском переулке! А вот фотография – мама! Моя мама, вот ее фото! Всегда элегантная, в корсете! И по-радзивилловски фарфоровая, хрупкая… Встала, раскинув руки, как придорожный крест, у них, таких страшных, озверевших, на пути… у входа в туалет. Мама, как на картине Делакруа «Свобода на баррикадах», помнишь: отчаянно, но твердо выкрикнула им всем: «Не пущу, уроды!» А они орали ей: «Нечего тут барство разводить! «До витру» ходить будем!» Но, представь себе, – отступили! Потом сами рады были… А так страшно было, и за мамочку, и мне, маленькой, а я думала – зарубят они нас! Тогда и такое, и не такое бывало! Так и жили мы в той коммуналке, без ванны. Пока потом на Маяковку – в другую коммуналку не переехали. – Тут бабушка словно спохватилась: – Ах! Да о чем я – туалеты, ванны! Прости, Наташенька! Это я от волнения, Наташенька! Не то, совсем не то! Я хочу сказать, что ты и только ты настоящая невеста этому Виктору. И его мама так обрадуется, что ты из такого именитого рода! Напиши ему! Напиши всю правду: о том, что ты из рода Радзивиллов, и что мы иная ветвь от самой Миралинды… Напиши так: «Дорогой Витя!»… Нет, лучше так: «Уважаемый Виктор!»… Нет…

Наташа просто расплакалась, нелепо и беспомощно взмахивая рукой: ей было и себя жалко, и бабушку, одергивать ее тоже было жестоко:

– Витас… Ба! Его звали Витас! Не надо, ба! Нет, не надо! Пожалей меня! Двадцать пять лет прошло!

Бабушка, целовавшая в этот момент медальон с миниатюрным портретом Марыси Радзивилл, акварель работы дивного Гау, вдруг словно осознала происходящее, растерянно опустив руки с медальоном, произнесла:

– Двадцать пять? Четверть века… Двадцать пять долгих лет!

Наташа тихо плакала, сидя на полу у ног бабушки среди разбросанных старинных документов и фотографий. В комнате светился только экран дисплея. На нем фото модератора сайта сценаристов и данного конкурса «Триллер» – Вдова братьев Гримм с текстом, адресованным Миралинде.

14. Вдова братьев Гримм

Вдова братьев Гримм, как всегда, нагруженная какими-то аксессуарами для съемок, – старинные веера, бутафорский головной убор типа древнеегипетских фараоновских, полосатых или нечто, напоминающее то, что украшало изящную головку Нефертити, сломанный граммофон, сумасшедшего анилинового цвета боа, для удобства обмотанное вокруг ее шеи, «чтобы руки не занимать». И всякая всячина для антуража, которую она суетливо засовывала в багажник машины. А что не умещалось в салон машины, за рулем которой сидел Геннадий, она засовывала в багажник, утрамбовывая и уминая вещи так, словно никогда в жизни больше не надеялась ими воспользоваться. Обычная рабочая погрузка, которая за многие годы ее проживания в этом доме давно перестала удивлять соседей, давно усвоивших: «Художница, с нее и не такое станется…»

Наконец, все умяв и загрузив, она и сама уселась на заднее сиденье, придерживая боком осветительные приборы, чтобы не сильно гремели и болтались по дороге. И, когда Геннадий тронулся с места, с удовольствием открыла ноутбук, лежащий на ее коленях. Ехать предстояло через центр. А это означает, что впереди пробки, пробки и пробки.

Гена, как обычно, за рулем. Вдова братьев Гримм последнее время очень довольна, что с ноутбуком и вставленным в него скайлинком ей все пробки нипочем. Так и в этот день, преодолевая московские пробки, они едут к известному, суперэлитному найт-клубу «Вилла Радзивилла», в котором Вдова братьев Гримм должна провести фотосъемки, чтобы осуществить свой арт-проект:

– В этих пробках Толстым и Достоевским можно успеть стать! Так рада, что купила, легкий такой, удобно. А то я так давно не писала «для себя». С тех пор, как стали работать и пошли дела с фотографией. Когда я «выписалась» из сценаристов. Только заказные статьи, как эта, для которой сегодня нужно поспеть сделать фотосессию.

Геннадий, посмотрев на нее в зеркало водителя, как увлеченно она пишет, ответил ей:

– Здорово ты этот конкурс придумала: «Вспомнить самое жуткое в своей жизни и сделать из этого сценарий». Вот и у меня разное крутится… Но придумывать еще ладно… Ну, скажем, рассказывать… тоже можно.

Но как ты, сидеть и писать? Ну, нет… Даже в пробке!

Вдова братьев Гримм удивилась его наблюдательности:

– Ты не все трудности перечислил. Еще слушать или читать других! И писать рецензии на их опусы! Тоже нелегко порой. А это, кстати, условие конкурса: мы все – участники, должны читать друг у друга все написанное и рецензировать. Написанное и рецензировать, оценивать и давать советы. Только вот что странно. Куда-то все подевались. Бур, у него потрясающий триллер получался, но вдруг исчез. Да мало того – весь текст стер и не откликается. Потом, совсем умолкла Миралинда. Но ее история еще слишком туманна и откровенно романтична для триллера. Я ей написала об этом. Вежливо, не задевая амбиции автора. Но, быть может, она все же обиделась. Потому что тоже не откликается. – Вдова братьев Гримм подключила планшетник и нашла свой сайт. Очень обрадовалась, что кто-то что-то написал новенькое. И от удовольствия воскликнула: – А вот и появился Йёльс. О! Он дописал концовку своего триллера!

Вдова братьев Гримм умолкла, погрузившись в чтение того, что написал Йёльс. Посмеиваясь время от времени. И время от времени обсуждая прочитанное с Геннадием, томящимся в бесконечной пробке за рулем. После прочтения Вдова братьев Гримм обсуждала со своим другом, что она напишет Йёльсу в рецензии. Но Геннадий, зная характер давней своей подруги, заметил ей:

– А мне история этого Йёльса очень симпатична. Элегантна… Подумаешь, ведь Джеймс Бонд сейчас тоже старомоден с его тонкой иронией, но он не стал хуже! Поэтому столько любителей «старого кино». Не критикуй слишком резко, он ведь, судя по тексту, немолод. – Но, увидев гримасу на ее лице, отраженную в зеркальце, добавил:

– Да уж! Ты язва, и покритиковать кого-нибудь у тебя не заржавеет. О… двинулись!

Редкий случай, но Вдова братьев Гримм на этот раз на удивление легко с ним согласилась:

– Да, мне и самой нравится его синопсис, но для триллера недобирает его история, какая-то незавершенность в ней есть. А главное – неправдоподобно все с этим переходом по подоконнику. Проход по подоконнику – избитый и затасканный прием! Ну, не сочетается – смрад коммуналки и рыцарство ради чести прекрасной дамы. Нет! Фильма здесь не вижу! Фильма нет!!! Собственно, это я и напишу! О! А похоже, это у вас мужская солидарность! А ведь ты с ним и незнаком! Ну вот! Опять встали! Опять пробка! В этих пробках и Толстым, и Достоевским успеешь стать!

Вдова братьев Гримм набирала текст с рецензией на сценарий триллера Йёльса. Её пальцы с ярким маникюром проворно пробегали по клавиатуре. И, как только она допечатала свою рецензию, сразу же отослала Йёльсу.

15. Йёльс

Йёльс только что появился на дисплее компьютера. Он прочитал ее пост с критикой в его адрес. Он как раз ждал, как будет воспринято его воспоминание-триллер.

Йёльса огорчила жесткость ее негативной оценки. Но еще больше его задело то, что последние годы он жил с сознанием того, что его воспоминания – память о тех, кто остался в прошлом, – имеет человеческую ценность и значимость. И он как некий архивариус-хранитель и, в сущности, защитник их памяти, а значит, продолжения их жизни в нем самом. Это было его внутреннее королевство, которым он владел. А оказалось, что он не заметил, как сам оказался никому не нужным и неинтересным прошлым. Лишним, ненужным в наступившей реальности новых, других и совершенно чужих ему людей. В задумчивости он подошел к окну и долго смотрел на окаменевшую автомобильную пробку, эту замершую толпу машин, как дикие животные на водопое, сгрудившиеся и не дающие друг другу пробиться к спасительной воде.

Это была та самая пробка, в которой застряла Вдова братьев Гримм.

