Бэзил Лиддел Гарт

«История Первой мировой войны»

Джону Брауну и Легиону

Благодарности

Я хочу поблагодарить тех, кто прочел разные части этой книги и высказал свои критические замечания и предложения — подполковника Г. Дж. де Ватервилля, м-ра Э. Дж Хаука, а также того, имя которого я не называю, но чье знание источников было столь же безграничным, как и усилия, которые он предпринял, чтобы помочь мне.

От редакции

Впервые эта книга увидела свет в 1930 году под интригующим заглавием «Правда о войне» (Real War). Пять лет спустя она была переведена на русский язык и опубликована «Воениздатом». Но к тому времени автор кардинально переработал ее и в 1934 году выпустил вторым изданием под названием «История Мировой войны». В книге изменилась структура глав, появились новые вставки и эпизоды. В частности, появился отдельный раздел о действиях авиации, а в главу, ставшую четвертой, были добавлены две новые сцены — про Лембергское сражение 1914 года и первую битву у Ипра.

Конечно же, работа Лиддел Гарта не претендует на подробное изложение событий Первой мировой войны; более того, свое внимание автор в основном уделяет Западному фронту и действиям британского командования. Но книга не просто содержит общий обзор событий Великой войны, а пытается проанализировать их. Автор ставит себе задачей не только изложить системную хронику событий в их взаимосвязи друг с другом, но и показать, насколько большую роль в происходившем играл личностный фактор. Последнее, в свою очередь, заставляет его давать оценки действиям полководцев и политиков — в первую очередь английских, в меньшей степени — французских, немецких; совсем немного места уделяется австрийцам и русским.

Зачастую эти оценки звучат весьма нелицеприятно, но при этом почти никогда не выглядят однозначными. Автор, в отличие от многих современных историков, не стремится демонстрировать бездарность и жестокость одних генералов, противопоставляя им талант и благородство других. Он не стесняется скрывать свои симпатии к Фошу, Китченеру, Петэну или Ллойд-Джорджу, либо восхищения талантами Гофмана, одновременно весьма критически высказываясь о Френче, Жоффре или Хейге — но при этом старается быть справедливым, отмечая как достоинства, так и недостатки тех и других.

Обращает на себя внимание достаточно критическое отношение Лиддел Гарта к германскому командованию. Он совершенно справедливо оценивает Гинденбурга как парадную фигуру, в военном отношении близкую к нулю, высоко ставит Людендорфа, но охотно отмечает его ошибки — усматривая их причины в первую очередь в психологической обстановке, особенно на последнем этапе войны, в кампании 1918 года. Точно так же поражение немецких войск на Западе в 1914 году, приведшее к крушению «плана Шлиффена», автор видит в недостатке решимости у германского командования, побоявшегося поставить все на одну карту, пусть даже сулившую верный выигрыш. Нельзя не отметить, что в этом плане книга выгодно отличается от последующих работ Лиддел Гарта, оценивающих немецкий генералитет следующей войны уже куда менее критически.

Первая мировая война отошла в прошлое и давно уже перестала быть Великой, затененная катастрофой следующей мировой войны. Но именно поэтому интересно сравнение оценок Лиддел Гарта, касающихся Первой мировой с современными оценками Второй мировой. К примеру, превосходство германской армии в тактике и в уровне управления войсками для него является само собой разумеющимся, он даже не считает нужным обращать на этот факт особое внимание и подвергать его специальному разбору. Союзники вели действия, обычно имея превосходство в силах, зачастую весьма существенное — для автора это естественно. Потери англичан и французов обычно превышали потери германских войск, иногда — в разы, и Лиддел Гарт воспринимает данный факт как неприятный, но в целом естественный. Вот если при таком соотношении сил и потерь результат операции все же не был достигнут — тогда он неудача требует специального критического разбора с определением причин и необходимых мер по их устранению.

В результате сегодня книга британского историка получает еще одно измерение, не предусмотренное автором. Сравнивая события Первой мировой через призму взгляда не беспристрастного, но спокойного аналитика, мы можем оценить и адекватность нашего взгляда на события Второй мировой войны. На те события, которые до сих пор вызывают у нас бурю эмоций — понятных и неизбежных, но зачастую очень мешающих объективному анализу.

Предисловие автора к «Истории Мировой войны»

Прошло уже больше четырех лет с момента издания «Правды о войне». Это название было выбрано по причинам, объясненным ниже. Оно сыграло свою роль — но с течением времени потребность в нем прошла. Как попытка подытожить ряд существенных фактов войны она не привела к успеху и не решила никакой серьезной проблемы, но сама интерпретация этих фактов была подтверждена свидетелями описанных событий в различных странах — подтверждена настолько, что для автора это стало приятным сюрпризом.

Теперь, когда прошло уже двадцать лет с момента начала войны, выросло поколение, у которого нет никакой личной памяти о ней. Война стала историей. А следовательно, настало время, чтобы книга получила название, не связанное с современным ей контекстом. Еще одна причина тому — расширение ее содержания. Хотя работа эта все еще очень далека и от законченности, и от моего собственного идеала, ее по крайней мере можно уже назвать «историей» Мировой войны. Кроме того, она все-таки может внести свой вклад в обобщение опыта этой войны.

Перед вами — вполне самостоятельное развитие «Правды о войне», дополненное рядом отдельных эпизодов, описание которых взято из самостоятельных монографий. Личный опыт заставляет меня сомневаться, возможно ли вообще составить удовлетворительную историю войны 1914–1918 годов каким-то иным способом, чем подобный метод «постепенного приближения». Погрязнув под огромной массой имеющихся фактов, очень трудно создать четкое и последовательное представление о событиях, и слишком велика вероятность, что впечатление окажется искажено самим весом отчетов. Но мне кажется, я нашел способ, позволивший мне в течение ряда лет встроить ряд новых доказательств в расширившуюся структуру книги.

В процессе работы над книгой были пересмотрены некоторые концепции, но в основном они остались неизменными, произошло лишь расширение прежнего материала. Глава «Силы и планы сторон» теперь разделилась на две главы, каждая из которых дополнена новым материалом. Два новых «сюжета» были добавлены, чтобы сделать историю 1914 года более полной: один из них посвящен начальному столкновению австрийской и российской армий, другой — осенней борьбе под Ипром и на Изере, предопределившей контроль над портами Канала. Добавлен также общий обзор войны в воздухе. Но основное увеличение текста произошло из-за дополнения существующих глав и «сцен» новыми фактами, опубликованными за прошедшие четыре года. В частности, несколько более полно разобрано германское вторжение во Францию в 1914 году, австро-германское наступление против России и ситуация на Балканах в 1915 году, события в Палестине в 1916 году; весенняя кампания 1917 года на Западном фронте и межсоюзнические взаимоотношения, которые предшествовали немецкому наступлению 1918 года.

Однако основные дополнения и большая часть нового материала содержатся в тех «сценах», которые касаются событий под Верденом, на Сомме, при Пашендале, «Первого прорыва» и прорыва во Фландрии. В меньшей степени новыми фактами дополнены сцены о Брусиловском прорыве, Аррасе, Мессине, наступлении под Камбре и Втором сражении на Марне.

В целом пересмотр концепции был сравнительно небольшим. Но новые факты, появившиеся за последние четыре года, вынудили меня изменить свой взгляд на такие вопросы, как германская стратегия под Верденом, планировавшееся наступление против Австрии, причины провала Нивелля в 1917 году, Версальские переговоры и приготовления к встрече немецкого наступления в 1918 году. По ряду пунктов новые подробности лишь подтвердили правильность старого представления, в других же случаях они выявили новые ошибки и помогли объяснить их причины. Я также изменил или опустил некоторые свои первоначальные комментарии к определенным эпизодам, вместо этого приведя те или иные иллюстрации к событиям и дав читателю возможность самому сформировать свое заключение.

Предисловие автора к «Правде о войне»

Окончив эту книгу, я хорошо осознаю ее недостатки — некоторое ощущение удовлетворения происходит лишь от осознания, что любая завершенная рукопись несовершенна. Но эта книга имеет по крайней мере одну заслугу и одно отличие от большинства «историй» войны. Я не желаю скрывать ее недостатки, равно как и пытаться скрывать недостатки тех, о ком говорится на ее страницах. Стремясь к правде, я не пытался прибегать к гипокритическим румянам, скрашивая описания с целью подстроиться под то, что считается «хорошим тоном».

В моей трактовке тех или иных моментов мне важнее было дать материал для правильной оценки, нежели беспокоиться о сохранении репутации отдельных лиц, чтобы дать им возможность и в будущем, устроить бессмысленную бойню. Вооружась перспективой истории, я не могу расценивать репутации этих личностей выше судеб целого народа или одного из его поколений.

С другой стороны, я также не горю желанием клеймить ошибки отдельных лиц ради создания публичного эффекта, или же приписывать этим лицам все те ошибки и безумства, которые на деле были массовыми и всеобщими.

Настоящей задачей историка является систематизация опыта, постановка диагноза на основании этого опыта и предостережение будущих поколений — но никак не составление универсальных лекарств. Конечно, историк окажется беспочвенным оптимистом, если будет думать, что грядущие поколения внимут его предостережениям. Но история, по крайней мере, может дать урок хотя бы самому историку.

Название этой книги, имеющее двоякий смысл, требует краткого пояснения. Некоторые могут сказать, что война, изображенная здесь, не является «подлинной» войной, и «настоящую» правду войны следует искать в исковерканных телах и в надломленной психике отдельных людей. Я совершенно не собираюсь игнорировать или оспаривать эту верную, но однобокую точку зрения. Но для любого, кто пытается, как и я, смотреть на эту войну в контексте общей истории человечества, эта точка зрения не так важна. Война затронула судьбы миллионов людей, но корни этих судеб теряются в весьма далеком прошлом. Поэтому крайне необходимо оценивать войну с определенного расстояния, отделяя главные ее нити от клубка человеческих несчастий и страданий — от личных переживаний участников войны.

Попытка сделать это тем более желательна, что нахлынувшая на нас за последнее время литература о войне не просто индивидуалистична — она фиксирует внимание только на мыслях и чувствах некоторых отдельных пешек войны. Да, война велась и решалась скорее разумом и волей отдельных индивидуумов, чем столкновением физических сил. Но это происходило в кабинетах и в военных штабах, а не в пехотных окопах или в уединении разоренных войной домов.

Другой — и более важный — смысл названия заключается в том, что уже настало время, когда можно писать «истинную» историю войны. Правительства с беспримерной филантропией открыли публике свои архивы, а государственные мужи и генералы — свои сердца. Можно смело оказать, что в настоящее время большинство свидетельств о войне или уже опубликовано, или доступно для исследователя. Но эти свидетельства пока еще недостаточно проанализированы.

Вал документов, дневников и мемуаров о войне хорош еще и в том отношении, что все появившиеся данные стало возможно проверить по личным показаниям тех, кто участвовал в ключевых событиях войны и принимает участие в обсуждении военного опыта. Еще несколько лет — и было бы уже слишком поздно. В подобной перекрестной проверке для историка заключается отличная возможность установить истину.

Чем в большей мере историк является свидетелем описываемых им событий или чем ближе он соприкасался с участниками этих событий, тем сильнее он приходит к убеждению, что история, основанная исключительно на официальных документах, является чрезвычайно поверхностной. Однако точно так же история может становиться и жертвой рукотворной мифологии.

Глава первая

ИСТОКИ ВОЙНЫ

Пятьдесят лет ушло на подготовку Европы к взрыву — и пяти дней оказалось достаточным, чтобы взорвать ее. Изучение того, как заготавливались подрывные средства, явившиеся основной причиной конфликта, лежит за пределами целей и содержания краткой истории Мировой войны. Иначе нам пришлось бы подробно углубиться в анализ влияния Пруссии на создание германского государства, в политические концепции Бисмарка, философские тенденции Германии и ее экономическое положение, то есть в совокупность факторов, превративших естественное стремление Германии к коммерческим целям в погоню за мировым господством. Нам пришлось бы также проанализировать тот пережиток средневековья, каким являлась Австро-Венгрия, понять ее сложную национальную проблему, искусственность ее правящих учреждений и то безграничное тщеславие, которое в своем безумии пыталось отсрочить неизбежный конец.

Нам пришлось бы исследовать необычную смесь самомнения и идеализма, руководивших политикой России и возбуждавших опасения за границей, главным образом среди ее германских соседей — смесь, которая, быть может, являлась наиболее смертоносной составной частью той мешанины, что привела к итоговому взрыву. Нам пришлось бы уяснить себе постоянную тревогу Франции, вызванную непрерывным давлением, которому она подвергалась с 1870 года, изучить возрождение доверия, которое помогло ей противостоять дальнейшим оскорблениям, но в глубине души затаить тяжкую обиду за раны, нанесенные Германией ее телу хирургическим отсечением Эльзас-Лотарингии.

Наконец, нам пришлось бы показать постепенный переход Британии от политики изоляции к политике, сделавшей ее одним из равноправных членов европейской системы, и медленное распознавание ею истинных чувств к ней со стороны Германии.

Но даже обобщения, сделанные на основе такого обзора истории Европы за полвека, могут оказаться не менее точными, чем подробное изложение событий. Основные причины конфликта можно сформулировать тремя словами: страх, голод, честолюбие. Вне этого «международные инциденты», имевшие место между 1871 и 1914 годами, являются только симптомами.

Все, что в данном случае возможно и разумно, это обрисовать наиболее значительные вехи в цепи причин, приведших к воспламенению Европы. Цепь эта проходит через структуру союзов, которые Бисмарк создал после 1871 года. По иронии судьбы, сам Бисмарк мыслил их как щит, за которым будет мирно расти его детище — германская империя, на деле же они оказались складом взрывчатых веществ!

Хотя философия Бисмарка была увековечена в 1868 году его же словами: «Слабый существует, чтобы быть поглощенным сильным», сам Бисмарк не был кровожаден, и его аппетит вполне удовлетворился тремя блюдами, поданными войной 1870–1871 годов. Нельзя обвинить его и в обжорстве: чувствуя, что Германия теперь была, как он говорил, государством, «насыщенным энергией», он сделал своей руководящей идеей не расширение, а укрепление Германской империи. А чтобы выиграть необходимые для этого укрепления время и спокойствие, он поставил себе целью держать Францию в состоянии постоянной беспомощности, которая не позволила бы ей решиться на войну ради реванша. Однако события показали, что двух ошибочных суждений недостаточно, чтобы сколотить империю.

Помимо частых непосредственных угроз Франции, Бисмарк желал помешать ее назойливо быстрому возрождению косвенными мерами — изоляцией ее от друзей или возможных союзников.

Первая его попытка — это стремление сблизить Австрию с Россией, выковывая одновременно и общее звено с Германией, и обеспечение мира на Балканах как средство для предотвращения опасного перенапряжения этого звена. В течение нескольких лет политика его была политикой «честного маклера» в дипломатической купле-продаже Европы, не компрометируя его принадлежностью к какой-либо группировке. Однако трения с русским канцлером Горчаковым и осложнения, вызванные русско-турецкой войной 1877 года, заставили его заключить в 1879 году оборонительный союз с Австрией, несмотря на возражения старика императора Вильгельма I, который рассматривал это как «предательство» по отношению к России и грозил отречением. Этот союз имел огромные последствия.

Бисмарк временно вернул Германии руководящее положение в Европе благодаря своему мастерскому дипломатическому удару 1881 года, известному под названием «Союза трех императоров» — когда Россия, Австрия и Германия обязались выступать совместно во всех балканских делах. Хотя союз этот и распался в 1887 году, тем не менее отношения Германии и России укрепились, а компенсацией явился секретный документ — так называемый «Перестраховочный договор», по которому обе державы соглашались в случае войны каждой из них с третьей державой добровольно сохранять нейтралитет по отношению друг к другу.

Однако соглашение это теряло силу в случае нападения Германии на Францию или России на Австрию. Этим вторым мастерским ударом, проведенным с большим искусством, Бисмарк предупредил нависшую тогда над Германией опасность союза России и Франции.

Между тем союз Германии с Австрией в 1882 году был расширен присоединением к нему Италии. Целью союза было предохранение Австрии от удара в спину в случае войны с Россией. С другой стороны, новые союзники Италии должны были оказать ей помощь на случай нападения на нее Франции. Однако из-за старой дружбы с Англией и ради собственной безопасности Италия внесла в соглашение особый пункт, в котором устанавливалось, что договор никоим образом не может быть использован против Англии.

В 1883 году по секретному и личному указу короля к этому новому тройственному союзу присоединилась Румыния. Даже Сербия была временно включена в этот союз отдельным договором с Австрией, а Испания — соглашением с Италией.

Что касается Британии, то, по-видимому, устремления Бисмарка сводились к желанию держать ее в дружеской изоляции от Германии и недружеской — от Франции. Его чувства к Британии колебались между дружелюбием и презрением, а причиной тому была система политических партий. «Старого еврея» Дизраэли Бисмарк уважал — но не мог понять точки зрения либералов, сторонников Гладстона; он презирал их действия. Хотя Дизраэли всецело подпал под влияние Бисмарка, и последний забавлялся мыслью, что он на поводу приведет Британию к цепи союзов, а королева Виктория «отдавала себе отчет, что Германия будет во всех отношениях наиболее надежным союзником», тем не менее она меньше была уверена в надежности самого Бисмарка как представителя этого политического треста, и Дизраэли разделял с ней эти сомнения. Поэтому Бисмарку ничего более не оставалось, как с равным удовлетворением продолжать свою политику науськивания Британии поочередно то на Россию, то на Францию.

С тонким дьявольским расчетом он поддержал захват Британией Египта, ибо это вносило разлад между нею и Францией, одновременно противодействуя растущим в Германии требованиям захвата колоний. «Алчность наших колониальных шовинистов, — говорил он, — больше, чем она нам нужна или чем мы можем ее использовать». Действительно, такие устремления угрожали в дальнейшем склокой с Британией, а поддержка Бисмарком Британии в Египте являлась средством извлечения «заморских» концессий — крох, которыми он мог приглушить колониальный голод Германии. Голод же этот был слишком явным, чтобы можно было им пренебречь.

Возврат к власти в Англии консерваторов и увеличивавшиеся трения с Францией привели к новому усилению связей Британии с Германией, в результате чего предложение Бисмарка о союзе с большим удовлетворением было встречено кабинетом лорда Солсбери. По-видимому, последний воздержался от союза только из боязни, что парламент будет возражать против соглашения с иностранными державами. Тем не менее Бисмарк использовал эти изначальные, пусть и неофициальные, хорошие отношения с Британией, чтобы за бесценок обеспечить уступку Англией Гельголанда, столь необходимого Германии для ведения морских операций, а следующему поколению немцев — как ничтожный приз.

Таким образом, к концу 80-х годов грандиозная работа Бисмарка казалась законченной. Германия была подкреплена тройственным союзом, а дружелюбная позиция России и Британии по отношению к Германии приносила ей пользу, не причиняя в то же время излишних хлопот. Опираясь на эту надежную базу, Германия была готова развивать свое экономическое могущество, а Францию Бисмарк связал не только политической опекой, но и совершенной изоляцией.

Однако с началом 90-х годов в этом здании вскоре после отставки его строителя стали появляться первые трещины. Восшествие на престол в 1888 году молодого императора Вильгельма II было неприятно царю Александру III, который не любил его «навязчивую любезность» и не доверял ему. Но брешь в творении Бисмарка образовалась не по вине Александра, а по вине Вильгельма. Контроль Бисмарка раздражал Вильгельма и его Генеральный штаб — а у солдат, среди которых Вильгельм вырос, он так просто и легко нашел союзников, что, связавшись с ними, позабыл, что этим самым кует для себя новые цепи.

Первым результатом после отставки «прорусского» канцлера был отказ его преемника возобновить с Россией «секретный договор» 1887 года. Вторым действием (естественным следствием первого) было то, что царь поборол свое отвращение к республиканству и в 1891 году заключил соглашение с Францией, которое год спустя было превращено в военную конвенцию для взаимной поддержки друг друга в случае нападения третьей державы. В этой конвенции был один чрезвычайно серьезный пункт, а именно: если кто-либо из членов Тройственного союза мобилизует свои вооруженные силы, то Франция и Россия немедленно мобилизуются. Царь не мог жаловаться, что он не понимает значения этого обязательства, так как французский генерал Буадефр, который вел переговоры с Россией, позаботился объяснить Александру, что «мобилизация означает объявление войны».

Царь проглотил эту пилюлю из боязни, что Британия вот-вот заключит союз с Германией, но пилюлей этой испортил себе желудок, так как утекло много воды, прежде чем сближение это предоставило Франции ощутимые дипломатические выгоды.

Тем не менее заключением этого соглашения Франция выходила из «карантина». С тех пор в Европе начали существовать две политических группировки. Хотя одна из них была хрупкой, а другая прочной, все же обе группировки представляли собой известного рода равновесие сил, хотя фактически силы их еще не были уравнены.

Особенно интересно проанализировать сам отказ Германии от секретного договора с Россией: рассматривавший это дело совет в Берлине отклонил договор как нелояльный по отношению к Австрии и Британии. Каковы бы ни были недостатки кайзера, он все же был искреннее Бисмарка; внешняя же неискренность его противоречивых суждений была, по-видимому, скорее следствием сочетания исключительной прямоты со способностью быстро менять свои решения. Основным различием между обоими этими людьми было то, что один стремился обеспечить стране безопасность путем постоянной нечестности, а второй нарывался на опасности благодаря своей болезненной честности. Заключение, вынесенное советом в пользу Британии и Австрии, отвечало точке зрения кайзера. Хотя он и изменил позицию по отношению к России, но поддерживал дружескую политику Бисмарка по отношению к Британии — быть может, стремясь к этому именно ради более искренних и менее политизированных отношений. Личностным же источником этой близости была взаимная неприязнь кайзера и его дяди, принца Уэльского — позднее ставшего королем Эдуардом VII. И, как ни странно, семейство Бисмарков стремилось как раз расширить брешь в личных отношениях монархов.

Но все это не могло бы привести к спайке наций, если бы здесь не играли роли другие, более серьезные причины. Вернее, значение имела одна и та же причина, но с различными оттенками. Корни ее лежали в перемене направления германской политики от роста внутреннего к росту внешнему. Рост германской торговли и веса Германии на международном рынке неизбежно привел к столкновению во многих местах интересов Германии и Англии.[1] При искусном, подчас вероломном руководстве Бисмарка эти столкновения не привели бы к таким трениям, при которых уже летели искры, грозившие пожаром войны. Британские государственные мужи были до крайности толстокожи, это их легко можно было провести. Партия, отдававшая себе наибольший отчет в государственных делах Британии, была, по случайному стечению обстоятельств, партией наиболее приятной для императорской Германии. Но Бисмарка уже не было, и искусства его также не было. Как обычно бывает, последователи великого человека забыли его принципы и помнили только его железную волю.

К счастью, сам кайзер умел очаровывать. Благодаря этому, несмотря на многочисленные трения, ему удалось не только сохранить популярность в Англии, но и крепко прибрать к рукам нового русского царя, слабого и мягкотелого Николая II. Некоторое время кайзер пользовался выгодами этого влияния, сам не беря на себя никаких обязательств.

Первое обострение с Британией, отбросившее роковую тень и на будущее, возникло из-за Турции. В 1892 году у власти в Англии вновь оказалось либеральное правительство. Как рассказывает Грэй, внезапно из Берлина было прислано нечто вроде ультиматума с требованием прекратить конкуренцию с Германией «в отношении железнодорожных концессий в Турции».

В последующие годы кайзер также не терял случая продемонстрировать, что в центре ткущейся паутины германской внешней торговли сидит злобный паук. В 1895 году его вмешательство позволило России лишить Японию ее добычи как результата ее войны с Китаем.[2] В 1896 году произошло второе, еще более серьезное обострение отношений с Британией. По иронии судьбы, источником этого обострения явилось слишком пламенное восхищение англичан империализмом Бисмарка и подражание ему. Кайзер все более и более раздражался самолюбованием Сесиля Родса. Используемый Родсом метод распространения британского влияния в Южной Африке нарушал его собственные планы. После нескольких глухих жалоб и «дружеской» поддержки буров Вильгельм нашел заманчивый предлог для демонстрации во время рейда Джеймисона в Трансваале.[3]

На совете 3 января 1896 года кайзер потребовал, чтобы Германия приняла протекторат над Трансваалем и послала туда войска. Когда канцлер Гогенлоэ возразил, что «это вызовет войну с Англией», кайзер скромно заметил: «Да, но только на суше». Кайзеру посоветовали менее сильное средство — послать поздравительную телеграмму президенту Крюгеру, составленную в таких выражениях, чтобы не только оскорбить Британию, но и подчеркнуть отрицание ее претензий на Трансвааль.

В обеих странах закипели народные страсти. В одном случае это вызвало плохо замаскированную зависть, в другом — обиду, когда в старом друге неожиданно увидели нового соперника. Немцы совершенно естественно обижались, что Британия, имея уже много колоний, хочет получить их в той части света, где пришедший позже рискует натолкнуться на неприятности. Англичане же настолько привыкли к созданию колоний, что были свято уверены, что это прерогатива лишь «Джона Буля», и не могли понять, как могут возникать такие же стремления у кого-либо другого, кроме традиционных соперников — Франции и России.

Именно это хладнокровное убеждение, пусть и бессознательно, явилось лекарством при возникшем кризисе. Германия приняла ряд мер военного характера и предложила Франции и России участвовать в коалиции против Британии. Но отсутствие ответа от этих стран, спокойствие правительства лорда Солсбери и чувство собственного бессилия на море на этот раз предотвратили, казалось бы, неминуемую угрозу миру.

Все же опасность, предотвращенную из-за недостатка сил, нельзя было считать миновавшей. Именно с этого момента начался действительный рост германских морских амбиций, выразившийся в 1897 году в словах кайзера: «Трезубец должен быть в нашем кулаке» — и в действиях императора, поручившего адмиралу Тирпицу создать этот «трезубец». В этот же год увидела свет первая большая морская программа Германии, а также раздались слова кайзера, во время посещения Дамаска лично объявившего себя защитником всех магометан во всем мире.[4] Это было прямой провокацией по отношению к Британии и Франции. И даже не только для них: открытое признание за собой роли священного покровителя Турции стало фатальным и для добрых отношений Германии с Россией. Тень кайзера легла на пути устремлений России к Константинополю — цели всех ее мечтаний.

Кайзер проиграл в политике, потому что подобно высмеянным Наполеоном оппонентам, «старался ухватить слишком многое за раз», заставляя другие державы (которых Бисмарк отвлекал, натравливая друг на друга) видеть повсюду, куда бы они ни смотрели, только одно — бронированный кулак Германии.

Тем не менее вслед за оскорблением в Южной Африке, в 1898 году последовало предложение Британией именно того союза, которого тщетно добивался Бисмарк. Но теперь настала очередь Германии сомневаться в искренности партнера. С британской стороны это предложение было вызвано новым и неприятным чувством — англичане ощутили свою изоляцию и слабость. Основывалось предложение на старом сознании естественного родства с Германией, но на деле выглядело как признание своей слабости — а слабость не была чувством способным вызвать симпатию у новой Германии. Тем более, что одним из немногих наследий Бисмарка, воспринятых его преемниками, была склонность недооценивать мощь Британии и переоценивать возможности России.

В повторных отказах Германии от предложений Чемберлена между 1898 и 1901 годами доминирующим фактором оказались интриги незаметного, но сварливого, подозрительного и жалкого чиновника министерства иностранных дел по фамилии Гольштейн[5], который любил темноту, так как она благоприятствовала его действиям в «realpolitik». На этого чиновника, который скупился на покупку себе нового костюма, хотя не гнушался использованием служебной информации для игры на бирже, а вдобавок интриговал против своего покровителя, выдавая себя затем за его ученика, теперь с благоговением смотрели как на духовного наследника Бисмарка. Фактически же он унаследовал только безнравственные методы последнего. Помимо всего прочего, он не пользовался тем доверием императора, которым пользовался Бисмарк.

В принципе Гольштейн был склонен принять предложение Британии, но в последний момент отказался от него — испугавшись, что Англия хочет прикрыться Германией, и та будет служить для Англии буфером против России. С другой стороны, он понимал, что слабость Британии может быть теперь использована в интересах Германии: можно заигрывать с Британией, держа ее все время в надежде на более тесный союз и выманивая у нее концессии. В этом по крайней мере его поддерживали канцлер Бюлов и кайзер. Взгляды последнего подытожены в словах, сказанных им Бюлову: «Сейчас я сделал с британцами, несмотря на их сопротивление, то, что хотел». А германский флот, вновь увеличившийся к 1900 году, был средством еще жестче наложить свою руку на Англию.

В течение нескольких последующих лет, главным образом в период Южно-Африканского кризиса и войны, британское правительство должно было дорого платить не за поддержку Германии, а лишь за то, чтобы германские оскорбления и угрозы не превратились в действия. В вопросе португальских колоний, в вопросе о Самоа и в китайском вопросе правительство лорда Солсбери проявило такую достойную сожаления слабость, что вполне оправдана оценка, данная этому правительству кайзером — «Полные олухи!». Грустно читать дипломатические архивы тех лет. Из них вполне следует косвенная ответственность Британии за последующий конфликт, так как вполне естественно, что кайзер и его советники убедились в действенности своих методов угрозы «бронированным кулаком». Можно понять желание кайзера довести эту систему до предела, до войны — не только вследствие очевидной нелюбви к этой системе, но и вследствие его тенденции к искусственным решениям. Использование ограниченной угрозы имело явные преимущества перед войной со всеми ее случайностями, поэтому из двух этих возможностей первая была ближе складу ума кайзера.

Его ответственность за войну имеет свои корни уже в этих годах. И эта ответственность — весьма большая, быть может даже наиболее тяжелая. Недоверие и тревога, повсюду вызываемые его воинственными заявлениями и поведением, начиняли Европу порохом. Неразумно перекладывать всю тяжесть вины на тех, кто выбил последнюю искру, приведшую к пожару. Но столь же неправильно при исследовании вопроса о корнях войны сосредоточиваться на том коротком месяце, который предшествовал возникновению пожара.

В противовес прежней антиисторической пропаганде, которая рисует кайзера жаждавшим войны или даже подготовлявшим ее, маятник истории ныне слишком сильно качнулся в другую сторону. Признание ошибочными благих намерений кайзера не должно вести нас к недооценке дурных последствий этих намерений. Последствия эти главным образом вытекали из того, что кайзер слишком любовался и результатами своих действий и самим собой. Он видел себя одетым «в блестящие латы», хотя на деле оказался в рубище. Он доказал только то, что, сея раздор, можно породить лишь войну.

Оттягивая согласие на предложение Британии, кайзер и Бюлов чувствовали себя в безопасности. Они недооценили влияние обоюдной неловкости от слишком поспешной случайной близости. С чрезмерной уверенностью они говорили, что не может быть действительного союза «между китом и медведем», хотя стремились к этому союзу всем своим поведением.

Бросая взгляд в прошлое, надо признать наиболее замечательной чертой этого прошлого то количество пинков, которое потребовалось, чтобы отогнать Британию от Германии и бросить ее в неловкие объятия двойственного союза. Нельзя сказать, что для Германии это явилось неожиданностью. Она была ясно предупреждена, так как Чемберлен говорил ей в 1898 году и затем вновь в 1901 году, что

«период блестящей изоляции Англии миновал… мы предпочли бы примкнуть к Германии и Тройственному союзу. Если же это окажется невозможным, мы будем иметь в виду сближение с Францией и Россией».

Убеждение Германии в неприемлемости для нее союза с Англией оказалось ошибкой. Убеждение это подытожено словами Гольштейна:

«Угроза взаимного соглашения с Россией и Францией является просто английской уловкой… Разумное соглашение с Англией, по моему мнению, может быть достигнуто лишь тогда, когда чувство принуждения станет более сильным».

Гольштейн был хитер: под своим «разумным соглашением» он подразумевал не союз равных, а взаимоотношения господина и вассала. Но как бы ни было беспомощно и бессильно в своих деяниях британское правительство, и каким бы беспомощным оно ни могло казаться человеку, пропитанному философией «железа и крови», — все же этого недостаточно, чтобы объяснить удивительную самонадеянность Гольштейна. Это показывает, что действительные заботы Германии и причины этих забот лежали не в каких-либо достойных Макиавелли дьявольских замыслах. Корни этого надо искать скорее в ослеплении — в таком состоянии, которое правильно выражается словами школьника, жалующегося, что у него «пухнет голова».

Первой попыткой Британии укрепить свои позиции в другом направлении был заключенный ею в 1902 году союз с Японией.[6] Европейское значение этого союза заключается не в том, что он отвел Британию от Германии, а в том, что он пытался создать новый барьер между Британией и двойственным союзом. Союз этот вырос из оригинального предложения Чемберлена о договоре между Британией, Германией и Японией в тесном содружестве с США. Германия на это не пошла, отстранилась и Япония. Японский государственный деятель, маркиз Ито, предпочитал искать союза с Россией — и отказался от этого намерения только потому, что приезд его в Петербург был отсрочен успехом переговоров в Лондоне между японским послом бароном Хаяси и лордом Ленсдоуном, британским министром иностранных дел. Но и тогда высший совет японских государственных деятелей, несмотря на давление Ито, колебался и не хотел согласиться на союз с Британией. Косвенным результатом этого союза явилось ускорение русско-японской войны, исход которой оказался мало желательным и мало приятным для Британии.

Дело в том, что в 1904 году в европейской обстановке произошла трагическая перемена. Всего пять лет назад Франция была так сердита на Британию за Фашоду[7], что почти забыла про Эльзас-Лотарингию. Но боязнь Германии оказалась глубже; это позволило государственным деятелям Франции в 1901 году легче пойти на предложение Чемберлена, когда последний осуществил свою угрозу, высказанную им Германии. Первый шаг в переговорах между Ленсдауном и французским послом Полем Камбоном должен был урегулировать трения в наиболее чувствительной области — в вопросе колоний. Наиболее крупным препятствием был Египет — все еще лелеемый объект французского честолюбия. Надо считать безусловным дипломатическим подвигом то, что признание фактического господства Британии в Египте было куплено ценой обмена на признание прав Франции занять, если это ей удастся, Марокко. Соглашение было подписано в апреле 1904 года.

Распространенное убеждение, что честь заключения этого соглашения принадлежит королю Эдуарду VII, является легендой. Тем более неверно весьма популярное в Германии мнение о нем как о человеке, ткавшем вокруг Германии макиавеллиевскую паутину, и о том, что именно поездка короля в Париж создала атмосферу, при которой данное соглашение стало возможным. На деле вначале королю был оказан холодный прием — но его такт и способность понять французов вкупе с чисто республиканской любовью последних к «величествам» растопили первоначальный лед, а при последующих визитах был найден и общий язык. Поэтому, хотя и неверно утверждение, что именно Эдуард VII создал это новое согласие, он все же сделал его более сердечным.[8]

Но куда сильнее помог этому сам кайзер. Глубоко уязвленный тем, что любовница, авансы которой Германия отвергла, осмелилась отдать свое сердце другому, кайзер усилил свою работу по внесению раздора в ряды соперников. Усилия его были направлены к тому, чтобы сломать франко-британское соглашение, а совпавшая по времени русско-японская война явила и удобный для этого случай.