Он оглянулся и словно увидел, как полупрозрачным наложением на современный интерьер его квартиры скользят те, его прежние соседи по коммуналке. Вот кто-то дерется пьяный, вот соседка в бигуди уныло идет в комнату с чайником. Проплывает сквозь старого Йёльса прекрасная Нонка в наспех запахнутом халатике, в высоко взбитой прическе под названием «начес», покачиваясь на тонких «шпильках». Каждодневная ее шагистика по длинному коридору коммуналки, круглый год заставленному лыжами, санками, запасенными на весь год мешками картошки и оцинкованными детскими корытцами, в которых когда-то купали уже выросших давно детей, но держали в ожидании внуков. Шагистика, эта ее почти каждодневная репетиция и заучивание походок Мэрилин Монро и особого завораживающе сексуального покачивания бедрами «от Софи Лорен», почерпнутое на закрытых просмотрах «заграничного кино» в Домжуре, ЦДЛ и других элитных местах того времени. Где было событием появление нового фильма с участием заграничных звезд экрана. В руках у Нонки, как всегда, – яблоко и книга. Она, репетируя эти роскошные походки, проходя по коридору туда-обратно бесчисленное количество раз, старательно заучивала новые модные имена – Хемингуэй, Экзюпери, Ремарк, Фитцджеральд… Чтобы не перепутать в компании интеллектуалов, куда она, девчонка из Ефремова, так стремилась попасть… вернее – стремилась вырваться из этого коридора. А пока металась по нему, как пантера по загаженной клетке в зоопарке.

Йёльс сам почувствовал, что эти зримые воспоминания пробудили улыбку на его губах. По коридору идет с развернутым, как знамя, «Кодексом строителя коммунизма» Эсфирь Давыдовна – призрачный, плавно тающий перфоманс. И вскоре Йёльс опять остался один со своими мыслями.

Йёльс, припоминая прочитанное послание Вдовы братьев Гримм, с грустью произнес написанную ею критику в его адрес:

– «Не сочетается: смрад коммуналки и рыцарство в честь прекрасной дамы»! «Честь прекрасной дамы и… переход по подоконнику – забитый и затасканный прием!» А вот мы еще посмотрим, насколько это «затасканный прием»! – словно огрызнувшись невидимой рецензентке под ником «Вдова братьев Гримм», пробурчал он.

После последних слов Йёльс резко открыл настежь окно. Распахнув все створки окон своей квартиры, он залез с каким-то отчаянным куражом на подоконник. И попытался пройти по карнизу и выступам стены дома так, как он сделал это пятьдесят лет тому назад. На мгновение он почувствовал себя счастливым. Ему удалось дойти до открытого окна соседней комнаты, но в последний момент он все же… сделал неуверенный шаг и нечаянно оступился… и вот он падает, падает, падает с пятого этажа дома, рядом с которым стоит машина, в которой Вдова братьев Гримм и Геннадий обсуждают его историю.

Он лежал на асфальте еще живой, стонал. Над ним склонилась какая-то участливая бабка и спросила его:

– Милок, тебя звать-то как?

Йёльс прошептал едва слышно, силы его таяли:

– Триллер… удался…

Застрявшая в этой же пробке «скорая помощь» распахнула дверцы, выбежавшие врач и медбрат побежали туда.

Заботливая бабка, мешая им работать, крутилась под ногами и пыталась рассказать им, как что было. Но всем было не до нее. Но она повествовала, стараясь рассказать как можно громче, чтобы быть услышанной:

– Я его спрашиваю: «Милок, как тебя зовут?» А он ответил, но так тихо, тихо. По-моему, «Триллер» сказал. Еврей, наверно? Ведь нерусская фамилия-то. А мужчина видный! Жалко-то как! И кто ж его довел до такого?

Машина «скорой помощи» и подъехавшая полицейская машина создали дополнительные затруднения на дороге. Среди машин, застрявших в образовавшейся пробке, и была та машина, в которой сидела Вдова братьев Гримм. Но она была слишком увлечена постами на Фейсбуке и увязла в диалогах спорщиков по какому-то горячему вопросу. Поэтому увлечено писала на своем планшетнике, не отвлекаясь на события за окном машины. Она стучала по «клаве» и так и не увидела произошедшего на улице. Геннадий, пристально наблюдавший за всем случившимся, решил не отвлекать ее – просто чтобы не огорчать, не расстраивать ее перед работой.

16. Славик

Сидя в пробке, Вдова братьев Гримм увлеченно печатала синопсис своего триллера. Геннадий, не оборачиваясь, общаясь с нею через зеркало водителя, сказал ей:

– Ну что? Всех там раскритиковала? Хи-хи! Чем же сама блистать будешь? О чем пишешь?

– Это воспоминания молодости одной… молодой и талантливой. И недавние похороны ее друга. Некогда… любовь всей ее жизни.

Эти воспоминания переплетаются с сегодняшним днем.

– Чертовы пробки! А ведь нам еще нужно поспеть за этими дурацкими гадюками! Забрать клетку из серпентария в зоопарке. А Краснопресненскую до рассвета не проехать! А поди неплохо зарабатывает этот охранник и водила из зоопарка. Сдает в аренду казенных гадюк и всяческих рептилий в рабочее время, получает и зарплату, и еще левак за гадюк в карман кладет.

– Это ты о Славике? – включилась в реальность Вдова братьев Гримм, отвлеклась от своего синопсиса.

Геннадий усмехнулся и съязвил, немного передразнивая Вдову братьев Гримм и пародируя ее интонацию:

– Это ты о Славике? Вот Славики, как я заметил, – они такие шустрые! Ведь он, я так понял, он даже не дрессировщик. А занимается левой работой: развозит зверье разное по съемкам. Вот придумал же бизнес втихаря от начальства! И развозит этих гадюк запросто, куда нужно, всем – «пЬжалюста»!

– Эк ты непочтительно! «Гадю-ю-юками!» Это же гюрза! Они еще опаснее! – возразила Вдова братьев Гримм.

– Ну, сама виновата! Замутила бы что-нибудь с хомячками или бурундучками. Сама расписала в сценарии – «Клеопатра с гюрзой на фоне современного танцпола. Поет «Африканское танго». Теперь расхлебываем. Зависим теперь от всяких там Славиков. Удивляюсь, что такая прима согласилась у тебя сниматься. Ведь со змеями – это же всегда экстрим! Вляпалась в такую авантюру! Пела бы себе тихонько посреди сцены! Как обычно!

Вдова братьев Гримм увлеклась своим текстом и потому не сразу ответила:

– Да, это – авантюра! Все великое в жизни начинается с авантюры! К тому же у них зубы ядовитые сразу вырывают. Они не опасны! Они обезврежены! – сказала Вдова братьев Гримм и задумалась. Достала сотовый телефон и позвонила Славику.

– Алло! Славик?! Славик! Привет! Тут такие пробки! Не поспеем! Довези сам! Ну, не вопрос! Доплачу! А? Да, конечно! Посидишь бесплатно до утра в ночном клубе. Да! Договорилась! А! Понятно… давно хотел? Да, цены там! Ну да! Ты как наш сотрудник! Участник съемок. Договорились. Встречаемся там!

Вдова братьев Гримм захлопнула сотовый и сунула сотовый в карман. И теперь уже Геннадию с раздражением заметила:

– Такой сопляк-разгильдяй! Как такому этих рептилий доверяют?!

Геннадий с пониманием вздохнул, разглядывая её в водительское зеркало, то, как она сидит на заднем сиденье машины и всё пишет и пишет, тихо клацкая клавиатурой, в то время как он преодолевает московские пробки.

А в это время в служебном помещении зоопарка суетился Славик.

Он загружал в машину контейнеры, чтобы их никто не увидел. И все шло гладко. Но, как назло, вышла серьезная дама из бухгалтерии – главный бухгалтер Нинель Семеновна.

Дама из бухгалтерии, машинально поправив прическу цвета «пламенный гранат», окликнула Славика:

– Славик! Ты куда это намылился в рабочее время?

Славик ощутил ватную слабость в ногах, но быстро сообразил и выдал удачную импровизацию:

– Я, Нинель Семеновна, этих… гадюку, то есть гюрзу нужно к дантисту отвезти! Зубы выдрать, то есть «обезвредить» нужно.

Дама из бухгалтерии на минуту задумалась и решила все же уточнить:

– А что же пропуск у нас не оформил? А… Николай Петрович лично распорядился?

О таких «поддавках» Славик и не мечтал. И, облегченно выдохнув, молниеносно отбился:

– Ну да, Нинель Семеновна! Он сам лично распорядился!

Дама гордо, как каравелла, проплыла дальше мимо него по своим делам. А Славик суетливо залез в машину и решил поскорее уезжать, пока больше никто не застукал его с его «левой» змеиной арендой. Он проехал зоопарк насквозь. Подъезжая к выходу, сунул денег сторожу. И беспрепятственно выехал с территории.

Он выгрузил оба контейнера и поставил их на асфальт, чтобы разобраться, где какой. Так боялся, что застукают, что грузился в суете, вот и не мог точно запомнить и пометить, где какой. Он, еще новенький сотрудник, Славик при погрузке совсем запутался в этих одинаковых контейнерах со змеями. Тех, что нужно было везти ветеринару-дантисту, чтобы вырвать зубы, чтобы сделать их безопасными, которые по пути нужно было оставить в машине с включенным кондиционером. А тех, что уже обезврежены и профессионально дрессированы, он и должен был доставить на съемку, где работает Вдова братьев Гримм. Но когда он стал загружать после визита к дантисту-ветеринару контейнеры обратно в машину, небрежно приклеенная бирка отвалилась. Недотепа Славик ее подобрал и с размаху приклеил, но… не на тот контейнер. Так контейнеры оказались перепутаны.

Итак, оба контейнера оказались в машине. И, второпях не заехав в зоопарк на работу, не разгрузив машину, он поскорее отправился на халтуру в ночной клуб на съемки с выступлением знаменитой примы шоу-бизнеса к Вдове братьев Гримм: левый заработок на съемках у Вдовы братьев Гримм. Но когда левый по деньгам весомее правого, то уже не суть, какой левый, который правый. И там, и там нужно поспевать. И он поспел к началу съемок. Он подъехал к подъезду служебного входа ночного клуба. Вдова братьев Гримм придирчиво осмотрела привезенных змей и экзотических птиц, так же пристально и придирчиво, как и звезд шоу-бизнеса, будущих участников ее проекта. Припаркованная во дворе здания, на первом этаже которого находился клуб, машина осталась ждать своего хозяина. Славик внес контейнер с необезвреженными змеями в зал со сверкающим танцполом, где уже расположилась в интерьере в стиле хай-тек «звезда» в стилизованном костюме Клеопатры, с кем-то разговаривающая по сотовому в самом хамском тоне. В сердцах распекая какого-то такого же своего «Славика».

Интерьер ночного клуба сиял и сверкал всеми достижениями современного дизайна. Все уже на месте и публика «разогрелась». Тут и появился Славик с контейнерами. Вдова братьев Гримм и нагруженный аппаратурой ее помощник Геннадий. Все разговоры заглушал грохот современной музыки. На фоне танцующей на танцполе современной толпы позируют рок-звезды с дикими зверями. Вдова братьев Гримм с творческим азартом начинала эту диковинную фотосессию. Но ее некстати отвлек владелец клуба с какими-то формальностями, что-то нужно было подписать и объяснить, что затеяла и как долго будут продолжаться ее съемки.

Работа уже началась. Звезды позировали, перекрикивая звуки и шум, Вдова братьев Гримм объясняла владельцу клуба свою творческую концепцию, за спиной которого маячили мрачные охранники и пара журналистов, протягивающих ей микрофон:

– Они загримированы и одеты в костюмы разных эпох. Образы, созданные стилистами в соответствии с их характерами и образом их личности. Задача – «сопряжение эпох»! – объясняла Вдова братьев Гримм свою задачу владельцу клуба, медлительному и обстоятельному прибалту, когда они обсуждали с ним, где и когда в кадре ее съемок появится реклама его клуба с броской, мелькающей неоновой вывеской «Вилла Радзивилла».

Но реагирующая на них толпа современности – уже праздновала что-то, мешая своим шумом в ее работе. Но их изумление и бравурное приветствие возникших, словно вторгшихся в нынешнюю реальность исторических персонажей, – это тоже часть замысла съемок. Живая, а не постановочная реакция зрителей – это было то, что нужно для ее замысла. И Вдова братьев Гримм очень досадовала про себя на занудного владельца клуба, отвлекающего ее от съемок. Тигров, страусов и прочую живность, прибывших со своими персональными «Славиками» – все то, что отобрала Вдова братьев Гримм для съемок в зоопарке, – успели привезти на съемки другие сотрудники зоопарка из разделов «Млекопитающие», «Хищники», «Орнитология – страусы, павлины».

– Этот клип будет хитом. А фотографии должны будут украсить мою будущую статью, которую недавно заказал весьма престижный и гламурный журнал, – почти кричала ему Вдова братьев Гримм, стараясь перекричать шум.

А Геннадий в это время выстраивал в пространстве ночного клуба, где ей будут позировать звезды шоу-бизнеса, выгородку с пальмами и египетскими пирамидами. Вдова братьев Гримм делала последние распоряжения. Ее замечания по освещению и обстановке выполняли работники танцпола, увлеченно работая с камерой; она почувствовала, что погружается в тот особый, пьянящий драйв интересной ей работы. Осложняли настроение и процесс работы только истеричные выпады примы, которую явно накрыло волной ревности из-за того, что все вокруг увлечены и всем хорошо в работе, где она оказалась в неинтересной ей роли рядовой статистки. Ее раздражало то, что, по ее мнению, подготовительный период затянулся. Ее выпады и спор с примой по поводу нужной позы становился все напряженнее и даже агрессивнее. Вдова братьев Гримм сама встала в нужную позу в головном уборе Клеопатры. Геннадий, уже загримированный под древнеегипетского раба, стоял рядом с опахалом и пытался их примирить. Вот тут и вспыхнула ссора. Неожиданно началась драка между охранниками примы и работниками танцпола. Они задели декоративную пальму. Пальма упала прямо на пластиковый короб, поставленный в углу Славиком. Тот самый короб, в котором находилась гюрза. Да так, что пластиковая крышка с отверстиями для воздуха треснула. И неожиданно гюрза вылезла из своего убежища. Она с шипением распахнула свой капюшон. И стремительно бросилась и укусила Вдову братьев Гримм. Теперь гюрзу увидели все! В один общий крик слились голоса тех, кто это видел, и тех, кто не успел разобраться, но оказался вовлечен в общий хаос и панику.

Переполох и хаос овладели всеми мгновенно. Все пытались бежать прочь, отхлынув от того места, где лежала распластанная на полу Вдова братьев Гримм. Над нею в отчаянии склонился Геннадий. Только тут стало ясно, что его с нею связывало нечто гораздо более значимое, чем отношение типа «подчиненный – леди-босс». Их многолетние взаимоотношения оказались с годами перегружены многозначительными недомолвками, недосказанностью, которые мешали вырасти их отношениям до ясных и спокойных. Когда простые и долгожданные слова заменяют игрой слов, слишком изысканной, многозначительной для человеческой жизни, как многочисленные приобретения в какой-то момент не создают уют и не украшают дом и жизнь хозяев, а лишь захламляют дом, превращаются в бессмысленные нагромождения, мешающие жить. Но Вдова братьев Гримм была уже так далеко, что все ее прошлое стремительно отдалялось от нее молниеносно удаляющимся берегом, тающим вдали.

Гюрза ползла в сторону толпы, бегущей из зала, словно завороженная сверкающим платьем примы, украшенным стразами, ставшим для гюрзы ориентиром, куда дальше ползти. Прима в золотом платье Клеопатры в ужасе убежала, протискиваясь к выходу в общей давке, сгрудившейся у входа. Но в этом месиве тел все были равны перед этим ужасом. За нею ползла гюрза медленно, но неотвратимо. Чудовищная давка на танцполе привела к возникновению истерической паники. Стоны, крики, мольбы о помощи оглушали и переполняли пространство.

Где-то в давке мелькнуло и лицо перепуганного Славика. Ужас, гибель молодых посетителей найт-клуба заполнил все пространство, как густой дым на пожаре. Но через весь этот ужас Славику удалось пробраться и вырваться.

Истекающий кровью, оборванный, он выбрался на темную улицу, под дождем, смывающим кровь с его расцарапанного лица. Он то держась за стены домов, то падая, то ползком добрался до своей машины. Его трясло и рвало на асфальт. Но он достал трясущимися руками ключи от машины. Открыл ее. Сел в машину. Но и тут его не покидало чувство, что он не спасся от преследования.

Чувствовал на себе взгляд преследовательницы-гюрзы. И не ошибся. На него действительно пристально смотрела гюрза, не познавшая еще ужаса безжалостных рук дантиста. Она, притаившаяся у стены злосчастного ночного клуба, наблюдала, как Славик залез под звуки сирен «неотложек» и криков пострадавших в свою машину. Но сильные и мучительные рвотные позывы опять вернулись. Он вылез и наклонился над асфальтом… и тут заметил гюрзу. Она приподнялась, опираясь на свой хвост, и зловеще распахнула свой капюшон смерти. Славик буквально впрыгнул обратно в машину.

Завел машину и дважды на скорости наехал на змею со всей силы, вдребезги разбив правую фару, чтобы наверняка добить ее.

К счастью, после этого машина все же завелась. И Славик рванул домой, вернее, к своей подружке, у которой он проживал уже несколько лет.

Славик, спотыкаясь, добрался до дверей квартиры. Руки его дрожали так, как ни пытался он вставить ключ в замочную скважину – ничего не получалось. Ключ не попадал, соскальзывает мимо ячейки.

Он прислонился к входной двери спиной, чтобы отдохнуть. Но дверь оказалась не заперта. И дверь, предательски не поддержав его, плавно распахнулась вовнутрь квартиры, увлекая за собой дрожащего Славика. Отчего он упал навзничь уже внутри квартиры.

Он попал прямо в квартиру, свалившись в коридоре, это насторожило его. Голова так кружилась, что не было сил даже встать и зажечь свет в коридоре. Попытался встать на ноги, но дрожь только усилилась. Он вполз в комнату на четвереньках. В квартире было темно.

Ему было страшновато. Он прислушивается, но, несмотря на страх, все же вполз на четвереньках в комнату.

Это была родительская квартира Вируса и его сестры Катерины, подружки Славика. Вернее – квартира родителей его подруги Катерины, которая перешла к ней, минуя второго наследника, ее брата, она ловко обошла родного брата с наследством. Нисколько не печалясь и не озадачиваясь тем, что сделала брата бомжом.