Первый шаг кайзера потерпел неудачу, так как царь, желавший спокойствия, отклонил его совет послать Черноморскую эскадру в Дарданеллы, чтобы обезопасить себя со стороны Британии. Но когда Балтийская эскадра, последний морской козырь России, отправилась на Дальний Восток и в пути получила ложную информацию (впоследствии русские утверждали, что информация эта шла из немецких источников), что японские миноносцы поджидают эскадру в Северном море. Вследствие панической обстановки русские открыли огонь по британским траулерам, а затем ничего не сделали, чтобы загладить свою ошибку. Это едва не привело Россию и Британию к войне.[9] В течение нескольких дней британский Флот Канала следовал по пятам за русской эскадрой. В конце концов напряжение разрядилось получением сообщения царя с выражением сожалений, посланного им против воли той партии в России, которая стояла за войну. В таких обстоятельствах царь, обиженный своим унижением, к восторгу кайзера предложил коалицию России, Германии и Франции, «чтобы уничтожить высокомерие и наглость Англии и Японии».

Кайзер срочно отправил по телеграфу проект договора между Россией и Германией, но настаивал, чтобы царь не сообщал о нем Франции, мотивируя тем, что «как только русско-германский договор станет совершившимся фактом, германские соединенные силы окажут на Францию сильное влияние» — и добавив, что «прекрасным средством охладить британское нахальство было бы произвести несколько военных демонстраций на персидско-афганской границе…» Однако царь, подумав, остыл.

Второй шаг Германии оказался исключительно неудачным, но за него кайзер ответственности не несет. Теперь, когда было уже слишком поздно, кайзер попытался обаять Францию вместо того, чтобы угрозами постараться разлучить ее с Британией. Однако Бюлов и Гольштейн организовали визит кайзера в Танжер, чтобы там речью, которая била по притязаниям Франции в Марокко, «бросить ей вызов».[10] Бюлов продолжал идти по той же дороге, требуя созыва конференции для обсуждения будущего Марокко.

Вызов этот был брошен в неудачный для Франции момент. Французская армия тяжело переживала один из своих периодических кризисов. Россия была скована Японией, а французский премьер-министр Рувье сомневался как в надежности, так и в ценности поддержки Британии. В конечном счете в жертву был принесен французский министр иностранных дел Делькассе, а Франция согласилась на требования Германии. Бронированный кулак нанес ей новую ссадину — но это лишь теснее сблизило Британию и Францию.

Третьим шагом Германия обязана личной инициативе кайзера. В июле 1905 года на борту царской яхты в Бьорке кайзер внезапно вытащил из кармана проект договора и на своем смешанном «Вилли-Никки» английском языке спросил: «Хотели бы вы подписать это? Это стало бы очень милым воспоминанием о нашем entervue».

Кайзер рассказывает, что когда Николай ответил: «Да, хочу!», «слезы радости показались на моих глазах, мурашки побежали по спине…», и он почувствовал, что все его предки, включая Grandpapa и «старого прусского бога», дали ему свое благословение.[11]

Эта царственная дипломатия, как бы серьезны ни были ее последствия, имела и обратную — смешную сторону. Одно из писем кайзера к его «любимому Никки» носит восхитительный коммерческий оттенок:

«Теперь, когда программа обновления вашего флота опубликована, я надеюсь, вы не забудете напомнить своим, чтобы они не оставили в стороне наши крупные фирм в Штеттине, Киле и т. д. Фирмы эти, я уверен, обеспечат вам великолепные экземпляры линейных боевых судов».[12]

Мелодрамой отмечено и огорченное письмо кайзера Бюлову, который угрожал отставкой, так как договор шел вразрез с его личными антифранцузскими настроениями в Марокко:

«В то утро, когда ваша отставка будет мной получена, император перестанет существовать на этом свете. Подумайте о моей бедной жене и детях!»

Но когда царские министры увидели договор, они возразили, что договор этот идет вразрез с союзом с Францией и что достаточно простого намека на него, дабы вызвать резкие протесты Франции. Таким образом это произведение искусства спокойно ушло в обширную дипломатическую корзину для бумаг.

В оправдание кайзера следует сказать, что в это время у него были некоторые причины для личной неприязни к Британии, хотя неприязнь эта родилась главным образом вследствие его постоянной привычки достигать желаемого посредством угроз. Его импульсивный натиск нашел ответ в лице Джона Фишера[13], только что назначенного морским министром, который все время говорил о «превентивной войне» и откровенно высказывался, что, если Германия не ограничит гонку своих морских вооружений, ее флот будет «копенгагирован» по методу Нельсона.

Эти дикие утверждения производили, естественно, большое впечатление в Берлине — но куда меньшее впечатление в Лондоне. Участие короля Эдуарда VII как причины трений было скорее личным, чем политическим. Немножко больше терпимости к gaucherie[14] племянника могло бы помочь смягчить отношения. Лорд Ленсдаун сообщал, что «кайзер говорит и пишет о своем брате-короле в таких выражениях, которые заставляют краснеть».

Эта личная антипатия и взаимные уколы, имевшие небольшое значение для Британии, где король был конституционным правителем и обладал чувством юмора, производили куда более сильное впечатление на германском побережье Северного моря, где монарх имел решающее влияние на политику и не понимал шуток. Провоцирование кайзером дальнейших конфликтов находило определенный ответ и в Англии, где даже новое либеральное правительство Кэмпбеллла-Беннермана не могло не замечать этих действий — и против своей воли крепче сближалось с Францией.

Правительство Британии отказалось заключить формальный союз с Францией, но все же выразило надежду, что общественное мнение Британии одобрит посылку войск, если Франции будет угрожать опасность. А когда французы логично возразили, что раз методы применения помощи заранее не продуманы, то случайная помощь может оказаться бесполезной, Кэмпбелл-Беннерман одобрил переговоры генеральных штабов обеих стран и заключение соглашения на этот счет. Хотя эти совещания и не имели никакого значения для принятия решений на случай войны, тем не менее они должны были сильно повлиять на ведение самой войны. Весьма знаменательно, что в 1905 году новый германский план войны учитывал появление на континенте английской экспедиционной армии в 100 000 человек (то есть как раз столько, сколько просили французы) и считался с ее действиями на стороне Франции.

Потерпев неудачу с планом втянуть Францию вместе с Россией в группировку против Британии, кайзер вернулся к мысли действовать против Франции в Марокко. Однако он решил, что с чисто военной точки зрения обстановка для этого неблагоприятна, а необходимой предпосылкой для интриг против Франции является союз с Турцией, «который в самых широких размерах отдает силы магометан в его распоряжение», и надежная обстановка внутри Германии (спокойствие внутри самой страны). Этот яркий пример неуравновешенности мышления кайзера запечатлен в его письме Бюлову от 31 декабря 1905 года. Письмо это заканчивается следующими словами:

«Сначала расстреляй социалистов, подави их, сделай их бессильными, если нужно, кровавой баней, и лишь затем — война за границей! Но не раньше, и без поспешности».

Однако ближайшая перемена в европейской обстановке не только не усилила Германию, но даже ее ослабила, уменьшив влияние кайзера в России, проводимое им через царя. Перемена произошла самая невероятная: новое британское правительство сблизилось с, казалось бы, непримиримым своим врагом — деспотической Россией. Либеральное правительство, подстрекаемое отчасти своим пацифизмом, отчасти естественной реакцией на угрозы Германии, продолжало работу, начатую Ленсдауном, стремясь уничтожить традиционные источники трений с Россией.

В 1907 году удалось соглашением урегулировать спорные вопросы и общие интересы.[15] Хотя соглашение это не носило окончательного характера, но все же оно облегчало путь к взаимным выступлениям в Европе. Британия не была связана ни с Францией, ни с Россией какими-либо формальными договорами; но она связывалась с ними узами лояльности и отныне не могла больше плутовать в дипломатической игре против них, ибо это было бы уже нечестным. Таким образом, возможность ее прежнего независимого маневрирования в случае кризиса была упущена.

Дилемма эта была понята и правильно оценена секретарем министерства иностранных дел сэром Эдуардом Грэем в меморандуме от 20 февраля 1906 года:

«Я думаю, во всех странах создастся общее впечатление, что мы поступили скверно и покинули Францию в беде. Соединенные Штаты будут презирать нас, Россия не будет считать нужным заключить с нами дружеское соглашение по азиатскому вопросу, Япония будет готовиться вступить в союз с кем-либо другим. Мы останемся без друзей и не сможем их иметь, а Германия с радостью использует эту обстановку во вред нам.

… С другой стороны, перспектива европейской войны и нашего участия в ней ужасна».

С тех пор великие державы, пусть и неофициально, оказались разделены на две соперничающие группировки. В течение нескольких последующих лет Германия, приведшая своей агрессивной грубой политикой к созданию этого любопытного и противоестественного союза, помогала его укреплению — а Германии, в свою очередь, помогала в этом Австрия. Это походило на то, как из рыхлого снега скатывается твердый комок, если постепенно сжимать его в кулаке. Германии суждено было впоследствии пострадать от творения своих же рук.

Присоединение Британии к новой группировке ослабило старую, сделав Италию малонадежным партнером. Поэтому Германия была вынуждена крепче держаться за своего второго партнера — Австрию, которая прежде во всем слушалась ее. Если Германия хотела войны, то создавшиеся группировки были для нее выгодны, но если она желала мира, то сама создала себе помеху в этом.

Новое разграничение Европы не давало равновесия старых сил, а скорее являлось барьером между этими силами. Более того, барьер этот был начинен взрывчатыми веществами. Различные страны, подгоняемые теперь скорее страхом, нежели честолюбием, поспешно наращивали свои вооружения. Неблагоприятным обстоятельством было и то, что опасение внезапного взрыва заставило — по крайней мере, монархические страны — предоставить военным стражам этих вооружений слишком большую самостоятельность в распоряжении ими. Задолго до июля 1914 года страх заслонил разум.

Первая искра была выбита на Балканах в 1908 году. Революцией в Турции воспользовалась, с одной стороны, Болгария, чтобы сбросить сюзеренитет Турции, а с другой — Австрия, чтобы аннексировать Боснию и Герцеговину, которыми она управляла с 1879 года.[16] Аннексия эта обсуждалась австрийским и русским министрами иностранных дел — Эренталем и Извольским. Извольский согласился поддержать аннексию при условии, что Австрия взамен поддержит требование России открыть Дарданеллы. Но прежде чем Извольский успел позондировать позицию Франции и Британии на этот счет, Австрия объявила об аннексии. Италия восприняла это как оскорбление, а Сербия — как угрозу. В России эффект этого объявления был усугублен настойчивым требованием германского посла признать действия Австрии правильными; посол угрожал объединенным выступлением Австрии и Германии.

Россия, пойманная врасплох и поставленная перед угрозой объединенной группы, уступила, глубоко затаив злобу. Обида эта усугублялась еще и чувством горечи от утраты своих позиций на Балканах. Извольский почувствовал, что он не только проиграл, но и был обманут. Вскоре, сложив свои полномочия, министра он отправился посланником в Париж — ярым врагом союза с Германией. Это оказалось еще одним важным личным фактором. Австрия же, упоенная своим первым успехом в подражании германскому методу политики — действию бронированным кулаком, — продолжала и дальше применять этот метод.

Обман Эренталя относительно Боснии ярко выделяется среди прямых причин, приведших к войне. Конфликт этот очень усложнил обстановку, потому что в период 1906–1914 годов наблюдалось улучшение официальных отношений Германии по крайней мере с Францией и Британией. Отношения эти были бы еще лучше, если бы не непрестанный, чрезмерный рост германского флота.

Теперь легко разглядеть, что поддержка кайзером антибританских морских амбиций Тирпица вызывалась в то время главным образом бахвальством — но тогда это выглядело скорее как постоянная преднамеренная угроза. И даже когда кайзер пытался исправить положение, методы его действий были неудачны. Способ расположить к себе чувства Англии выразился в его знаменитом интервью, опубликованном в 1909 году в «Дейли Телеграф». Он говорил в нем, что британцы «полоумны, как зайцы в марте», не признают его дружбы, и «он сам является исключением в своей стране, в общем недружелюбно расположенной к Англии». Заявление это, не смягчив опасений Британии, вызвало громкий протест в Германии и привело к публичному опровержению Бюлова. Таким образом, это только ослабило возможность кайзера крепко держать в руках германские партии, стоявшие за войну.

Все это привело к тому, что кайзер заменил Бюлова на должности канцлера Бетман-Гольвегом — человеком, жаждавшим мира, но мало способным сохранить его. Он поспешно начал переговоры об англо-германском соглашении и нашел у либерального правительства (полномочия которого были продлены выборами 1910 года) горячий отклик. Однако на пути к практическим результатам этих стремлений встал ряд препятствий: во-первых — оппозиция Тирпица какому бы то ни было ограничению Германии в морских вопросах; во-вторых — требование сформулировать это соглашение так, чтобы исключалась всякая возможность выступления Британии в поддержку Франции.

Это было слишком очевидным стратегическим ходом, и сэр Эдуард Грэй дал единственно возможный ответ на это: «Нельзя искать новых друзей за счет отказа от старых».

Тем не менее общая атмосфера несколько разрядилась, хотя германская пресса и кайзер все еще страдали англофобией. Англофобия эта была обязана главным образом чувству разрушенных надежд и широко пропагандируемой мысли, что король Эдуард VII задумал широкое враждебное окружение Германии. Едва ли не самым ярким подтверждением этой мысли было мнение, что посещение в 1908 году британским королем австрийского императора Франца-Иосифа было шагом к тому, чтобы оторвать Австрию от Германии. Ныне из австрийских архивов нам известно, что король фактически просил у Франца-Иосифа помощи, чтобы сгладить трения между Британией и Германией, и расценивал германо-австрийский союз как естественную связь. Но все же переговоры помогли установлению несколько лучших отношений между британским и германским министерствами иностранных дел и привели их к обоюдному урегулированию различных спорных вопросов. Взаимоотношениям помогла также договоренность Франции и Германии относительно Марокко.

Весьма характерно, что вслед за этим, пусть и небольшим, но все же урегулированием международной обстановки возник новый кризис. Кризис этот, как ни странно, был вызван миролюбиво настроенным министром иностранных дел Кидерлен-Вахтером, против которого выступил кайзер — новое проявление нерасчетливой двойственности, опасной особенности германской политики. В июне 1911 года Кидерлен-Вахтер целью подтолкнуть Францию к уступке Германии концессий в Африке отправил к Агадиру канонерскую лодку. В ответ на это Ллойд-Джордж, ранее противник бурской войны и вождь пацифистов в британском кабинете, публично выступил с речью, в которой предостерегал Германию об опасности подобной угрозы миру. Эффект этой речи вместе с решительным подчеркиванием готовности поддержать Францию потушил искру, которая вот-вот могла привести к мировому пожару.[17]

Чувство обиды сильнее, чем когда-либо, подогрело общественное мнение Германии, и страна с энтузиазмом приветствовала новое увеличение германского флота. Однако последовавшая вскоре договоренность относительно Марокко отмела серьезный источник трений между Францией и Германией. Это косвенно помогло созданию лучшей официальной атмосферы, в результате которой в 1912 года в Германии смогла работать миссия Хальдана. Но и Хальдан должен был сознаться, что его «духовная родина» стала «пороховым погребом» — хотя он поделился своими опасениями только с товарищами по кабинету.

Все же рост партии войны в Германии сопровождался сплочением и тех элементов, которые стояли за мир, причем больше всего их было среди социалистов. Миролюбие германского канцлера оставляло открытой дорогу для дальнейших переговоров и соглашений.

В это самое время на Балканах вновь запахло порохом. Бессилие Турции и пример Италии, занявшей Триполитанию, подтолкнули Болгарию, Сербию и Грецию выступить с требованием автономии для Македонии как средства изгнать Турцию из Европы. Турки быстро потерпели поражение.[18]

Долей Сербии в добыче была Северная Албания. Но Австрия, уже ранее опасавшаяся амбиций сербов, не хотела позволить славянскому государству получить доступ к Адриатике. Она мобилизовала свои войска, и ее угроза Сербии, естественно, вызвала в ответ подобную же подготовку в России. К счастью, Германия стала на сторону Британии и Франции, чем предупредила новый конфликт.

Однако договоренность этих держав явилась причиной нового кризиса. Возникновением Албании в качестве независимого государства было нарушено равновесие при распределении добычи. Теперь Сербия потребовала себе часть Македонии. Болгария отвергла ее притязания и вынуждена была склониться только перед объединенным силами Сербии и Греции. В конфликт была втянута и Румыния, а Турция под прикрытием столбов пыли, поднятых «собачьей свалкой», смогла частично вернуть себе потерянное.[19]

В результате всего произошедшего больше всех выиграла Сербия, а Болгария оказалась неудачником. Это было совсем не по вкусу Австрии, и она предложила болгарам летом 1913 года немедленно напасть на Сербию. Германия удержала Австрию, посоветовав проявить большую умеренность — и тут же сама необдуманно дала повод к новой обиде России, занявшись установлением контроля над турецкой армией. Россия увидела, как увядают ее мечты о Дарданеллах, а русские министры пришли к заключению, что мечты эти получат шанс на осуществление лишь в том случае, если вспыхнет всеобщая европейская война — очень опасный образ мыслей!

Ближайшей целью русских было восстановление поколебленного влияния России на Балканах, и они пытались склонить на свою сторону Румынию, что являлось первым шагом к образованию нового Балканского союза. Намерение это вызвало новую тревогу в Австрии, хотя вскоре внимание последней было отвлечено неизменными трениями среди ее разнородных подданных.

Для подавления недовольства хорватов и сербов внутри страны и в аннексированных провинциях, а также румынских подданных в Трансильвании Австрия применила грубую силу. Это же средство она попыталась применить и к внешнему государству — Сербии, которая представляла собой естественный пункт притяжения для всех беженцев из австрийских владений. Руководство Австрии понимало, что война станет лучшим средством затушить разногласия внутри страны. В этом понимании оно не было одиноким. Народные волнения в России, только частично подавленные применением нагаек и ссылок, а также агитация в Германии за всеобщее избирательное право заставляли воинствующие партии во всех этих странах смотреть на войну как на лекарство от напастей.

В течение последнего года возбуждение нарастало со всех сторон: воинственные речи, статьи, слухи, пограничные инциденты. Доверенное лицо президента Вильсона, полковник Хауз, уехал из Берлина с твердым убеждением, что военная партия решится на войну при первой же возможности и заставит кайзера отречься от престола, если он будет противиться желанию этой партии. Вдобавок возбуждение сторонников войны было усилено законом о трехгодичной службе, который был проведен во французской армии как средство против недостаточности людских запасов Франции; стимулом к этому явилось недавнее расширение германской армии.

Все же германский посол во Франции донес Бетману-Гольвегу, что

«несмотря на шовинистическое поведение многих кругов и общую мечту вернуть потерянные провинции, французская нация в целом может быть охарактеризована как нация, желающая мира».

Что касается настроений Пуанкаре, то самое большее, что можно было о них сказать, выразил он сам словами: «Франция не хочет войны, но и не боится ее».

Тем не менее в другом месте часть Европы была уже посыпана порохом, и роковая неизбежность войны была близка.

Фатальная искра была выбита 28 июня 1914 года в Сараеве, столице Боснии. Первая жертва была отмечена иронией судьбы. Пылкие славянские националисты, стремясь подтолкнуть свое дело убийством эрцгерцога Франца-Фердинанда, наследника Франца-Иосифа, вычеркнули из списка живых единственного влиятельного человека в Австрии, который был их другом. Франц-Фердинанд лелеял мечту о такой реконструкции государства, при которой различные национальности были бы связаны не мертвым узлом власти сверху, а федерацией.[20] Но для большинства славян Боснии он являлся только символом насилия — крайние же националисты, замышлявшие его убийство, имели тем больше причин его ненавидеть. Ведь мечта Франца-Фердинанда о внесении спокойствия внутри страны путем федерации должна была разрушить их мечту — оторваться от Австрии, примкнуть к Сербии и образовать расширенное Юго-Славянское государство.

Кучка юных заговорщиков искала и получила помощь от сербского тайного общества, известного под названием «Черная рука». Общество это состояло главным образом из армейских офицеров, образовавших группу, враждебно настроенную к гражданскому правительству Сербии. Слухи о заговоре вроде бы дошли до ушей министров, и на границу были посланы приказы перехватить заговорщиков. Но так как «охранители» — пограничная стража — также были членами «Черной руки», то меры предосторожности, естественно, не были приняты. Кажется, хотя наверняка утверждать нельзя, смутное предостережение было послано даже в Вену.[21] В чем не может быть уже никакого сомнения, это — в поражающей беспечности австрийских властей при охране эрцгерцога и циничном равнодушии к несчастью с этим крайне непопулярным наследником престола. Потиорек, военный губернатор Боснии и будущий руководитель наступления против Сербии, даже если бы он был заговорщиком, не мог сделать большего для облегчения задачи убийцам. Поэтому трудно отказаться от подозрения, что он им и был.

Первая попытка покушения во время проезда эрцгерцога к городской ратуше сорвалась. Потиорек так неловко организовал возвращение, что автомобилю эрцгерцога пришлось остановиться… Раздались два выстрела, смертельно ранившие эрцгерцога и его морганатическую супругу, презираемую двором. Эрцгерцог умер в 11 часов утра.

Весть о преступлении вызвала ужас и возмущение во всех странах — за исключением Австрии и Сербии. Сербская пресса с трудом скрывала свою радость; еще меньше ее скрывала сербская общественность. Сербское правительство, измученное балканской войной и всей душой стремившееся к миру, чтобы закрепить за собой добычу этой войны, было вынуждено подать в отставку за одно только предложение произвести расследование убийства. Последствия необдуманной смены министерства в такое тяжелое время были роковыми.

Расследование, производившееся австрийской полицией, также велось спустя рукава. Через 24 часа Визнер, командированный Австрией для руководства следствием, донес, что хотя сербское общество и чиновники замешаны в этом деле, «нет доказательств участия в преступлении сербского правительства… Напротив, есть основание полагать, что оно стоит совершенно в стороне от этого покушения…».

Решение Австрии было быстрым, хотя долго избегали всякого внешнего проявления этого решения. Граф Берхтольд, министр иностранных дел, придавший оттенок элегантности жульническим замашкам, унаследованным от Эренталя, грациозно и с благодарностью схватился за возможность вернуть империи и себе потерянный престиж. Через день после убийства он объявил, что настало время раз и навсегда рассчитаться с Сербией за все — слова, которые Конраду фон Хетцендорфу[22] показались отголоском его собственных перманентных порывов к войне. Но Берхтольд встретил неожиданное препятствие в лице графа Тисы[23], серьезно возражавшего против такого поворота дела, причем скорее с точки зрения целесообразности такого шага, чем с точки зрения его порядочности: «Вряд ли могут возникнуть затруднения при подыскании подходящего „казуса белли“, когда бы это ни потребовалось»! Конрад также разумно подходил к вопросу и заметил Берхтольду: «Мы должны прежде всего спросить Германию, захочет ли она поддержать нас в этом выступлении против России».

Берхтольду также не хотелось нарываться на отказ Германии — тем более что ему был памятен полученный им от нее два года тому назад отпор, сильно подорвавший его престиж. Поэтому престарелого императора заставили подписать меморандум, сопровождаемый личным письмом на имя кайзера.

Но кайзеру не надо было апелляций. Когда германский посол Чирский послал донесение о своей беседе с Бертхольдом 30 июня, сообщая, что он предостерег последнего от слишком поспешных шагов, кайзер нацарапал на полях донесения:

«Кто уполномочил его на это? Идиот! Это не его дело… Пусть Чирский соблаговолит прекратить эту бессмыслицу. Мы должны смести сербов с пути и сделать это немедленно».

Бедный Чирский! Будучи сам был настроен более решительно, он все же не мог угнаться за «кувырканием» своего хозяина, к тому же хорошо помнил высказанные два года тому назад слова хозяина, требовавшего от него большей сдержанности. Теперь, подыгрывая кайзеру вопреки своим убеждениям, он думал выполнить желание государя. Каково же было его изумление, когда он убедился, что кайзер наигрывает уже в новую дудку. Как объяснить это? По всей вероятности, опасениями кайзера, что его вновь упрекнут в слабости, или характерным для него возмущением, что пролита царственная кровь, а может быть, и более почетным доводом — его дружбой с убитым.

Как бы то ни было, но 5 июля кайзер заверял графа Гойоса, австрийского хранителя печати, что Австрия может положиться на полную поддержку Германии. «По мнению кайзера, медлить нечего… Если дело дойдет до войны между Австро-Венгрией и Россией, Австрия может быть спокойна, что Германия станет на ее сторону». Он добавил, что Россия «никоим образом не готова к войне». Германия же к ней готова была — в этом кайзер не сомневался.

В ряде спешных совещаний с военными и морскими советниками кайзером были приняты различные меры предосторожности. Между тем, как это было ранее предусмотрено, кайзер отбыл в поездку в Норвегию. Несколько дней спустя, 17 июля, Вальдерзее, старший помощник начальника Генерального штаба, донес министру иностранных дел: «Я остаюсь здесь, готовый ко всему. Мы все подготовлены».

Этот чек на предъявителя, инкассированный канцлером и выданный с полным учетом возможных последствий, резко выделяется среди прямых причин, приведших к войне. Австрия поспешила превратить этот чек в деньги, а Чирский был рад чрезмерным рвением загладить допущенную им ошибку.

В отличие от более поздних случаев решение на этот раз было принято в спокойной, если не сказать холодной атмосфере, что придает ему особенное значение, подчеркивая волю Германии к войне. Знаменательны также заботы, предпринятые Германией и Австрией, чтобы усыпить подозрения в неминуемом выступлении. Конрад сказал на этот счет: «Надо симулировать мирные намерения».

Не давая Австрии совета держаться в рамках разумной умеренности, германское правительство, однако, позаботилось о том, чтобы на случай войны была обеспечена поддержка Италии, Болгарии, Румынии и Турции.

Италии нельзя было позволить угадать задуманное, но Австрии было предложено подумать над наградой Италии как платой за ее помощь в случае войны.

После обеспечения Германии от удара в спину, ближайшей задачей Берхтольда явилось составить такой текст ультиматума Сербии, который наверняка бы оказался неприемлем для последней. Составление ультиматума потребовало некоторого времени на раздумье, и 10 июля Берхтольд сознался Чирскому, что все еще думает над тем, «какое требование включить в ультиматум, чтобы для Сербии совершенно невозможно было его принять». Диссонансом во всем этом звучал только голос Тисы, но ему сказали, что «один лишь дипломатический успех не будет иметь никакой цены». Тиса сначала отказывался поддержать выступление Австрии, но затем резко переменил позицию, когда Берхтольд предупредил его о «военных затруднениях, которые вызовет промедление» — и подчеркнул, что «Германия не поймет, как мы могли упустить возможность использовать этот случай для нанесения удара» Сербии. «Австрия может потерять дружеское расположение Германии, если проявит здесь слабость».

Наконец текст ультиматума набросан. Прочтя его, старик-император заявил: «Россия не согласится на это. Это означает всеобщую войну…»

Отсылка ультиматума задерживается, пока не проведены различные меры, подготавливающие войну, и пока Пуанкаре, посещавший в это время царя, не отплыл из Петербурга. Русского посла в Вене заверяют в мирных намерениях Австрии, и он уезжает в отпуск. Но германским пароходным линиям послано извещение о сроке, когда будет отослана австрийская нота, с предупреждением, что они должны быть готовы к быстрому «развертыванию».

Ультиматум предъявляется сербскому правительству в 6 часов вечера 23 июля — в день, когда сербский премьер-министр отсутствует. Ультиматум требует не только прекращения всякой пропаганды против Австрии, но и признания права Австрии сменять по своему усмотрению любого сербского чиновника и взамен этого назначать в Сербии своих чиновников. Это — прямое насилие над Сербией как независимой страной. На ответ дано только 48 часов.

На следующий день германское правительство передает в Петербурге, Париже и Лондоне ноты, в которых утверждает, что требования Австрии «умеренны и правильны». Германское правительство не могло еще видеть ультиматума, когда легкомысленно заявило это — при том присовокупив угрозу, что «любое вмешательство… повлечет за собой неисчислимые последствия». В Лондоне нота вызвала изумление, в России — ярое негодование.

За две минуты до истечения срока ультиматума ответ Сербии был передан австрийскому посланнику. Не теряя даже времени на прочтение этого ответа, посол порвал дипломатические отношения и, в соответствии с полученными инструкциями, специальным поездом выехал из Белграда. Три часа спустя был отдан приказ о частичной мобилизации Австрии против Сербии. Одновременно подготовительные меры к мобилизации были приняты в Германии и России.

Несмотря на все это, сербский ответ фактически соглашался со всеми требованиями Австрии — за исключением двух, которые определенно нарушали суверенитет Сербии. Когда кайзер прочитал его 28 июля, после своего возвращения, он написал на телеграмме следующее замечание:

«Блестящие достижения для столь короткого промежутка времени — 48 часов… Большая моральная победа Вены, но вместе с этим отпадает и всякий предлог для объявления войны».

А относительно частичной мобилизации Австрии он добавил: «По правде говоря, я бы никогда не отдал приказа о мобилизации».

Итак, еще раз восторжествовала политика «бронированного кулака» — и кайзер, продемонстрировав сомневавшимся, что он сильная личность, захотел почить на лаврах. Самолюбие его было удовлетворено, царственная честь сохранена. Но он необдуманно намекает, что Австрия, пожалуй, могла бы, пока требования ее не будут выполнены, в виде гарантии оккупировать часть Сербии. Безусловно, Россия этого никогда не позволила бы — и кайзер должен был это знать.

Бетман-Гольвег соглашается с мнением кайзера, и утром 28 июля совет этот пересылается в Вену с добавлением, что

«если Австрия будет продолжать отвечать отказом на все предложения посредничества или арбитража, одиозность ответственности за мировую войну в глазах германского народа падет на германское правительство».

Но перемена тона, к сожалению, запоздала. Германия сама отвергла такие предложения в наиболее благоприятный период. Когда 24 июля была опубликована нота Германии, Россия сейчас же получила заверение Франции в поддержке, а сторонники Грэя настаивали на том, чтобы объявить и о солидарности Британии с Россией и Францией.

Но ответственность Грэя перед парламентом и иная точка зрения кабинета на этот счет вместе с неясностью общественного мнения помешали такому заявлению Британии. Кроме того, Грэй опасался, что подобное выступление сможет усилить позицию сторонников войны в России и Германии. Вместо этого он попытался найти путь к соглашению. Первым его шагом было обращение к Берлину 24 июля с просьбой поддержать направляемое к Австрии требование о продлении срока австрийского ультиматума. В Берлине просьба эта не встретила отклика: она с запозданием была передана в Вену, куда и поступила за два часа до истечения срока ультиматума, причем сразу же была отвергнута австрийским правительством. 25 и 26 июля Грэй сделал еще одно предложение о совместном посредничестве Германии, Британии, Франции и Италии, причем на время разбора конфликта Австрия, Россия и Сербия должны были воздержаться от военных операций.

Рим и Париж сразу на это согласились. Сазонов в Петербурге, первый поднявший вопрос об этом предложении, теперь в принципе согласился, но вначале предпочел вести переговоры непосредственно с Веной. Берлин — отказался. Кайзер нацарапал на докладе, который ему передали, свойственные ему замечания, подливавшие масла в огонь:

«Изумительный документ британской наглости. Я не обязан предписывать его величеству императору [Австрии], как ему a'la Грэй сохранить свою честь».

Очевидно, на такое отношение Германии повлиял расчет, что действия Британии позволяют в случае войны рассчитывать на ее нейтралитет. Но в газетах от 27 июля британское правительство опубликовало сообщение, что флот, собравшийся для маневров, получил приказ оставаться в боеготовом и сосредоточенном виде.

Этот намек, совпавший с миролюбивым ответом Сербии, повлиял на перемену официального языка в Берлине, где накануне Генеральный штаб уже переслал министерству иностранных дел составленный им ультиматум для предъявления его Бельгии.

В итоге вечером 27 июля германское правительство решило передать Вене предложение Грэя, сопроводив его добавлением, что предложение это требует, чтобы Австрия «до некоторой степени разделила наши надежды» на благоприятный исход конфликта. Но, увидевшись с германским министром иностранных дел, австрийский посол телеграфировал в Вену:

«Германское правительство твердо заверяет, что оно ни в коей мере не солидаризируется с этим предложением; напротив, оно решительно отказывается от его рассмотрения и передает его лишь для того, чтобы удовлетворять Англию… Германское правительство поступает так, придерживаясь той точки зрения, что чрезвычайно важно, чтобы Англии в данный момент не стала на сторону России и Франции».

28 июля, после того, как кайзер увидел ответ Сербии, произошло, как мы говорили, некоторое снижение тона. Но предостерегающее письмо Бетмана-Гольвега — вообще первое его предостережение — пришло в этот день в Вену слишком поздно и было слишком нерешительно.

В 11 часов утра 28 июля Австрия передала Сербии по телеграфу объявление войны. В тот же день Берхтольд отклонил предложение Сазонова о прямых переговорах, объяснив, что война уже объявлена. По горькой иронии, Австрия торопилась именно потому, что ощущала свою слабость. С военной точки зрения следовало всячески оттягивать объявление войны, так как армия не могла быть готова к выступлению ранее 12 августа. Но сообщения Германии побуждали Австрию торопиться; Берхтольд и Конрад боялись в случае промедления потерять поддержку Германии — и вообще лишиться возможности объявить войну. Берхтольд цинично подытожил сложившуюся обстановку в докладе императору 27 июля:

«Я полагаю, что новая попытка держав Антанты добиться мирного разрешения конфликта возможна лишь до того времени, пока объявлением войны не будет создана иная обстановка».

Чтобы получить подпись императора на акте об объявлении войны, он приглушил все его сомнения, в качестве оправдания включив в акт заявление, что Сербия первая напала на австрийские войска. Достигнув желаемой цели и получив на бумаге подпись императора, он просто-напросто вычеркнул из текста фразу, относящуюся к воображаемому нападению сербов.

Теперь уже в пропасть летели, очертя голову, на всех парах, влекомые «военной необходимостью»…

Генеральные штабы Европы, строя свою громадную и громоздкую машину, позабыли о первом и основном принципе военного искусства — гибкости. Как при мобилизации, так и во время операций континентальные армии были почти неуправляемы. События вскоре показали, что армии эти могли быть сдвинуты с места, но не могли эффективно управляться во время выполняемых ими действий. Этот недостаток — угроза для мира — являлся характерным отличием тогдашних армий от современных массовых или небольших профессиональных армий прошлых времен.

Единственной мыслью генералов в эти критические дни было желание пустить в ход свои военные машины. Стремление к войне и боязнь быть поставленным в неловкое положение взаимно подстегивали друг друга.

В Германии, в России и даже в Австрии все стремления государственных деятелей мирно разрешить конфликт разбивались о противодействие генералов, желавших войны и предсказывавших всевозможные ужасы в случае пренебрежения их техническими советами. В Австрии генералы даже разделили с Берхтольдом тяжелую ответственность стать инициаторами войны.

На второе место вышли русские генералы. Россия тоже была страной военных посредственностей. Там известие об объявлении войны Австрией вызвало решительную перемену. До тех пор Сазонов держал генералов в руках, теперь и он начинает поддаваться неизбежному, соглашаясь на проведение частичной мобилизации войск — но только на австрийском фронте. Генеральный штаб возражает, что «по техническим причинам» это невозможно, и настаивает, что лишь объявлением общей мобилизации можно избежать ломки всей военной машины России.