Славик толкнул вытянутой рукой дверь, и она со скрипом, но плавно раскрылась. Посреди темной комнаты на своем старом чемодане сидел Саша – Вирус. Перед ним на паркете мерцала откупоренная бутылка водки. Увидев ползущего на четвереньках Славика, Вирус удивился и, не здороваясь, сразу же просто предложил ему выпить.

– Будешь? – мрачно спросил его Вирус. Славик, все еще дрожа от пережитого ужаса, смог только тихо произнести:

– Не-а…

– Это тебя Катька приучила так в дом входить? Ты теперь всегда на четвереньках к ней являешься? Понимаю, она может. Да, сестрица моя… Такая Бугримова! Да! Ну, я один.

Славик сел на паркет и, опустив голову, оцепенел, пытаясь осознать, что же произошло. Он задумался, вернее, попытался задуматься. Но поймал себя на том, что не думает, а считает его булькающие глотки. И это единственное, на что он в этот момент способен, и что ему от этого становится легче. Потом подполз к Вирусу, протянул руку и молча взял у Саши бутылку. Пил «с горла». Горлышко стучало о зубы Славика. Вирус смотрел на него с изумлением. Он никогда Славика таким не видел.

– Что это ты так?

– А ты что так? – переспросил его Славик, явно не желая откровенничать.

– Да вот! Сунул ключ, открыть открыл. Да только ключ в скважине так и застрял. Уже не запереть. Старый замок. Еще мы с отцом его вставляли, я тогда на первом курсе был. Катька маленькая была. Словно вчера, а… – продолжил он, протягивая руку к бутылке. – Хозяйка квартиры меня… попросила. «На выход с вещами!» – сказал он, резко выдернув у Славика бутылку. Сделав глоток, продолжил: – Я работу потерял. Полный «алес капут»! Жить негде! Некуда мне идти! Денег нет. Пришел вот! Ведь это – родительская квартира. Все ж я тут прописан… Я не стал оспаривать завещание мамы, не разменял квартиру, хотел, чтобы все осталось, как раньше было. И – voila – исполнилось! Все осталось, как и было, но только без меня! Я бомж! Я бомж… Пустите?

– Да я… – пролепетал Славик, все так же сидя на полу перед Сашей.

– Понимаю, Славик! Знаю, тут Катька командир. Да я сам знаю, не пустит. Слушай, а как ты с такой стервой, с моей сестрицей, живешь?

– Ну… – отмахнулся от него рукой Славик.

– Славик! Дай мне ключи от дачи. Пока осень, там перекантуюсь. Запасные дай! Я Катьке не скажу, что ты выручил. Дубликаты сделаю, потом передам тебе. Шито-крыто будет.

– Если не скажешь Катьке, я сейчас. Дубликаты верни, я на место положу.

Славик встал, потянулся и пошел в другую комнату, чтобы поискать ключи.

Вдруг зажегся свет и раздался резкий крик Катерины из коридора. Катерина вошла в комнату. Она оторопела, увидев брата:

– Так, принесла нелегкая! Сам хоть упейся, а Славика не спаивай! И катись отсюда! Моя квартира! Понял!!!

Вирус попытался погасить скандал:

– Мне негде жить, Катя! Это наша родительская квартира! И я имею право тут жить! Я с детства тут прописан! Я не стал опротестовывать завещание, не разменивал квартиру, потому что… Я так хотел сохранить тот мир… Мир дома наших родителей без изменений. Мы могли бы здесь…

Но его сестра явно не была настроена на миролюбивые беседы:

– Ну и дурак, что не опротестовал вовремя завещание. А теперь срок претензий сгорел! И катись отсюда!

– Кать, ты родного брата бомжом делаешь? На улицу гонишь…

– Ты сам себя бомжом сделал! Сам ушел из дома и женился на этой пьянчуге Таньке! Вот и покатился!

– Конечно, это была ошибка… Страшная ошибка. Но вы все, и мама, и ты – все радовались, что я женюсь на ней, так ее принимали. А Танька так трамбовала меня, чтобы я женился на ней.

– Конечно, радовались! Ведь мама всегда хотела, чтобы наша трешка досталась мне. А у Таньки была квартира. Нам было выгодно, чтобы ты на этой дуре женился! А ты… дурак!

– Да… мама умерла, когда я был женат на Таньке. Вроде бы… обеспечен жильем. Вот она и подмахнула завещание на тебя. Кто знал, что так все повернется? Только через два года после смерти мамы Танька выгнала меня. А квартира уже целиком твоя…

– Вот именно! Да, моя! Срок опротестования завещания прошел! И катись отсюда! И на даче не показывайся, не забывай – дача тоже моя! А Танька твоя потому и выгнала тебя, что поначалу ты был «перспективный московский мальчик» из трехкомнатной квартиры. Только нужно было дождаться смерти наших родителей. Но она не дожидалась! Меня с мамой трамбовала после папиной смерти, чтобы вы с нею и ее дочкой Алиной переехали в нашу трешку, а мы – в ее двушку!

– Что??? Я ничего не знал! Почему вы все молчали? И Танька все делала за моей спиной?! – ужаснулся Саша.

– Так… мне это все неинтересно! Пошел вон! Квартира моя! – безапелляционно закончила его сестра Катерина.

Славик, молча слушая их перепалку, тихонько, несколько воровато достал из шкафа свою одежду. Но что-то ему не понравилось. И он стянул с себя свитер так, чтобы Катерина не видела. Уложил его в этот пакет, туда же ключи от дачи, батон хлеба с кухни, посылочку с едой, стараясь не шуметь – не шуршать пакетом, он положил у порога квартиры, чтобы Саше было удобно взять, когда будет уходить, покидая поле боя. Потом пошарил по карманам и достал деньги. Сунул деньги туда же в пакет и стал терпеливо ждать, когда эта ситуация закончится. Катерина злобно ударила ногой по чемодану, на котором сидел Вирус.

– А за два года после смерти мамы Танька поняла, что полквартирки ей не обломится, вот и послала тебя! Я же всегда говорила, что ты дурак!

Саша, цепляясь, как утопающий, тихо и униженно все же попросил ее:

– Но я найду работу. Сниму комнату. Уйду! Дай перекантоваться! Дай встать на ноги! Действительно, я дурак!

Но чугунное молчание было безжалостным и безапелляционным. Он встал, поднял стоящий на полу чемодан. На мгновение замер, оглядывая квартиру, явно прощаясь с домом детства. И молча пошел к двери.

– Спасибо, Славка! А ты – человек! – поблагодарил его Саша, не оглядываясь.

Вирус уходил в темный проем входной двери. Уходил навсегда. Уходил в никуда. Навсегда в никуда.

17. Наталья

Наталья набросила на плечи бабушке плед и подошла к компьютеру.

«Как время и пережитое меняет смысл всего, – подумалось Наталье, бегло прочитав ею же написанное на этом конкурсе «Триллер». – Никто ничего не пишет. Конкурс выдохся… Странно, Йёльс молчит, Вдова братьев Гримм – модератор этого форума – совсем забросила конкурс. И на форуме не появляется, Бур тоже не откликается. Ну вот! Похоже, отпал и этот Вирус. Кончился конкурс «Что такое триллер»! А жаль!»

Наташа не заметила, что размышляла вслух. Бабушка удивилась, о чем это она, и спросила Наталью:

– Что… кто отпал? Вирус? Это ты о своем, о фармацевтическом?

– Нет, это я о своем, о девичьем… Да, Вирус. Помнишь, тот, который галиматью написал про омоложенных до детского возраста агентов-шпионов? Я прочитала его опус и спросила: «А вы, собственно, кто в вашем триллере?» А он мне ответил, что он, кажется: «Я – африканец, умерший от излишнего усердия в любви»… Или его африканское сердце… или что-то в этом духе. Правильно Вдова братьев Гримм сделала, что забанила его! Да. Явно отпал. Давно молчит.

– «Я умерший африканец от излишнего усердия в любви»? А по-моему, это мило и остроумно! – рассмеялась бабушка.

– Да! Ты у нас видная авангардистка, бабуля! – рассмеялась в ответ Наталья.