Не желая сдаться на эти доводы, но и не пытаясь разбить их, Сазонов идет на компромисс. На подпись царю подготовлены два указа[24]: один — для частичной, другой — для полной мобилизации. Выбор предоставляется царю — министры ни на чем определенном не остановились.

Генеральный штаб решительно стоит за второй указ.

Наутро начальнику мобилизационного отдела штаба вручают приказ об общей мобилизации, уже подписанный царем, и начинается обход министров для получения их подписей, чтобы приказ мог вступить в силу. Одного из министров не удается найти до вечера. За это время германский посол около 6 часов вечера посещает Сазонова и передает ему ноту Бетмана-Гольвега, в которой написано: «Если Россия продолжит подготовку к мобилизации, то Германия объявит мобилизацию, а мобилизация означает войну». Нота передана с заверениями, что это «не угроза, а дружеский совет». Сазонову нота кажется скорее угрозой, запрещающей, по всей видимости, даже частичную мобилизацию против Австрии. Противодействие Сазонова настойчивому давлению русского Генерального штаба слабеет. После совещания со своим начальником Янушкевичем он соглашается на всеобщую мобилизацию и получает на это одобрение царя.

Перейдем теперь к Берлину. Там чувствовалось то же нервное напряжение и фактически происходила та же борьба воль. Кайзер и его политические советники были серьезно встревожены тем, что поступок Австрии представит виноватой стороной и Германию, а это будет стоить ей поддержки Италии, одновременно восстанавливая против нее Британию. Поэтому требование Генерального штаба о немедленной мобилизации отклоняется, и поздно вечером Бетман-Гольвег встречается с британским послом.

Бетман-Гольвег пытается сторговаться — купить британский нейтралитет, предлагая взамен согласие Германии не аннексировать каких-либо провинций Франции. «Но он не может дать подобного же заверения относительно французских колоний». Посол говорит ему, что вряд ли Англия пойдет на такое предложение. В этом посол оказался пророком. Предостережение Лихновского из Лондона, что британское общественное мнение настроено против действий Германии, бросает кайзера в пароксизм бессильной ярости. Он царапает оскорбительные эпитеты об «английском фарисействе», называя Грэя «чистым плутом» — что звучит несколько странно, если вспомнить предыдущее предложение Бетмана-Гольвега и то, что кайзер обзывал англичан «сворой мелких торгашей». Донесение Лихновского о новом предложении Грэем посредничества наконец вынуждает Бетмана-Гольвега послать в Вену длинную телеграмму с увещеваниями Австрии не упорствовать и не отвечать отказом на все предложения, иначе Австрия втянет Германию в невыгодную войну.

Со своей стороны кайзер телеграфирует царю, сообщая, что он старается склонить Вену согласиться «действовать открыто, чтобы была возможность прийти к удовлетворяющему обе стороны соглашению»… Телеграмма эта скрещивается с подобной же соглашательской телеграммой царя. На нее кайзер отвечает второй телеграммой с предложением: «Было бы правильно передать австро-сербский вопрос Гаагской конференции… Доверяюсь твоей мудрости и дружбе». Впрочем, то обстоятельство, что кайзер пометил на полях телеграммы царя: «Чушь!», дает основания сомневаться в искренности этого ответа кайзера. Но кайзер посылает и вторую телеграмму с призывом прекратить военные приготовления, «которые… ускорили бы катастрофу…» Эта телеграмма производит на царя сильное впечатление.

Около 10 часов утра царь звонит начальнику штаба и, несмотря на отчаянные протесты Янушкевича и заявления, что приказ уже отдан, предлагает ему его задержать, заменив приказом о частичной мобилизации.

Но Генеральный штаб, хотя и потерпел поражение, не был разбит. На следующее утро, чтобы вернуть свои позиции, штаб выставил новые тяжеловесные аргументы. Во-первых, делаются попытки приблизиться к царю — но царь, стараясь избежать давления, отказывается принять военного министра. Тогда Янушкевич добивается свидания с Сазоновым и убеждает его, что дальнейшее промедление с общей мобилизацией сломает армейскую организацию и отразится на безопасности России. Затем он утверждает, что частичная мобилизация создаст во Франции впечатление, что в случае войны Россия не будет в состоянии помочь ей выдержать натиск Германии.

В итоге Сазонов, уже убедившийся в неизбежности войны, соглашается посетить царя этим же вечером. Царь, бледный и озабоченный, поддается успокаивающим заверениям Сазонова, что, во всяком случае, совесть его будет чиста, и соглашается на публикацию приказа о всеобщей мобилизации. Сазонов, передавая Янушкевичу приказ по телефону, советует ему «исчезнуть на остаток дня» с целью предупредить возможные колебания царя.

Сазонов вначале пытается сохранить общую мобилизацию в секрете, не объявляя о ней ничего, но наталкивается при этом на технические трудности, и указ обнародуется утром следующего дня — 31 июля. В тот же день, но на несколько часов позже, отдается австрийский приказ об общей мобилизации. С этого момента «государственные мужи» еще продолжали посылать телеграммы (которые являлись ненужной тратой бумаги), но всем уже всецело завладела военная машина.

Однако 30 июля дело обстояло так не только в России. В 2 часа дня Мольтке, начальник германского Генерального штаба, послал сообщение австрийскому Генеральному штабу через австрийского военного атташе, указывая, что подготовительные меры России к войне

«выльются в casus foederis для Германии. Отклоните новые шаги Великобритании в интересах мира. Европейская война является последним шансом спасти Австро-Венгрию. Германия готова оказать Австрии неограниченную поддержку».

Затем он послал непосредственно Конраду телеграмму следующего содержания:

«Немедленно мобилизуйтесь против России. Германия будет мобилизоваться. Убедите Италию исполнить свой союзнический долг, предложив ей компенсацию».

Так Мольтке нейтрализовал малоубедительную телеграмму Бетман-Гольвега. Военные и гражданские руководители Австрии не нуждались в понукании — им достаточно было уверенности в поддержке Германии. Они не намеревались идти ни на какие предложения о посредничестве, если это грозило отказом Германии в поддержке Австрии. А «Германия» означало теперь «Генеральный штаб»!

Как только до Берлина дошло известие о русском приказе, тотчас было объявлено «положение о военной угрозе», которое являлось первым шагом на пути к мобилизации — искусный и простой трюк, позволяющий «оказаться первым», не раскрывая своих карт.

В то же время были посланы ультиматумы в Петербург и Париж. Ультиматум России требовал, чтобы она «приостановила военные приготовления, угрожающие Австрии и Германии, не позднее истечения двенадцати часов» и «определенным образом заверила нас в этом». Сазонов в ответ сказал, что технически невозможно остановить мобилизацию — но пока переговоры продолжаются, Россия не собирается нападать. Царь подкрепил это заверение следующей телеграммой кайзеру:

«Понимаю, что ты должен мобилизовать свои войска, но желаю иметь с твоей стороны такие же гарантии, какие я дал тебе, т. е. что эти военные приготовления не означают войны, и мы будем продолжать переговоры».

Германское правительство, не ожидая ответа на свой ультиматум, отправило своему посланнику в Петербург официальный текст объявления войны России. Посланник передал это объявление русскому правительству вечером 1 августа, немедленно по истечении срока ультиматума. Почти сейчас же началась германская мобилизация.

И тут последовало донесение генерала фон Хелиуса из Петербурга: «Народ мобилизовался здесь из страха перед грядущими событиями без всяких агрессивных намерений, и теперь испуган результатом своих действий». Кайзер сделал пометку на телеграмме: «Правильно, так и есть!».

Но если кайзер теперь тоже был испуган и склонен на уступки, он не мог больше остановить своей военной машины, даже если бы он и хотел этого. Мольтке настойчиво держался той точки зрения, что «необычайно благоприятную обстановку надо использовать для удара», указывая, что «военное положение Франции более чем затруднительно», что «Россия, безусловно, не уверена в победе» и что «время года благоприятствует завязке кампании».

Скоропалительность суждений русского Генерального штаба может быть, по крайней мере, объяснена «нервами» — но едва ли то же оправдание может быть применено по отношению к Мольтке. Если искать главных персональных виновников завязавшейся войны, то ответственность, безусловно, должна пасть на трех человек: Берхтольда, Конрада и Мольтке. Но Мольтке, в сущности, представлял собою акционерное общество — Большой Генеральный штаб.

Но если действия этих людей и были обдуманы и преднамеренны, то все же в основе их действий лежал страх, а не просто военный задор: в австро-венгерском Генеральном штабе — страх перед увеличением мощи сербской армии после территориального увеличения Сербии по результатам Балканских войн; в германском Генеральном штабе — страх при виде того, как русская армия под руководством Сухомлинова неожиданно быстро оправляется от болезни 1905 года.

Прибегая к тактике «перетягивания каната», Мольтке втянул в войну Австрию, чтобы самому броситься ей на помощь — и в свою очередь быть уверенным в ее помощи.

Германский ультиматум Франции требовал ответа на вопрос: будет ли Франция сохранять нейтралитет в «русско-германской войне». На ответ было дано 18 часов, причем к ультиматуму была добавлена угроза: «Мобилизация неминуемо будет означать войну». В случае, если Франция согласится сохранять нейтралитет, германскому послу было указано предъявить ей совершенно неприемлемое требование, а именно — чтобы Франция в виде залога передала Германии крепости Верден и Туль. Дело в том, что планы Мольтке были разработаны для войны на два фронта, и они были бы опрокинуты, если бы фактически пришлось вести войну на один фронт! Могло ли военное безумие идти дальше?..

Германский посол запросил ответ 1 августа, и ему просто было передано, что «Франция будет действовать так, как того требуют ее интересы». В этот же вечер был отдан приказ о французской мобилизации. Но в республиканской Франции гражданское правительство стояло над Генеральным штабом, причем по требованию правительства еще 30 июля пограничные силы были оттянуты назад, вглубь страны на 10 км — как мирный жест и мера предосторожности, чтобы случайная пограничная перестрелка не послужила предлогом для объявления войны. Хотя с военной точки зрения это и являлось некоторой помехой, но политическую мудрость такого отвода войск подтверждает тот факт, что германские передовые части перешли французскую границу 30 июля — и вновь, с официального одобрения, перешли ее 31-го. Поэтому, когда 3 августа Германия объявила Франции войну, она могла прибегнуть к единственному внятному объяснению своих действий: якобы французский летчик «сбросил бомбы на железную дорогу у Карлсруэ и в Нюрнберге», — слух, который был опровергнут в прессе самой Германии еще до объявления войны.

Почему же с фактом объявления войны тянули два дня?

Во-первых, из-за нового утверждения Грэя, что раз есть хоть какая-то надежда на мирное соглашение между Россией и Австрией, Германия и Франция должны воздерживаться от каких-либо выпадов. Грэй несколько неопределенно сформулировал свои мысли, а Лихновский, стремясь сохранить мир, произвольно несколько их расширил, телеграфируя в Берлин, что «это, по-видимому, значит, что если мы не нападем на Францию, Англия останется нейтральной и гарантирует нам нейтралитет Франции».

Кайзер и его канцлер ухватились за эту соломинку. Кайзер сказал Мольтке: «Итак, мы двинемся всеми нашими силами только на восток». Мольтке, как гласят его мемуары, возразил: «Это невозможно. Наступление миллионных армий… результат многолетней кропотливой работы. Раз план разработан, его нельзя менять»…

Кайзер ядовито заметил: «Ваш дядя дал бы мне иной ответ!».

Мольтке отстоял свою точку зрения в вопросе продолжения сосредоточения сил против Франции, но кайзером было приказано на сутки отсрочить фактический переход границы Франции и Люксембурга. Мольтке патетически повествует: «Это было для меня большим ударом; меня это поразило в самое сердце». Все же его «сердечный припадок» скоро прошел, так как поздно вечером следующие телеграммы из Лондона показали, что Британия не обещает нейтралитета. Отсрочка была отменена. А если отсрочка и вызвала некоторое торможение мероприятий Мольтке, то все же это не помешало части передовых германских войск фактически в тот же день вступить в Люксембург, опередив все предварительные расчеты.

Тем не менее британский кабинет колебался. Большинство его членов так крепко держалось за мир и так сильно сомневалось в общественном мнении, что упустило время дать Германии ясные предупреждения о своих намерениях, которые могли бы поддержать слабые попытки Бетмана-Гольвега противостоять напору группировок, стоявших за войну. Теперь уже было слишком поздно; военная машина работала полным ходом. После 31 июля уже ничто не могло предотвратить войну.

В итоге длительные колебания британского кабинета — пусть естественные и заслуживающие уважения — только увеличивали опасения французов, боявшихся, что Англия покинет их в беде.

Положение спасла Германия. Вечером 2 августа она передала Бельгии свой давно подготовленный ультиматум, требовавший свободного пропуска германских войск, как это требовалось по германскому плану войны. Бельгийское правительство твердо ответило, что не позволит оскорбить свой нейтралитет. Утром 4 августа германские войска начали вторжение в Бельгию.

Эта угроза, еще до проведения ее в жизнь, явилась решающим фактором, укреплявшим мнение Британии о неизбежности вмешательства — хотя, как это правильно предвидел германский Генеральный штаб, дело должно было неизбежно дойти до этого. Британия передала Германии ультиматум с требованием уважать бельгийский нейтралитет. Ультиматум этот был принят Бетманом-Гольвегом с жалобным замечанием, что Британия ввязывается в войну «только ради клочка бумаги». В 11 часов дня по германскому времени срок ультиматума истек. Следовательно, Британия вступила в войну — а Италия осталась в стороне, 31 июля решив придерживаться нейтралитета.

Таким образом, в финальном акте, как и в начальных актах этого действа, решающими оказались «военно-технические» аргументы. Германская армия должна пройти через Бельгию, даже если это втянет в войну против Германии и Британию.

Итак, в мирное время военная машина оказалась достаточно сильна, чтобы привести к войне — но во время войны так и не смогла привести к победе, что наглядно подтвердили последующие события…

Глава вторая

ПРОТИВОСТОЯЩИЕ СИЛЫ

В борьбу народы вступили с условными взглядами и с системой XVIII века, лишь слегка претерпевшими изменения под влиянием событий XIX века. С политической точки зрения они считали, что предстоит состязание соперничающих друг с другом коалиций, основанных на традиционной системе дипломатических союзов. С военной же точки зрения они предполагали борьбу профессиональных армий. Хотя эти армии и распухли из-за принятой на континенте системы принудительных наборов, но все же борьба главным образом должна была вестись «солдатами» — а народ в массе, как зритель из амфитеатра, следил бы за успехами гладиаторов.

Германцы были ближе к истине, хотя истинное положение едва понималось одним-двумя проницательными непризнанными умами. Теория «нации с оружием» развилась в Германии в течение XIX столетия. Эта теория представляла народ скорее как резервуар, питающий армию подкреплениями, чем как мощную реку, поглощающую много притоков, причем армия является только одним из них. Их концепцией была «нация с оружием» — но не «нация в войне». Даже сегодня эта основная истина сохраняет полное значение во всем своем объеме и со всеми вытекающими из нее последствиями. В течение 1914–1918 годов воевавшие народы последовательно мобилизовали для нужд войны науку, изобретательную силу и техническую ловкость инженеров, физический труд, индустрию, наконец — перо пропагандиста. Это сочетание многих сил в течение продолжительного времени представляло собой хаотический водоворот — старый порядок уже рухнул, а новый еще не народился. Лишь постепенно все эти силы пришли к полезному взаимодействию. И все же еще спорен вопрос, действительно ли даже к последней фазе войны это взаимодействие достигло высшего предела согласования, которое направляло бы все эти разнообразные силы к одной цели.

Германская армия 1914 года родилась в наполеоновских войнах. В своем детстве она была вскормлена Гнейзенау и Шарнхорстом, а в отрочестве ее воспитывали Мольтке-старший и Роон. Зрелости она достигла в войну 1870 года, блестяще выдержав испытание в борьбе с плохо снаряженной и дурно руководимой французской армией. Воинская повинность распространялась на всех физически годных граждан; государство лишь отбирало нужное ему число людей. В течение короткого срока службы им давалась военная подготовка, а затем они возвращались к гражданской жизни. Целью и характерной чертой этой системы было стремление создать крупный резерв, на основе которого можно было бы во время войны развернуть массовую армию.

Каждый гражданин нес службу в течение двух или трех лет, в зависимости от того, в каком роде войск он служил. За этим следовало четырех- или пятилетнее пребывание в резерве. Потом он служил 12 лет в ландвере и, наконец, переходил в ландштурм, в котором и числился с 39 до 45 лет. Кроме того, существовал эрзац-резерв, в который входили те, кто не был призван на регулярную службу.

Этой организацией и совершенством подготовки объясняется секрет первого крупного сюрприза войны, который стал почти решающим. Вместо того, чтобы смотреть на резервистов как на войска сомнительного качества, годные только для решения вспомогательных задач или для гарнизонной службы, немцы оказались в состоянии во время мобилизации удвоить почти каждый корпус первой линии, создав при нем резервный корпус — и имели оправданное событиями мужество применить эти войска в открытом поле. Неожиданность эта опрокинула французские расчеты, чем сорвала весь французский план кампании.

Немцев часто упрекали во множестве просчетов — и значительно реже давали заслуженную оценку правильности многих их предвидений. Но только они смогли понять то, что сегодня воспринимается аксиомой: имея высококвалифицированные кадры инструкторов, можно быстро создать крепкую армию даже из рекрутов с краткосрочной подготовкой.

Германские офицеры и унтер-офицеры долгосрочной службы по уровню технических знаний и по мастерству не имели себе равных на континенте. Но хотя германская военная машина и была сколочена тренировками, необходимую прочность она приобретала также и другим путем.

Психологические элементы играют равную часть как в «национальной», так и в профессиональной армии. Но одного Esprit de Corps было недостаточно, стимулом для высокого морального импульса в требуемом действии стала глубоко укоренившаяся вера в политику, ради которой граждане призывались на войну.

Руководители Германии работали над многими поколениями, чтобы внушить народу патриотическую убежденность в величии судьбы их страны. И если противники Германии в 1914 году пошли в бой с твердой уверенностью в правоте своего дела, то все же у них не было времени, чтобы превратить этот пламенный патриотизм в подобие той заранее организованной дисциплины, которая в течение долгих лет выковывалась в Германии. Армия была близка германскому народу. Он гордился ею, несмотря на беспримерную строгость армейской дисциплины.

Этот единственный в своем роде инструмент находился в руках Генерального штаба, который благодаря строгому отбору и подготовке не имел равного себе в Европе ни по профессиональным знаниям, ни по искусству — хотя и ему не удалось избежать некоторой умственной рутины, характерной для всех профессий. Увы, исключительное умение всегда является результатом долгой практики — а постоянная практика и повторение неизбежно ведут к выхолащиванию оригинальности и гибкости мышления. Кроме того, в профессиональной армии обязательным правилом является выдвижение по старшинству — принцип, который очень трудно обойти. Немцы, правда, склонялись к системе контроля штаба над командиром. Как правило, на практике это передавало фактическую власть в руки более молодых офицеров Генерального штаба. Как свидетельствуют военные мемуары и документы, начальники штабов различных армий и корпусов часто принимали быстрые решения, не давая себе труда посовещаться с командирами. Но такая система имеет и свои теневые стороны. Отсюда брались и те палки в колесах, которые довольно часто тормозили германскую военную машину, в остальном хорошо смазанную и исправно работавшую.

На тактическом уровне германская армия вступила в войну, имея два важных материальных преимущества. Только немцы точно оценили возможности тяжелой гаубицы и обеспечили себя достаточным числом этих орудий. И хотя ни одна армия не поняла, что пулемет представляет собой «квинтэссенцию пехоты» и не развила до предела этот великолепный источник огневой мощи, но все же германцы изучили пулемет больше других армий и сумели скорее, чем прочие, использовать присущее пулеметам свойство подавления на поле боя всего живого. Этому предвидению значения тяжелой артиллерии и пулеметов германский Генеральный штаб обязан главным образом прогнозу капитана Гофмана, молодого германского атташе при японской армии в Манчжурии. Кроме того, в стратегической области германцы поставили изучение и развитие железнодорожного дела на более высокую ступень, чем любой из их противников.

Австро-венгерская армия, хотя и организованная на германский образец, была несоизмеримо хуже. В этой армии традициями являлись скорее поражения, чем победы. Кроме того, созданию морального единства — отличительной черты союзника Австрии — мешала смесь в армии различных национальностей. Вследствие всего этого замена старой профессиональной армии армией призывной скорее понизила, чем повысила уровень ее эффективности. Войска империи по национальности солдат часто совпадали с войсками противников по другую сторону границы. Это вынуждало Австрию к распределению войск на основе политических, а не военных интересов, чтобы родственные народы не сражались друг против друга. Наконец, затруднения, связанные с характерными особенностями человеческого материала армии, еще более увеличивались географическим положением государства — огромной протяженностью границы, которую надо было защищать.

В профессиональном отношении командиры австро-венгерской армии за редким исключением также уступали германским. Более того, хотя необходимость взаимодействия здесь понималась лучше, чем в армиях Антанты, все же Австрия весьма неохотно подчинялась руководству Германии.

Но несмотря на всю свою очевидную слабость, австро-венгерская армия, которая, в сущности, была слабо сколоченным конгломератом разных национальностей, в течение четырех лет противостояла ударам и лишениям войны в такой степени, что это поражало и приводило в смущение ее врагов. Объясняется это тем, что сложная национальная паутина армии была сплетена на крепкой германской и мадьярской основе.

От Центральных держав перейдем теперь к державам Антанты.

Франция обладала только 60 % потенциальной людской мощи Германии (5 940 000 против 7 750 000), и этот баланс фактически заставлял ее призывать на военную службу всех физически годных для этого мужчин. Новобранец призывался в возрасте 20 лет, 3 полных года состоял на военной службе, затем 11 лет находился в резерве и, наконец, два срока — по 7 лет каждый — проводил в территориальной армии и в территориальном резерве.

Эта система давала Франции к началу войны армию силой до 4 000 000 человек, равную армии ее противника — Германии. Но, в противоположность Германии, Франция придавала мало значения резервным частям как боевым единицам. Французское командование рассчитывало только на полупрофессиональные войска первой линии — около 1 000 000 человек, думая проделать с ними короткую и решающую кампанию, которая планировалась и для которой готовилась армия. Более того, французы предполагали, что и противник их будет придерживаться той же тактики. Но в этом они жестоко ошибались — с печальным результатом.

Но даже если не учитывать этого просчета, все же оставалось в силе другое, более серьезное препятствие — меньшая способность Франции в случае затяжной войны к последующему развертыванию сил из-за меньшей численности ее населения, не достигавшей даже 40 000 000 человек против 65 000 000 населения Германии. Полковник Манжен был сторонником создания обширной туземной армии, укомплектованной уроженцами Африки. Однако правительство пришло к убеждению, что опасности, связанные с организацией такой армии, превышают те выгоды, которые она может дать — а опыт войны впоследствии доказал, что такое предложение было связано не только с военным, но и с политическим риском.

Французский Генеральный штаб, уступавший в техническом отношении германскому, все же выдвинул нескольких наиболее способных военных мыслителей Европы. По своим интеллектуальным способностям работники французского Генерального штаба могли соревноваться с работниками других Генеральных штабов. Но французское военное мышление, выиграв в логичности, утеряло ранее присущую ему оригинальность и гибкость. Вдобавок в последние перед войной годы среди французских военных возникло острое разногласие во мнениях, которое вряд ли могло послужить единству действий. Но хуже всего было то, что новая французская философия войны, уделяя все свое внимание моральному фактору, все дальше и больше отходила от неотделимых по существу факторов материальных. Самая твердая воля не в состоянии компенсировать худшее по качеству оружие — а этот второй фактор неизбежно будет влиять и на первый.

В отношении материальной части французам давала большое преимущество лучшая в мире 75-мм скорострельная полевая пушка. Но ценность этого орудия привела французов к переоценке возможностей маневренной войны и к постоянному недоучету необходимости иметь снаряжение и подготовку для войны того типа, какой фактически оказалась Мировая война.

Преимущества России заключались в физических качествах людского состава, недостатки — в низком интеллектуальном уровне и моральной неустойчивости войск. Хотя по базовой численности русская армия не превышала германскую, но ее людские запасы были громадны. Мужество и выносливость русских были изумительны. Однако недисциплинированность и некомпетентность пропитывали ее командный состав, а солдатам и унтер-офицерам не хватало сметки и инициативы. В целом для войны армия представляла собой прочный, но негибкий инструмент. Кроме того, производственные возможности России в отношении снаряжения и боеприпасов были гораздо ниже тех же возможностей крупных индустриальных стран. Все это осложнялось еще и географическим положением России. Она была отрезана от своих союзников морями, покрытыми вечными льдами, или же землями ее врагов. Россия должна была прикрывать границы громадной протяженности. Наконец, серьезным недостатком была бедность России железными дорогами, которые были ей крайне необходимы, так как ей требовалась быстрая переброска своих миллионных армий.

В моральном отношении условия для России были менее благоприятны. Внутренние беспорядки давали себя знать и могли оказаться серьезной помехой в ее военных действиях, если война не окажется такой, что ее причины будут понятны и важны для примитивных и разнородных масс России.

Между военными системами Германии, Австрии, Франции и России имелось много сходных черт. Различия крылись скорее в деталях, чем в основах. Тем резче это сходство выявляло различия между перечисленными военными системами и военной системой еще одной крупной европейской державы — Британии.

На протяжении последнего века Британия представляла собой преимущественно морскую державу, появляясь на суше только для старой традиционной политики — дипломатической и финансовой поддержки союзников, военные усилия которых она подкрепляла частицей своей профессиональной армии. Эта регулярная армия содержалась главным образом для защиты самой Англии и ее заморских владений, в частности, Индии, и никогда не выходила за пределы численности, необходимой и достаточной для этих целей.

Причины столь резкого контраста между решением Британии содержать крупный флот и ее постоянным пренебрежительным отношением к армии (вернее, сознательным ее сокращением) частично являлись следствием ее островного положения. Поэтому Англия считала море своей основной жизненно необходимой коммуникационной линией, которую надо защищать в первую очередь. С другой стороны, причиной малочисленности армии являлось органическое недоверие к ней — предрассудок, лишенный логики, корни которого, почти позабытые, восходили к военной диктатуре Кромвеля.

Небольшая английская армия была в состоянии использовать громадный и разнообразный боевой опыт, отсутствовавший в других континентальных армиях. К несчастью, по сравнению с этими армиями британская имела свои профессиональные затруднения: ее командиры, искусные в управлении небольшими отрядами в колониальных экспедициях, никогда не руководили крупными соединениями в la grande Guerre.

Но дилетанты легко переоценивают ценность такой практики, а также затруднения британцев. Опыт, как правило, показывает, что чем больше войско, тем меньше возможностей для руководства им, и тем меньше к нему обращаются. По сравнению с многообразием личной инициативы Мальборо или Наполеона до и во время боя, решения командующего армией в 1914–1918 годах неизбежно были редкими и общими — его роль была больше схожа с ролью директора, управляющего огромным универмагом.

И на войне, где все лидеры быстро теряли почву под ногами и медленно нащупывали ее снова, практическая хватка значила больше, чем теоретический подход, приобретенный в упражнениях мирного времени. Это, в особенности во французской армии, слишком часто создавало ложное впечатление, что приказ, отданный на расстоянии, автоматически исполняется на местах.

В маленькой британской армии, которая первая вышла на поле боя, у отдельного человека было больше возможностей. И от этого многое зависело. К сожалению, этот вопрос предполагает, что процессу отбора еще не удалось вывести на первый план офицеров, наиболее пригодных для руководства. Важно отметить, что на пути во Францию Хейг говорил Чартерису (своему военному секретарю и будущему начальнику разведки) о своих сомнениях относительно главнокомандующего, сэра Джона Френча, чьей правой рукой он в свое время был в Южной Африке:

«Д.Х. отвел сегодня душу. Он серьезно обеспокоен составом британской Ставки. Он считает, что Френч совершенно непригоден для верховного командования во время кризиса… Он сказал, что военные идеи Френча нездравы; что он никогда не изучал войну; что он упрям и не потерпит рядом с собой людей, которые бы указывали даже на очевидные ошибки. Он отдает ему должное за его хорошую тактику, большое мужество и целеустремленность. Он не думает, что Мюррей посмеет что-нибудь сделать, не согласившись со всем, что предложит Френч. В любом случае он полагает, что Френч не захочет слушать Мюррея, а будет полагаться на Уилсона, который гораздо хуже. Д.Х. считает Уилсона политиком, а не солдатом, а „политика“ в устах Дугласа Хейга является синонимом мошенничества и извращенной морали».

Это суждение сходно с тем, что дал другой генерал и выдающийся военный историк: «Едва ли возможно представить Ставку худшую, чем та, с которой мы начали войну в Южной Африке и 1914 год».

Но кроме ошибок в выборе, остается вопрос о неправильном распределении фактических ролей между офицерами. В 1912 году сам Френч выразил мнение, что безусловно Хейг и, возможно, Грирсон будут «всегда блистать и окажутся гораздо полезнее в качестве офицеров генерального штаба, чем в качестве командиров». Из-за своего непревзойденного знания немецкой армии и теплых отношений с Френчем, а также в качестве подарка за то, что тот имел популярность среди младших по званию, для Френча Грирсон стал бы особенно хорошим начальником штаба. Тем не менее, «когда Грирсон — его начальник штаба на маневрах — указал Френчу на неосуществимость некоторых из его предложений, его сразу заменили на сэра Арчибальда Мюррея». В итоге Грирсона направили во Францию в качестве командира армейского корпуса. В свои пятьдесят пять лет он был человеком тучным и привыкшим к сидячему образу жизни, сочетание хорошей жизни и упорного труда не содействовало его здоровью; по дороге на фронт он сильно ослаб и умер. Это стало большой потерей для армии — но все же меньшей, чем непосредственная опасность последующей болезни Мюррея 26 августа, в критический день Ле-Шато. Что еще хуже, Мюррей поправится достаточно, чтобы думать, что он способен исполнять должностные обязанности — в то время как на самом деле он все еще был к ним непригоден.

Эти два случая из числа наиболее известных иллюстрируют проблему, порожденную системой, которая давала офицерам высокое положение в возрасте, когда их силы ослабевали, а чувствительность к тяготам войны возрастала. Но в качестве счастливой компенсации противник страдал от этих затруднений не меньше: в самом деле, глава немецкой армии Мольтке, который в последнее время проходил курс лечения, в первые дни войны своим состоянием доставил немало тревог своему окружению.

Другой британский командир корпуса, Хейг, слишком хорошо заботился о своем здоровье, чтобы вызвать такое беспокойство. В пятьдесят три года его физическая форма была исключительной. Во время Южно-Африканской войны его основательность и методичность сделали его в глазах Френча идеальным штабным офицером; но позже, когда он получил командование над подвижными силами, этих качеств было уже недостаточно. Следует помнить, что когда в свое время Уоллс-Сэмпсону, «несравненному офицеру разведки и боевому разведчику», сообщили о назначении Хейга командиром взвода, он заметил: «Он вполне хорош, но слишком осторожен: он будет настолько занят тем, чтобы не дать бурам шанса, что не даст его и себе».

Тринадцать лет спустя мнение Уоллс-Сэмпсона нашло себе подтверждение. Пересмотренная официальная история 1914 года, опубликованная после того, как с окончания войны миновало поколение, показала, что в первом серьезном испытании Хейга в качестве командира корпуса незначительная ночная стычка выбила его из равновесия до такой степени, что он сообщил, что «ситуация очень критическая», и неоднократно звал на помощь соседа, которому приходилось действительно тяжело. Это испытание также выявило, что чрезмерная осторожность Хейга по достижению Эны привела к промедлению и позволила врагу на четыре года завладеть позициями по ту ее сторону. Но хотя командование не было лучшей ролью для Хейга, он имел некоторые качества, которых недоставало другим, а как только фронт установился, условия войны привели к превращению роли командира в роль высококлассного штабного офицера.

Ошибки замысла обходились дороже, чем любые ошибки исполнения. Урокам Южно-Африканской войны, которые касались не только выбора лидеров, не придали должного значения. Вышедшие в свет в 1914–1918 годах «Свидетельства, принятые Королевской комиссией по войне в Южной Африке» демонстрируют удивительное доказательство того, как взгляд профессионала может не заметить леса за деревьями. В них содержится мало указаний, что среди тех, кто станет командовать в будущей войне, были распознавшие главную проблему будущего — доминирующую силу огневой обороны и чрезвычайную сложность пересечения простреливаемой зоны. Один сэр Иэн Гамильтон уделил этому должное внимание — но даже он слишком оптимистично смотрел на возможность решения данной проблемы. Однако решение, предложенное им, следовало в верном направлении. Он настаивал не только на использовании преимуществ внезапности и тактики просачивания, способной свести на нет преимущества обороняющихся, но и в необходимости использования тяжелой полевой артиллерии для поддержки пехоты. Еще более пророчески он предположил, что пехота может быть наделена «стальными щитами на колесах», чтобы иметь возможность пересекать нейтральную полосу и закрепляться на вражеской позиции.

Мистер Эмери, автор истории этой войны от «Таймс»[25], нащупал слабое место в общепринятой европейской теории и указал, что военное мастерство в настоящее время значит больше, чем превосходство в численности, и с развитием материальной базы эта пропорция будет возрастать. То же соображение пришло на ум генералу Баден-Пауэллу, который настаивал, что развить это мастерство можно, воспитав в офицерах ответственность с юности — но ему пришлось доказывать действенность этого способа в движении бойскаутов, а не в армии.

У двух генералов, Пэджета и Хантера, имелась концепция ценности и дальнейшего использования транспортных средств во время войны, в то время как Хейг заявил, что вместо конной пехоты он бы предпочел пехоту «на моторах». В связи с развитием двигателей между 1903 и 1914 удивительно, сколь мало пользы было извлечено из этого к началу следующей войны — и даже к ее концу!

Но самая примечательная особенность этой Королевской комиссии состояла в том, как Френч и Хейг рассуждали о первостепенном значении arme blanche[26], подразумевая, что до тех пор, пока возможна кавалерийская атака, военные действия будут удачными. Столь же яркая недооценка огневой мощи содержится в прогнозе Хейга о том, что «похоже, артиллерия будет действительно эффективной только против необстрелянных войск». Он уверенно заявлял, что «в будущей войне конница получит более широкую сферу применения». И продолжал: «Помимо того, что было использовано до, в момент и после боя до настоящего времени, мы должны ожидать ее стратегического использования в гораздо больших масштабах, чем прежде».

Какая пропасть лежала между этими ожиданиями и реальностью! Французы, немцы, русские и австрийцы, конечно, обладали к началу войны готовой кавалерией беспрецедентных размеров. Но на первом этапе она создавала больше проблем для своих сил, чем для врага. С 1915 ее роль стала совсем незначительной — за исключением нагрузки на запасы их собственных стран. Несмотря на относительно небольшую численность британской кавалерии, фураж был крупнейшим предметом импорта, его ввоз превышал даже ввоз боеприпасов; то есть он являлся наиболее опасным фактором, усугубляющим подводную угрозу. В то же время, по авторитетному мнению, именно транспортные проблемы, вызванные необходимостью прокорма огромного количества кавалерийских лошадей, стали важным фактором, спровоцировавшим развал России.