18. Саша

На даче в Апрелевке, построенной Сашкиным дедом в начале шестидесятых к его рождению – появлению первого внука, к счастью, в эту зиму не отключили электричество. Даже теперь дача еще хранила родные запахи их семейного обихода, уклада жизни. То, что невозможно было перепутать с другими домами. Какой-то особый запах маминых пирогов, смешанный с запахами сигарет родителей. Дачи в это время года все пустые. Холодно, все перебрались в город. Оставшееся яблоко на сбросившей листву яблоне, как привет из прошлого, еще висело и словно ждало его. Вирус жадно бросился к яблоку и, сначала поцеловав его, съел, корчась от его жесткой, но сладкой обледенелости. Но вдруг он начал рыдать, обнимая ствол старой яблони, посаженной еще дедом в солнечном, бесконечно далеком мае. Тогда он, пятилетний, с маленькой леечкой с веселой надписью в цветочках «1 Мая», помогал деду, стоявшему рядом с большой, полной воды лейкой из нержавейки, поливал только что посаженный саженец яблони. Сначала Саша поливал чуть-чуть из своей веселой первомайской игрушечной леечки, а потом – дедушка поливал. А потом – опять Саша, а потом – опять дедушка. И дедушка, как следует поливая саженец яблони, рассказывал маленькому Саше о том, какая большая вырастет эта яблоня. И Саша слушал дедушку, высоко задрав голову, внимательно глядя в его лицо, и думал, что и он сам вырастет с этой яблонькой вместе и станет таким же большим и высоким, как дедушка. Эта яблоня единственная уцелела, не вымерзла в морозные зимы. И она оказалась единственной яблоней, накормившей Сашу в этот вечер, ледяной и одинокий, когда он стал ровесником деда, посадившего в этом возрасте эту яблоню – сорокадевятилетним мужчиной. Но деду, прошедшему всю войну, после своих сорока девяти было еще жить и жить. А он, Саша, – бомж. Просто никому не нужный бомж…

Хорошо, что в их садовом товариществе после окончания дачного сезона не отключили электричество. Не так страшно одному ночью, когда знаешь, что можешь зажечь свет. Саша растопил печь. Взял с книжной полки бархатный с фольговым тиснением фотоальбом. Вынул из него несколько любимых фотографий. Достал из самой глубины дачного буфета чашки и заварил в них чай из дачных заначек, притаившихся в глубине буфета. Поглаживая их с нежностью, потому что это уцелевшие за многие десятилетия – еще бабушкины чашки. Приставил к красной в крупный горошек чашке фотографию бабушки в нарядном платье, к синей кобальтовой с потускневшей стершейся позолотой – военную фотографию деда. К чашке дулевского фарфора с крупными размашистыми розами – фото родителей.

Сам уселся, улыбаясь им, напротив. Перед расставленными фотографиями близких, которых уже нет на свете. Но оставшихся и ставших в беде еще ближе ему и пронзительно роднее; бабушка, дед, мать, отец– такие близкие и такие далекие теперь. Саша поставил и себе алюминиевую кружку с горячим, но быстро остывающим в холодный чаем. Он прихлебывал свой чай, мысленно здороваясь и беседуя с родными, смотрящими на него с черно-белых фотографий. Он заснул, уронив голову на руки, лежащие на столе.

Снег шел, мягко оседая на предыдущие слои снега. Того редкого – искрящегося, радостного, чистого снега, какой был только в детстве. Тихо заметая дремлющие шестисоточные эдемы советских времен, не рассчитанные в те совковые времена на настоящие зимовки и потому пустующие в ожидании весеннего тепла нового дачного сезона. Оконные стекла были густо облеплены снегом, белым, белым, белым… так что если бы кто-то и заглянул в окно, вряд ли разглядел бы с улицы сидящего за столом мужчину, положившего голову на скрещенные на столе руки.

С черно-белыми фотографиями, прислоненными к чашкам с обледеневшим чаем внутри. В недопитых чашках с чаем до самой весны стоял бурый лед.

С тех пор, как он стал бомжом, всякий раз засыпая, он надеялся не проснуться. Исполнение желаний порой сбывается.

19. Stylo

Stylo охватило с юности забытое чувство легкости, пьянящей радости удачи. Победы, как бывало во времена студенческой сессии после удачно сданного экзамена. В голове ярким вихрем проносились «веселые картинки» – поток всех давно желанных покупок, которые она давно не могла позволить себе купить. Но это обновление гардероба она, мысленно обласкав, погладив, прижав к себе то одну, то другую вещицу, – резко зачеркнула, вообразив… Вовсе не кольцо с изумрудом, не сладость и прохладу десерта на пляже вечного лета Доминиканы. Нет… Она вообразила простую, самую обыкновенную платежку. Банковский перевод с оплатой обучения сына в следующем году. И она сама ощутила, как по ее лицу расплылась улыбка удовольствия, как бывало в детстве, когда хвалят за хорошую отметку в школе или вовремя вымытую посуду к возвращению мамы с работы. Потому что лежащий в ее сумочке договор, только что подписанный с нею одной известной телестудией на ее новый сценарий «Что такое триллер?» превращал все эти мечты в реальность. С таким настроением Stylo усаживалась в свою машину после подписания договора, выпорхнула со студии. Это был договор с гонораром на кругленькую сумму на ее сценарий многосерийного телесериала, который она мастерски собрала из любительских, но трогательных историй, которые она удачно вовремя скопировала из интернета с сайта сценаристов. Вовремя – потому что те истории почему-то стали исчезать вслед за своими авторами, без прощаний, без пожеланий удачи остальным форумчанам – просто молча исчезали. А Stylo, как сценарист-профессионал, помогла окуклиться тем странным историям-воспоминаниям до состояния настоящего, вполне рабочего сценария. По которому уже с понедельника запускают новый проект и начнутся съемки телесериала. Stylo поехала прямо из студии сразу отдохнуть на дачу. Ведь несколько бессонных ночей, когда она приводила в порядок сценарий, очень сказывались. Она уже предвкушала, как отоспится, как суток трое не будет вылезать из постели, а только нежиться и нежиться в постели, когда свернула на проселочную дорогу. Но тотчас раздался звонок сотового. Это звонил режиссер будущего телесериала по ее сценарию «Что такое триллер?» Знаменитость, талант, но редкостная зануда. Режиссер сразу же принялся укорять ее в очевидных только ему недостатках сценария. Главным образом в том, что «это не триллер, а мелодрама», милый современный дамский «Декамерон». Что нужно бы, чтобы Йёлеса зверски запытала-замучила бывшая соседка по коммуналке манекенщица-Нонка из мести за свою любовь-неразделенку времен своей молодости. Что Миралинда должна была в конце концов оказаться тайной лесбиянкой и полюбить мать Витаса, а не самого Витаса. И так режиссер еще долго что-то такое нудел, самозаводясь от своих нездоровых фантазий вечного и недоразвитого подростка. Это привело к тому, что все то, что Stylo мечтала ощущать первые три дня на даче, нежась в постели, неожиданно мягко навалилось на нее облаком-подушкой и окутало ее с головы до пят. Отключая и парализуя ее. И голос режиссера слился с гулом мотора, и Stylo сама не заметила, как глаза ее закрылись.

Она очнулась от боли, вернее – болью стала вся она сама. Валяющийся рядом сотовый, словно издевательство судьбы, работал, из него доносился голос режиссера. Говорившего, говорящего и говорящего… без остановки. Stylo отерла кровь с глаз и тупо уставилась в старый дуб на обочине, в который она только что врезалась, заснув на секунду за рулем.

«Почему? За что? Я незнакома с этим дубом, я ничего плохого ему не сделала… Господи, я рехнулась, как этот идиот-режиссер?» – пронеслось в ее голове. И в этот момент она услышала, что режиссер, почуяв неладное, закричал:

– Вы меня слышите? Почему молчите? Вы слышите меня? Что за треск у вас там был?!

– Триллер… просто триллер… – прошептала Stylo и отключилась.

20. Витас

Заснеженный предновогодний Вильнюс превращается в новогодние дни в шкатулку подарков радости жизни. Вывески магазинов, витрины, украшенные улочки – все превращается в бесконечное праздничное поздравление. Улочки Вильнюса в дни Рождества и Нового года как никогда наполнены светом нарядных витрин, воздухом, пропитанным ароматом теплой, сытной выпечки с корицей и ванилью. И тем особым новогодним смехом прохожих, спешащих выбрать подарки, запасти что-то вкусненькое к праздничному столу, что звучит праздничным гимном в старинном городе. Рождественские распродажи в магазинчиках очаровательны… Какие-то дружеские компании, для которых праздник уже наступил, веселят горожан, увешанных подарочными коробками и пакетами в их руках. Атмосфера Рождества чувствовалась во всем. Поскольку во все времена есть и будет: «Книга – лучший подарок!» – по-советски трогательно эта старомодная реклама, сверкая стильным неоновым дизайном, украшала в эти дни вход в книжный магазин старинного двухэтажного дома. И там было много посетителей, даже в конце дня, выбиравших книги для подарков. Продавщицам пришлось намекнуть задержавшимся посетителям, что и у них тоже Новый год наступит одновременно со всеми. И им хотелось бы успеть домой. Особенно трудно было продавщицам книжного магазина это объяснить основательно загулявшему финну, который, находясь под градусом, шумно требовал, чтобы к нему вышла какая-то продавщица Велта из кондитерского магазина. Он принял книжный магазин за кондитерский. И все попытки объяснить бузотеру, что он перепутал магазины и никакой Велты здесь быть не может – к желаемому результату не привели. А их объяснения только распаляли соискателя Велты из кондитерского магазина одновременно. Но все три продавщицы с трудом все же вытолкали несостоявшегося Казанову к выходу магазина. Но и тут он кричал и звал неведомую Велту, пытаясь прорваться обратно в магазин. Это привлекло внимание живущего на втором этаже этого же дома мужчины. И он, услышав шум под окном, решительно распахнул окно кухни. И, свесившись из окна, крикнул трем милым немолодым библиограциям, своим давним приятельницам, которые работали в этом книжном магазине еще во времена СССР, когда его матушка работала в этом магазине, вернее – директорствовала в этом милом и старинном книжном мирке.

Он спросил их, нужна ли им мужская помощь, чем очень обрадовал их.

– Да, Витас! Помоги нам его угомонить! Финн явно перебрал. А ты же переводчик, объясни ему, чтобы он от нас отстал! Объясни ты ему, что это книжный магазин, а не кондитерский! И скажи ему, что никакой Велты у нас нет! Не работает у нас Велта! Магазин закрывать пора! А он привязался…

Витас неожиданно для себя даже обрадовался этой нелепой истории, очень кстати развеявшей его обычную предновогоднюю хандру.

Он перешел на финский язык и объяснил финну, уже успокоенному самим появлением Витаса в окне. Витас объяснил ему, где находится тот самый кондитерский магазин, в котором действительно работает милая хохотушка Велта. Всегда наряженная в стиле октоберфест, в ярких жилетках с туго-пикантной шнуровкой – она была чертовски хороша. На старинный манер кружевной чепец этой 20-летней красотке тоже был очень к лицу.

Посмотрев на пушистый медленно падающий снег, Витас захотел прогуляться, подышать праздничным воздухом родного Вильнюса. Чтобы сбежать от одиночества, которое особенно гнетет сердце и душу в такие семейные праздники, как Новый год. Поэтому он предложил финну подождать его пару минут, пока Витас потеплее оденется, чтобы спуститься и проводить его до заветного магазинчика, который находился на расстоянии 20-минутной прогулки. Продавщицы магазина были просто счастливы и признательны Витасу – спасителю и избавителю. Они вернулись в магазин, чтобы подготовить его к закрытию. А финн, протрезвевший на свежем воздухе и спокойный, оказался нормальным и даже симпатичным парнем лет тридцати. Он остался у входа в магазин, чтобы дождаться Витаса.

Финн был удивлен и умилен такой готовностью незнакомца помочь заплутавшему иностранцу. И был обрадован тому, что Витас свободно говорил на его родном финском языке. Витас объяснил ему, что он филолог, вернее, в прошлом был филологом, занимался переводами статей о современной культуре и литературе Финляндии и других Скандинавский стран, словом, тем, что после распада СССР в новой реальности оказалось совершенно лишним.

С тех пор он работал переводчиком в Финляндии в качестве гида, водил туристов, встречал в аэропортах группы, развозил по гостиницам, продавал туры по достопримечательностям и водил приезжих по супермаркетам, помогая покупать сувениры и прочее. Все как обычно.

Он расспросил Витаса о том, что ему показалось, что продавщицы в книжном разговаривали с ним как любящие тетушки, словно давно знают друг друга.

И Витас рассмеялся по поводу «любящих тетушек» и сказал ему, что это финн верно заметил. И рассказал, что его матушка всю жизнь работала в этом книжном магазине, вернее, как ему казалось в детстве, она там царила. Просто жила и царила, встречая посетителей магазина, как путников, наконец-то достигших главной заветной цели. Ее книжного магазина и находящихся в нем книг. А эти три библиограции работали при ней еще девчонками. Время летит, и вот они уже «любящие тетушки», что в сущности так и было, потому что Витас знал их с детства. Это чудо, что книжный магазин все еще жив. После распада СССР магазин был куплен каким-то предпринимателем и стал его собственностью. Это был первый удар, разрушивший устоявшийся мир его матери, в котором ценности исторических преданий из истории страны и Польши, с которыми тесно переплелись и ее семейная хроника, и вынесенный из нее, порой нарочито приукрашенный, декор для облагораживания повседневности – все то, что составляю основу ее жизни. Она с гордостью и чувством мифического долга перед образами родовитых предков носила фамилию Радзивилл. Она жила, словно всю жизнь работала служительницей музея, экспозицию которого составляли галереи судеб предков и ее собственной, подчиненной их памяти.

Обширный инсульт у нее случился, когда новый владелец книжного магазина, купивший магазин, решил придумать название для ее любимого книжного. Нужно было сменить вывеску на современную. Неоновую, броскую, вместо прежней – скромной советской, чтобы ничто не напоминало о прежней – советской действительности.

И мать Витаса предложила назвать магазин – «Радзивилл», словно одаривая по-королевски щедро и доверительно этого предпринимателя нового времени. Но он переспросил ее:

– Радзивилл… хм. А это кто такой? Космонавт? Кто-то из истории??? Артист?

У госпожи Радзивилл от этих вопросов мир перевернулся. Каждый из этих вопросов – был смертельным выстрелом во всю ее жизнь, во все, что было дорого и ценно для нее. У нее в глазах потемнело, предательски зашумело в ушах, и стремительно закружилась голова.

Но, подумав немного, предприниматель, не обращая внимания на побледневшую старушку, уцепившуюся в стоящий перед нею стул, он вдруг чему-то обрадовался, повторяя «Радзивилл», «Радзивилла», «Горилла, вилла»! Вилла Радзивилла!»

Это название так понравилось владельцу – новому хозяину магазина, что окрылило его настолько, что название понравилось ему больше самого магазина. И вскоре вход в магазин смелая сверкающая вывеска с надписью: «Вилла Радзивилла». Но украшала она вовсе не книжный магазин, как прежде, а кафе с игровыми автоматами, которому эта новая вывеска больше соответствовала. Так госпожа Радзивилл, как и другие, работавшие вместе с нею продавщицы, осталась не у дел, лишней в наступивших новых временах. Ей трудно было вжиться, принять, перешагнуть, чтобы идти дальше через этот исторический разлом между прежней жизнью в советской реальности, где она жила в ореоле причастности и мифической значимости, опираясь на знатность рода Радзивиллов. А в новой жизни призрачно-историческое из преданий о былом, как при смене хозяев квартиры – все оказалось хламом. Словом, как это ни парадоксально, но «в каретах прошлого» покататься ей пришлось только при советской власти, а в капиталистической Литве остановка «карет прошлого» оказалась последней и прощальной. Странно, но все то трепетное и многозначительное с ореолом исторической значимости отношение к генеалогическим древам прошлого высоко ценилось лишь в стране победившего пролетариата. А в свергнувшей этот пролетарский режим действительности все это потеряло свою значимость. В нынешней реальности правил лишь капитал, и неважно было, какими путями сколоченный.

Этот не первый инсульт, разбивший ее после всех переживаний из-за непосильно резких для ее возраста перемен, оставил страшные последствия, она стала лежачей больной. Хорошо, что Витас, ее добрый сын Витас, преданно ухаживал за нею.

Но кое-что в жизни ей все же удалось, даже когда она стала инвалидом, – женить сына на девушке из такого же достопочтенного и исторически значимого рода. А значит – не допустить брака с какой-нибудь простолюдинкой, что было фобией всей ее жизни.

Тем более что многолетний роман ее сына Витаса с москвичкой, так долго огорчавший ее, сломался, вернее, стал невозможен из-за болезни матери, из-за рухнувшей страны. В одночасье оказавшейся другой страной, всего того, что перемололо много судеб в те времена Перестройки.

И нашлась девушка с исторически весомой фамилией – Лещинская. И с такой же зеркальной проблемой, как и у Витаса. Она так же, как лис охотниками, была обложена со всех сторон именитой родней, так же несшей знатную фамилию, как знамя великого протеста в чужеродной советской действительности. И ей так же, как и Витасу, внушали с детства о значении ее исключительности и ответственности, которую накладывала на ее жизнь венценосная тень фамилии «Лещинские». И тень эта давила всей тяжестью французского престола, музейным нафталином в любой самый солнечный весенний день. И так же, как и в судьбе Витаса, ее мама, тетушки и бабушка – хранительницы фамильной чести – рушили и крушили с удивительным единодушием и азартом как первую ее любовь, так и первый брак. Как, впрочем, и все последующие ее романы и попытки брака по любви. Словно фамилия польского короля на французском престоле могла получить увечья в 17 веке через будущие века от мезальянса-брака кого-нибудь из потомков по любви с простолюдином или простолюдинкой.

Оба они, к удивлению близких, легко согласились и на сватовство, устроенное аристократической родней, и на скорый брак. Но это был не вполне брак, а дружески-договорная попытка побега от затянувшейся опеки со стороны их близких. Прокладывая через брак путь к свободе. Брак, в котором по их тайной договоренности они оба были свободны. Быть может, эта общая тайна, озорство затеи, разрушавшей осточертевшие обоим догматы незыблемости добропорядочности, придало некоей легкости и даже остроты с привкусом авантюры их браку.