К тому же в британской армии еще один результат этого заблуждения заключался в том, что когда кавалерийская школа добилась успеха в последние годы перед войной, появилась свойственная военным склонность наказывать офицеров, предлагавших более реалистичные идеи, отсутствием карьерного роста — в результате широкие круги военных были вынуждены хранить молчание. Это обстоятельство крайне печально, поскольку необходимость в мобильности войск была важна настолько же, насколько устарели средства для их передвижения; чрезмерный акцент на старом означал, что создать эти средства заново будет затруднительно.

Тем не менее горькие уроки Бурской войны принесли много пользы и оказали влияние, до некоторой степени противодействующее тому омертвению мысли и ритуальности в методах, которые вырастают вместе с ростом профессиональности армий. Прогрессом в своей организации в преддверии 1914 годом британская армия многим обязана лорду Халдану.[27] Ему же Англия обязана созданием второочередной армии из граждан, частично подготовленных в военном отношении, то есть территориальной армии.

Лорд Робертс ратовал за общеобязательную военную подготовку, но принципы добровольности так глубоко проникли в сознание английского народа, что пойти на это было рискованно. Халдан вполне разумно попытался расширить военную мощь Англии, не порывая уз, накладываемых в этом вопросе традиционной политикой Англии. В результате Англия имела в 1914 году экспедиционную армию в 160 000 человек. Это была ударная армия, лучше отточенная и подготовленная, чем армии других стран, — рапира среди кос. Чтобы поддерживать нужную численность этой армии, прежняя территориальная милиция была преобразована в специальный резерв, откуда экспедиционная армия могла черпать пополнения.

За этой первоочередной армией шла территориальная, которая хотя и предназначалась только для защиты метрополии, но все же имела постоянную военную организацию. В этом и было основное отличие этой армии от бесформенной армии добровольцев, которой она пришла на смену. В отношении технических средств борьбы британская армия не обладала по сравнению с другими никакими преимуществами, но меткость винтовочной стрельбы ее бойцов не была превзойдена ни в одной из других армий мира.

Реформы, благодаря которым британская армия сравнялась с передовыми армиями континента, имели один серьезный недостаток: на эти реформы оказали сильное влияние тесные контакты, установившиеся со времени соглашения между британским и французским Генеральными штабами. Это привело к появлению «континентального» склада мышления среди сотрудников британского Генерального штаба, а действия совместно с союзной армией настраивали британских командиров к решению задач, для которых их более гибкая армия была мало пригодна. Это обстоятельство мешало проявлению традиционно сильных сторон использования британской армии на суше — таких, как подвижность. Маленькая, но хорошо подготовленная армия, «как гром с неба», обрушивающаяся на противника в важном стратегическом направлении, может привести к такому стратегическому успеху, который по своим размерам ни в каком отношении не соответствовал бы ее небольшой численности.

Последний аргумент ведет нас к исследованию обстановки на море, т. е. к изучению соотношения между флотом Британии и Германии. Морское превосходство Британии, не вызывавшее в течение долгих лет никакого сомнения, в последние годы перед войной стало оспариваться Германией, которая поняла, что мощный флот является ключом к тем колониальным владениям, о которых она мечтала, как отдушине для ее торговли и возраставшей численности населения. В этом отношении претензии Германии росли по мере того, как опасный гений адмирала Тирпица усиливал инструмент для их удовлетворения.

Под влиянием морского соревнования британский народ всегда охотно шел навстречу нуждам флота, твердо желая во что бы то ни стало сохранить свой принцип «двухдержавного стандарта»[28] и престиж на море. Хотя эта реакция и была скорее инстинктивной, чем разумной, тем не менее ее подсознательная мудрость имела под собой лучшее основание, чем те лозунги, которыми эта реакция оправдывалась.

Индустриальное развитие Британских островов сделало их зависимыми от заморских источников снабжения продовольствием и от беспрерывного притока предметов заморского экспорта и импорта, необходимых для существования промышленности Британии. Для самого флота это соперничество было средством, позволявшим сосредоточить все внимание на основном. Развивалось главным образом артиллерийское дело, меньшее значение придавалось внешнему лоску и блеску медных частей. Были изменены вооружение и конструкция боевых судов; «Дредноут» открыл новую эру, породив класс линейных кораблей, вооруженных только тяжелыми орудиями. К 1914 года Британия имела 29 таких «капитальных судов»[29], кроме того, еще 13 строилось на верфях — против 27 германских: 18 построенных и 9 строившихся. Морские силы Британии были разумно распределены, причем основная группа находилась в Северном море.

Большой критике следовало бы подвергнуть достаточно пренебрежительное отношение Британии к подводным лодкам как мощному оружию морской борьбы — тем более, что некоторые морские авторитеты делали в этом отношении вполне правильный прогноз. Здесь точка зрения Германии проявилась скорее в числе заложенных подводных лодок, чем в числе уже построенных. К чести Германии надо отнести то, что, хотя морские традиции были ей не близки, а ее флот был скорее продуктом искусственных, чем естественных потребностей, тем не менее высокие технические стандарты искусства германского флота делали его серьезным соперником британскому — а в области научного использования артиллерии он, возможно, был даже выше последнего.

Но в первый период войны противостояние морских сил могло повлиять на исход борьбы в значительно меньшей степени, чем противостояние сухопутных сил. Это происходило оттого, что флот был связан неизбежно присущим ему ограничением: он привязан к морю и потому не может наносить удары непосредственно по территории враждебной нации. Основной его задачей явилась защита необходимых своей стране морских сообщений и действия на сообщения противника. Хотя необходимой предпосылкой для таких действий и может считаться победа в морском сражении, однако блокада в этом случае также необходима. А так как результаты блокады сказываются не сразу, то и влияние ее могло бы оказаться решающим лишь в том случае, если армия не сможет обеспечить (хотя на это все рассчитывали) быструю победу на суше.

В убежденности, что война будет короткой, надо искать причины сравнительно малого внимания, проявленного к экономике. Немногие умы понимали, что современные народы едва ли смогут выдержать в течение долгих месяцев напряжение войны в широком масштабе — войны мировой. Возмещение предметов широкого потребления (продовольствия) и капиталов, производство и восполнение боеприпасов — все это были проблемы, которые изучались только на бумаге. Все участвовавшие в войне государства, за исключением Британии и Германии, могли прокормить себя. Дефицит Германии в предметах снабжения, производимых внутри страны, мог стать серьезным лишь в том случае, если бы борьба затянулась на годы. Британия же обрекалась на голод уже через три месяца, если бы противнику удалось отрезать ее от заморских источников снабжения.

Что касается боеприпасов и других военных материалов, то индустриальная мощь Британии была выше, чем у других государств. Но для обслуживания военных нужд необходимо было заблаговременно мобилизовать промышленность. В конечном счете все и тут зависело от надежности морских коммуникаций. Франция была слаба, но еще слабее в этом отношении была Россия. Однако Франция могла рассчитывать на приток заграничных предметов снабжения, пока Британия будет господствовать на море.

Британия представляла собой индустриальный центр одной коалиции, Германия — другой. Являясь широко развитой индустриальной страной, Германия была богата и сырьем, особенно после аннексии в 1870 году железных копей в Лотарингии. Все же прекращение притока снабжения извне в случае долгой войны должно было явиться серьезной проблемой, непрерывно возраставшей по мере затягивания кампании. Крайне резко с самого начала должна была сказаться нехватка каучука — продукта тропиков. Кроме того, основные угольные и железнодорожные копи Германии были расположены в опасном соседстве с границами: в Силезии — с востока, в Вестфалии и Лотарингии — с запада. Таким образом, для держав Центрального союза было еще важнее, чем для Антанты, добиться быстрого исхода войны.

Все финансовые ресурсы также были рассчитаны на ведение короткой войны — причем все континентальные державы полагались, главным образом на свои обширные золотые запасы, предназначенные специально для военных целей. Одна Британия не имела такой казны, но она на деле доказала, что сила ее банковской системы и мощь коммерческих кругов обеспечили ее «мускулатурой» для военных действий в такой степени, которую могли предвидеть только немногие из довоенных экономистов.

Но если экономические силы держав были при военных расчетах в достаточной степени в загоне, то людские ресурсы, за исключением чисто военного их вида, представляли собой уже совершенно не разработанную область. Даже в военном деле моральному элементу уделялось мало внимания по сравнению с физическим. Ардан де Пик, солдат-философ, павший в войне 1870 года, лишил бой его героического ореола, обрисовав реакцию нормальных людей перед лицом опасности. Несколько германских теоретиков, основываясь на опыте 1870 года, описали действительное состояние духа войск в бою и, исходя из этого, спорили о том, на чем же должна основываться тактика, раз необходимо учитывать всегда существующие элементы страха и мужества. В конце XIX века французский военный мыслитель полковник Фош обрисовал, как велико влияние морального элемента в области управления войсками — но его выводы относились скорее к укреплению воли командира, чем к ослаблению воли противника.

Все же вглубь этих вопросов не вникали. Гражданская сторона совершенно не была затронута, а в первые недели конфликта широкое непонимание национальной психологии было доказано зажимом рта прессе (в Британии это было делом Китченера) и последующей столь же идиотской практикой выпуска communiques[30], которые настолько затемняли и искажали истину, что общественное мнение перестало доверять любому официальному сообщению. Слухам было предоставлено широкое поле деятельности, а это, безусловно, было многократно опаснее. Истинная ценность умно рассчитанной гласности и правильного применения пропаганды была осознана лишь после ряда грубейших ошибок.

Глава третья

ПЛАНЫ СТОРОН

В нашем обзоре преимущество по справедливости отдано плану Германии. И не только потому, что он явился пружиной, приведшей в движение маятник войны 1914 года, но и потому, что германский план (теперь это можно сказать с полной уверенностью) оказывал свое влияние и на последующий ход войны. Правда, начиная с осени 1914 года ход войны при взгляде со стороны может показаться лишь потрясающей «осадой» Центральных держав — представление, совершенно несовместимое с высказанной нами мыслью.

Представление о Германском альянсе как о побежденной стороне, хотя и верно с экономической точки зрения, предполагает также и потерю инициативы — а этому противоречит вся германская стратегия.

Хотя Германии не удалось провести в жизнь свой первоначальный план войны, все же он даже своим провалом продолжал влиять на общий ход последующих действий. Тактически большинство сражений смахивало на осадные операции — но стратегия войны на суше долго блуждала в потем-ках, не учитывая этих особенностей тактики и не решаясь принять их.

Немцы должны были учитывать, что их силы даже вместе с силами Австрии значительно уступают совместным силам Франции и России. Чтобы противостоять этому невыгодному соотношению сил, надо было извлечь пользу из своего центрального положения, а также из предположения о такой медленной русской мобилизации, при которой Россия в первые недели войны едва ли сможет оказать на своих противников серьезное давление.

Это предположение хотя и означало выгоды нанесения решающего удара по России, пока она еще не готова к войне, вместе с тем учитывало вероятность того, что Россия сосредоточит свои главные силы в глубине территории, и первый удар Германии вряд ли окажется эффективным. К тому же горький опыт Наполеона не мог служить примером, воодушевляющим на глубокое вторжение в Россию при ее необъятных просторах и бедности коммуникаций.

Поэтому план, издавна принятый Германией, заключался в том, чтобы начать быстрое наступление против Франции, сковывая в то же время передовые силы русских — а позднее, когда Франция будет раздавлена, расправиться и с русской армией. Но этот план, в свою очередь, усложнялся серьезным препятствием естественного и искусственного характера. Этим препятствием для наступающего являлась французская граница. Узкая, протяжением всего лишь около 150 миль, она представляла мало удобств для маневра или хотя бы для развертывания тех масс, которые Германия предполагала бросить против своего врага. На юго-восточном конце граница примыкала к Швейцарии и после неширокой полосы ровной местности, известной под названием «Ворот Бельфора», на протяжении 70 миль тянулась вдоль Вогезских гор. За этим естественным барьером, удлиняя и углубляя его, лежала почти непрерывная система укреплений, опиравшихся на крепости Эпиналь, Туль и Верден. В 20 милях за Верденом проходили не только границы Люксембурга и Бельгии, но и малоудобная область Арденн.

За исключением сильно прикрытых Бельфором и Верденом путей наступления, единственно возможным проходом сквозь этот барьер был Шарм, лежащий между Эпиналем и Тулем. Проход этот сознательно был оставлен открытым, чтобы послужить стратегической ловушкой, куда могли быть заманены германцы и где они затем были бы раздавлены французским контрударом.

Имея перед собой такую интеллектуальную и физическую преграду, немецкой военной мысли не оставалось ничего другого, кроме естественного и логичного стратегического вывода — обойти эту стену широким маневром сквозь Бельгию.

Граф Шлиффен, бывший начальником германского Генерального штаба с 1891 по 1906 год, задумал и разработал план, согласно которому французские армии должны быть окружены путем широкого охвата. Таким образом предполагалось добиться быстрой победы. Разработка этого плана была закончена к 1905 году, тогда же он и вступил в силу.

Чтобы достигнуть поставленной цели, план Шлиффена сосредоточивал главную массу германских сил на правом фланге с целью провести гигантский заходящий маневр. Шлиффен сознательно шел на риск, сводя до минимальной величины численность войск левого фланга, стоявшего против французской границы.

Крыло захождения, осью которого служили укрепленные районы Мец и Тионвиль, должно было состоять из 53 дивизий, поддержанных частями ландвера и эрзац-резерва по мере их формирования. В то же время силы на левом фланге включали только 8 дивизий. Но даже слабость этого фланга помогала главному удару: чем дальше французское наступление оттеснило бы левый фланг германцев назад к Рейну, тем труднее было бы французам отразить удар по их флангу через Бельгию. Это напоминало принцип вращающейся двери. Если человек сильно налегает на одну половинку такой двери, другая половинка, описав круг, ударит его в спину. Именно в этом, а не только в географическом обходе, и заключалась действительная мудрость плана Шлиффена.

Германские армии охвата должны были зайти через Бельгию и северную Францию и, продолжая движение по широкой дуге, постепенно поворачивать на восток. Крайний левый фланг должен был пройти южнее Парижа и пересечь Сену у Руана. Затем он прижал бы французов к Мозелю, где они оказались бы между молотом и наковальней, образуемой крепостями Лотарингии и швейцарской границей.

План Шлиффена выделял 10 дивизий, чтобы сковать русских, пока остальные немецкие силы не раздавят Францию. Необходимо отдать дань предвидению этого великого человека: он рассчитывал на вмешательство в войну Британии и допускал также появление экспедиционной армии в 100 000 человек, оперирующей во взаимодействии с французами. Ему же германцы обязаны проектом использования частей ландвера и эрзац-резерва в активных операциях, а также использования национальных ресурсов в армии. Рассказывают, что последними его словами на смертном одре были: «Дело должно дойти до сражения. Только усильте правое крыло!»

К несчастью для Германии, у младшего Мольтке, преемника Шлиффена на посту начальника Генерального штаба, не хватало ни его мужества, ни его стратегических талантов. Мольтке сохранил план Шлиффена, но выхолостил основную его идею. Из 9 новых дивизий, которые Германия организовала за период с 1905 по 1914 год, Мольтке 8 дивизий придал левому флангу и только одну — правому! Правда, он добавил сюда еще одну, сняв ее с русского фронта — но это мизерное подкрепление было куплено дорогой ценой, ведь русская армия 1914 года представляла собой более серьезную угрозу, чем в то время, когда Шлиффен работал над своим планом. В итоге в самый разгар августовской кампании с французского театра военных действий пришлось снять два корпуса для усиления Восточного фронта. Завещание Шлиффена было оставлено его преемником без внимания.

Мольтке также внес изменения и в сам план. Эти изменения имели серьезное политическое значение. Шлиффен предполагал, что правый фланг развернется не только вдоль бельгийской, но и вдоль голландской границы, доходя к северу до Крефельда. Пройдя полоску датской территории, известной под названием «Маастрихтского придатка», легко было обойти фланг льежских фортов, преграждавших дорогу на узкой полосе бельгийской территории севернее Арденн. Шлиффен надеялся, что германская дипломатия добьется согласия на проход сквозь Голландию; он не желал зря насиловать Бельгию или Голландию и хотел спасти себя от лишних упреков.

Шлиффен полагал, что открытое незамаскированное развертывание там части германских сил настолько перепугает французов, что заставит их первыми пересечь южную границу Бельгии и занять естественную оборонительную позицию в долине Мааса, южнее Намюра. Этим французы создали бы предлог для вступления на нейтральную территорию также и германцев. Но если бы даже сорвался план этой искусной ловушки для французов, все же Шлиффен рассчитывал, что он сможет вовремя захватить Льеж и избежать всяких задержек для наступления главных сил германцев. Он хотел поставить крайне жесткие временные рамки для захвата Льежа, отсрочив эту операцию до последней минуты, чтобы дать германским государственным мужам все возможности избежать упреков в оскорблении нейтральных стран.

Такие расчеты и смелость решений были не по плечу Мольтке-младшему. Он решил, что Льеж должен быть захвачен coup de main[31] непосредственно после объявления войны. Таким образом, ради проблематичного обеспечения военных операций он добровольно шел на акт насилия против нейтральной страны, провоцировал Бельгию на сопротивление и втягивал в борьбу против себя Британию. Методы Мольтке — «потопить» противника — были полной противоположностью методам Шлиффена. Все это является наглядным примером тех опасностей, в том числе и военных, которые могут явиться в результате того, что стратегии разрешают доминировать над политикой.

Если ошибкой последнего плана германцев был недостаток смелости, то ошибкой французского плана было как раз обратное.

В последние предвоенные годы французское командование утеряло четкость мышления. После разгрома 1870 года французское командование вначале приняло доктрину обороны, опиравшейся на приграничные крепости. Лишь позднее должен был последовать решительный контрудар. В соответствии с этим планом и была создана мощная система крепостей, причем в ней были оставлены проходы, вроде Шармского, чтобы ввести в определенное русло вторжение противника и быть готовым опрокинуть его контрударом.

Но в последнее десятилетие перед войной возникла новая школа, утверждавшая, что наступление больше соответствует духу и традициям Франции, что наличие 75-мм полевой пушки — единственной в мире по своей подвижности и скорострельности — делает это тактически возможным, а союз с Россией и Британией позволяет избрать такой образ действий и на стратегическом уровне. Забывая уроки 1870 года, французы вообразили, что их elan[32] неуязвим для пуль. Доля ответственности за это заблуждение лежит частично и на Наполеоне, которому принадлежат известные слова: «Соотношение между моральным и физическим элементами выражается как три к одному». Слова эти заставили военных думать, что возможен разрыв этих двух элементов, в то время как они тесно зависят друг от друга: оружие недействительно без мужества бойца — но так же бесполезны будут храбрейшие войска без достаточного оружия, чтобы защищать свой «дух». Когда солдаты теряют веру в свое оружие, мужество их быстро исчезает.

Результаты оказались плачевны. Новая школа нашла своего пророка в полковнике Гранмезоне. В генерале Жоффре, начальнике Генерального штаба в 1912 году, она нашла рычаг для проведения в жизнь своих планов. Прикрывшись авторитетом Жоффра, сторонники offensive a outrance[33] получили право распоряжаться военной машиной Франции и, отбросив старую доктрину, сформулировали общеизвестный теперь «План XVII».

План этот был основан на отрицании исторического опыта и здравого смысла. Построен он был на двойной ошибке — в силах противника и в месте удара, причем второй просчет оказался опаснее первого. Учитывая возможность того, что немцы с самого начала войны введут в действие свои запасные и резервные части, французы оценивали мощь германской армии на западе максимум в 68 пехотных дивизий. Между тем германцы фактически развернули 83,5 дивизии, считая в том числе части ландвера и эрзац-резерва. Но мнение французов было и оставалось прежним. Они сомневались в возможности развертывания ландвера и эрзац-резерва, причем в критические дни, когда армии противника сосредоточивались и двигались вперед, французская разведка, оценивая силы неприятеля, принимала в расчет только 45 активных дивизий, ошибившись при этом почти наполовину!

Но хотя план был построен на несколько меньшем просчете, все же последний наш вывод не оправдывает, а скорее оттеняет основную неточность этого плана. История не может допустить ни тени оправдания для плана, по которому лобовое наступление должно было развиваться при почти равном с противником соотношении сил, причем противник мог опираться на свою укрепленную приграничную зону, в то время как наступающий отказывался от всех преимуществ, которые ему могла дать своя система крепостей.

Второй просчет — в отношении места — заключался в том, что хотя и признавалась возможность движения германских сил через Бельгию, но делалась грубая ошибка в оценке глубины этого захождения. Предполагалось, что германцы любезно выберут труднейший путь наступления через Арденны, чтобы французы могли с удобством бить по германским сообщениям![34]

План, основанный на идее немедленного и общего наступления, намечал удар Первой и Второй армиями вглубь Лотарингии к реке Саар. Слева, против Меца, находилась Третья армия. Пятая армия стояла против Арденн. Армии эти должны были, в свою очередь, перейти в наступление между Мецом и Тионвиллем и, если бы германцы прошли через Люксембург, ударить им во фланг с северо-востока.

Четвертая армия оставалась в стратегическом резерве за центром, а две группы резервных дивизий были расположены позади флангов. Такая пассивная роль резервов демонстрирует мнение французов о способностях резервных соединений вообще.

По этому плану участие Британии на континенте определялось просто «европеизацией» ее военной системы за последнее десятилетие, а не какими-либо расчетами. Эта «европеизация» незаметно влекла к молчаливому принятию английской армией роли, согласно которой ей приходилось действовать как придаток к левому флангу французов, отказавшись от традиционного для нее использования подвижности. После вступления в войну 5 августа сэр Джон Френч, назначенный командующим британскими экспедиционными силами, быстро усомнился в предварительном французском плане и как альтернативу предложил обеспечивающие действия в Бельгии. Это могло бы усилить сопротивление бельгийцев и угрожать флангу германских армий захождения.

Хейг, казалось, имел схожий взгляд на проблему. Однако этот план ни в каком варианте не был принят Генри Уилсоном, через которого британский Генеральный штаб увязывал свои действия с французами.[35] Когда Генеральные штабы обеих стран между 1905 и 1914 годами заключили свое полуофициальное соглашение[36], они заложили основу, которая должна была опрокинуть вековую политику англичан и заставить ее в будущей войне пойти на такое напряжение, которое вряд ли казалось мыслимым англичанам.

Лорд Китченер, только что назначенный военным министром, обладал изумительно точной интуицией в предугадывании планов Германии. Он пытался предупредить опасность, отстаивая ту идею, что экспедиционный корпус должен сосредоточиться у Амьена, где он будет в меньшей опасности от ударов врага. Но позиция Френча, подкрепленная мнением Уилсона, и их рьяная поддержка французского плана заставила Китченера пойти на попятный — шаг, о котором он потом весьма сожалел, считая его ошибкой и слабостью. Все же Китченер дал Френчу инструкцию, которая хотя и имела целью уменьшить риск, но была чересчур расплывчата для проведения ее в жизнь и, быть может, могла только увеличить опасность. Дело в том, что, хотя задача, поставленная Френчу этой инструкцией, заключалась в «поддержке и взаимодействии с французской армией», эта поддержка уточнялась несколько противоречиво: «Наиболее ответственное решение будет зависеть от вас в вопросе участия… там… где ваши части не будут подвержены излишним опасностям…» И затем: «Ни в коем случае вы не должны поступать в распоряжение кого бы то ни было из союзных генералов».

Легкость, с которой удалось сохранить в тайне переброску экспедиционных войск во Францию (основная их часть была доставлена между 12 и 17 августа), стала доказательством эффективности контрразведки, а в еще большей степени — близорукости немцев. Их разведывательная служба оказалась не в состоянии получить новости о британских экспедиционных войсках, пока не обнаружилось их фактическое наличие на фронте. Германское верховное командование не проявило озабоченности этим фактом. Когда Мольтке спросили, желает ли он, чтобы флот помешал переброске британских войск, он не выказал энтузиазма по поводу этой идеи, заявив, что «это будет просто великолепно, если армия на Западе смогла бы расправиться с 160 000 англичан так же, как и с прочими врагами». В своей педантичной приверженности принципу концентрации сил, и Генеральный штаб, и военно-морской штаб проигнорировали важность этого события. Каждый оставался в своем собственном узком мирке, не проявляя большого интереса к тому, что делал другой, и имея еще меньше желания сообщать другому собственные намерения.

Все мысли Генерального штаба были сосредоточены на идее решающего сражения и витали далеко от портов Ла-Манша, даже направление сюда незначительных сил имело целью прикрыть собственное продвижение, а не помешать передвижениям врага. Доминирующая же идея военно-морского штаба состояла в том, чтобы сохранять флот сконцентрированным в Северном море, в состоянии боевой готовности, но без специальной цели как-то повлиять на события. Его наступательные действия были ограничены отправкой нескольких подводных лодок в нерешительный рейд. Идея атаки английского побережья, кажется, вообще не рассматривалась — хотя это позволило бы немцам сковать значительную часть британской военной силы. Но при этом германский Генеральный штаб разрабатывал планы расшатывания Британии путем поддержки различных мятежей и восстаний. Считалось, что быстрая победа над основными силами противников на главном театре войны станет решением всех проблем; эта победа освобождала немецкое командование от размышления о более широких аспектах войны.

На русском фронте немецкий план кампании был более гибким, хуже разработан в деталях и хуже сформулирован. План этот, как и планы действий на Западе, с течением времени подвергся многим превратностям судьбы, менявшимся, как в калейдоскопе. Поддавались учету здесь только географические факторы, главным же неизвестным была предположительная скорость сосредоточения сил.

Российская Западная Польша представляла собой обширную, выдающуюся вперед территорию, с трех сторон охваченную германскими или австрийскими землями. На северном фланге Западной Польши находилась Восточная Пруссия и за ней Балтийское море. На южном фланге — австрийская область Галиция, подпираемая с юга Карпатскими горами; горы эти охраняли подступы к равнинам Венгрии. С запада примыкала Силезия.

Германские приграничные провинции обладали хорошей сетью стратегических железных дорог, тогда как Польша, как и Россия, обладала крайне бедной сетью сообщений. Поэтому на немецкой стороне имелось большое преимущество — возможность быстрого сосредоточения сил, чтобы парировать наступление русских. Но если бы германские армии в свою очередь перешли в наступление, то чем больше они проникали бы вглубь Польши или России, тем больше они теряли бы эти преимущества. Отсюда наиболее выгодной для них стратегией было заманить русских на позицию, удобную для контрудара, а не развивать самим широкое наступление. Единственным недостатком такой стратегии было то, что она давала русским время для сосредоточения своих сил и пуска в ход своей громоздкой и ржавой военной машины.

В этом пункте с самого начала возникло разногласие между Германией и Австрией. Обе соглашались, что задача их заключается в том, чтобы держать Россию начеку в течение шести недель, когда Германии удастся раздавить Францию и затем перебросить свои силы на восток. Только тогда она вместе с австрийцами сможет нанести русским решающий удар.

Разногласие главным образом касалось метода действий. Немцы в своем стремлении добиться быстрейшего разгрома Франции хотели оставить на востоке минимум сил, и только политический ущерб от оставления на произвол своей же земли помешал им эвакуировать Восточную Пруссию и развернуть свои армии по течению реки Вислы.

Но Австрия под влиянием Конрада Хетцендорфа, начальника австрийского Генерального штаба, хотела во что бы то ни стало немедленным наступлением окончательно сломить русскую военную машину. Поскольку такой образ действий обещал надежно сковать русских на время проведения кампании во Франции, Мольтке согласился на эту стратегию.

План Конрада заключался в наступлении двух армий в северо-восточном направлении вглубь Польши. Наступление это прикрывалось справа еще двумя армиями, размещенными несколько восточнее. В дополнение к этому, как первоначально было намечено, немцы должны были ударить из Восточной Пруссии в юго-восточном направлении. Таким образом, германская и австрийская армии, развивая удар с двух разных направлений, должны были соединиться в одной точке и отрезать в польском выступе передовые силы русских. Но Конраду не удалось заставить Мольтке сосредоточить в Восточной Пруссии достаточно войск для организации такого удара.

Собственное наступление Конрада оказалось максимально ухудшенной комбинацией неуверенности с негибким управлением. Австрийские силы были разделены на три части: «Эшелон А» (28 дивизий) — для развертывания на российском фронте, «Балканский минимум» (8 дивизий) — для развертывания на сербском фронте, «Эшелон В» (12 дивизий) — для использования согласно обстоятельствам. Таким образом, на бумаге этот план имел больше возможностей для применения к обстоятельствам, чем аналогичные планы других армий. К сожалению, сам инструмент не соответствовал намерению. Желание Конрада быстро разделаться с Сербией принудило его начать переброску «Эшелона В» к сербской границе, несмотря на вероятность вмешательства России. Только 31 июля он передумал и решил остановить эту переброску. Однако «начальник полевых железных дорог сообщил, что во избежание чрезвычайного беспорядка требуется сначала сосредоточить „В“ в месте его ранее предполагавшейся дислокации на линии Дуная, а уже оттуда начинать переброску войск в Галицию». В результате отвод войск от Дуная ослабил наступление против Сербии, но не помог усилить натиск на Россию, потому что прибыл на фронт слишком поздно. Таким образом противоречие целей, поставленных австрийским командованием усугубило отрицательное воздействие конфликта интересов между Австрией и ее союзником.

На противоположной стороне желание одного из союзников также сильно влияло на стратегию другого. Русское командование по военным и расовым[37] мотивам хотело вначале провести сосредоточение против Австрии, пока последняя еще оставалась без поддержки, и оставить Германию на время в покое, дожидаясь, пока русская армия не будет полностью отмобилизована. Однако французы, желая ослабить натиск на них Германии, потребовали, чтобы Россия также развила наступление на Германию, и убедили русских согласиться на эти действия, хотя русская армия не была к нему готова ни организационно, ни численно.

На юго-западном участке две группы по две армии в каждой должны были сразиться с австрийцами в Галиции. На северо-западном участке две армии должны были бороться с германцами в Восточной Пруссии. Россия, у которой медлительность и несовершенство организации требовали осмотрительной стратегии, собиралась порвать со своими традициями и выкинуть трюк, который был под силу только высокоподвижной и хорошо организованной армии.

При проверке планы всех военных начальников были бы быстро разрушены. Даже поверхностная оценка показывает, что все лидеры разделяли одну и ту же ошибку, пренебрегая прекрасно известным принципом концентрации сил. Сейчас легко указывать на эту ошибку, которой посвящено множество исследований, написанных самыми разными военными специалистами. Но такое суждение является слишком академическим. Тот факт, что подобная ошибка была характерна для всех сторон, требует более глубокого объяснения. Ни один из упомянутых лидеров не был противником самого принципа концентрации в теории, проблемы начинались, когда они попытались применить ее к действительности — к тем политическим и тактическим условиям, в которых работает стратегия. Их отказ адаптировать уже составленные планы к фактической ситуации может быть объяснен наличием умственных шаблонов, сформированных в годы мирной подготовки, особенно в военных играх и упражнениях, где сражение было господствующей идеей, где доминировали исключительно военные решения и просто численные оценки. Если рассматривать сосредоточение сил как стремление достичь превосходящих цифр, такие факторы, как отвлечение врага или свобода от внешнего вмешательства, обычно чересчур уходят в тень.

Подготовка к войне в мирное время приучает склоняться к решениям идеалистическим, а не реалистичным. Война как политика является серией компромиссов. Следовательно, гибкость мышления и умение адекватно оценивать ситуацию следует вырабатывать уже в ходе предвоенной подготовки. Но такие качества были редкостью среди получивших штабную подготовку командиров 1914 года. Они были воспитаны на диете теории, дополненной отходами истории и приготовленной так, чтобы удовлетворить господствующим вкусам — но не на опыте реальной истории. Для того, чтобы познать законы войны, военному нужно критическое мышление — однако способность к такому мышлению была осуждена военной традицией XIX века, хотя отмечалась во многих великих военных лидерах XVIII столетия.

Глава четвертая

1914 год — СХВАТКА

Германское вторжение во Францию подготавливалось настолько тщательно и должно было так планомерно развиваться, чтобы никакие непредвиденные задержки не смогли сорвать разработанного расписания действий. Железнодорожная сеть в Германии была создана под руководством и наблюдением военных органов. Контроль этот осуществлялся так жестко, что даже узкоколейку или незначительную ветку нельзя было проложить без согласия и одобрения начальника Генерального штаба. В результате число двойных колей, бегущих к западной границе, было доведено за время с 1870 по 1914 год с девяти до тринадцати.

6 августа началось грандиозное развертывание. Ежедневно 550 поездов пересекали мосты через Рейн. Всего 11 000 поездов перебросили к фронту 3 120 000 человек. В первые две недели войны через Гогенцоллернский мост в Кельне каждые десять минут проходил один поезд. Эти грандиозные железнодорожные переброски являли собой образец организованности. Но когда развертывание, закончившееся 17 августа, перешло в наступление, то трения, возникшие в ходе войны, вскоре обнаружили слабые стороны в работе германской военной машины и системы управления ею.

На случай сопротивления Бельгии германский план войны, пересмотренный Мольтке, предвидел немедленное выделение отряда под начальством генерала Эммиха, чтобы расчистить путь через ворота реки Маас в равнинной Бельгии севернее Арденн. Таким образом, была бы свободна дорога для наступления главных сил германцев, сосредоточиваемых за германской границей.

Но над этим путем наступления командовало кольцо фортов крепости Льеж. После первоначальной неудачи одна германская бригада 5 августа все же прорвалась между фортами и заняла город. Эта геройская операция интересна тем, что ее успех обязан инициативе прикомандированного офицера Генерального штаба Людендорфа, имя которого впоследствии получило широкую известность. Тем не менее, форты оказали упорное сопротивление и заставили германцев ожидать подхода их тяжелых гаубиц, разрушительная сила которых явилась первым тактическим сюрпризом Мировой войны.

Успех первоначального сопротивления бельгийцев остановил порыв наступления главных сил германцев и ввел в заблуждение разведку союзников. Бельгийская армия стояла за рекой Гетте, прикрывая Брюссель. Прежде чем пали форты Льежа, авангарды 1-й и 2-й армий уже теснили этот рубеж. Бельгийцы, предоставленные сами себе (из-за ошибки французского плана войны и согласия с ним Британии), решили сохранить свою армию и отойти в укрепленный район Антверпена, откуда они могли хотя бы временно угрожать немецким коммуникациям.

Германцы, путь перед которыми был теперь свободен, 20 августа заняли Брюссель и в тот же день появились перед Намюром — последней крепостью, преграждавшей путь с рубежа реки Маас вглубь Франции. Необходимо отметить, что, несмотря на сопротивление бельгийцев, немецкое наступление развивалось даже несколько быстрее намеченных расписанием сроков. Но если бы бельгийцы быстро отошли на фланг противника, они могли бы этим тормозить наступление немцев куда успешнее, чем любыми жертвами в непосредственных боях с ними.

Между тем 7 августа на противоположном фланге движением отдельного корпуса в Верхний Эльзас началось французское наступление. Оно было намечено отчасти как военная демонстрация, отчасти из-за своего политического эффекта. Основной целью его было разрушение германской железнодорожной станции в Базеле и мостов на реке Рейн ниже этого пункта. Вскоре оно остановилось, но 19 августа было возобновлено под начальством генерала По более крупными силами; им фактически удалось достигнуть Рейна.