Отчего лет на пять они действительно прожили в браке. Она – супруга Витаса, вырвалась от навязанных родней стереотипов поведения носительницы королевской фамилии, смогла отмахнуться от химер предрассудков ее близких. И даже смогла приструнить свою родню, приучив их не лезть в ее личную жизнь. Строжайше запретила в своем доме развешивать по дому репродукции с изображением генеалогических древ Лещинских и Радзивиллов. Поэтому и их развод не был чем-то трагическим для обоих, а просто взаимно удобным выходом из вынужденной ситуации, в которую их загнали родные. И их семейная пирушка в ресторанчике, где их семья с их двумя детьми отпраздновала вчетвером родительский развод, – была очень мила. И вполне могла показаться со стороны обычным тихим семейным праздником. Все было спокойно, потому что и дети чувствовали и знали, что отношения с родителями останутся прежними, все просто будут жить каждый своей жизнью. Встречаясь с обоими родителями, зная, что родительской любви к ним новые обстоятельства нисколько не уменьшат. А Витасу не пришлось никого строить и перестраивать. Его мама в последние годы не узнавала даже его – родного сына Витаса. И не могла вспомнить, как ее зовут, не то чтобы вспоминать хитросплетения генеалогического древа Радзивиллов, которые в их семействе было принято заучивать с детства, как таблицу умножения. И она всегда помнила каждый узел нового брака, каждую новую ветвь на том древе всю жизнь. Но Альцгеймер все забрал, отнял воспоминания, как игрушки, уже не нужные взрослому человеку. Не обрадовало ее даже то, что однажды с радостной вестью к ним с цветами пришла навестить одна из продавщиц ее бывшего магазина. Это была новость о том, что она работала почти 10 лет, «челночничая», не щадя своих сил. Перевозила разные прибалтийские товары в Россию. И ей удалось сколотить некий капитал, который позволил ей перекупить, то есть – выкупить магазин у владельца «Вилла Радзивилла». Чтобы опять открыть, как прежде, – книжный магазин. Но когда она сказала лежащей с блуждающей улыбкой на лице госпоже Радзивилл, что сожалеет, что не сохранилась старая, еще советская вывеска «Книжный магазин». Но будет еще лучше сделать новую вывеску с названием магазина – «Радзивилл». Но в ответ госпожа Радзивилл лишь прошелестела, как осенняя листва, тихим старческим шепотом:

– А кто это?

И смелая предпринимательница, храбрая амазонка возрожденного постперестроечного капитализма расплакалась в ответ, не уточняя, к кому относился этот вопрос старушки – лично к ней или к некому Радзивиллу.

Потому что и без объяснений было ясно, что госпожа Радзивилл совсем плоха и совершенно потеряла память, поэтому ни ее не узнала, ни о Радзивиллах ничего уже не помнила. Но Витасу было очень приятно, что его маму, уже стоящую на пороге прожитой жизни, так тепло помнят. И идея восстановить прежний книжный магазин очень обрадовала его.

Но замысел свой амазонка-«челночница» все же осуществила. Подняла магазин практически из руин, которые ей оставил ее предшественник, увезя свою вывеску «Вилла Радзивилла» вместе с выломанной сантехникой и оборудованием в Россию, где и открыл свое новое дело.

А она и воссоздала магазинчик и, как и обещала госпоже Радзивилл, украсила магазин новой вывеской «Радзивилл».

В нем она продавала книги и аудиодиски, диски с новыми и старыми фильмами из России, черный хлеб, икру, разную косметику, водку всех новых сортов и, конечно, «Советское шампанское». Словом, все то, что теперь по старинке называли «советское». Нашлась тут и для Витаса работа, он привозил товары из Финляндии. Жизнь продолжалась.

Воспоминания об этом нахлынули на Витаса после того, как он попрощался с финном у кондитерского магазина, к которому тот не напрасно так стремился. Потому что промерзшая Велта, основательно раздраженная опозданием финна, тем не менее пока еще ждала его.

Витас очень обрадовался странному теплому чувству, возникшему в его душе, когда он на мгновенье почувствовал себя Санта Клаусом, исполнившим чье-то желание, в тот момент, когда помогал как переводчик своим финским им обоим объясниться. И рассказал Велте, как ее дружок отчаянно искал ее в книжном магазине вместо кондитерского.

Глядя на них, он вдруг подумал, что хорошо заканчивается год, может быть, и ему повезет, и в его жизни случится что-то хорошее. И он поскорее ушел, не желая отвлекать их друг от друга. Да и к тому же шанс, что к 9-ти вечера все же забегут, как обещали, его дети – дочь и сын, тоже поторапливал Витаса поскорее вернуться домой.

На втором этаже, над уже закрытым книжным магазином, светилось его окно.

Он вошел в квартиру. Она не казалась пустой, потому что с тех пор как год тому назад умерла его мать, госпожа Радзивилл, у него выработалась странная привычка – не выключать телевизор. Эта нелепая иллюзия семьи, шумящей, иной раз стреляющей или вопящей, отгоняла тоску одиночества. Витас вошел в дом. Мелькание кадров отбрасывало разноцветные блики на стену кухни. Витас включил чайник. Протянул руку к заварке, и тут раздался звонок в дверь. По звонку, как по почерку, он сразу узнал, что это пришла дочка Ната. Он открыл дверь дочери. И она как всегда порывисто бросилась к нему с поздравлениями, ловко набросив ему на шею новый теплый шарф. Ее новогодний подарок – подарок дочери отцу к Новому году:

– Привет! Пап! С Рождеством! Не болей – много не пей! Ну, и всякое такое! Нет!

Я сегодня заходить не буду. После праздника посидим. Ладно?

– А мама с вами? – кутаясь в тепло нового шарфа, спросил довольный Витас.

– Да нет, пап! Вернее, и я с друзьями буду встречать. Слушай, пап… а?

– Понял! – заговорщически подмигнул ей Витас и полез в карман висящей на вешалке дубленки:

– Вот! Хватит, чтобы праздник был праздником?

– Ой! Нормально! Спасибо тебе! Ты не обижайся, побегу. Меня ждут!

Витас обнял дочь. В этот момент раздался звонок в дверь. Витас протянул руку и открыл дверь. Это пришел его сын – Радз.

– А, Натка, опередила! Привет, пап! С Рождеством тебя! Не пей – не болей! Мама привет тебе передала! Они с Юргеном встречают Рождество и Новый год в Париже. Класс! Обзавидуешься!

Витас, обняв сына, быстро полез в другой карман той же дубленки и пошутил:

– Вот поэтому у меня только двое детей! Ведь по бокам только два кармана. Что бы доставалось третьему?

Радз искренно обрадовался и даже как-то расслабился, что не пришлось просить:

– Папка! Ты титан человечества! Как раз сколько мне недоставало на рождественский подарок Дзинтре! Ты извини, мне еще подарок выбрать нужно! Побегу, но на неделе обязательно загляну!

Дернув за волосы сестру и обняв отца, Радз, уходя, полуобернувшись, сказал отцу:

– Все! Ушел! Пап! Не грусти! Мы тебя любим! Правда!

Ната, когда Радз ушел, только вздохнула и заметила:

– Дурак он у нас! Ну зачем тебе про Юргена говорить? Носится с этой противной кривлякой – Дзинтрой. Ты прости, папуля! И я пойду. Завтра позвоню.

Поцеловав отца в щеку, Ната ушла. Витасу стало очень горько и одиноко. Он замер перед закрытой дверью. Вдруг отчетливо раздался из его пустой кухни женский голос:

– Витас!!! Ты вернулся… Витас! Я так ждала тебя!

Потрясенный и немного испуганный, Витас вернулся в кухню. И даже обрадовался, что ему ничего не померещилось. Эти голоса доносились из включенного телевизора. Он подошел к экрану. Внимательно всматриваясь в идущий сериал, увидел, что на экране разворачивается сцена любви между Наташей и Витасом.

Актриса удивительно похожа на Наташу. Да и Витас тоже очень похож него самого – на молодого Витаса. Сцена на экране в точности воспроизводит те далекие дни и события, там, в московской комнате Натальи, более двадцати лет тому назад. К ней, к героине фильма, приехал ее возлюбленный – Витас. Разбросанные вещи, раскрытый чемодан, рассвет. Они в постели с Витасом. Он нежно называет ее, полусонную, Миралиндой, убирая разметавшиеся локоны с ее лица, любуется ею и повторяет слова, произнесенные Витасом в той далекой, ушедшей жизни:

– Ты моя Миралинда. Ты истинная Миралинда. Миралинда!

Так нежно ее называет он. Совсем как тогда он, Витас, говорил ей – Наташе. Она, не открывая глаз, спрашивает его спокойно без тени ревности:

– Кто это – Миралинда? Твоя первая любовь? Нет… я сама, дай угадаю! Хм! Фея из любимой сказки?

– Нет! Это какая-то моя прапра…, от которой и пошла наша ветвь Радзивиллов.

Наталья останавливает этот затянувшийся исторический экскурс поцелуем. Но ее лицо – счастливое, но вдруг на глазах стало грустным. Она печально взглянула на висящий на стене календарь. Витас перехватил ее взгляд и, все понимая, тихо ответил:

– Да! Завтра в полночь вылет из Шереметьево. А утром – рубашка-галстук и на работу!