Однако гнет поражений на остальных направлениях привел к отказу от этого предприятия и к расформированию всей группировки: ее соединения были отправлены на Западный фронт в качестве пополнений. Между тем главный удар французских 1-й (Дюбайль) и 2-й (де Кастельно) армий в Лотарингии, начавшийся 14 августа, закончился 20-го числа боем у Моранжа и Саарбурга. Здесь французы познали, что материя способна сломить дух и что в своем наступательном энтузиазме они просмотрели оборонительную мощь современного оружия. Это откровение должно было опрокинуть все расчеты традиционного искусства ведения войны.

Все же необходимо сказать, что короткое наступление французов имело косвенное влияние на планы германцев — хотя вряд ли это могло случиться, если бы во главе германского Генштаба вместо неуверенного оппортуниста Мольтке стояли Шлиффен или Людендорф.

Тот факт, что Мольтке почти удвоил силы левого фланга по сравнению с прикидками Шлиффена, говорит, что фланг этот, с одной стороны, был излишне силен для пассивной и сковывающей противника обороны, как это понимал Шлиффен, с другой — он не обладал необходимым превосходством сил для решительного контрнаступления. Но когда началось французское наступление в Лотарингии, и Мольтке понял, что французы оставляют позади свой укрепленный барьер — ряд крепостей, — он сейчас же попытался приостановить движение правого крыла и начал искать решения в Лотарингии. Этот импульс заставил его перебросить сюда шесть только что сформированных дивизий эрзац-резерва, которые должны были использоваться для усиления мощи правого фланга.

Едва Мольтке успел наметить этот план, как тут же отказался от него и 16 августа вернулся к задуманной Шлиффеном схеме «вращающейся двери». Тем не менее он несколько двусмысленно заявил своим командирам левого крыла, что они должны сковать как можно больше французских сил. Когда кронпринц Рупрехт Баварский возразил, что он может сделать это только атакой, Мольтке предоставил ему инициативу действий. Мы подозреваем, что Рупрехт был рад избежать позора отступления — ведь германский наследный принц должен наступать.

Но ничего не могло быть более безумным, чем двусмысленное поведение главного командования. Когда Рупрехт попытался получить ясный приказ на атаку, Штейн, уполномоченный Мольтке, сказал по телефону Крафту фон Дельмензингену, начальнику штаба Рупрехта: «Нет, мы не обяжем вас, запретив атаку. Вы должны взять ответственность на себя. Примите решение так, как вам подскажет совесть».

Любопытная база стратегии — совесть! А когда Крафт ответил: «Решение уже принято. Мы атакуем», — Штейн глупо воскликнул: «Не может быть! Тогда бейте, и да хранит вас бог!»

Таким образом, вместо того, чтобы отступать и увлекать за собой французов, Рупрехт 17 августа остановил свою 6-ю армию и стал ожидать боя. Обнаружив, что наступление французов развивается слишком медленно, он задумал его ускорить, перейдя в атаку сам. 20 августа во взаимодействии с 7-й армией (Хееринген) он ударил на левом фланге. Хотя французы были захвачены врасплох и отброшены назад с рубежа Моранж-Саарбург, но все же контрудар германцев не обладал ни достаточной силой (обе армии насчитывали 25 дивизий), ни выгодной стратегической позицией, чтобы достичь решающей победы. Попытка охватить правый фланг французов движением через Вогезы была начата слишком поздно и потому сорвалась. Таким образом, стратегический успех этой операции выразился только в оттеснении французов на линию их крепостей, что могло лишь восстановить и увеличить их силу сопротивления. Опять-таки, благодаря этому французы оказались в состоянии перебросить часть войск, чтобы усилить свой западный фланг — то есть сделать перераспределение сил, которое затем оказало громадное влияние на исход сражения при Марне.

С подобным же невниманием к распоряжениям главного командования кронцпринц Германский, командовавший 5-й армией, образующей ось захождения и опиравшейся на Мец и Тионвиль, перешел в атаку, когда ему был отдан приказ оставаться в обороне. Отсутствие того, что полковник Фош называл «внутренней дисциплиной», в будущем стало важным фактором в поражениях германцев — и большая доля ответственности за это лежит на амбициях генералов и их зависти друг к другу.

В то время как развивалось эта нерешительная и вялая кампания в Лотарингии, более решительные события развернулись на северо-западе. Атака Льежа заставила Жоффра признать возможность германского наступления сквозь Бельгию. И все же он не учел размаха этого движения. Стойкое сопротивление Льежа заставило его крепче утвердиться во мнении, что правый фланг германцев пройдет южнее этой крепости, то есть между Маасом и Арденнами. «План XVII» учитывал такую возможность и подготовил ей отпор. Еще раз ведя бой с ветряными мельницами, французское командование так рьяно взялось за эту возможность, что первоначальный отпор они превратили в воображаемый coup de grace.[38] Их 3-я армия (Рюфей) и резервная 4-я армия (де Лангль де Кари) должны были бить с северо-востока через Арденны против фланга германцев, наступавших через Бельгию, и тем самым разорвать их охватывающий маневр. Левофланговая (5-я) армия под начальством Ланрезака была передвинута дальше на северо-запад — в угол, образуемый реками Самбр и Маас, между Живе и Шарлеруа. Вместе с британскими частями, примыкавшими к левому флангу этой армии, 5-я армия должна была расправиться с противником, находившимся севернее реки Маас, и ударить по предполагаемым главным силам германцев во взаимодействии с ударом через Арденны. Французам уже рисовалась приятная картина клещей, замыкающихся вокруг ничего не подозревающих германцев! Любопытно, что эта же мысль клещевидного маневра пришла в голову и немцам — причем роли менялись, а основания для такого маневра у германского командования были более солидны.

Основной недочет французского плана заключался в том, что германцы развернули в два раза больше войск, чем это предполагала французская разведка, и развернули их для более широкого охватывающего движения. Для освещения противника французское командование сосредоточило здесь главным образом кавалерию, которая имела численность до 100 000 сабель, но «эта чудовищная масса кавалерии не открыла ничего в немецким продвижении… и французские армии были повсюду ошеломлены». Французские 4-я и 3-я армии (23 дивизии), слепо наступая вглубь Арденн против германского центра, не занятого по их предположениям войсками, в туманный день 22 августа натолкнулись на германские 4-ю и 5-ю армии (20 дивизий) и в ряде тяжелых встречных боев, разыгравшихся вокруг Виртон-Нефшато, были отброшены. Войска слепо ринулись в штыковой бой, а их косили пулеметы. К счастью, обстановка была недостаточно ясна и для немцев, почему они и не развили своего успеха.

На северо-западе французская 5-я армия (13 дивизий) и британцы (4 дивизии) под руководством Жоффра чуть не попались в немецкую ловушку. Главные силы германских 1-й и 2-й армий наседали на них с севера, а 3-я армия — с востока. Всего французы имели перед собой 30 дивизий. Ланрезак один предчувствовал грозившую опасность. Все время он подозревал большую ширину германского маневра, и только благодаря его настояниям 5-й армии было разрешено продвинуться так далеко на северо-запад. Его нерешительности и раздумыванию перед форсированием реки Самбр, а также прибытию слева от него британских частей (что ускользнуло из поля зрения германской разведки) и преждевременной атаке германской 2-й армии французы обязаны тем, что армии их сумели вовремя отступить и избежать готовящегося им капкана.

Отступление к Марне. Первые четыре британские дивизии, сосредоточившись у Мобежа, двинулись 22 августа к Монсу, в полной готовности наступать дальше в Бельгию в рамках общего наступления левого крыла англо-французских армий. Прибыв туда, Джон Френч узнал, что Ланрезак был атакован 21 августа и что ему помешали переправиться через Самбр. Джон Френч согласился остаться с британскими частями у Монса, чтобы прикрыть левый фланг Ланрезака — хотя из-за этого его войска оказались выдвинуты вперед на ничем не защищенную позицию. Но на следующий день, 23 августа, Ланрезак получил сообщение о неизбежном падении Намюра и о появлении 3-й германской армии (Хаузен) вблизи Динана на реке Маас, что создавало угрозу уже его ничем не прикрытому правому флангу.

В соответствии с этим Ланрезак той же ночью отдал приказ об отступлении. Британцы, выдержав днем атаку шести германских дивизий, 24 августа, в связи с отступлением французов, в свою очередь отступили. Это было сделано как раз вовремя, так как остаток 1-й германской армии продолжал свой марш на запад, чтобы охватить их обнаженный левый фланг.[39]

Но хотя британцы начали отступать позднее своих союзников, они откатились и быстрее, и дальше. Этот печальный результат явился, главным образом следствием внезапной перемены настроения Джона Френча.

Когда он наступал, то горел желанием выполнить задания, поставленные ему инструкцией Китченера. Когда же он отступал, то думал лишь о приписке к этой инструкции. Эта перемена настроений была вызвана французами, а не германцами. Началась она с того момента, когда Ланрезак, выведенный из себя близорукостью Жоффра по отношению к надвигавшейся грозной опасности, перенес это негодование — которое он не мог обнаружить перед своим начальником — на только что прибывшего соседа. Иллюстрацией этого могут служить слова начальника штаба Ланрезака, которыми он встретил прибывшего вместе с Френчем его начальника штаба: «Наконец-то вы прибыли; можно сказать, вы не спешили. Если мы будем побиты, этим мы будем обязаны вам».

Когда Френчу возбужденным тоном сообщили, что немцы достигли реки Маас в районе Гюи и он задал вопрос, что же, по мнению французов, противник думает там предпринять, Ланрезак иронически ответил: «Зачем они туда пришли? Наверное, чтобы ловить рыбу в реке». Язвительность ответа была смягчена переводом, но даже непонимание Френчем французского языка не помешало ему почувствовать нетерпение и резкость, проявленные Ланрезаком в беседе. Он скоро это понял. Когда же он увидел, что французы отступили и бросили его одного на произвол судьбы, чувство обиды сменилось чувством недоверия и отвращения к французам. С тех пор он не мог забыть, что французы покинули его в беде, и думал лишь о том, чтобы как-нибудь отделаться от них. Опыт последующих нескольких дней укрепил его в мысли самостоятельно отойти к Гавру и укрепиться там. От этого ужасного по возможным последствиям решения его отвела искусная лесть Уилсона и быстрое, хотя и менее корректное, вмешательство Китченера. Большое значение для отказа от этого решения сыграл и дальнейший ход событий.

Поспешный откат левого фланга наконец-то открыл Жоффру глаза на истинное положение вещей и на полный провал «Плана XVII». Из обломков рухнувшего плана французский командующий попытался создать новый. Жоффр решил оттянуть назад свой центр и правый фланг, сделав осью этого движения Верден, а за это время снять войска с правого фланга в Эльзасе и, сформировав новую 6-ю армию на левом фланге, снова перейти в наступление.

Оптимизм Жоффра мог вновь сослужить ему плохую службу, если бы не ошибки немцев. Первой их ошибкой стало безумное решение Мольтке выделить 7 дивизий для захвата Мобежа и Живе и наблюдения за Антверпеном, вместо того чтобы использовать для этого войска ландвера и эрзац-резерва так, как это намечал Шлиффен. Еще чудовищнее было принятое им 25 августа решение послать 4 дивизии в Восточную Пруссию, чтобы остановить наступление русских. Дивизии эти тоже были взяты с правого фланга (фактически из группировки, осаждавшей Намюр). Его оправдания, которые он дал позднее, очень слабы. Германское командование, видите ли, полагало, что решающая победа на западе уже достигнута. Наконец, германское командование потеряло связь с наступавшими армиями[40], и движение последних не могло быть согласовано.

Остановка 2-го британского корпуса у Ле-Като (что было сделано Смит-Дориеном против воли его начальника) и контратака Ланрезака у Гюи (в которой Френч запретил даже участвовать своему 1-му корпусу) — все эти факторы также задержали германское охватывающее наступление. Но каждый из них имел еще и значительно более важные косвенные последствия. К примеру, Ле-Като убедило командующего 1-й германской армией Клука, что здесь можно легко разгромить британскую армию, а события у Гюи заставили Бюлова обратиться к Клуку за поддержкой. Вследствие этого Клук развернулся, заходя внутрь и думая этим сбить левый фланг французов. Идея Седана преследовала германцев и заставляла их рвать еще не созревшие плоды. Преждевременный поворот задолго до Парижа являлся отказом от плана Шлиффена и обнажал германский правый фланг, содействуя его контр-охвату.

Все эти события быстро развивались в то время, когда Мольтке также приносил план Шлиффена в жертву мечте о Седане — но уже на другом участке фронта. Центр и левый фланг получили приказ сомкнуться, как клещи, с обеих сторон Вердена, а правый фланг должен был завернуть наружу и двигаться фронтом на Париж, прикрывая эти клещи. Эта внезапная перемена направления и изменение ролей напоминали безумие шофера, который на скользкой дороге, нажав на все тормоза, резко выворачивает руль под прямым углом.

Надо остановиться и на другом факторе — быть может, наиболее значительном из всех: германцы наступали слишком быстро, опережая свое расписание, и снабжение не поспевало за ними. Усталость войск увеличивалась голодом.[41] Когда дело доходило до столкновений с про-тивником, боеспособность войск фактически оказывалась подорвана их физическим переутомлением. Это становилось тем более опасным, что французы, отступая, тщательно уничтожали все запасы.

Таким образом, в германскую машину попало столько песчинок, что достаточно было небольшого сбоя, чтобы она сломалась. Это и сделало Марнское сражение.

Прилив отхлынул. Возможность использовать обстановку была замечена не Жоффром, отдавшим приказ о продолжении отступления, а военным губернатором Парижа, где собиралась заслоном вновь формируемая 6-я армия. 3 сентября Галлиени, разгадав значение захождения Клука внутрь, отдал распоряжение 6-й армии (Монури), чтобы она подготовилась для удара по обнажившемуся правому флангу германцев. На другой день Галлиени с трудом добился на это согласия Жоффра. Раз проникшись убеждением, Жоффр действовал с решимостью. Всему левому флангу было приказано повернуть кругом и подготовиться к общему наступлению, которое было назначено на 6 сентября. Монури был на месте уже 6 сентября, и под его натиском на обнаженный фланг германцев Клук вынужден был оттянуть вначале часть сил, а затем и всю свою армию, чтобы прикрыть и укрепить свой фланг. Таким образом, возник 30-километровый разрыв между армиями Клука и Бюлова. Разрыв этот был прикрыт только кавалерийской завесой.

Клук пошел на такой риск потому, что британцы, находившиеся против него, быстро отступали, повернувшись спиной к этому обнаженному сектору. Даже 5 сентября, когда французы на обоих флангах англичан развернулись и стали наступать, британцы все еще продолжали свое отступление к югу.

Но в этом поспешном отступлении, скорее даже «исчезновении» английских войск неявно таилась причина победы. Когда британцы повернули вспять, донесение о наступлении их колонн в секторе разрыва заставило Бюлова 9 сентября отдать приказ об отступлении своей армии. Временное преимущество, которого 1-я армия Клука (изолированная теперь благодаря своему маневру) добилась против Монури, было тем самым сведено к нулю, и Клук в тот же день отошел. К 11 сентября отступление распространилось — отчасти самостоятельно, отчасти по приказу Мольтке — на все германские армии.

Попытка частичного охвата, осью захождения которого служил Верден, больше не могла иметь успеха; клещи, образованные 6-й и 7-й армиями, просто сломались бы на оборонительных сооружениях французской восточной границы. Атака 6-й армией Гран-Куроннэ, прикрывавшего Нанси, стоила слишком дорого. Трудно понять, как германское командование могло решиться импровизировать и пытаться сделать то, что при хладнокровных расчетах перед войной казалось совершенно бессмысленным и неосуществимым, приведя немцев к единственно возможному решению — наступать через Бельгию.

Таким образом, Марнское сражение было обусловлено несогласованностью действий и трещиной во фронте наступления германцев. Атака Монури по германскому правому флангу вызвала трещину в слабом стыке германского фронта, а просачивание противника в эту трещину в свою очередь надломило волю германского командования.

Результатом произошедшего стало стратегическое, но не тактическое поражение. Германский правый фланг оказался в состоянии сомкнуть ряды и твердо закрепиться на линии реки Эн. Сравнительная слабость фланговой атаки Монури, а отчасти и неумение британцев и французской 5-й армии (теперь под начальством Франшэ д’Эсперэ) быстро пройти сквозь брешь, пока она ничем не была прикрыта, привели к тому, что союзникам не удалось извлечь серьезных выгод из своей победы.

Направление движения войск вело через район, изрезанный реками. Преграды эти становились еще значительнее от недостатка порыва и воодушевления командиров; каждый вежливо оглядывался на соседа и пугливо — на свои фланги. Чувства их очень удачно могут быть переданы ироническим стихом;

Лорд Чатэм, вынув меч из ножен,

Ждет для боя сэра Ричарда Страхана.

Сэр Ричард, всей душой стремясь вперед,

Ждет — кого же? — да лорда Чатэма!..

По-видимому, можно было достигнуть куда более значительных результатов, если приложить больше усилий (как этого требовал Галлиени), чтобы ударить германцам по их отдаленному, а не ближайшему флангу, и для этого направить подкрепления к северо-западу от Парижа. Это мнение подкрепляется и крайней чувствительностью немцев к донесениям о высадках на бельгийском побережье, которые могли угрожать их коммуникациям. Тревога, вызванная этими донесениями, заставила германское командование даже считаться с возможностью отступления своего правого фланга раньше, чем началось Марнское сражение.

Если сравнить моральное действие этих призрачных, несуществовавших сил с материальным эффектом, выразившемся в оставлении части германских сил в Бельгии из-за боязни возможного выхода бельгийцев из Антверпена, то баланс, по всей видимости, сильно склонится в пользу стратегии, которую отстаивал Френч. Придерживаясь этой стратегии, британские войска могли оказать не только косвенное, но и прямое влияние на борьбу, и успех Марнского сражения оказался бы не только стратегическим, но и тактическим.

Оценивая Марнское сражение таким, каким оно произошло, можно прийти к следующему заключению. Тот факт, что на решающем фланге против 13 германских дивизий были нагромождены 27 дивизий союзников, указывает, во-первых, на то, как далеко Мольтке отошел от намерений Шлиффена, во-вторых, на то, как удачно Жоффр под энергичным натиском противника перегруппировал свои силы. Но главное — такой перевес в силах позволял придать охвату значительно больший размах и ширину, чем это фактически пытались сделать.

Фронтальное преследование остановилось на реке Эн раньше, чем Жоффр, видя 17 сентября, что старания Монури охватить фланг германцев не приводят к успеху, пришел к решению организовать свежую армию под начальством де Кастельно для маневра в охват и в обход германского фланга. К этому времени германские армии восстановили соприкосновение друг с другом, а германское командование ожидало такого маневра и готово было отразить его. Хотя союзные командиры и были осторожны в действиях, но они оказались неосторожны в своих предположениях. Критики имеют основание указывать, что командование союзников проявило недостаточно изобретательности, и хитрость их граничила с простодушием: Уилсон и Бертело (умы, питавшие Френча и Жоффра) 12 сентября спорили о вероятном дне, когда они перейдут германскую границу. Уилсон скромно рассчитывал, что это произойдет через четыре недели; Бертело называл его пессимистом и спорил, что к границе они подойдут на неделю раньше!

Течение и застой. Однако вопреки расчетам, на реке Эн проявила себя преобладающая мощь обороны над наступлением — даже несмотря на то, что линии окопов тут были пока крайне примитивны по сравнению с тем, что появится позднее. Затем, как единственный выход из положения, последовали чередующиеся попытки каждой стороны охватить западный фланг противника — период, известный под популярным, но неточным названием «Бег к морю». Эти обоюдные стремления выявили новую, преобладавшую в то время черту стратегии — рокадные переброски резервов по железным дорогам с одной части фронта на другую.

Прежде чем это могло быть доведено до логического и неизбежного конца, на сцену выступили новые факторы: Антверпен с бельгийской полевой армией, все еще острой колючкой вонзавшийся в бок германцев (Фалькенгайн, преемник Мольтке, 14 сентября решил уничтожить ее), и германская конница, двигавшаяся наперерез к бельгийскому побережью для продолжения фланга, производившего охват во Франции.

Одним из наиболее поразительных явлений и ошибок в ведении войны германцами было то, что в момент, когда союзные армии находились в полном отступлении, Мольтке ничего не предпринял, чтобы обеспечить себе порты Ла-Манша, всецело от него тогда зависевшие. Британцы эвакуировали Кале, Булонь и все побережье вплоть до Гавра; они даже перенесли свою базу в Сен-Назер на Бискайском заливе. Этот шаг не только продемонстрировал степень их пессимизма, но и отсрочил прибытие подкреплений (6 дивизий), пока германский фронт не застыл, укрепившись на реке Эн. При этом германские уланы во время отступления союзных сил рыскали по всему северо-западу Франции и обосновались даже в Амьене, как будто это была их постоянная стоянка — но оставили в покое все важнейшие порты. Месяц спустя германцы будут жертвовать десятками тысяч своих солдат в серии безуспешных попыток захватить то, что раньше могли получить совсем даром.

Здесь мы должны остановиться и вернуться к операциям в Бельгии, — к тому моменту, когда бельгийская полевая армия отступила к Антверпену, временно уйдя с главного направления операций.

24 августа бельгийцы начали вылазку против тыла германского правого фланга, чтобы ослабить натиск германцев на левый фланг британцев и французов, участвовавших тогда в начальном сражении под Монсом и вдоль реки Самбр. Вылазка была прервана 25 августа, когда пришло известие об отступлении франко-британцев вглубь Франции. Все же бельгийская армия (6 дивизий) заставила германцев, выделить еще 4 резервных дизивии помимо уже выделенных трех бригад.

7 сентября бельгийское командование узнало, что немцы перебрасывают во Францию часть своих сил, и король Альберт организовал новую вылазку — это случилось 9 сентября, в критический день Марнского сражения. Эта вылазка была сделана не по просьбе Жоффра, который, видимо, уделял мало внимания возможностям вне самого поля боя. Вылазка заставила германцев отменить отправку одной дивизии во Францию и задержать отправку туда двух других; однако бельгийцы вскоре были отброшены назад. Несмотря на это, известие о вылазке, несомненно, оказало некоторое моральное влияние и на германское командование. Вылазка совпала с его решением отвести 1-ю и 2-ю армии от Марны, а неприятное напоминание, что Антверпен расположен угрожающе близко к их коммуникациям, заставило немцев начать подготовку к решительному сражению за ликвидацию крепости и захват наиболее важных пунктов вдоль бельгийского побережья, где производилась выгрузка англичан.

Угроза Британии, возникшая, если бы порты Ла-Манша оказались в руках германцев, была очевидной. Известные размышления вызывает и тот факт, что, повторяя ошибку германцев, британское командование не остереглось от этой опасности — хотя Черчилль, первый лорд Адмиралтейства, настаивал на необходимости этого еще до Марнского сражения.

Когда 28 сентября германские пушки начали обстрел Антверпена, Англия проснулась и с запозданием признала правильность стратегического инстинкта Черчилля. Ему было разрешено послать бригаду моряков и две вновь сформированных бригады морских добровольцев на усиление осажденных, а регулярная 7-я дивизия и 3-я кавалерийская дивизия под начальством Раулинсона были высажены в Остенде и Зеебрюгге для рейда и прорыва блокады извне. Англия располагала в то время 11 территориальными дивизиями — но, вопреки практике немцев, Китченер расценивал их как все еще не способных к активным действиям. Жалкое подкрепление отсрочило, но не могло помешать капитуляции Антверпена 10 октября. Войска Раулинсона прибыли слишком поздно: они смогли только прикрыть отступление бельгийской полевой армии вдоль побережья Фландрии.

В исторической перспективе первая и последняя попытки использовать способность Британии действовать на суше и на море все же способствовали надлому германского наступления вдоль побережья. Надлом этот помешал немцам осуществить свою вторую попытку добиться решения на Западе. Союзникам удалось выиграть время для прибытия главных сил британцев, перебрасываемых от реки Эн к левому флангу нового фронта. Героическое сопротивление англичан под Ипром вкупе с сопротивлением французов и бельгийцев вдоль реки Изер вплоть до моря стало в буквальном смысле слова преградой из человеческих тел. Но все же судьба союзников висела на волоске, и экспедиция в Антверпен явилась для них истинным спасением.

Как же случилось, что основное сухопутное сражение оказалось перенесенным из Франции во Фландрию?

Следующий за Марнским сражением месяц был отмечен целой серией отчаянных попыток каждой стороны охватить западный фланг своего противника. У германцев эти поиски выхода из создавшегося положения вскоре сменил более тонкий план действий. Французы же продолжали с прямолинейностью, до странности смахивающей на упрямство, проявленное ими в своем оперативном плане, придерживаться того же способа действий.

Но 24 сентября, подойдя вплотную к Сомме, охватывающее наступление Кастельно остановилось. Затем вновь образованная 10-я армия под начальством Модюи попыталась продолжить это наступление несколько севернее, начав действия 2 октября. К сожалению, вместо того, чтобы обойти фланг германцев, эта армия вскоре сама вынуждена была отчаянно сражаться, чтобы удержать в своих руках Аррас. В это время британский экспедиционный корпус перемещался к северу от реки Эн, чтобы сократить свои сообщения с Англией. Жоффр решил использовать эти силы совместно с французскими войсками и охватить (это была уже третья попытка) фланг германцев. Чтобы внести единство в руководство этим новым маневром, Жоффр в качестве своего представителя на севере назначил генерала Фоша.

Фош пытался заставить бельгийцев образовать крайнее левое крыло этой новой армии — но король Альберт с большей осторожностью (вернее, практичностью) отказался оторваться от побережья и наступать внутрь страны для операции, которую он к тому же считал необдуманной. Такой она и оказалась на деле.

14 октября, то есть четыре дня спустя после падения Антверпена, Фалькенгайн подготовил стратегическую западню для следующего охватывающего маневра союзников, которое, как он предвидел, неминуемо последует. Одна армия, образованная из частей, переброшенных из Лотарингии, должна была удерживать наступление союзников. Другая, организованная из войск, высвободившихся после взятия Антверпена, а также четырех вновь сформированных корпусов, должна была спуститься вдоль бельгийского побережья и ударить во фланг атакующих союзников. Фалькенгайн даже оставил на месте часть войск, преследовавших бельгийцев, чтобы до поры до времени не вселить тревоги в командование союзников.

Между тем новое наступление союзников развивалось по частям, по мере поступления корпусов, снимаемых с юга и перебрасываемых на восток, образуя постепенно вытягивавшуюся «косу». Британские экспедиционные войска, теперь уже силой в три корпуса[42], в свою очередь, развернулись между Ле-Бассе и Ипром, где они и вошли в соприкосновение с частями Раулинсона. По другую сторону постепенно формировалась новая французская 8-я армия, а бельгийцы продолжали собой линию фронта вдоль Изера до моря.

Хотя британские корпуса центра и правого фланга оставались на месте, сэр Джон Френч, уменьшая и так уже недооцененные его разведкой силы германцев, приказал левофланговому корпусу (Хейг) перейти в наступление от Ипра на Брюгге. Попытка эта была заранее обречена на неудачу, так как совпала с началом германского наступления 20 октября.

Тем не менее в течение одного или двух дней сэр Джон Френч твердо считал, что он атакует, в то время как его войска с трудом удерживались на месте.[43] Когда обстановка прояснилась, Френч ударился в другую крайность и боязливо потребовал создания обширного оборонительного лагеря вблизи Булони, «который мог бы собрать все экспедиционные силы». Но его стремление к отступлению было сломлено более сильной волей и, быть может, большим пессимизмом Фоша. Благодаря силе своей личности и лести Фош добился большого влияния на Френча. Уважение Френча к нему еще более возросло, когда Фош частным порядком дал ему знать, что Китченер предполагает (этого предположения на деле не было) сменить его Иеном Гамильтоном. Так «вожди» боролись друг с другом, а войска в это время сражались с неприятелем.

Ошибки высшего командования и его неспособность понять обстановку привели к тому, что действительное руководство боем легло на Хейга и его командиров дивизий. А они из-за отсутствия резервов могли только укреплять шаткие участки фронта, снимая для этого части с других направлений, и вдохновлять к сопротивлению до последнего бойца измотанные, но не сломленные войска. Таким образом, Ипр, подобно Инкерману, стал преимущественно «солдатской битвой».

Уже с 18 числа бельгийцы стали чувствовать на реке Изер все возраставший натиск противника, который угрожал катастрофой. Избежать последней удалось в конце месяца только открытием шлюзов и затоплением прибрежных низменностей. У Ипра кризис наступил позднее, он возникал 31 октября и 11 ноября — эти даты отмечали поворотные пункты в борьбе. Союзный фронт, несмотря на изношенность и крайнее перенапряжение, все же не был прорван. Это стало следствием жестокого сопротивления британцев и своевременного прибытия французских подкреплений.

Оборона Ипра — это двойной памятник британской регулярной армии. Здесь ее офицеры и солдаты показали неоценимые качества дисциплины и высокие достижения в стрелковом деле — плод долгой подготовки. И здесь же они нашли свою могилу. Из их падавших рук знамя было перехвачено национальными армиями, сформированными по призыву.

В континентальных армиях благодаря принятой там системе воинской повинности процесс перерождения существующих армий в армии национальные был мало заметен. Но в Британии процесс этот носил явно революционный характер. Здесь не было эволюции. В дни, когда маленькая профессиональная армия приносила себя в жертву как авангард нации, понимание новых методов ведения войны и вовлечение в войну целых народов лишь постепенно начинало доходить до сознания гражданского населения. Лорд Китченер, не в пример правительству, гениальным предвидением понял, как длительна будет борьба.

Население Британии пошло навстречу его призыву стать под ружье. Подобно приливу началось формирование «новых армий». К концу года на военную службу поступило до 1 000 000 человек, теперь Британская империя имела армию численностью до 2 000 000 человек.

Возможно, Китченер сделал ошибку, не построив этот переход от профессиональной армии к национальной на основе существовавшей уже организации территориальных войск. Но здесь надо вспомнить, что территориалы призывались для несения службы внутри страны, и первоначально требовалось добровольное согласие такого бойца на расширение круга его военных обязанностей. Быть может, причиной было и то, что Китченер слишком поздно признал военную ценность бойцов-территориалов. В любом случае дублирование армий стало источником задержек и напрасной траты усилий.

Китченера также упрекали в сопротивлении замене добровольной службы системой призыва. Но упреки эти недооценивают тот факт, что волонтерская система пустила глубокие корни в жизни Британии. Не учитывают они и того, насколько медленно проводятся в Британии любые коренные изменения. Если методы Китченера были характерны для него как для человека, то они были характерны и для Англии.

Пусть его действия были непоследовательными, но именно благодаря им британский народ резче почувствовал разницу между профессиональными, «гладиаторскими» войнами прошлого — и настоящей национальной войной, с которой Англии пришлось столкнуться. Куда больше времени потребовалось, чтобы заставить понять это британские военные круги, представленные главной штаб-квартирой во Франции. Генри Уилсон написал, что:

«смешная и нелепая армия Китченера в 26 корпусов является посмешищем для каждого солдата в Европе… Ни в коем случае этим толпам не придется в течение двух лет быть на франте. Да и что же им там делать?»

По его расчетам, британская армия вот-вот должна была вступить в Берлин…

Явившись своеобразной психологической вехой, сражение под Ипром стало также вехой и в военном искусстве. После отражения попыток немцев к прорыву окопы вытянулись непреодолимой преградой от швейцарской границы до моря. Мощь современной обороны восторжествовала над атакой — линия фронта застыла. Вся военная история франко-британского союза в последующие годы сводится к истории попыток выйти из состояния застоя либо прорывом этой преграды, либо случайным обходом ее.

В то же время на Восточном фронте большие расстояния и большее различие в вооружении армий обеспечили недостававшую на Западе гибкость и активное развитие операций. Здесь тоже образовывались линии окопов — но это была тонкая застывшая корка, покрывавшая бурлившую глубину. Проломить эту корку было нетрудно, а раз это произошло, то появлялась и возможность подвижных маневренных операций старого стиля. Этой свободы действий западные державы были лишены — однако центральное положение Германии обеспечивало ей такую возможность. В ноябре 1914 года Фалькенгайн решился, хотя и временно и с тяжелым сердцем, перейти во Франции к обороне, одновременно ища возможности сломить мощь России на Восточном фронте.

Русский фронт. Первые столкновения на востоке характерны скорее быстрыми колебаниями от успеха к неудачам, чем крупными победами какой-либо из сторон. Австрийское командование выделило часть своих сил для неудавшейся попытки раздавить Сербию, а его план первоначального наступления — «клещами» откусить польский «язык» — был позднее искажен тем, что германская часть этих «клещей» не пришла в действие. Это было вызвано тем, что германцам, в свою очередь, угрожали русские клещи. Русский главнокомандующий, великий князь Николай, заставил 1-ю и 2-ю армии, не дожидаясь полного их сосредоточения, атаковать Восточную Пруссию, чтобы ослабить натиск германцев на Францию. Более чем двойной перевес сил давал уверенность в том, что согласованный удар этих двух армий сможет раздавить попавшиеся в их клещи немецкие силы.

17 августа 1-я армия Ренненкампфа с 6^1/2 дивизий пехоты и 5 кавалерийских дивизий) перешла границу Восточной Пруссии. 19–20 августа она столкнулась с германцами под Гумбинненом и отбросила ядро 8-й армии Притвица (7 пехотных и 1 кавдивизия). 21 августа Притвиц узнал, что русская 2-я армия (10 дивизий пехоты и 3 кавалерийских дивизии) под командованием Самсонова перешла южную границу Восточной Пруссии в его тылу, причем тыл был прикрыт только тремя дивизиями. В панике Притвиц сейчас же начал переговоры по телефону о необходимости отступить за Вислу. Мольтке сместил Притвица, назначив на его место отставного генерала Гинденбурга. Начальником штаба к нему был назначен Людендорф — герой Льежской операции.

Развивая план, необходимые для которого передвижения были уже начаты по инициативе полковника Гофмана из штаба 8-й армии, Людендорф сосредоточил против левого фланга Самсонова около 6 дивизий. Эти силы, численно уступавшие русским, сами по себе не могли привести к решению, но Людендорф, видя, что Ренненкампф все еще медлит у Гумбиннена, пошел на сознательный риск. Он снял с этого фронта все оставшиеся германские войска, за исключением кавалерийской завесы, и перебросил их против правого фланга Самсонова.

Этой смелой переброске помогли отсутствие связи между двумя русскими командующими и та легкость, с которой германцы расшифровали приказы, отдававшиеся Самсоновым по радио своим корпусам. Под натиском с двух сторон фланги Самсонова дрогнули, центр его был окружен и армия почти целиком уничтожена. Даже если возможность такого разгрома скорее представилась немцам сама собой, чем была сознательно подготовлена, все же эта короткая операция, позднее получившая название «Танненбергского сражения», является блестящим примером использования внутренних операционных линий, проще говоря — своего центрального положения.

Получив затем два свежих корпуса с французского фронта, германский командующий обратился против медленно наступавшего Ренненкампфа и вытеснил его из Восточной Пруссии. В результате этих сражений Россия потеряла четверть миллиона людей и много военного снаряжения; последнее же она могла позволить себе еще меньше, чем первое. Но переброска двух корпусов с запада для очищения Восточной Пруссии позволила французам несколько оправиться на Марне. Между тем корпуса эти прибыли на Восточный фронт слишком поздно, чтобы чем-либо помочь под Танненбергом.

Эффект победы под Танненбергом уменьшился вследствие того, что далеко на Южном фронте, в Галиции, чаша весов склонилась не в пользу Центральных держав. Наступление австрийских 1-й и 4-й армий на Польшу вначале развивалось успешно, но вскоре успехи эти были сведены к нулю разгромом 3-й и 8-й русскими армиями более слабых 2-й и 3-й австрийских армий, прикрывавших правый фланг. Эти армии 26–30 августа понесли тяжелое поражение и были отброшены за Лемберг. Таким образом, наступление левого фланга русских угрожало тылам победоносного левого фланга австрийцев. Конрад пытался часть сил развернуть кругом на левом фланге и ударить во фланг русским. Но удар этот был отбит. А затем, пойманный в западню, с поколебленными и дезорганизованными армиями, Конрад был вынужден из-за нового наступления русского правого фланга спасать свои войска общим отступлением. Началось оно 11 сентября, а к концу сентября австрийцы откатились почти до Кракова.

Союзнические обязательства заставили Германию оказать австрийцам помощь. Большинство сил в Восточной Пруссии было реорганизовано в новую 9-ю армию и передвинуто в юго-восточный угол Польши, откуда эта армия начала наступление на Варшаву совместно с возобновленным наступлением австрийцев. Но русские наступали теперь мощным потоком всех своих мобилизованных сил. Перегруппировавшись и развив контрудар, они остановили наступление врага и мощным порывом докатились на плечах отступавшего противника до Силезии.

Великий князь Николай образовал в авангарде большую фалангу из семи армий — три впереди и по две на каждом из флангов. Еще одна армия — 10-я — вторглась в восточный угол Пруссии и атаковала там оставшиеся слабые силы немцев. Надежды союзников возросли, когда знаменитый русский «паровой каток» начал свое тяжелое движение. Чтобы противостоять этому наступлению, германский Восточный фронт был подчинен Гинденбургу. Людендорф и Гофман разработали для него мастерский удар, построенный на использовании системы рокадных железнодорожных линий на германской территории. Продолжение перехвата радиограмм, посылаемых русским Генеральным штабом, предоставило германскому командованию «открытую картину того, как противник видит ситуацию и что намеревается делать». Таким образом было наглядно продемонстрировано, что наличие информации на войне может компенсировать и военную мощь, и храбрость войск.

9-я армия, отступая перед наседавшими русскими, замедляла их движение систематическим разрушением и без того скудных в Польше дорог. Достигнув германской границы без боя и опередив противника, 9-я армия была переброшена вначале на север в район Познань-Торн, а затем двинута на юго-восток. 11 ноября левый фланг 9-й армии уже стоял на Висле, напротив стыка двух армий, прикрывавших правый фланг русских.

Клин, вогнанный молотом Людендорфа, разъединил обе русские армии, заставив 1-ю армию отступить назад к Варшаве и едва не устроив новый Танненберг для 2-й армии, почти окруженной под Лодзью. Но 5-я армия вернулась назад из авангарда и спасла 2-ю. В результате германские силы, производившие охват, сами едва не подверглись той участи, которую они готовили русским. Все же германцам удалось прорваться сквозь главные силы русских.

Хотя немцы и не добились решающего тактического успеха, тем не менее этот маневр является классическим образцом того, как сравнительно небольшая армия, используя свою подвижность для действий по жизненным центрам врага, способна парализовать наступление противника, во много раз превосходящего по численности. «Паровой каток» русских был сломан, и ему уже больше не удавалось проникнуть на германскую территорию.

Через неделю четыре новых германских корпуса прибыли с Западного фронта, где к этому времени сражение под Ипром закончилось неудачей. Хотя войска и прибыли слишком поздно, чтобы вернуть упущенные возможности решающей победы, все же Людендорф смог их использовать, чтобы теснить русских. К 15 декабря русские стояли на линии рек Бзура и Равка перед Варшавой. Этот отход и постепенное истощение боеприпасов привели великого князя Николая к решению, прекратив продолжавшуюся еще под Краковом борьбу, отступить и провести зиму в окопах по линии рек Нида и Дунаец, оставив часть польского «языка» в руках противника.

Таким образом, на Востоке, как и на Западе, наступил застой позиционной войны — с той лишь разницей, что здесь застывшая кора была менее прочна, а русские настолько истощили свой запас боеприпасов, что их индустриально слабой стране не удавалось в достаточной степени его пополнить.

Действия на море. Мы переходим к разбору операций на море в третью очередь, хотя в хронологической цепи событий они стоят на первом месте. Причина заключается в том, что морские силы стали оказывать преобладающее влияние на ход войны лишь после того, как провалились первоначальные планы действий на суше. Если бы удалось добиться на суше быстрого решения, как того и ожидали военные руководители, то вряд ли при этом условии морские силы могли бы играть какую-либо роль.

Как близки были германцы к решающей победе и как они упустили ее рядом грубых и трудно объяснимых ошибок, теперь уже вполне ясно для истории. Англия, конечно, могла выступить на море самостоятельно, но мы должны помнить, что в августе 1914 года война носила чисто профессиональный характер и еще не была войной национальной. Вмешательство Британии в войну расценивалось с точки зрения скорее рыцарской попытки помочь обиженной Бельгии и поставленной под угрозу Франции, чем борьбы не на жизнь, а на смерть за существование самой Британии. А когда друг попался в лапы тигру, то было бы медвежьей услугой вступать с ним в борьбу за остатки тела друга, раз имелась надежда отвлечь тигра от жертвы.

К счастью, в 1914 году тигр не выходил из бухты. Британия имела возможность прибегнуть к своему традиционному оружию — флоту. Эффект морских операций сказывался на ходе войны не в виде молний, внезапно поражавших врага, а в виде систематической силы, действовавшей в помощь наземным армиям и успешно уменьшавшей заморские источники сырья и снабжения врага.

Но хотя эффект был обширным и разносторонним, сами действия были мгновенны и напоминали электрический разряд.

Наиболее простой, но, быть может, и наиболее решающий акт имел место 29 июля, еще до фактического объявления войны. В этот день в 7 часов утра «великая армада» — британский Гранд-Флит — вышел из Портленда, чтобы прибыть на свою стоянку военного времени, в Скапа-Флоу. Немногие видели его отплытие, а еще меньше знали цель его движения — на север Оркнейских островов, откуда контролируется проход между северной Британией и Норвегией. Но с этого момента артерии Германии подвергались невидимому давлению, не ослаблявшемуся до 21 ноября 1918 года, когда германский флот прибыл в эти же северные воды, чтобы самолично убедиться, каковы те силы, которые он за четыре с половиной года непрерывной борьбы видел лишь мельком.

Основная причина такого необычайного рода действий заключалась в недавнем прогрессе нового оружия и новых средств — мин и подводных лодок; они привели в морской войне к такому же преобладанию оборонительной мощи над наступательной, какое являлось главной характерной чертой действий на суше. Частично к этому же привела и стратегия германского командования, явившаяся следствием просчета в вероятной стратегии Британии. Осознавая свою слабость в сравнении с британским флотом и невозможность, ввиду готовности Британии, нанести последний внезапный удар, германское командование полагало, что противник пропитан принципами Нельсона и будет искать сражения. Поэтому оно решило прибегнуть к медлительной стратегии постепенного измора. Немцы предпочли избегать столкновения, пока их минные заградители и подводные лодки не ослабят британский флот, пока тяготы организации тесной блокады не будут давить на более сильный флот, и пока разгром союзников Британии на суше не сделает положение последней более затруднительным.

План этот как минимум имел под собой разумную географическую базу, так как характер и очертание германского побережья сами собой говорили за такую стратегию. Короткая линия побережья Северного моря была сильно изрезана; устья рек представляли собой трудно проходимые фарватеры, а само побережье было прикрыто цепью островков (из которой самым укрепленным был Гельголанд), прикрывавших морские базы в Вильгельмсхафене, Бремерхафене и Куксхафене. Наконец, что важнее всего, из устья Эльбы в Балтийское море вела внутренняя дверь — Кильский канал. Благодаря этому морские силы в Балтийском море могли быстро получить подкрепление, а противника, действовавшего на этом замкнутом морском театре, стесняла нейтральность подступов к нему. Вдобавок подводные лодки и миноносцы врага легко могли напасть на того, кто попытается проникнуть через узкие проходы между Датскими островами.

Естественная оборонительная мощь морских границ Германии делала почти невозможной непосредственную атаку по ней с моря, и в то же время давала ей великолепную возможность для организации морских рейдов. Единственным географическим препятствием было то, что сама линия побережья Великобритании служила громадным брекватером, сужая выход из Северного моря для операций вне его.

Недостатком этой стратегии было то, что Германии пришлось с самого начала отказаться от заграничной торговли. Вместе с тем уменьшились и возможности ограничения притока заморского подвоза в Британию и Францию. Германский план взятия британского флота измором был сорван стратегией, принятой британским Адмиралтейством. Отказавшись от доктрины «искать сражения», оно удовольствовалось доктриной «держать флот начеку». Поняв, что мина и подводная лодка в сочетании с естественными преимуществами Германии делают тесную блокаду делом слишком рискованным, Адмиралтейство остановилось на стратегии наблюдения за противником на расстоянии. Поэтому флот был сосредоточен на позиции, которая командовала над Северным морем, с сохранением в то же время полной боевой готовности на случай появления неприятеля. Легкие суда использовались для более близкого, но не слишком тесного наблюдения.

Эта стратегия не была столь пассивной, какой она казалась критиковавшей ее публике, с нетерпением ожидавшей нового Трафальгара. Стратегия эта основывалась на том, что господство Британии на море является стержнем и залогом мощи союзников, что неосторожные действия и необоснованный риск потерь приведут к умалению этой руководящей роли британского флота. Поэтому, желая боя и будучи готовым к нему, Адмиралтейство спокойно выдвинуло на первый план задачи по обеспечению морских сообщений Англии, имея дело с временными угрозами этим сообщениям и, наконец, обеспечивая свободную переброску во Францию британских экспедиционных войск.

Идея экономической блокады при помощи морских сил существовала тогда лишь в зародыше. Только позднее она выкристаллизовалась в настоящую доктрину, а понятие «блокада» получило новый и более широкий смысл.

Действия против торгового судоходства были старой традицией британского флота; таким образом незаметно совершился переход к косвенной угрозе жизни населения Европы лишением его источников снабжения и сырья. Когда та же угроза, но произведенная в новой форме и новым оружием — подводными лодками — сказалась и на самой Британии, то она вполне естественно, хотя и нелогично, объявила это гнусным зверством. Консервативному уму нелегко было понять, что с переходом от войны армий к войне целых народов неопределенный кодекс военного рыцарства должен смениться в борьбе за существование вырвавшимися наружу примитивными инстинктами. Но в 1914 году такого понимания войны еще не было. Оно пришло позднее и потому не могло оказать какого-либо влияния на первые операции, хотя влияние этих операций на представление о войне было очень большим.

Начало борьбы на море должно быть датировано 26 июля 1914 года, когда Адмиралтейство, учитывая осложнившуюся международную обстановку, послало приказ флоту, собранному для смотра в Портленде, не рассредоточиваться. И если смотр явился счастливым предлогом, то использование его стало одним из наиболее решительных и здравых решений, принятых во время войны.

Не нося провокационного характера мобилизации, решение это автоматически дало Британии возможность установить контроль над морем. За этим 29 июля последовал малозаметный перевод флота в Северное море, на стоянку военного времени, и предупредительная телеграмма всем судам и эскадрам, находившимся в заграничном плавании.

Люди, изучающие военное дело, а также политики, не должны забывать того, что профессиональной армии всегда присуща особая мощь «непровокационной» готовности, которой абсолютно нет у народной армии. Проведение же мобилизации всегда становится угрозой, создавая обстановку, губительную для всяких мирных аргументов.

Между переговорами и мобилизацией — пропасть, между мобилизацией и войной — едва заметная дистанция. В это время любой проступок какого-либо случайного лица может вовлечь весь народ в войну.

Адмирал Джеллико, новый командующий «Гранд-Флитом», с самого начала должен был считаться с некоторыми слабостями порученного ему флота. База флота в Скапа-Флоу была открыта для атак миноносцев противника, а укрепленная база, подготавливаемая в Росайте, далеко еще не была готова.

Исторически морские силы Британии концентрировались у берегов Ла-Манша, где гавани были лучше всего оборудованы и защищены. Поэтому правительство медлило с выделением средств для организации морских баз в Северном море в соответствии с изменениями в районах развертывания и сосредоточения сил.

Опасность заставила британское правительство отвести флот к западу от Оркнейских островов, хотя во время переброски во Францию экспедиционных сил флот спустился до залива реки Форт. Непосредственно перевозка войск прикрывалась старыми броненосцами Флота Канала и организацией системы патрулей в южной части Северного моря. Успешная переброска экспедиционных войск стала первым прямым достижением флота. Следующий успех имел место 29 августа, когда эскадра линейных крейсеров Битти при поддержке флотилии эскадренных миноносцев Теруита проникла в Гельголандскую бухту, потопила там несколько германских легких крейсеров[44] и косвенно заставила командование германского флота еще тверже придерживаться в дальнейшем чисто оборонительной стратегии, сосредоточивая все внимание на атаке подводных лодок.

Помимо этого, история событий и достижений в 1914 году на Северном море — это, с одной стороны, непрерывная бдительность, а с другой — ряд побед подводных лодок, успехи в расстановке мин и цепочка потерь на минных заграждениях.

Война на Средиземном море началась ошибкой, которая обернулась далеко идущими политическими последствиями. В этом море находились быстроходнейшие германские суда — линейный крейсер «Гебен» и легкий крейсер «Бреслау». Суда эти получили из Берлина приказ отплыть в Константинополь. Несмотря на попытки британцев отрезать путь этим судам, они благополучно проскользнули. Частично неудача англичан была вызвана недостаточной гибкостью в выполнении британскими кораблями полученных от Адмиралтейства директив.

В открытом море охота за судами противника велась дольше. Германия не располагала достаточным временем, чтобы выслать подводные лодки для борьбы с коммерческим флотом, но в течение нескольких месяцев ряд ее крейсеров, находившихся в заграничных водах, сильно досаждал британскому военно-морскому флоту. Трудно было сочетать необходимость сосредоточения флота в Северном море с работой по охране и защите морских путей чудовищной длины, по которым в Англию текли снабжение и войска из Индии и доминионов. Индийский океан окончательно был очищен после уничтожения 9 ноября «Эмдена» — но успех этот померк перед трагедией в Тихом океане, где крейсерская эскадра адмирала Крэдока была раздавлена тяжелым металлом броненосных крейсеров адмирала Шпее — «Шарнхорст» и «Гнейзенау».[45]

Эта неудача была сравнительно быстро уравновешена английским Адмиралтейством, пославшим в рейд на юг Атлантики адмирала Стэрди с двумя линейными крейсерами «Инфлексибл» и «Инвинсибл». Еще один линейный крейсер, «Австралия», был направлен в тыл адмирала Шпее к островам Фиджи. Пойманный этим хитро задуманным, неожиданным маневром в западню у Фолклендских островов, Шпее погиб 8 декабря — а вместе с ним волны поглотили последний оплот германской силы в океане.

С этого момента океанские коммуникации Британии и ее союзников были расчищены для беспрепятственного притока предметов снабжения и товаров, а также для переброски войск. Однако развитие подводной войны вскоре сделало это обеспечение менее эффективным, чем это казалось после победы Стэрди.

Характер морской войны начал претерпевать существенные изменения уже в начале 1915 года. В первый период войны британцы были слишком заняты очисткой моря и обеспечением своих морских путей, чтобы уделить достаточное внимание использованию своего господства в море как экономического оружия против Германии. Вместе с тем морская мощь Британии была скована искусственным ограничением блокады согласно условиям Лондонской декларации 1909 года. Британское правительство с изумительной близорукостью заявило в начале войны, что оно принимает эту декларацию за основу своих действий на море. К счастью, сами германцы помогли Англии освободиться от этих добровольно наложенных на себя уз.

2 ноября 1914 года эскадра германских дредноутов провела разведывательный рейд к берегам Норфолка с целью прощупать и испытать мощность и протяженность британской морской обороны. Второй рейд был проведен 16 декабря к Йоркширскому побережью, причем были обстреляны Скарборо, Уайтби и Хартлепул. Оба раза немецкие корабли благополучно ускользнули. 24 января они попытались провести третью вылазку, но эскадра английских броненосных крейсеров под начальством Битти перехватила их у Доггер-банки, потопила «Блюхер» и сильно повредила «Дерфлингер» с «Зейдлицем».

Хотя удар эскадры Битти не привел к полному уничтожению судов противника, все же он убедил германцев в тщетности практикуемой ими стратегии измора. Фон Ингеноль, командующий германским Флотом Открытого моря, был сменен адмиралом Полем. Последний предложил Фалькенгайну наступательную подводную кампанию, не стесняя ее ради успеха никакими ограничениями.

В итоге 18 февраля 1915 года германцы объявили военной зоной воды вокруг Британских островов, где все появляющиеся суда противника или нейтральных стран будут топиться без предупреждения. Это дало повод Британии отказаться от соблюдения Лондонской декларации. В ответ она объявила о своем праве перехватывать все суда, подозреваемые в доставке товаров Германии, и приводить их в британские порты для обыска.

Это усиление мертвой хватки блокады привело к серьезным трениям с нейтральными странами, особенно с Америкой — но Германия и тут разрядила обстановку потоплением 7 мая 1915 года «Лузитании». Гибель 1000 пассажиров, в том числе нескольких американцев, стала неслыханным красочным зверством, шокировавшим мир. Общественное мнение Америки было потрясено этим событием сильнее, чем даже насилием над Бельгией. Этот поступок германцев, за которым последовали и другие аналогичные действия, расчистил путь для вступления Соединенных Штатов в войну — хотя это и случилось позднее, чем могло казаться сразу после трагедии с «Лузитанией».

Одним из результатов раннего установления господства Британии на море явилась возможность постепенного выключения из игры германских заморских колоний. Владение последними было ценно и давало союзникам серьезные преимущества, чтобы поторговаться в случае неблагоприятного или отрицательного исхода войны. В августе новозеландская экспедиция овладела Новой Гвинеей и Самоа, а австралийский флот ликвидировал несколько важных германских радиостанций на островах Тихого океана. Япония, вступив в войну на стороне Британии, послала дивизию и морскую эскадру для захвата германского оплота на Дальнем Востоке — крепости Циндао на побережье Китая. Первый десант высадился 2 сентября; небольшой британский отряд прибыл 23 сентября, но укрепления оказались современными, а подступы к крепости слишком узкими и труднопроходимыми, почему фактически штурм смог начаться лишь 31 октября. За бомбардировкой, длившейся 7 дней, последовала атака, которая привела к капитуляции гарнизона крепости после сравнительно слабого сопротивления.[46]

Тоголенд в Африке был занят в августе, но экваториальные леса Камеруна представляли собой более серьезное препятствие. Лишь в начале 1916 года соединенными усилиями британцев и французов удалось после длительной, но экономно проведенной кампании и здесь справиться с германцами. Генерал Бота — южно-африканский премьер, когда-то воевавший против англичан, а теперь стоявший на их стороне, — организовал силы для захвата Германской Юго-Западной Африки.[47] Бота оказал британцам еще большую услугу, подавив восстание группы мятежных буров. Это восстание, если не считать Ирландского восстания в Истере в 1916 году, было единственным мятежом в пределах Британии за все четыре года тяжелых испытаний войны.[48]

Оставалась только Германская Восточная Африка[49] — самая обширная и самая богатая германская колония. Эту колонию не удалось полностью покорить вплоть до 1917 года из-за трудностей, которые представляла собой местность, а также вследствие искусства командующего немецкими войсками генерала фон Леттов-Форбека. В конце ноября 1914 года сюда был послан экспедиционный отряд для поддержки местных Восточно-Африканских британских войск. Экспедиция эта оказалась неудачной: отряд оказался разбит у Танги. Как компенсацию своих малочисленных африканских сил Леттов-Форбек использовал местных пчел, и эта умелая тактика создала настоящую панику в индийских батальонах. Лишь в конце 1915 года британское правительство смогло оторваться от решения более серьезных проблем и уделить время и силы, чтобы расправиться с этим осиным гнездом.

В 1915 году зародился новый вид ведения войны, который помог понять новую и с трудом осознаваемую истину, что из войны профессиональных армий выросла война всенародная. С января этого года начались налеты цеппелинов на побережье Англии. К концу лета 1916 года они достигли высшего напряжения и затем сменились рейдами самолетов.

Трудность с различением с воздуха военных и мирных гражданских целей подготовила почву для широкого развития бомбометания, которое, начавшись с извинений, окончилось открытым признанием, что в борьбе за существование не только солдаты противной стороны, но и воля всего народа противника неизбежно представляют собой действительную цель, по которой надо бить.

Но если даже рейды цеппелинов в 1915 и 1916 годах из-за неправильной организации причинили небольшой материальный ущерб и небольшие потери, они вызвали дезорганизующий эффект, вследствие которого «была полностью потеряна одна шестая общего нормального выпуска военной продукции».

Первым психологическим симптомом начавшейся мировой войны было, как это показалось многим, огромное чувство увлечения. Это чувство можно объяснить как реакцию на однообразие обыденной жизни, когда воспоминания о прошлых войнах, сгладившись и померкнув, подготовили почву для возрождения и выхода наружу первобытного «охотничьего» инстинкта человека.

Но первый порыв энтузиазма сменился волной естественных проявлений жестокости войны. Британская армия не страдала этой болезнью благодаря своему профессиональному характеру; зато в германской армии, по преимуществу являвшейся «вооруженной нацией», инстинкты эти пышно расцвели, поощряемые хладнокровной логикой теории ведения войны, пропагандируемой германским Генеральным штабом.

С наступлением осени настала новая пора, резко проявившаяся в фронтовых частях. Усилившееся чувство «терпимости» выразилось в серии братаний на Рождество в декабре. Но чувство это, неожиданно проявившись, быстро завяло, когда стали сказываться тяготы и напряжения войны, а глубокие тылы сражавшихся сторон наконец осознали и почувствовали действительный характер борьбы.

Сцена 1. Марна: сражение, которого не было, но которое остановило прилив

Ни одно из сражений не вызывало столько споров, не служило источником для появления в короткое время обильной литературы, не пользовалось такой широкой известностью и не было сопряжено со столькими легендами, как Марнское. Кризис сентября 1914 года подготовил крушение германского плана войны и тем самым повернул колесо истории. Если верно (а в известной степени это так), что Германия проиграла войну в этом сражении, то естественно также появление многочисленных претензий на признание этого сражения победой Германии.

Первая из возникших легенд говорила, что Фош выиграл это сражение, втянув центр германцев в болота у Сен-Гонда. Даже сегодня эта легенда, совершенно не считаясь с фактами и датами сражения, все еще распространяется почтенными историками даже за пределами Франции.

Но в то время как отголоски этой истории, подобно кругам от брошенного в воду камня, все еще носились на поверхности, заинтересованные круги Франции яростно спорили о том, кто же проявил себя лучше всего: главнокомандующий Жоффр — или Галлиени, его прежний начальник, а затем подчиненный, нанесший от Парижа удар по германскому флангу, обнаженному из-за отклонения Клука перед Парижем. Одна школа утверждает, что Жоффр разработал идею контрнаступления, и под давлением фактов признает, что инициатива Галлиени, увидевшего удобный момент для такого наступления, явилась толчком, побудившим Жоффра окончательно принять решение. Другая школа возражает, указывая, что Жоффр после срыва своей первой попытки организовать контрудар с рубежа реки Соммы совершенно отказался от всяких дальнейших попыток в этом отношении, и что без решительности и настойчивости Галлиени французские армии продолжали бы свое отступление.

В настоящее время мы уже можем вынести беспристрастное решение. Можно признать, что ответственность за принятие решения лежала на Жоффре, но факты — упрямая вещь — показывают, что именно вдохновению Галлиени мы обязаны быстротой и размахом удара. Более того, этим опрокидываются нападки защитников Жоффра, что Галлиени провалил план Жоффра, поспешив с ударом, ибо мы знаем, что задержка на сутки позволила бы германцам закончить выгодное для них перераспределение сил, а именно это и было сорвано ударом Галлиени.

В Германии такие же горячие споры вызвали вопросы: был ли приказ об отступлении ошибкой, и кто несет ответственность за роковое решение — Клук, командовавший 1-й армией, Бюлов, командовавший 2-й армией, или посланный Верховным командованием полковник Хенч?

Так или иначе, многочисленные споры сыграли свою роль, показав, что Марна была победой скорее психологической, чем физической. Но такими же были многие другие знаменитые победы в истории, в которых сам бой имел второстепенное значение. Самая глубокая правда войны — в том, что исход сражения обычно решается умами противоборствующих командиров, а не действиями их подчиненных. Лучшей историей стала бы регистрация их мыслей и эмоций, данных на фоне простого изложения событий. Увы, в мире господствует противоположное мнение, и классическая военная история заполнена деталями борьбы, оценками причин победы, цифрами и статистическими вычислениями.

Марна настолько очевидно стала психологическим успехом, что после нее пришло время подвергнуть глубокому анализу само мышление командиров. Но при этом «комплекс боя» сузил предмет исследования до пределов того момента, когда произошло фактическое столкновение армий. В итоге многое, заслуживающее внимания, до сих пор остается неизученным. Это можно продемонстрировать рядом неожиданных вопросов. Была ли победа одержана благодаря горячему воображению английского железнодорожного швейцара либо участию временных посетителей Остенде? Либо, по крайней мере, входят ли они в число важных персон, разделяющих с Галлиени честь быть главными движущими силами победы?

В самом деле, если мы познакомимся с атмосферой, в которой работала мысль германских командиров, то узнаем, что и до кризиса, и во время его они постоянно оглядывались назад — вернее, через правое плечо, опасаясь удара союзников по их все удлинявшимся коммуникациям в Бельгии и Северной Франции. К несчастью для союзников, оснований для таких опасений было мало. Запоздалая просьба о высадке Британского Экспедиционного корпуса на бельгийском побережье не имела успеха. Верх одержала точка зрения и пометка Уилсона, рассматривавшего этот корпус как придаток левого фланга французов. Но бельгийская полевая армия, блокированная германцами в Антверпене, безусловно, потребовала выделения крупных частей германских армий для своей охраны, и даже более того — она постоянно действовала на нервы германцам.

Пытливый ум Черчилля также не дремал. Сил было мало, но он отправил одну бригаду морской пехоты во главе с бригадным генералом Астоном в Остенде, приказав ему как можно шире предать гласности свое пребывание там. Бригада высадилась 27 августа и стояла на берегу до 31-го числа.

Теперь перейдем «на другую сторону холма». 5 сентября, в тот день, когда французские войска шли, чтобы нанести удар Клуку, полковник Хенч, представитель германского высшего командования, прибыл в угрожаемую армию с чудовищным и мало ободряющим предупреждением:

«Плохие новости. 1-я и 6-я армии блокированы. 4-я и 5-я армии встретили сильное сопротивление. Англичане беспрерывно высаживают свежие войска на бельгийском побережье. Имеются донесения о появлении там же русских экспедиционных частей. По всей вероятности, отступление неизбежно».

Из других источников мы знаем, что 3000 моряков в воображении германского командования превратились в 40 000, а силы русских немцы оценивали в 80 000 человек.

Таким образом, германская фланговая армия была предоставлена своей судьбе вследствие твердого убеждения, что тыл германцев находится под серьезной угрозой, и главное командование учитывает возможность отступления. Такие известия в период большого напряжения, конечно, должны были сильно нервировать и тревожить.

Раз бельгийские новости заставили главное командование заколебаться, то они повлекли за собой также мысль об отступлении, и когда 9 сентября Хенч вновь вернулся с полномочиями упорядочить отступление «в случае, если начался отход», то оно не только началось, но и совпало с получением новых тревожных известий из Бельгии: в этот день была произведена вылазка бельгийцев из Антверпена. Хотя она и не привела к серьезным результатам, но оказала неоценимое психологическое воздействие тревожной новости, полученной в момент кризиса. Германское отступление не только ускорилось, но и расширилось. Вместе с ним повернулось и колесо истории.

История должна отдать должное счастливому вдохновению мистера Черчилля и горсточке «демонстрировавших моряков» генерала Астона. Но делу помог также удивительный «русский миф», который возник столь таинственно и распространялся столь быстро. Мы знаем, что Черчилль фактически предлагал доставить таким путем русский экспедиционный корпус. Быть может, это предложение выплыло наружу и было преувеличено до фактического его осуществления. Все же общее мнение давно приписывает эту легенду разгоряченному воображению вокзального швейцара; пищей для него послужил простой факт прохода ночью воинского поезда, пассажиры которого говорили на гэльском наречии. Если это так, то совершенно необходимо поставить в Лондоне памятник «неизвестному швейцару».

Запомнив это, вернемся и проследим последовательность событий самого сражения. Ближайшая цепь причин начинается — благодаря отступлению французской и английской армий — спасением германцев от приграничной западни, куда, согласно плану Жоффра, их хотели заманить. Первые ярко расцвеченные донесения армий о пограничных боях создали у германского главного командования впечатление решающей победы. Весь во власти этой галлюцинации, Мольтке 25 августа совершенно бесцельно отправил на русский фронт четыре дивизии. Это еще более ослабило правый фланг, и так уже ослабленный выделением семи дивизий для окружения устарелых крепостей. Однако сравнительно небольшое число захваченных пленных все же вызвало у Мольтке сомнение и заставило его постепенно начать оценивать обстановку менее радужно. Оптимизм кайзера теперь раздражал его: «Он все время в ликующем настроении, которое я до смерти ненавижу».

Новая полоса сомнений и пессимизма Мольтке в сочетании с новым оптимизмом его командующих армиями привела к новым изменениям плана, которые таили в себе зародыши поражения.

В то время как армия Клука на германском крайнем правом, т. е. внешнем фланге шла, наступая на пятки британцам, так что «крайний» британский корпус (Смит-Дорриен) был вынужден остановиться и дать бой, сосед Клука на внутреннем фланге — Бюлов — преследовал 5-ю французскую армию Ланрезака. Когда 26 августа левый фланг британцев, серьезно потрепанный, отступил на юг (от Ле-Като), Клук вновь повернул на юго-запад. Направление это частично было взято из-за ошибки в предполагаемом направлении отступления британцев (думали, что они отступят к портам Ла-Манша), но оно полностью отвечало основной задаче Клука — широкому охватывающему захождению. А выход армии Клука в район Амьен-Перонн, где как раз выгружались первые части вновь сформированной французской 6-й армии после их отхода из Эльзаса, приводил и к срыву планов Жоффра о раннем переходе к наступлению, заставив его быстро оттянуть 6-ю армию назад, под защиту укреплений Парижа.

Но Клук едва успел развернуться на юго-запад, как ему пришлось вернуться назад. Чтобы облегчить положение британцев, Жоффр приказал Ланрезаку остановиться и ударить по преследующим германцам. Бюлов, испугавшись этой угрозы, обратился к Клуку за помощью. Удар Ланрезака 29 августа была остановлен прежде, чем Бюлову смогла понадобиться эта помощь, однако он все же просил Клука вернуться, чтобы отрезать пути отступления армии Ланрезака.

Прежде чем согласиться на это, Клук запросил Мольтке. Запрос поступил в момент, когда Мольтке был смущен тем, что французы ускользают от его охвата, и, в частности, обеспокоен разрывом, образовавшимся между его 2-й (Бюлов) и 3-й (Гаузен) армиями, хотя последняя и повернула уже с юго-запада на юг, чтобы помочь 4-й армии — своему соседу с другой стороны. Поэтому Мольтке одобрил изменение Клуком направления наступления, что неизбежно означало отказ от первоначального плана широкого охвата Парижа с внешней стороны. Теперь фланг германского захождения должен был проходить с южной стороны Парижа, другими словами — пройти через укрепления Парижа с фронта. Таким образом, уплотнив ради большей безопасности свой фронт, Мольтке отказался от более широких перспектив, заложенных в широком маневре охвата первоначального плана. И, как показали события, вместо того, чтобы уменьшить риск контрудара, он сам себя поставил под роковой контрудар.

В ночь на 2 сентября Мольтке отправил командованию правого крыла приказ, который подтвердил изменение плана и стал предвестником нового: «Французы должны быть отброшены от Парижа в юго-восточном направлении. Первая армия должна следовать в эшелоне позади Второй армии и впредь будет ответственна за защиту фланга наших сил». Но Первая армия находилась на целый дневной переход впереди Второй: если бы Клюк попытался выполнить вторую часть приказа, то вынужден был бы пренебречь его первой частью. Таким образом, ему пришлось использовать для охраны своего фланга неполный Резервный корпус и уже потрепанную кавалерийскую дивизию. То, насколько он недооценил опасность со стороны Парижа, также показывают и другие факты: для охраны фланга не было проведено никакой воздушной разведки.

Решение отказаться от первоначального плана было окончательно принято 4 сентября. Мольтке заменил этот план более узким окружением центра французов и их правого фланга. Центр германцев (4-я и 5-я армии) должен был развивать натиск в юго-восточном направлении; вместе с тем левый фланг (6-я я 7-я армии) должен был бить в юго-западном направлении, пытаясь прорваться сквозь укрепленный район между Тулем и Эпиналем. Таким образом, клещи охвата должны были сомкнуться внутри с обеих сторон Вердена. Одновременно правый фланг (1-я и 2-я армии) должен был повернуть наружу и, став фронтом на запад, препятствовать всяким попыткам французов перейти в контратаку из окрестностей Парижа.

Приказ Мольтке не учитывал того факта, что в стремлении к югу Клук опередил Бюлова и уже переправился через Марну. Приказ этот предписывал Клуку не только «оставаться фронтом к восточной стороне Парижа» (что означало стоять фронтом на запад), но и оставаться севернее реки Марны, в то время как Бюлов заходил фронтом на запад между Марной и Сеной, выходя с ним на одну линию. Таким образом, чтобы исполнить этот приказ Клук, должен был не только остановиться, пока Бюлов не нагонит и не перегонит его, но даже проделать некоторое обратное движение.

Но в данном случае контрудар французов, от которого Мольтке хотел предохранить себя, начался раньше, чем его новый план мог оказать свое действие. Более того, Клук, недовольный тем, что его лишают надежды стать героем решающей победы, 5 сентября продолжил свое наступление на юг к Сене, сказав, что «поворот на запад может быть сделан как-нибудь на свободе». В данный момент для защиты своего фланга он оставил только слабый отряд в три бригады и немного конницы. На следующее утро фланг этот был атакован 6-й французской армией, выступившей из Парижа.

В течение всех этих дней франко-британское отступление продолжалось. 30 августа Жоффр — под давлением правительства, встревоженного тем, что направление отступления французской армии оставляет столицу без прикрытия — выделил 6-ю армию Монури для усиления гарнизона Парижа. Выделение этой армии означало отказ от всяких прежних надежд на проведение флангового контрудара, так как 6-я армия была организована Жоффром именно для этой цели. Помимо того, меморандум, отправленный им наверх в тот же самый день, содержит обещание организовать контрнаступление против германского центра «с целью достижения… перелома, которого мы попытаемся добиться движением на северо-восток, дабы выйти на открытую местность возле Мааса».

1 сентября Жоффр отдал приказ о продолжении отступлений союзных армий до рубежа южнее рек Сена, Об и Орнен. Результатом этого приказа являлся не только отвод армий далеко на юго-восток от Парижа, но и отказ на долгое время от контрудара — собираясь вскоре переходить в контрнаступление, командующий не оставил бы между собой и противником водную преграду.