Витас, старый Витас здесь, в своей вильнюсской квартире, упал на колени перед телевизором. И неожиданно для себя протянул руку и нежно погладил экран, когда в кадре появилась Наташа. Так гладят и целуют старые фотографии любимых, но ушедших людей. Вот тут его прорвало. Он завыл. Жутко завыл. Но спохватившись, вытер набежавшие слезы, мешавшие досмотреть этот сериал. Хотя это был чуть ли не единственный случай, когда он смотрел сериал так внимательно. Он досмотрел серию. На экране Наталья, совсем как тогда, произнесла:

– Чертовы Радзивиллы, если бы они знали, какую западню приготовили своему праправнуку спустя столетия, не кичились бы своей изысканной кровью.

Витас, не отрывая глаз от экрана, задом наперед продвинулся в коридор и наощупь стащил с вешалки дубленку. Но спохватился, что, если ему повезет, то вернется он домой не скоро. Поэтому вернулся в кухню и выключил телевизор. Выдернул из розетки электрочайник и проверил, хорошо ли закрыты окна. Оделся в дорогу. Потом вспомнил и вернулся в комнату. Разрыл какую-то заначку за рядами дисков и старых кассет. Достал оттуда ключ и опустил его в карман. Он повторял, словно человек, сделавший открытие. Наверное, так же воскликнул и Архимед, повторяя: «Эврика!», так и Витас повторял самому себе:

– Шереметьево! Шереметьево!!! Потом Витас сорвался с места, как в бесшабашной студенческой молодости. Пробежал коридор, беспечно опрокинув на ходу стул. На спинку которого просто, по-холостяцки, были наброшены его свитера. Но поднимать не стал, чувствуя, что не смеет потратить драгоценные для него минуты.

Только в аэропорту он услышал, как билось его сердце, словно пытаясь опередить упрямое, тягучее, как всегда, когда сильно спешишь, время. Наконец он оказался у окошка, но, как всегда, последний в очереди. Как тогда! Так давно, как кажется теперь. Он как к спасительнице бросился к окошку кассы:

– Девушка! Мне, пожалуйста, билет в Москву. Сколько?! Да! Да, сейчас! – ответил Витас, отыскивая деньги в карманах. Он засунул руку в один карман, но там оказалось пусто. В другой карман – и там было пусто, потому что все было отдано детям.

Витас видел, что девушка в окошке начинает раздражаться и стараясь произносить как можно любезнее, но получилось у нее издевательски-слащаво:

– Значит, это не ваш рейс! В другой раз повезет!

– Другого раза не будет! У настоящего мужчины всегда есть третий потайной карман! – рассмеялся Витас, доставая из внутреннего кармана пластиковую карточку.

Усевшись в кресло салона самолета, Витас попытался представить, вернее, догадаться, как так могло случиться, что слово в слово из их с Наташей прошлого кто-то воспроизвел в сериале, именуемом народом «мыльная опера». Из всех вариантов наиболее правдоподобными ему показались два варианта. Первый – это то, что Наташа сама написала сценарий. А второй вариант – то, что она кому-то рассказала ту историю. А кто-то подробно записал рассказанную Наташей историю. Этот второй вариант раздосадовал Витаса и даже на минуту омрачил его боевое и радостное настроение появившимся чувством ревности и досады, что не видел титров этого сериала, подумав: «А не мужчина ли автор сценария???» Привычка не смотреть сериалы, а пользоваться ими как аудио-видео-«освежителем интерьера» одинокого человека, чтобы развеивать пустоту в доме, – в этот раз сыграла с ним злую шутку. Но Витас прогнал прочь эту досаду, решив про себя, что: «Пусть все будет как будет. Вот такое новогоднее приключение с московскими каникулами подарю себе! И если повезет, увижу ее…»

С этими мыслями он, уселся в кресло самолета. И успокоив себя этими мыслями, заснул. И безмятежно проспал весь полет до самой Москвы.

21. Миралинда

Опустив пакеты с новогодними покупками, Миралинда – Наташа открыла входную дверь своей квартиры. Отряхивая снег, Наташа вошла домой. В руках у нее были праздничные пакеты с фотографиями улыбающихся Дедов Морозов и Санта-Клаусов. Она переобулась, и, стряхнув с воротника, повесила пальто на вешалку. И, входя в комнату, машинально включила телевизор, чтобы не было одиноко и пусто, как это обычно делают одинокие люди. Она разворачивала покупки с подарками самой себе. И не заметила, что там идет по телевизору. А там, как раз по Первому каналу шел тот же самый сериал, что увидел и Витас в Вильнюсе. А там, как раз шла серия со сценой прощания с бабушкой. Так фоне серии сериала о ней самой по ТВ Наташа занималась своими обычными хлопотами по дому, не обращая внимания и не вникая в то, что в этот предновогодний вечер показывали по телевизору.

Это состоялась премьера телесериала по сценарию Елены-Stylo, которая изрядно потрудилась, но вполне профессионально скомпоновала по синопсисам всех участников того форума с конкурса «Личный триллер каждого» целый сериал. Профессионально обработала и написала сценарий телесериала, пользуясь тем, что все участники один за другим стали исчезать с того странного форума. Все попытки Stylo связаться с участниками через сообщения в личку, чтобы утрясти вопросы по авторским правам, – не увенчались успехом. И, несмотря на повторные письма участникам, в ответ Stylo было только – «… а в ответ тишина». Кто были эти люди под разными никами, рассказавшие свои очень личные, потаенные истории, так и осталось для нее загадкой. Не удивительно! Ведь единственной в живых после конкурса «Триллер» осталась только Наташа. Но ей после ухудшения здоровья, а вскоре и кончины ее бабушки – было совсем не до того форума с конкурсом. И она там больше не появлялась.

Да и не любительница телесериалов была Наташа. А телевизор всегда по вечерам включен для того, чтобы заглушить гнетущую тишину опустевшего с кончиной бабушки дома.

Наташа достала из пакета покупку. Развернула упаковочные бумаги и достала красивую декоративную раму для большой фотографии, которую уже приготовила заранее. Она вставила ее в рамку. Это было фото ее бабушки. Наташа любила эту ее фотографию, на которой бабушка была очаровательно молода. Вернее – даже юна, в школьном платье с фартуком. Дореволюционная гимназистка пытливо всматривалась в недоступное ей будущее из своего времени. Наташа поставила обрамленное фото бабушки в опустевшее бабушкино кресло. Постояла молча. Вздохнула и ушла в другую комнату. Прошелестев и там упаковочной бумагой, возвратилась в нарядном праздничном платье. Достала бутылку шампанского и два бокала. Взяла кухонный нож и срезала верхушку пробки от шампанского, как это обычно делают в офисах, чтобы не повредить лампы. Налила немного шампанского в оба бокала. Один из них поставила на подоконник. А второй бокал взяла в руки. И, повернувшись лицом к опустевшему бабушкиному креслу, приподняв бокал, произнесла:

– Бабуль! Милая… фарфоровая моя… Ба! Бабушка! За нас! За Радзивиллов!

Но она не успела пригубить бокал, как раздались звуки отпирания входной двери. Она в ужасе замерла и от страха не могла даже крикнуть. Дверь открылась. И она увидела на пороге Витаса. И счастливый, и смущенный. В кармане торчал прекрасный букет роз, а пластиковый пакет, плотно набитый чем-то съестным, он прислонил к дверному косяку. Витас сам от изумления, что дверь неожиданно и для него открылась, буквально выкрикнул:

– Поразительно! За столько лет не сменили замки! А я попробовал, извини, так, шутки ради, вставил ключ, повернул… и дверь открылась! Это значит, как это по-русски: «Без мужика в доме»?!

– Ничего! Зато теперь с мужиком… в доме! – неожиданно для самой себя легко и спокойно ответила она. Витас, не отрывая от нее глаз, поднял с пола пластиковый пакет, достал из кармана дубленки букет и сделал шаг в комнату. Пакет вдруг порвался, и апельсины, ананас и бутылка хорошего шампанского – все потоком разлетелось по полу квартиры, что неожиданно рассмешило обоих. Витас попытался собрать, но тут и букет тоже рассыпался и упал разметанным цветочным веером на полу.

Витас, глубоко вздохнув, развел руками и произнес с той особой неподражаемой прибалтийской обстоятельностью:

– Наташа! Знаешь, просто я вернулся с войны! Здравствуй, любимая! – сказал Витас и, не отрывая взгляда от Натальи, привычно подойдя к буфету, открыл его и достал для себя фужер. Подошел к ней. Налил шампанское. Сначала долил Наталье, чтобы бокал был полон, потом и себе. И, чокаясь бокалами, оба одновременно произнесли:

– С Новым годом! С Рождеством!

Content

Надежда Белякова
Конкурс

1. Наталья

2. Бур

3. Йёльс

4. Наталья

5. Вирус

6. Вдова братьев Гримм

7. Бур

8. Вирус

9. Stylо

10. Бур

11. Stylо

12. Вдова братьев Гримм

13. Наталья

14. Вдова братьев Гримм

15. Йёльс

16. Славик

17. Наталья

18. Саша

19. Stylo

20. Витас

21. Миралинда