Отправленное на другой день письмо командующим некоторыми армиями сообщало, что намерением Жоффра является «организовать и укрепить» этот рубеж, с которого он намечал не сейчас, а при случае развить контрудар. В тот же день он отклонил предложение дать бой на Марне, сделанное сэром Джоном Френчем и переданное Жоффру через военного министра.

«Я не вижу возможности провести на Марне общую операцию всеми имеющимися в нашем распоряжении силами. Но считаю, что помощь английской армии в обороне Парижа — единственный путь, который может привести к успешным результатам».

Военному министру и Галлиени он повторил этот же аргумент. Когда защитники Жоффра утверждают, что в его голове присутствовала мысль о контрнаступлении, историк может с этим согласиться. Но приведенных выше фактов более чем достаточно, чтобы рассеять легенду о намерении Жоффра дать сражение на Марне или о том, что именно он разработал контрудар, который привел к таким драматическим последствиям.

Решительный характер ответа Жоффра приобретает тем большее значение, что 1 сентября один из офицеров штаба армии Ланрезака нашел в чемодане убитого германского офицера приказ о перемене направления наступления. Приказ этот был рано утром на следующий день отослан в штаб Жоффра. А утром 3 сентября изменение направления движения походных колонн армии Клука на юго-восток было замечено британскими летчиками, о чем было донесено командованию. Во второй половине дня летчики добавили, что колонны эти переправляются через Марну, а вечером Монури донес, что на всем пространстве к западу от линии Париж-Санлис германских войск больше нет. Все это было доложено Жоффру, но не оказало никакого влияния на его планы — за исключением разве того, что в ночь на 2 сентября он перенес рубеж, на который должны были отойти союзные армии, еще дальше к югу!

Для Галлиени, нового военного губернатора Парижа, даже часть добытых 3 сентября разведывательных данных оказалась достаточной, чтобы отреагировать немедленно. Он приказал Монури с рассветом 4 сентября продолжить дальнейшую разведку авиацией и конницей. Когда эта разведка подтвердила факт, что германцы двигаются наискось по отношению к фронту укреплений Парижа и подставляют под удар свой фланг, Галлиени приказал армии Монури изготовиться для наступления на восток, чтобы ударить немцам во фланг. В 9 часов утра, сообщив Жоффру по телефону о принятых мерах, он решительно просил его санкционировать контрнаступление. Это согласие было необходимо не только для того, чтобы обеспечить согласованность действий, но еще и потому, что Жоффр убедил нового военного министра подчинить ему Галлиени.

Вдохновенные и энергичные доводы Галлиени произвели на туго соображающего главнокомандующего полевыми армиями некоторое впечатление — но не более того. Чтобы выиграть время (Жоффр все еще раздумывал), Галлиени кинулся на автомобиле в Мелон, чтобы разъяснить создавшуюся обстановку британцам и, если удастся, склонить их на свою сторону. К несчастью, сэра Джона Френча в штабе не было, и Галлиени вначале даже не мог найти Арчибальда Мюррея, его начальника штаба. Картина создалась любопытная: Галлиени со своей стороны нашел, что британский штаб подавлен и колеблется. Англичане не скрывали того, что если бы Англия знала состояние французской армии, она не ввязалась бы в эту войну. Они совсем не были расположены оценить скрытые достоинства этого человека, по виду мало похожего на военного гения — в очках, небрежно одетого, с растрепанными усами, в черных ботинках на пуговицах и в желтых крагах. Неудивительно, что один из видных военных с язвительным остроумием заметил: «Ни один британский офицер не будет даже разговаривать с подобным комедиантом».

Галлиени указывал Мюррею на крайнюю важность использования обстановки, которую создали сами германцы, обнажив свой правый фланг. Он говорил ему, что «парижская армия» уже выступила против немецкого фланга, и просил, чтобы британцы прекратили свое отступление и присоединились на следующий день к наступлению. Но Мюррей выказал «une grande repugnance… a entrer dans nos vues»[50] и заявил, что без командующего он ничего не может сделать.

Тщетно прождав три часа возвращения Джона Френча, Галлиени уехал около пяти часов пополудни, получив лишь обещание уведомить его позднее по телефону о решении Френча. Звонок этот не принес хороших известий: британцы ставили Галлиени в известность, что на следующий день они будут продолжать свое отступление. На это решение британцев повлияло получение письма Жоффра, написанное им в это утро. В письме говорилось:

«Моим решением в создавшейся обстановке является придерживаться плана, о котором я имел честь сообщить вам, а именно — отступления за Сену. Только на этом рубеже следует всеми силами сообща дать бой».

Из добавленного к письму постскриптума ясно видно, какое незначительное влияние оказала на Жоффра новость о перемене армией Клука направления наступления:

«В случае, если германские армии будут продолжать свое движение на юго-юго-восток… Вы, быть может, согласитесь с тем, что целесообразнее всего использовать ваши войска на правом берегу реки между Марной и Сеной».

Невольно бросается в глаза трагический контраст между тугодумом Жоффром, постепенно, но к сожалению, слишком поздно меняющим свое мнение, и Галлиени с его coup d'oeil[51], его проницательностью и немедленным реагированием на события.

Однако утреннее сообщение Галлиени все же побудило Жоффра в 12:45 дня отправить Франшэ д’Эсперэ (сменившему Ланрезака на посту командующего 5-й армией) телеграмму: «Пожалуйста, сообщите мне, считаете ли вы вашу армию в состоянии провести атаку с видами на успех». Этот запрос не имел намека на крайнюю необходимость такой атаки и не содержал никакого понуждения к действию. Телеграмма эта была получена Франшэ д’Эсперэ в тот момент, когда у него находился Генри Уилсон — начальник штаба Френча. Обсудив с ним этот вопрос, Франшэ д’Эсперэ в 4 часа дня послал ответ, в котором говорилось, что «сражение не может иметь место раньше, чем послезавтра» и что завтра он будет продолжать свое отступление, а противника атакует 6 сентября. К этой телеграмме он прибавил собственноручно сделанную записку с оценкой:

«Необходимыми условиями для успешности операции являются: 1) Обязательное и тесное взаимодействие с 6-й армией, которая должна появиться на левом берегу реки Урк утром 6-го числа. Она должна достигнуть Урка завтра… в противном случае британцы не тронутся с места. 2) Моя армия может сражаться 6-го, но положение ее не блестяще. Нельзя положиться на резервные дивизии».

Такой обескураживающий ответ на попытку Жоффра навести справки мог лишь усилить его колебания.

Эти колебания выглядят тем более естественными, поскольку Бертело, его главный советник, активно выступал за продолжение отступления и поддерживал первоначальный план. Тогда днем поступило зловещее сообщение о том, что немцы пересекли Марну. В собственных мемуарах Жоффра сказано: «Лишь это известие смогло вернуть Бертело к реальности». Согласно этим мемуарам, Жоффр просто отложил принятие решения — но они признают, что он уже выпустил новые приказы, которые были согласованы с планом Бертело. Что еще более важно, было решено переместить штаб более чем на тридцать миль еще дальше на юг. Записка от Франше д’Эсперэ прибыла в тот момент, когда Жоффр обедал.

Следующим звеном в цепочке причин и следствий стал другой маленький щелчок — телефонный. К coup d'oeil Галлиени добавился, по его собственным словам, «coup de telephone, которому Франция обязана успехом Марнского сражения».

Вернувшись в свой штаб в Париж, он нашел запоздавшее сообщение Жоффра, соглашавшегося с предложенным Галлиени контрударом, но переносившим его южнее Марны — на направление, где терялись бы все серьезные преимущества, даваемые ударом во фланг и тыл противнику.

Галлиени тотчас схватил телефонную трубку, соединился с Жоффром и горячностью своих аргументов наконец убедил Жоффра дать свое согласие на удар «Парижской армии» севернее Марны как части общего контрнаступления левофланговых армий. Жоффр обещал добиться взаимодействия в этой операции со стороны англичан. Галлиени быстро отдал приказ (около 8:30 вечера) армии Монури, которую он дополнительно усиливал. Несколько часов спустя прибыл телеграфный приказ Жоффра (посланный вскоре после полуночи) об общем наступлении, назначенном на 6 сентября.

Но теперь было слишком поздно, чтобы наступление 5 или даже 6 сентября оказалось по-настоящему эффективным. Эта задержка привела ко многим последствиям — из которых, впрочем, не все были плохими.

Утром 5 сентября, когда войска Монури двигались на восток, сближаясь с противником, британцы, как и войска Франшэ-д’Эсперэ в соответствии с первоначальными приказами, спокойно продолжали свой отход к югу, удаляясь от противника. Когда они на следующий день повернули обратно, им пришлось покрыть большое расстояние — но назад они шли далеко не так быстро, как этого требовала обстановка. Это «исчезновение» британцев позволило Клуку (и даже подтолкнуло его, так как он был захвачен врасплох) снять половину главных сил (II и IV корпуса) с британского сектора, усилив ими свое фланговое охранение, подвергавшееся сильному натиску и пытавшееся задержать грозное наступление Монури против германского тыла.

Эти свежие силы уже 7 сентября задержали наступление Монури, и Галлиени лихорадочно подбрасывал для его усиления все, что только удавалось наскрести.

В этот момент и случился знаменитый, хотя и расцвеченный легендами, эпизод с парижскими такси. Свежая дивизия только что выгрузилась под Парижем, но до фронта сражения оставалось еще 40 миль. Если бы она отправилась туда походным порядком, она опоздала бы — а по железной дороге единомоментно могла быть переброшена только половина дивизии. В этот вечер полиция задерживала на улицах такси, иногда высаживая пассажиров. Собрав 600 машин, полиция отправила их в предместье Аньи, где они нагружались солдатами. Галлиени приехал посмотреть, как проводится в жизнь его распоряжение, и с оттенком одобрения воскликнул: «Ну что ж, по крайней мере, это оригинально!». Всю ночь колонна таксомоторов, предвестник будущих моторизованных колонн, непрерывно плыла, как умеют плыть только парижские такси, сквозь окружающие Париж деревни, проезжая мимо изумленных жителей. Машины сделали два рейса, перевозя каждый раз по 3000 солдат. К несчастью эти такси придерживались своего традиционного предпочтения скорости порядку движения и, обгоняя и перегоняя друг друга, настолько перемешались, что утром 8 сентября потребовалось несколько часов, чтобы рассортировать их пассажиров, прежде чем дивизия могла пойти в атаку.

Если бы Галлиени получил еще два армейских корпуса, о которых он просил значительно раньше, и которые стали только-только прибывать отдельными частями и вперемешку, можно было бы отрезать германцев южнее реки Марны, и сражение окончилось бы не только стратегическим, но и крупным тактическим успехом.

Но даже в данной обстановке угроза была такова, что в 10 часов вечера 6 сентября Клук отозвал назад свои два оставшиеся еще впереди корпуса, образовав таким образом разрыв шириной в 30 миль между собой и соседней армией Бюлова. Для заполнения этого разрыва было оставлено два слабых кавалерийских корпуса с несколькими батальонами егерей. Клук даже упустил из виду необходимость объединения войск этой тонкой завесы под одним руководством. Последствия этого стали роковыми.

Несмотря на то, что Клук смог удержать и даже оттеснить армию Монури, разрыв, который он оставил на южном фронте, обнажил фланг Бюлова. Хотя медленное наступление Франшэ д’Эсперэ и 7 сентября еще ничем не дало себя знать, Бюлов, опасаясь за свой обнаженный правый фланг, оттянул его назад, на северный берег реки Пти-Морен. А когда стало известно о наступлении британцев в центре разрыва, то это явилось сигналом для общего отступления германцев, которое и началось 9 сентября.

Если продолжение отступления британцев 5 сентября сорвало возможность решающей победы, то насмешкой судьбы явилось то, что именно их отступление привело к «победе» в том виде, в каком фактически она была одержана.

Необходимо все же учесть обстановку и на других участках фронта, так как если бы планы германцев не провалились и там, победа Жоффра была бы немыслима, и поражение его становилось неизбежным. В неудаче левого фланга, наступавшего на востоке, в Лотарингии, виноваты главным образом сами германцы. Отбросив французов назад на линию их крепостей, они тем самым сделали почти невозможной свою задачу пробиться сквозь эту преграду.

Вот еще одно из многих «чудес на Марне», которое привело к неизбежности немецкого отступления: когда армии Дюбайля и де Кастельно, разгромленные в боях у Саарбурга и Моранжа, окончили свое поспешное отступление, линия их фронта оказалась изломанной и глубоко вогнутой. И в этот мешок, образовавшийся совершенно произвольно, был нацелен главный удар германцев. Германцы добровольно пошли в ловушку, которую французы еще в прежние годы подготовили для их приема.

В итоге французам была дана возможность развить эффективный контрудар по флангам германцев, чем они временно парализовали первоначальное германское наступление, которое и остановилось 27 августа. Это не только дало французам передышку для укрепления их позиции, но позволило Жоффру в полной безопасности подтянуть к более проблемному левому флангу часть сил с правого. Известие об этой переброске вдохновило Мольтке создать новый план для действий 5 сентября и привело к другой тщетной атаке французской полосы крепостей — несмотря на протест наследного принца Рупрехта Баварского, командовавшего 6-й армией.

Новое наступление было поведено в лоб против Гран-Куроннэ-де-Нанси, хребта, который представлял собой фланговое укрепление Шармского прохода. Сюда прибыл кайзер со своими белыми кирасирами и, как актер, ожидал своего выхода для торжественного въезда в Нанси. Но последовательные атаки захлебывались в хорошо организованном и метком огне более сильной французской артиллерии. 8 сентября Мольтке отдал приказ Рупрехту остановить наступление и прекратить ненужный расход жизней. Рупрехт был втянут в это наступление против своего желания, исключительно благодаря доверию к артиллерийскому эксперту майору Бауэру, утверждавшему, что и здесь его сверхтяжелые гаубицы окажут такое же действие, как и против устаревшей бельгийской крепости. Теперь же Рупрехт согласился на прекращение наступления, лишь резко возразив против этого. Так изменчивы были суждения старших начальников в войне 1914–1918 годов.

Центру германцев (5-я и 4-я армии) западнее Вердена также не удалось сыграть роль правой половины клещей в маневре, намеченном измененным планом Мольтке. На участке Вердена Саррайль сменил Рюффея в командовании французской 3-й армией, и первые же полученные им инструкции предписывали не только продолжать отступление, но даже оставить Верден. Саррайль был на этот счет другого мнения и решил, не теряя соприкосновения к западу с 4-й армией, как можно дольше держаться за Верден, как за ось. Это было счастливым решением, и торможение вследствие этого наступления 5-й германской армии (под командованием германского кронпринца) явилось одним из основных факторов срыва плана Мольтке. Упорное сопротивление, оказанное войсками Саррайля, и в первую очередь убийственный огонь его артиллерии не только задержали, но совершенно остановили наступление кронпринца. А запоздалая попытка 9 сентября проложить себе дорогу ночной атакой окончилась почти самоубийством, потому что германцы стреляли друг в друга.

Саррайль тщетно просил подкреплений, которые позволили бы ему перейти от обороны к опасному для германцев контрудару от Вердена в западном направлении против их фланга. Держась за Верден, Саррайль со своей армией образовал одну сторону мешка, куда вдвинулись германские армии, Монури же был другой стороной этого мешка.

Германская 3-я армия (Гаузен) являлась связующим звеном между центром и правым флангом германцев. Ей была поставлена довольно неопределенная задача: быть готовой поддержать один из этих флангов. При постановке такой задачи известную роль, быть может, сыграло то, что армия эта состояла из саксонцев, и пруссаки были склонны ее недооценивать.

В данной операции она была разделена. Левый фланг армии был использован для поддержки 4-й армии в ее недолгой атаке против французской 4-й армии (Лангль де Кари). Атака эта, быть может, самая ожесточенная во всем сражении, была отражена французской артиллерией. Правый фланг армий был присоединен к левому флангу Бюлова для атаки Фоша, командовавшего новой 9-й армией французского центра, сформированной путем простого дробления армии Лангль де Кари (4-й армии).

Среди всех легенд, связанных с Марной, легенда, выросшая вокруг роли Фоша в этом сражении, наиболее понятна — по крайней мере, она имеет под собой реальные основания. Первое утверждение, все еще широко распространенное, заключается в том, что Фош решил исход всего сражения контрударом, отбросившим прусскую гвардию в «Сен-Гондские болота». В действительности германцы стали отступать без всякого французского давления в этом месте, после того как исход сражения был решен западнее. Второе и более скромное утверждение — что Фош обеспечил победу, предупредив прорыв французского центра германцами. И здесь дело обстоит не так, потому что германцы не пытались прорваться в этом месте. Бюлов просто выполнял свою новую задачу, прикрывая 1-ю германскую армию и заворачивая свой фронт на запад. А во время этого захождения левый фланг его, естественно, столкнулся с фронтом Фоша. Дальнейшим парадоксом является то, что хотя Фошу и было приказано примкнуть к общему контрнаступлению, а сам он наверняка отдавал повторные приказы об атаке, в действительности войска его исключительно оборонялись.

В 1:30 ночи на 6 сентября Фош получил знаменитый приказ Жоффра об общем наступлении. В отличие от других армий он получил этот приказ вовремя и был в состоянии выполнить поставленную ему задачу, которая заключалась в прикрытии фланга наступления Франшэ д’Эсперэ посредством удержания южного края болот у Сен-Гонда. Вместо этого Фош сосредоточил основную массу своих сил для наступления севернее болот, приказав самому слабому 9-му корпусу удерживать широкий и уязвимый сектор восточнее болот. Но его пехота была измучена и сильно потрепана тяжелым отступлением, и ее удар быстро заглох; в своем отливе она могла не удержать твердые южные выходы из болот. Поэтому Фош продолжил удерживать свои основные силы на этом фланге. Немцы, подойдя к северному краю болота, неожиданно обнаружили, что болото это возможно пересечь только по узкой гати. Вследствие этого их робкая атака и запоздалая попытка обойти болото стороной вызвали бесцельную трату времени и не привели ни к каким результатам. 7 сентября их атака восточнее болота была сломлена огнем французской артиллерии. Тогда было решено, что единственным средством переломить ситуацию является штыковой удар, организованный на рассвете. Этот удар захватил врасплох правый фланг Фоша, и тот быстро подался. К счастью, германцы не смогли развить успех с той же быстротой, поэтому им удалось захватить только часть столь терзавшей их артиллерии.

Но даже в таком виде обстановка сложилась весьма серьезная, и Фош запросил помощи. Франшэ д’Эсперэ передал ему один корпус, чтобы поддержать его левый фланг, а Жоффр послал другой, чтобы заполнить зияющий теперь разрыв на правом фланге Фоша.

9 сентября германцы, встречая слабое сопротивление, продолжили наступление против правого фланга Фоша, причем оно развивалось довольно успешно. Незадолго до 2 часов ночи наступление было приостановлено вследствие получения ставшего теперь знаменитым приказа Бюлова об общем отступлении. Германцы отошли, не встречая при этом никаких помех. Их отход не был даже замечен французами. Чтобы справиться с положением, создавшимся ранее на его фронте, Фош снял 42-ю дивизию со своего левого не атакованного фланга и перебросил ее вдоль фронта на правый фланг. Дивизия эта прибыла к тому времени, когда германцы уже снялись. Орудия ее могли только послать свои снаряды вслед исчезнувшему противнику. Все это совершенно не вяжется с популярной легендой о решающем контрударе дивизии по флангу прорыва германцев.

В нашем обзоре фронта сражения мы теперь вернулись назад к решающему западному флангу. Сосредоточим наше внимание на различных штабах за линией фронта германцев и рассмотрим преобладавшие во время их отступления колебания во мнениях.

Главное командование вернулось 30 августа назад в Люксембург, куда оно перебралось из Кобленца и где располагало для связи с армиями только радиостанцией, дополнением к которой служили случайные визиты офицеров штабов, приезжавших на автомобилях. Не было организовано регулярной связи с войсками посредством автомобилей и мотоциклов. Связь по радио страдала не только от траты времени на зашифровку и расшифровку телеграмм — ей мешали также помехи, организуемые с Эйфелевой башни в Париже. Поскольку командующие армиями, верные традициям 1870 года, ревниво сосредоточивали все управление в своих руках, донесения поступали скупо и с опозданием — за исключением тех случаев, когда командующие могли донести об успехе. Тогда донесения, напрортив, оказывались раздуты. В течение всего кризиса сражения, с 7 по 9 сентября, с фронта не поступило ни одного более или менее значащего донесения, и даже к 12 сентября Мольтке не имел представления о случившемся с армией Клука и о том, где эта армия находится. Хотя, быть может, эта неосведомленность и не имела существенного значения. Ведь отметил же Фалькенгайн 5 сентября (когда он был в Люксембурге как военный министр) в своем дневнике:

«Можно быть уверенным только в одном — наш Генеральный штаб совершенно потерял голову. Шпаргалки Шлиффена больше не помогают; в итоге сообразительности Мольтке пришел конец».

Более того, Мольтке даже примирился с поражением. Уныние, царившее в Люксембурге, ясно иллюстрируется тем фактом, что когда 8 сентября подполковник Хенч, исполняя поручение Мольтке, выехал для посещения всех пяти армий, действовавших западнее Вердена, ему были даны безграничные полномочия для согласования отступления «в случае, если начался отход». Хенч нашел, что отход еще не начался, потому что в штабах 5-й, 4-й и 3-й армий к нему отнеслись недоверчиво. Он провел ночь с 7-го на 8-е у Бюлова и увидел здесь такое отчаянное настроение, что уезжая утром, по крайней мере мог быть уверен в одном — что приказы отступления скоро будут даны.

9 сентября в 9 часов утра донесения летчиков сообщили Бюлову, что шесть колонн противника (пять британских и одна французской конницы) приближаются к Марне и таким образом входят в разрыв между германскими армиями. В 11 часов утра Бюлов отдал приказы на отступление своей армии, назначив отход на 1 час дня и поставив Клука в известность о своих действиях.

Хенч, задержанный в пути заторами на дорогах, добрался до штаба Клука после полудня. Там, согласно его свидетельству, он, увидев, что приказы на отступление уже отданы и утверждены, только добавил направление отхода на северо-восток. Но Куль, начальник штаба Клука, утверждает, что эти приказы являлись ошибкой одного из его подчиненных и что он просто приказал оттянуть немного назад свой левый фланг, так как британцы почти нависли над ним. Далее он пишет, что Хенч, учитывая положение армии Бюлова, приказал ему отступить; но Хенча уже нет в живых, чтобы это опровергнуть. Однако факты (отступление началось в 2 часа дня, пути отхода были уже очищены, и ни Куль, ни Клук не позаботились испросить письменного приказания Хенча) скорее подтверждают свидетельство Хенча, показывая, насколько сильно было стремление обоих срочно отступить. Куль все же признает, что прорыв британцев и Франшэ д’Эсперэ, вероятно, делал отступление неизбежным. Благодаря же глубокому проникновению британцев армия Клука должна была отступить в северном направлении, ничем не заполнив разрыв.

* * *

Наиболее любопытным из многих происшествий на Марне является случайное воспроизведение точной схемы наполеоновских сражений — схемы, которую Наполеон неоднократно проводил в жизнь и которая, как полагает генерал Камон, всегда была в его голове. Можно указать следующие характерные черты этой схемы: в то время как противник сковывается с фронта, против одного из его флангов проводится маневр, который сам по себе не должен быть решающим, но который должен подготовить возможность нанесения решающего удара. Угроза охвата заставляет противника, предупреждая охват, вытягивать свой фронт и тем самым приводит к слабости одного из стыков, против которого и проводится решающий удар. На Марне Галлиени вызвал это вытягивание фронта, а британцы прорвали стык. Схема эта была воспроизведена точно, хотя и бессознательно.

Таким образом, мы ясно видим, что продолжавшийся 5 сентября отход британцев и их медленное наступление 6 и 7 сентября в стратегическом отношении имели громадное значение. В данном случае они действовали бессознательно, а Наполеон сделал бы это нарочно. Если бы «решающий» удар британцев разразился раньше, стык не был бы еще ослаблен, потому что фактически Бюлов отсрочил снятие оттуда двух последних корпусов Клука до 8 часов утра 8 сентября. А то обстоятельство, что удар армии Монури был окончательно сломлен, хотя эти два корпуса к нему еще не подошли, — достаточное доказательство того, что данный удар сам по себе не мог привести к получившемуся итогу.

Все же продолжавшаяся медлительность британцев 8, 9 и 10 сентября была полным отрицанием схемы Наполеона. И это оказалось роковым для возможности превратить отступление германцев в полный разгром. Тем самым была подготовлена почва для четырех долгих лет позиционной войны. Частично медлительность эта была вызвана наличием последовательного ряда водных преград — но в куда большей мере она обязана отсутствию инициативы и неумелому руководству. Сэр Джон Френч, видимо, мало доверял плану операции и еще меньше полагался на своего союзника. В результате он скорее топтался на месте, чем стремился ускорить свое движение. Кроме того, большую часть конницы он разместил на своем правом фланге и даже позади него, для обеспечения связи со своим французским соседом, а не в голове своих сил для преследования.[52] Только 11 сентября конница была по-настоящему брошена в преследование.

Наступление Франшэ д’Эсперэ шло еще медленнее: справа его тянул назад Фош, центр его медленно продвигался, но не смог быстро охватить отходящее крыло Бюлова, однако перед левым флангом дорога у него была полностью свободна.

Другая причина задержки лежит в тактике наступления. Старая идея выравнивания фронта все еще продолжала господствовать (фактически она держалась до 1918 года). В итоге, когда какой-нибудь корпус или какая-нибудь дивизия задерживались, то ради поддержания единообразного темпа наступления останавливались и ее соседи. Британцы и французы продолжали слепо придерживаться такой тактики. Лишь в 1918 году им пришлось понять, насколько глубоко они заблуждались. Германцы же использовали естественный и безыскусный метод действий — они следовали течению событий, заполняя пространство, где не встречали сопротивления, отыскивая свободные пути продвижения до тех пор, пока не упирались в усилившееся сопротивление.

Быть может, победа оказала бы более решительное влияние на сокращение срока войны, если бы ее создатель не был с самого начала отстранен от руководства операцией. Жоффр, ограничив мощь удара Галлиени, воспользовался первой возможностью, чтобы лишить его права руководить операцией. А ведь он имел возможность быстро использовать слабость противостоящей армии! Уже 11 сентября Жоффр сообщил Галлиени, что берет на себя непосредственное руководство армией Монури, предоставив Галлиени в Париже терзаться, видя, как плоды победы ускользают из рук его тугодума-начальника.

В течение всего сражения основным замыслом Галлиени было направление всех резервов на север — к тылам противника, хотя Жоффр неоднократно ему это срывал. Теперь, с устранением Галлиени, наступление приобрело чисто фронтальный характер, позволив германцам передохнуть, перегруппировать свои силы и прочно укрепиться на рубеже реки Эн. Только тогда (17 сентября) Жоффр сообразил, что, пожалуй, следует сосредоточить по железной дороге свежую группу войск за германским флангом для проведения нового маневра охвата. В результате операции, называемой «бег к морю», французы всегда оказывались «или слабее на один корпус, или опоздавшими на сутки» — пока позиционный фронт не вытянулся наконец до самого моря.

Но это было не единственным просчетом, не позволившим использовать временный беспорядок и нерешительность, господствовавшие за линией немецкого фронта. Печальный приговор генерала Эдмонда, официального английского историка, гласит:

«Если бы часть 14 британских территориальных дивизий и часть 14 конных бригад вместе с 6-й дивизией, все еще остававшейся в Англии, высадились на побережье канала и ударили по коммуникациям и тылу германцев, мог быть достигнут решающий тактический успех, и война была бы закончена».

Но как раз эта возможность при достижении рубежа реки Эн оказалась упущена. Даже официальная история отмечает, что «Перспективы прорыва никогда не были более яркими», нежели утром 13-го. Благодаря немецкой небрежности и инициативе различных младших командиров, пересечь реку удалось на обоих флангах. Но «ни в одном из донесений, поступивших генералу Хейгу, не был отмечен разрыв, образовавшийся между немецкими Первой и Второй армиями начиная с битвы на Марне…» Темп был потерян вследствие «нежелания Верховного командования оценить ситуацию». На 13 сентября «дивизии имели довольно осторожное и неторопливое продвижение», а «в указаниях главной квартиры не имелось вообще никакого намека на важность фактора времени».

«К вечеру 13 сентября ситуация полностью изменилась. Немецкие подкрепления, как было известно, уже прибыли, и на следующий день следовало ожидать резкого усиления сопротивления противника; однако указания Главной квартиры опять повторяли старую формулу, что „армия продолжит преследование“». «Не было никакого плана, никакой цели, не предусмотрено никаких мер для взаимодействия, когда дивизии вошли в сражение». А за их остановкой последовала кристаллизация фронта и позиционный тупик.

Но еще большая возможность была упущена Френчем восточнее: при достижении реки Эн кавалерийский корпус Конно и группа резервных дивизий оказались прямо напротив десятимильного разрыва в немецком фронте. Форсировав реку, конница продвинулась на 13 миль к северу от Суассона — но «ввиду опасности» была остановлена и «получила приказ отступить к мостам». Эта бессмысленная предосторожность лишила кавалерию последней возможности проявить себя — такая возможность никогда уже больше не появится на Западном фронте. А ведь под Суассоном кавалерийский корпус Конно оказался в 15 милях к северу от отступающего фланга немецкой Второй армии и в 40 милях позади позиций Третьей армии. «Нужно было только переместиться в восточном направлении через расположение противника и перехватить его коммуникации, чтобы обеспечить как минимум тревогу и беспорядок в его тылу».

Часто задавался вопрос, удалось ли бы избежать застоя позиционной войны, если бы Франция обладала Наполеоном? Хотя безграничная оборонительная мощь современного оружия и неповоротливость массовых армий 1914 года склоняют чашу весов скорее не в пользу подвижности и решительности маневра, однако пример вмешательства Галлиени говорит о другом. В 1914–1918 годах на Западном фронте Галлиени не только проявил одну из сторон чисто наполеоновской coup d’oeil. Его интуиция, смелость его маневра и его быстрота принятия решений столь резко отличали его от прочих французских, британских и германских командиров, что невольно приходишь к выводу — пожалуй, при помощи маневра в самом деле можно было вырвать решение из цепких лап позиционной войны раньше, чем военным профессионалам удалось бы затереть талантливого художника. Гипотеза эта подкрепляется тем фактом, что влияние Галлиени проводилось в самых неблагоприятных условиях.

Защита крепости всегда скована рядом правил и ограничений, которые предписывают чисто оборонительные действия и даже дают право коменданту крепости отказывать в поддержке полевым армиям, сужая его горизонт до непосредственной ответственности за свою крепость. Можно считать исключительно насмешкой судьбы, что главнокомандующий полевыми армиями пользовался старыми методами действий осадной войны — а комендант крепости наметил и организовал самый решительный маневр за всю войну. Если рассматривать войну как карточную игру, то Галлиени был важнейшим козырем Жоффра, тем самым джокером, который может изменить весь ход сражения. Позднее сам Галлиени полуиронически, полуогорченно заявил:

«Сражения на Марне не было вовсе. Инструкции Жоффра приказывали отойти к Марне и эвакуировать Верден и Нанси. Саррайль не послушался — и спас Верден; Кастельно держался за Гранн-Куроннэ — и спас Нанси. Я организовал наступление. А теперь утверждают, что главнокомандующий, отошедший далеко назад, когда я наступал, — руководил, предвидел и устроил все это… Трудно в такое поверить!»

Наиболее верна здесь первая фраза: «Сражения на Марне не было вовсе». Не было также в 1870 году и «сражения» под Седаном. Безумие Мак-Магона при столкновении с первым Мольтке оказалось уравновешено и даже превзойдено безумием второго Мольтке, испугавшегося только призрака.

Сцена 2. Легендарное сражение — Танненберг

Подобно Марне, великая германская победа под Танненбергом является памятником не менее выдающимся ошибкам.

Первая и наиболее популярная из легенд рисует нам романтический образ отшельника-генерала, в годы своей отставки посвящавшего все свое время любимому коньку — разработке гигантской западни будущему вторжению русских, изыскивая тропинки сквозь болота и изучая глубину дна тех болот, которые должны были поглотить русские орды. Настала война — и он смог претворить свои мечты в жизнь.

Следующая легенда, возникшая тогда, когда за фигурой Гинденбурга выросла тень Людендорфа, говорила о мастерском плане вторых Канн, задуманном и продиктованном en route — в поезде, по дороге в Восточную Пруссию, когда Людендорф еще подыскивал себе номинального начальника. Увы, реальная история должна рассеять все эти легенды.

Немцы, по преимуществу нация комбинаторов, нашли своего Галлиени в сочетании ума молодого штабного офицера и опыта старого корпусного командира. А им, в свою очередь, сильно помогло то, что русские командиры оказались способны сочетать в себе недостатки и Мольтке, и Жоффра. Конечно же, военная история современной России лишь предельно кратко излагает хронику вторжения в Восточную Пруссию.[53]

Человек, на котором в значительной степени лежала ответственность за эту необдуманную операцию, также несет ответственность и за неудачное вторжение в Восточную Пруссию, и за то, что оно началось прежде, чем русские оказались к нему готовы. Это был генерал Жилинский, начальник русского Генерального штаба до 1913 года. Это он заключил военную конвенцию с Францией, согласно которой Россия обязывалась на 15-й день мобилизации выставить армию в 800 000 человек. Это обязательство явилось непосильным напряжением для громоздкой русской военной машины. Начав работать, она сразу же затрещала по швам, вызывая многочисленные срывы и местные неудачи. Это также стало слишком сильным напряжением и для русского главного командования. В итоге оно принимало решения в состоянии повышенной нервозности и волнения.

Но конвенция не кончалась одним этим обещанием. Новый план предусматривал также наступление против германцев, проводимое одновременно с главным ударом, развиваемым против Австрии.

Как будто нарочно для того, чтобы усилить эти ошибки, план этот должен был проводиться в жизнь не теми, кто его разработал. Военный министр генерал Сухомлинов лишил их всякой возможности даже исподволь оказать на этот план какое-либо влияние. Сухомлинов, без сомнения, сам метил в главнокомандующие. Но и он был не одинок среди тех, кто был уверен в своих гениальных способностях как командира. Соперником его оказался сам царь, к ужасу всех своих министров предложивший взять верховное командование армией на себя. Но он с сожалением должен был уступить настояниям министров и назначил главнокомандующим великого князя Николая — который, по крайней мере, прошел школу солдата.

Все же царь ограничил своего главнокомандующего назначением к нему двух помощников. Одним из них был Янушкевич — придворный генерал, не пользовавшемся популярностью в действующей армии. Другим стал Данилов — способный, но действовавший по старинке военный. Он-то фактически и руководил русской стратегией.

С первых дней августа великий князь Николай Николаевич находился под непрестанным давлением союзника — Франции. Французы через русское министерство иностранных дел все время требовали от великого князя, чтобы он что-нибудь сделал, облегчив этим «чем-нибудь» нажим германцев на французов — и требовали сделать это быстро. Вторжение русских в Восточную Пруссию хотя и не началось ранее обещанного срока, но все же произошло раньше, чем сами русские оказались к этому готовы.

Восточная Пруссия представляла собой длинный кусок земли, пересекающий Неман и вдающийся в Россию. С севера она ограничена Балтийским морем, а с юга — русской Польшей. Вдоль длинной границы сосредоточивались две армии: 1-я (или Виленская) под начальством Ренненкампфа и 2-я (или Варшавская) под начальством Самсонова. Обе эти армии составляли группу, начальником которой являлся Жилинский.

План Жилинского был таков: Ренненкампф наступает в восточную часть Восточной Пруссии, притянув к себе этим германские силы, а два дня спустя Самсонов пересекает южную границу и наносит удар по тылу немецких войск, отрезая их от Вислы. Ошибка этого плана лежала не в замысле, а в выполнении. Потенциальная ценность его вполне подтверждается тревогой и разбродом в умах немецких штабистов, когда угроза стала вполне ясна.

Указанный план, не говоря уже о недостатках управления и негодности русских сил, страдал от двух естественных препятствий. Первое препятствие заключалось в том, что обе русские армии были разделены цепочкой Мазурских озер, протянувшейся на 50 миль. Эти озера, в сочетании с укрепленным районом крепости Кенигсберг, сузили фронт наступления Ренненкампфа до всего лишь 40 миль. Во-вторых, вторжение русских с юга затруднялось тем, что приграничная полоса, как препятствие против возможного вторжения германцев, намеренно была оставлена русскими пустынной, железных дорог здесь было очень мало, а грунтовые дороги — очень плохи.

17 августа Ренненкампф перешел восточную границу 6 72 пехотными и 5 кавалерийскими дивизиями. Проблема отражения такого двойного удара изучалась немцами с давних пор. Шлиффен считал, что следует использовать естественные препятствия местности, главным образом Мазурские озера, для решительного и мощного удара по одной из русских армий, подошедшей первой, а затем обратиться против второй армии. Но Притвиц, командующий германской армией в Восточной Пруссии, напоминал своего начальника Мольтке в боязни идти на сознательный риск. Опасаясь положиться на ландвер и на гарнизонные войска для усиления ими естественных препятствий и для задержки Самсонова, он оставил на южном фронте еще две дивизии XX корпуса (Шольтц). Остальные части 8-й армии — 7 дивизий пехоты и 1 кавалерийская дивизия — сосредоточились, чтобы отразить удар Ренненкампфа. А для того чтобы, как нарочно, затруднить свою задачу и заранее лишить себя возможности добиться быстрых и решительных результатов, Притвиц начал против русских фронтальное наступление. Получилось это так из-за ошибочного представления о занимаемой русскими позиции.

Бой был дан под Гумбинненом 20 августа. Германскому центральному корпусу (XVII, Макензен) пришлось вести атаку прямо в лоб русским. Результатом явился мощный контрудар, который морально повлиял и на успех, достигнутый корпусами, наступавшими на флангах. Несмотря на все это, Ренненкампф был уже готов отдать приказ об отступлении, спасая свой центр от охвата — но на следующее утро убедился, что вместо него отступили сами германцы.

Дело в том, что в день Гумбиннена Самсонов подошел к границе. Однако он так спешил, подхлестываемый телеграммами Жилинского, что войска его были утомлены и голодны, обозы двигались не в порядке и не в полном составе, а тыл пребывал в полном хаосе. С ним подошло 8 дивизий пехоты и 3 кавалерийских дивизии. Еще две дивизии шли позади.

XX корпус донес Притвицу о появлении армии Самсонова, причем силы русских были скорее недооценены, чем переоценены. Притвиц был взволнован этими новостями, хотя XX корпус оставался вполне спокоен. В этот вечер два работника штаба армии Притвица, генерал Грюнерт и подполковник Макс Гофман, беседовали после окончания работы, выйдя из штаба (который стоял тогда в Нейденбурге, чрезвычайно близко к южной границе). Внезапно появился Притвиц и позвал их в штаб. Там был и начальник штаба Вальдерзее, тоже нерешительный человек. Притвиц, явно взволнованный, сказал: «Я полагаю, господа, вы тоже получили свежие новости с южного фронта? Армия выходит из боя и отступает за Вислу».

Оба младших работника штаба запротестовали, говоря, что прежде надо закончить Гумбинненский удар, что для этого в их распоряжении еще достаточно времени и что, во всяком случае, поспешное отступление без боя позволит Самсонову (он был значительно ближе к Висле) отрезать главные силы германцев. Притвиц все же холодно заявил, что решение принято им окончательно, а остальное — не их дело, и что решает он, а не они. Затем Притвиц покинул штаб, оставив обоих офицеров спорить с Вальдерзее. Им удалось даже убедить его пойти на менее радикальные меры. Было решено для выигрыша времени и места организовать наступление против левого (западного) фланга Самсонова.

С этой целью с Гумбинненского фронта должны были быть сняты три дивизии и переброшены по железной дороге для усиления XX корпуса, а остальные оставшиеся там еще части (I резервный и XVII корпуса) должны были отступать на запад походным порядком. Этим решением была заложена основа для Танненбергского маневра.

Вернувшись в свой штаб, Притвиц согласился с этими изменениями первоначального решения и больше не заговаривал об отступлении за Вислу. На следующий день он проявил даже некоторую жизнерадостность и уверенность, когда поступили известия, что под Гумбинненом войска отступили благополучно, и что Самсонов почти остановился.

22 августа, когда штаб перешел севернее, в Мюльгаузен, была получена неожиданная телеграмма, произведшая впечатление разорвавшейся бомбы. В ней сообщалось, что в пути уже находится специальный поезд, везущий нового командующего армией и нового начальника штаба. Командующим был генерал Гинденбург, начальником штаба — генерал Людендорф. Полчаса спустя пришла задержавшаяся телеграмма, уведомлявшая Притвица и Вальдерзее об их замене.

Только позднее изумленный штаб узнал причины такой неожиданной замены. Дело заключалось в следующем: в то время как Притвиц ушел из штаба, он не только позвонил по телефону Макензену и другим командирам корпусов, сообщив им, что он собирается отступить за Вислу, но также связался с главным командованием (тогда размещавшимся в Кобленце на Рейне). Он даже заявил Мольтке, что рубеж Вислы ему удастся удержать, лишь получив подкрепления. В довершение своего безумия, вызванного потерей самообладания, Притвиц, вернувшись, позабыл сообщить своему штабу об этой беседе и тем самым исключил возможность предупреждения ими Мольтке о принятых изменениях.

Мольтке, которому вскоре самому суждено было потерять самообладание и предаться пессимизму, теперь поспешил принять нужные меры, чтобы быстро пресечь подобные настроения у подчиненного.

Он немедленно стал озираться в поисках решительного человека и остановился на Людендорфе, только что вырвавшем победу под Льежем и предотвратившем вполне вероятное поражение. Затем он выбрал Людендорфу командующего — следующий шаг, воспринимавшийся как нечто второстепенное. Людендорф был вызван в Кобленц, куда он и прибыл 22 августа. Там ему разъяснили создавшуюся в Восточной Пруссии обстановку, и он отправил свои первые приказы непосредственно командирам корпусов армии Притвица, сел в поезд, отправлявшийся за его новым командующим, и в Ганновере подобрал своего «командующего» — Гинденбурга.

Остановимся на минутку, чтобы поближе рассмотреть этот восхитительный и любопытный образчик германской системы управления. Первым подбирают начальника штаба и с ним одним совещаются, а руководящая фигура — командующий — ждет в Ганновере, предоставленный самому себе. С ним даже не думают встретиться и посоветоваться. Начальник штаба сначала отдает по телефону приказы, а затем уже попутно собирает свои вещи. Однако ирония судьбы была в том, что план операции оказался уже намеченным, а необходимые для этого распоряжения на передвижения уже отданы гораздо более молодым офицером Генерального штаба — Гофманом, которому суждено было и при Людендорфе остаться в штабе во главе оперативного управления.

Более того, расчетливая дерзость этого плана обязана более раннему опыту Гофмана. Именно Шлиффен, гениальный провидец, в свое время выбрал этого чертовски блестящего молодого капитана, которого многие считали просто остроумным бездельником, и послал его наблюдателем к японской армии во время ее войны с Россией.

Здесь Гофман многое узнал о русской армии; узнал он среди прочего и историю того, как два генерала — Ренненкампф и Самсонов — крупно поссорились на платформе железной дороги в Мукдене, причем дело чуть не дошло до оскорблений действием. Поэтому он полагал, что вряд ли Ренненкампф будет спешить, развивая свой натиск от Гумбиннена, чтобы помочь Самсонову. В Манчжурии он также познакомился с недопустимой беспечностью действий русских — знание этого позволило ему в августе 1914 года считать подлинными перехваченные по радио приказы русских командующих, передававшиеся открытым текстом. Между тем все его подчиненные не доверяли этим приказам и склонны были скорее смотреть на них как на искусную ловушку.

Это кажется парадоксом, но на самом деле проведение в жизнь плана Гофмана и его развитие Людендорфом было скорее заторможено первоначальными приказами самого Людендорфа. Чтобы пресечь в корне влияние Притвица, Людендорф телефонировал из Кобленца непосредственно командующим корпусами и приказал им до прибытия нового командующего действовать самостоятельно. На фронте Ренненкампфа I резервный и XVII корпуса использовали это право для дневки и прекратили свое отступление на запад. Другой помехой в быстроте развития операции было то, что весь штаб 8-й армии должен был отправиться назад в Мариенбург и там встретить новое командование.

Прибыв туда 23-го числа, Людендорф был приятно удивлен тем, что движения войск производятся в соответствии с планом, начавшим складываться у него в голове, и утвердил распоряжения Гофмана. На следующий день выяснилось, что Ренненкампф не перешел к преследованию, и Людендорф расширил план, ускорив отступление I резервного корпуса (Белов), с тем, чтобы этот корпус мог ударить по правому флангу Самсонова.

Затем 25 августа перехваченные русские радиодонесения указали ему на медлительность Ренненкампфа, и Людендорф задумался о том, что можно использовать и XVII корпус (Макензен), оставив против Ренненкампфа для наблюдения за ним только кавалерийскую завесу. Таким образом он сможет сильно ударить не только по одному, но по обоим флангам Самсонова и провести решающий двойной охват. Упущенное время дневки к несчастью для лелеемого им теперь плана, нельзя было наверстать даже форсированными маршами.

В это время Самсонов двигался вперед, подгоняемый телеграммами Жилинского, который вбил себе в голову, что германцы делают то, что предполагал Притвиц — то есть отступают к Висле. Подгоняя Самсонова, чтобы тот отрезал германцам путь отступления, Жилинский не только позабыл подогнать также и Ренненкампфа, но даже отвел его, приказав осадить Кенигсберг. В это время армия Самсонова растянулась на 60 миль по фронту, а ее правый фланг, центр и левый фланг были разорваны широкой полосой преград. Если бы войска обладали хорошей подвижностью, это было бы ее преимуществом. Но с частями, тяжело волочившими ноги, и вдобавок при плохих дорогах это стало большой опасностью. А попытка к углублению на территорию врага по мере наступления на запад, дробила армию на части, ставя ее под угрозу самоуничтожения.

XX корпус Шольца медленно отходил перед наступавшим центром русских (XIII и XV корпуса), заворачивая на запад к рубежу Алленштейн-Остероде. Опасаясь как утомления, так и влияния дальнейшего отступления, Людендорф приказал I корпусу Франсуа 26 августа атаковать возле Усдау и прорвать левый фланг русских (1-й корпус и две кавалерийских дивизии). Франсуа возражал, что часть его войск, три четверти полевых орудий, все тяжелые орудия и колонны с боевыми припасами еще не прибыли; он предлагал вместо фронтальной атаки произвести охват фланга русских. Людендорф отклонил эти возражения. Ради выигрыша времени он жертвовал тактическим успехом. Но Франсуа вовсе не хотелось повторить опыт Макензена под Гумбинненом. Он уклонился от активного сопротивления русским, прибегнув к пассивному противодействию приказам Людендорфа и ограничившись занятием только близкого рубежа. XX же корпус Шольца избежал опасности благодаря бездействию измученных войск Самсонова: например, один корпус за 12 дней прошел более 150 миль по дорогам, которые большей частью были покрыты глубоким песком.

Но 26 августа все же не прошло без серьезных боев. Далеко на другом фланге правое крыло русских (VI корпус и одна кавдивизия), отделенное двухдневным переходом от остальных частей армии, встретило близ Лаутерна два германских корпуса, следовавших с Восточного фронта назад. Правое крыло русских было отброшено в беспорядке, но атаки Белова и Макензена производились почти без всякого взаимодействия, а войска были измотаны форсированными маршами; поэтому преследование организовано не было. В итоге правое крыло русских, хотя и дезорганизованное, смогло благополучно отойти.

Все же некоторые дивизии были прижаты спиной к озеру Боссау, причем в панике часть бойцов утонула. Из этого частного эпизода выросла легенда, будто бы Гинденбург завлек армию Самсонова в озера и болота, потопив тысячи солдат.

Действительный кризис всего сражения наступил 27 августа. В это утро Франсуа, теперь в изобилии снабженный снарядами, начал сильную бомбардировку левого фланга русских под Усдау. Русские войска не выдержали на голодный желудок действия тяжелой артиллерии германцев и обратились в бегство, не дождавшись даже появления германской пехоты. Франсуа отдал приказ о преследовании русских в направлении на Нейденбург, чтобы пройти по тылам русского центра. Но контратака русских по его внешнему флангу заставила его повернуть к югу против Сольдау. На рассвете 28 августа он обнаружил, что разбитый левый фланг русских поспешно отошел от Сольдау за границу, и тогда вновь повернул свои войска на восток к Нейденбургу.

Время, упущенное 27 августа, было компенсировано тем, что русские, на свою погибель, продолжали углубляться на запад. Хотя Самсонов еще накануне ночью знал, что его правый фланг разбит, а левый находится под ударом, он все же приказал центру армии продолжать наступление на север. Его можно обвинить в излишнем оптимизме. Объяснить его действия можно двояко: или он считал своим долгом слепое выполнение приказа, стараясь во что бы то ни стало справиться с поставленной ему задачей — или же он не хотел отступать, когда Ренненкампф, старый его враг, наступал. Наступление это, вероятно, спасло Самсонова от возможного тяжелого удара, так как Шольц имел приказ Людендорфа вмешаться в бой после атаки, развиваемой Франсуа.

Центр русских вызвал несколько трещин во фронте Шольца, хотя этого удалось добиться ценой крайнего напряжения войск. Эти трещины, видимо, на мгновение надломили самообладание Людендорфа, заставив затрепетать и его нервы, потому что он приказал Франсуа послать Шольцу подкрепления, а с остальными частями корпуса двинуться на северо-восток к Лана, чтобы ударить по тылам центра русских. Это направление проходило через густые леса и давало Франсуа меньше времени и возможностей отрезать русским путь к отступлению. К счастью, Франсуа вновь игнорировал этот приказ и продолжал преследование в направлении Нейденбурга.

Вскоре после полудня Людендорф обнаружил, что русские не только не пытаются расширять и углублять трещины на фронте Шольца, но, видимо, отступают. Поэтому он направил Франсуа новый приказ: не только двигаться на Нейденбург, но и, пройдя его, идти на восток к Вилленбургу. В ночь на 29 августа части корпуса Франсуа цепью окопавшихся постов блокировали дорогу от Нейденбурга к Вилленбургу, образовав таким образом преграду поперек пути отступления русских. Теперь русские были вынуждены поспешно отступать через густые леса, которых удачно избежал Франсуа, и в этих лесах совершенно перемешались. Русский центр (XIV, XV и половина ХХШ корпуса) был отрезан от тыла, а пути его отступления были преграждены. Фактически его больше не существовало. Он превратился в толпу голодных и измученных людей, беспорядочно и нерешительно пробивавшихся сквозь огневое кольцо германцев и тысячами сдававшихся в плен.

В последней сцене этой трагедии сыграл роль сам Самсонов. 27 августа он выехал из Нейденбурга, чтобы самому взять на себя управление боем, но уже ничего не смог сделать и сам был захвачен водоворотом отступления. Не будучи в состоянии чем-либо помочь, он повернул обратно на юг 28 августа и, пробираясь со штабом верхом сквозь густые леса, заблудился. В темноте он отошел в сторону. Отсутствие штабом не было замечено его, пока вблизи не раздался отдельный выстрел. Самсонов лишил себя жизни, не желая пережить поражения своей армии.

Но когда он умирал, поражение еще не было столь велико, как велико оказалось отчаяние командующего — да оно еще и не являлось столь безусловным. Если бы центр русских оказался в состоянии реорганизоваться и попытаться энергично прорваться, быть может, попытка эта увенчалась бы успехом. Дело в том, что преграда Франсуа была тонка, и ему самому извне угрожала опасность в лице 1-го корпуса Артамонова, который после своего поражения под Усдау и отступления за границу теперь был усилен свежими частями и шел на выручку Самсонову.

Донесения летчиков еще 29 августа предупреждали Франсуа о грозившей ему опасности, но он стойко отказывался снять свою «блокаду», хотя и выделил столько сил, сколько представлялось возможным, чтобы задержать наступление русских у Нейденбурга. Тем не менее 30 августа город пришлось отдать, но Людендорф уже выслал подкрепления, и Артамонов, почти ничего не сделав, чтобы развить свой успех, 31 августа вновь отступил к югу.

Все же причина слабости Франсуа, позволившей части армии Самсонова избежать охвата, заключалась в том, что Макензену и Белову не удалось присоединиться к Франсуа с востока. Поэтому преграда не была ни столь крепка, ни столь плотна, как это следовало бы.

Вследствие неудовлетворительного взаимодействия Макензена и Белова, а также отсутствия четкого руководства сверху корпуса их прекратили преследование правого фланга русских и повернули на север против Алленштейна, двигаясь по истинно германской привычке «на выстрелы» — вместо того чтобы, подобно Ганнибалу, захлестнуть петлю вокруг арьергардов противника.

Людендорф, терзаемый боязнью наступления Ренненкампфа и желанием быстрее уничтожить Самсонова, отдал ряд противоречивых приказов, которые не могли помочь выйти из неразберихи. Его приказы не могли распутать ту кашу, которую заварили Макензен и Белов. В итоге он больше рисковал и меньше выигрывал. Он слишком медленно сжимал клещи охвата и оставил на юго-востоке разрыв, через который фактически и ускользнула часть русского 13-го корпуса. Ускользнул бы, пожалуй, и весь корпус, если бы не Макензен, который по личной инициативе повернул вновь на юг, чтобы закрыть этот разрыв, а также если бы русские не были настолько ослеплены и не обезумели от паники.

Все же было захвачено 92 000 пленных, уничтожено два с половиной корпуса, а оставшаяся половина армии Самсонова сильно потрясена, особенно морально. Учитывая случайности войны и трудности, сопряженные с действиями в слабо окультуренной области, победу под Танненбергом можно считать великим достижением — как оно и стало в истории войны. Но не Людендорф привел к победе, задумав эту операцию, и еще в меньшей степени эту заслугу можно приписать Гинденбургу. Замысел этой операции принадлежит в первую очередь Гофману. Притвиц и Людендорф по очереди разделяют честь принятия его плана, а Людендорф заслуживает дополнительной благодарности за некоторое развитие этого плана. Нельзя также приписывать Людендорфу главную роль в успешном проведении этой операции. Здесь основная заслуга приходится на долю Франсуа. Против Людендорфа же может быть выставлен тот факт, что его первая телеграмма из Кобленца была первой и решающей причиной срыва полного окружения армии Самсонова.

Танненбергское сражение не было, как это иногда утверждают, заранее подготовленными и разработанными Каннами. Целью этой операции было сломить силы русских и не допустить их вторжения в Германию; идея же двойного охвата возникла значительно позже и стала осуществимой лишь тогда, когда выяснилось, что Ренненкампф продолжает оставаться пассивным. Идея родилась позднее, равно как и мысль дать такое название победе.

Приказ Людендорфа о преследовании на 28 августа был помечен «Фрогенау». Гофман сказал ему, что он сможет легко смыть с Германии позорное пятно, пометив приказ названием находившегося впереди города — Танненберга, где в 1410 году тевтонские рыцари потерпели знаменитое поражение.

Сцена 3. Человек, который показал фокус с армиями и остался без них — Лемберг

Никакой другой человек в Европе не работал на войну больше, чем Конрад фон Хетцендорф, начальник Генерального штаба австро-венгерской армии. Никто не превзошел его в активности. И судьба решила, что он первым из всех военных руководителей должен попасть в наибольшую беду в первом столкновении армий.

При этом он, возможно, являлся самым способным стратегом среди своих коллег. Мольтке, Жоффр и великий князь Николай были добросовестными пехотинцами, заметно различавшимися характером, но не темпом. Они были медлительны и медленно думали, тогда как у Конрада имелось живое мышление и способности для смелого маневра. Его стратегия совмещала дух художника с гибкостью акробата. Если его идеи были ограничены стенами военной школы XIX века, то они все же представляли ее лучшие плоды.

Он имел лишь один недостаток — нежелание оценить растущую роль, которую в современной войне играют материальные факторы. Испытывая некоторый недостаток тактических способностей, Конрад стремился выиграть на стратегическом уровне, где его виртуозные способности могли развернуться во всю ширь. Когда он столкнулся с сопротивлением, он просто давил все сильнее — до тех пор, пока не сломал себе руки.

Австрийская армия была самой отсталой по оснащению среди всех армий великих держав; ее полевая артиллерия была меньше по численности и имела меньшую дальность стрельбы; до двух третей винтовок были старого образца, последней четверти прошлого века, а ее резервы были настолько плохо подготовлены, что уже в сентябре войска, удерживавшие проходы в Карпатах, вооружались однозарядными винтовками; ее транспорт был настолько плох, что его пришлось дополнять тяжеловесной коллекцией различных крестьянских телег, забивших все дороги. Но при всех этих помехах энергичным маневренным действиям обучение австро-венгерской армии было целиком посвящено наступлению. Это безумное увлечение, стоящее в противоречии с тактическими возможностями, судя по всему, являлось следствием влияния Конрада фон Хетцендорфа, который самостоятельно составлял руководства, на которых обучалась армия.

Если тактическая составляющая его плана была хрупка, его стратегическое положение было удачным. Польский выступ, глубоко вдающийся между челюстями австрийской и немецкой территории, на карте смотрелся настолько лакомым куском, что любому, даже самому неопытному стратегу должна была прийти в голову идея откусить это. Безусловно, волновала она и Конрада. Он мечтал о стратегических клещах: его собственные армии наступали из Галиции, а немцы двигались им навстречу из Восточной Пруссии. Такой маневр отрезал русские армии на широких равнинах Польши. Но для воплощения этого проекта в жизнь требовалось тесное военное сотрудничество обоих союзников.

Германия долго решалась сконцентрировать свои начальные усилия против Франции. На совещании в 1909 году Мольтке сказал Конраду, что он надеется покончить с Францией в течение шести недель, а затем перебросить свои силы на русский фронт для поддержки Австрии. Возможно, из-за этого немецкого решения Конраду следовало прибегнуть к обороне до прибытия немецкой поддержки. Если бы он сделал так, то и география, и российская неторопливость сработали бы в его пользу, дав возможность выиграть время. Реки и ручьи, текущие на север от Карпат, неизбежно обеспечили бы русским серию препятствий, а медленный темп сосредоточения российских армий отсрочил бы серьезную опасность.

Но чтобы выиграть время, Конрад видел только одну форму действия — наступление. С этой навязчивой идеей сам долгий процесс русской мобилизации служил ему в качестве оправдания. Чем быстрее он нанесет удар, тем меньшими окажутся силы, которые он должен будет встретить. Было подсчитано, что к двадцатому дню мобилизации (18 августа) русские на австрийском фронте будут иметь 31 дивизию, к тридцатому дню число дивизий вырастет до 52. Конрад рассчитывал, что к первой дате он будет иметь явное превосходство над русскими, а вот ко второй оно уже окажется сомнительным. Это стало для него стимулом к немедленному действию — хотя сейчас подобное решение можно расценивать как необоснованный оптимизм.

Но Конрад имел в виду данное Мольтке в 1909 году неопределенное обещание, что немецкие силы в Восточной Пруссии также предпримут наступление. Хотя никаких подтверждений этому сделано не было, он продолжал рассчитывать на такое наступление.

В этом смысле германский Генеральный штаб несет некоторую ответственность за то, что был не в состоянии отрезвить Конрада. Вместо этого Мольтке сам строил воздушные замки, рассуждая о возможности «загнать русских в Припятские болота и утопить их там». Но, конечно же, в первую очередь обмануть себя стремился именно Конрад — вместо того, чтобы воздерживаться от возможности продемонстрировать свое искусство. Его две самых сильных армии, 1-я и 4-я, были собраны на левом фланге фронта в Галиции, подготовленные для удара на север, в то время как 3-я армия прикрывала их восточный фланг. Сюда же в скором времени должна была присоединиться 2-я армия, пока задействованная в «прогулке» на Сербском фронте.

Конрад допустил возможность того, что русские, вместо того, чтобы сбиться в Польском выступе и дать себя окружить там, могут сосредоточиться для наступления против его восточного фланга. В этом случае он предполагал отвести свои армии, расположив их на линии, проходящей через Лемберг; но так как подобная возможность не согласовалась с его желаниями, он не относился к ней достаточно серьезно. Этому вдобавок способствовали ошибки полученных австрийской разведкой данных, на которые Конрад целиком положился. У него имелось более чем сто тысяч кавалерии, но только 42 аэроплана, причем не все они были пригодны к эксплуатации.

Австрийское наступление «возглавляли значительные силы кавалерии», высланные 15 августа в стомильный рейд, который должен был нащупать фронт, имевший 250 миль в ширину. За несколько дней «столь много лошадей повредили спины, что некоторые дивизии были полностью выведены из строя». Лишь небольшая часть достигла противника, который не использовал кавалерийской разведки; в итоге эта часть австрийской кавалерии наткнулась на русскую пехоту, которая нанесла им тяжелые потери. Австрийская официальная история откровенно признает, что «результаты дальней кавалерийской разведки не стоили принесенных жертв».

Но и тех слабых намеков, что удалось добыть, хватило Конраду для вывода, что русские собираются в соответствии с планом — с его планом. Поэтому 20-го он отдал роковой приказ о наступлении на север вглубь Польши. Действуя вслепую, австрийская пехота устремилась в направлении Люблина, в то время как Конрад, пребывая в заблуждении, выражал уверенность в том, что «нет никаких признаков перемещения русских с востока на правый фланг».

Его иллюзии вскоре были жестоко развеяны: целых две русских армии направлялись к его флангу. В отличие от немцев, Конрад, похоже, слишком поздно обнаружил возможность перехвата приказов противника, отданных по радио, хотя и научился этому вовремя, чтобы не попасть в ловушку, в которую слепо направлялся.

Для сравнения — замысел русского плана был разумным и простым. Он предполагал два принципиально разных варианта действий, но изначальные распоряжения были отданы так, что годились для обоих. В любом случае все выступы в линии фронта к западу от Варшавы и Вислы должны были быть эвакуированы. Русские войска были разделены на две группы: одна формировала Северо-Западный фронт перед Восточной Пруссией, а другая — Юго-Западный фронт перед Восточной Галицией. Каждая группа состояла из трех армий, а четвертая охраняла ее внешний фланг. Если бы немцы сосредоточились для наступления против России, альтернативой стал бы план «Г» («Гер-мания»), согласно которому русские войска должны были отступить на север и на юг линии, проходящей через Брест-Литовск, и в случае необходимости отступать все дальше — вплоть до прибытия войск из Сибири и Туркестана, которые позволили бы им начать контрнаступление. Если бы немцы направили основные усилия против Франции и по-прежнему бездействовали на Востоке, в действие вступил бы план «А» («Австрия»). Согласно ему, юго-западная группа войск, усиленная одной армией из северо-западной, начала бы наступление против австрийцев: оставшаяся часть северо-западной группы вторглась бы в Восточную Пруссию.

В свете ортодоксальной теории этот план проведения двойного нападения в двух удаленных друг от друга точках и в противоположных направлениях может показаться неразумным и подвергнуться преждевременному осуждению. Его оправдание заключается в слабости немецких войск в Восточной Пруссии и в важности отвлечения их усилий, направленных против Франции — как это и вышло в действительности. Этот план также позволил бы защитить фланг основного наступления и в случае успеха сократить фронт, в то же время проложив путь для решающего наступления основного войска в Силезию. Все это веские аргументы. Кроме того, из-за плохой связности было бы затруднительно эффективно использовать большее количество войск со стороны Галиции. Недостатки этого плана в большей степени заключаются в проведении северного наступления и грубости использованных средств, чем в самом замысле в целом. К сожалению, эти недостатки усугубило давление, оказанное Францией на российское командование с целью подстегнуть его действия.

Великий князь Николай сопротивлялся предложению французов прямо выступить против Силезии, не обращая внимания на противника на его флангах; но из верности союзникам он немедленно начал собирать с этой целью две новые армии в центре. Кроме того, он пытался форсировать исполнение своих текущих задач и тем самым подверг российскую организацию тыла нагрузке большей, чем та, с какой она могла безопасно справиться. Хотя самые тяжелые последствия пришлись на долю северного крыла, где они привели к Танненбергу, негативные эффекты раньше всего проявились со стороны Галиции.

В данном случае русские, как и австрийцы, имели полностью превратное представление о планах противника. И средств информации, чтобы исправить это положение, у них было не больше, чем у австрийцев. Иванов, командующий Юго-Западным фронтом, полагал, что враг движется на восток: предполагалось, что их встретят его сильные 3-я и 8-я армии, идущие на запад, и тогда его 4-я и 5-я армии внезапно ударят с севера в их тыл. Дивная картина! И хотя она была задумана ошибочно, но оказалась близка к тому, чтобы воплотиться в жизнь — с точностью до наоборот.

Начало, однако, не предвещало ничего хорошего. Под давлением великого князя Николая и вопреки желанию Иванова, 4-я армия на крайнем западе выступила до того, как ее мобилизация была завершена. В этом неподготовленном состоянии она 23 августа столкнулась с австрийской 1-й армией, продвигающейся на север. Удивились обе. Но в битве при Краснике перевес сил оказался на австрийской стороне, это позволило генералу Данклю обойти фланг русских и заставить их отступить.

Новости об этом поражении стали неприятным потрясением для великого князя и Иванова; но поскольку их взгляд по-прежнему был прикован к исходной картине, они слишком легко пришли к ошибочному заключению, что австрийский удар был нанесен всего лишь боковым авангардом. Чтобы наказать наглецов, 5-й армии Плеве было приказано повернуть на запад против фланга и тыла противника, и таким образом отрезать ему пути. Еще одна картина заблуждения.

К несчастью для русских, этот разворот подставил их собственный фланг наступающей на север австрийской 4-й армии (Оффенберг). Столкновение произошло 26 августа. В этой битве при Комарове русские понесли большие потери, поскольку их командир все еще пытался продвигаться на запад, в то время как враг вынуждал их развернуться на юг. Под этим двойным давлением русская 5-я армия сильно пострадала, особенно на флангах, и к вечеру 28 августа оказалась в серьезной опасности окружения Оффенбергом. Ее, возможно, смяли бы и раньше, но австрийская кавалерия ударилась в панику из-за собственной неосторожности, что временно расстроило наступление Оффенберга. Эта задержка, не давшая на тот момент захлопнуться западне, имела роковые последствия.

Серые волны основных сил русского наступления в тот момент катились в сторону Лемберга, опасно близкого к коммуникациям и путям отхода Оффенберга. Осторожность и громоздкость русских армий, тормозившие их продвижение, способствовали тому, что Конрад оставался в неведении о нависшей угрозе. А его характер усугубил дело еще больше. Воодушевленный первоначальным успехом своего северного наступления, он вывел три дивизии из слабой 3-й армии близ Лемберга, чтобы усилить Оффенберга. В то же время он одобрил предложение, согласно которому оставшаяся часть армии должна была двигаться на восток от Лемберга, чтобы нанести удар по предположительно небольшим русским силам, которые были замечены в том направлении. Его 2-я армия с Дуная только начала прибывать на место действия — в Станислав на юге страны.

За поспешным продвижением 3-й армии к Золотой Липе 26 августа последовали еще более торопливые атаки, неподготовленные и непоследовательные, на головные части русских колонн, которые имели преимущество в численности пять к двум. Австрийцы в беспорядке отступили к Гнилой Липе. Сам Лемберг, находившийся в двадцати пяти милях от поля боя, той ночью заполонили охваченные паникой беженцы. На следующее утро Конрад приказал потрепанной 3-й армии отступать от Лемберга и обратился к Оффенбергу с требованием вернуть три переданных ему дивизии. Конрад в самом деле хотел задержать две своих армии, идущие на север, но пришло известие, что русские не движутся в их направлении. Из-за этого он изменил свое мнение и отозвал предыдущие приказы.

Иванов, по-прежнему считая, что ему противостоят австрийские войска большой численности, решил сделать паузу на сорок восемь часов, чтобы его колонны могли сомкнуться и перегруппироваться для боя у Гнилой Липы. Если бы он поторопился, то скорее всего, смог бы прорваться через ослабленных австрийцев, как сквозь бумажную завесу. Великий князь, услышав об остановке, отдал приказ, согласно которому наступление на Лемберг следовало возобновить немедленно.

Далекий главнокомандующий предполагает, а его подчиненные располагают — подконтрольными им войсками. Атака со стороны русских не начиналась до 30 августа, и даже тогда решающий удар пришел не от армии Рузского по Лембергу, а от Брусилова, который ночью отступил на север с основной частью своей 8-й армии, а затем нанес сокрушительный удар правым корпусом против одного из секторов австрийского фронта. Крушение этого сектора спровоцировало общий отток в обратную сторону. Дороги в тыл были перегружены беженцами вперемешку с орудиями и транспортом. Австрийская официальная история откровенно рассказывает, что даже просто крика «Казаки идут!» часто хватало, чтобы вызвать очередной взрыв паники.

Однако казаки не шли так быстро, как это представлялось перепуганным австрийцам. Русские снова дали врагу время оправиться. Им понадобилось почти три дня, чтобы продвинуться на восемнадцать миль, которые их спасающиеся бегством противники покрыли менее чем за сутки. Далее запоздалое приближение русских породило новую волну паники, которая проделала такие бреши в фронте противника, что Конрад вечером 2 сентября был вынужден отказаться от защиты Лемберга. Но его противник дал ему время, которого ему так не хватало.

Конрад использовал его не для уклонения, а для более глубокого продвижения, поставив все на свой окончательный успех на севере. Здесь к 30 августа крылья Оффенберга окружили фланги Плеве, в то время как Данкль должен был вбить клин между двумя русскими армиями. Уверенный в ранее принятом решении, Оффенберг просил о двухдневной передышке для его выполнения. Местному командиру было гораздо проще попросить об этой паузе, чем Конраду — признать ее необходимость; он нес ответственность за все, и ему пришлось иметь дело с тревожным фактом, что только тридцать миль и паникующая толпа отделяет Рузского и Брусилова от коммуникаций его северных армий. Несмотря на эту мрачную ситуацию, Конрад согласился с просьбой Оффенберга и позволил ему сохранить дополнительные дивизии.

Как фехтовальщик-левша, теснимый двумя противниками, Конрад будет охранять правый бок хрупким плетеным щитом, одновременно в полную силу нападая на противника перед собой. Его сила воли вызывала восхищение; она бы вызывала безоговорочное восхищение, если бы можно было быть уверенным в том, что ее причиной не стал самообман.

Кроме того, в современной массовой войне воля верховного главнокомандующего, какой бы сильной та ни была, не может подчинить тех людей, от которых он зависит; его воля будет бесполезна, если его мысли не созвучны их мыслям. В последовавших событиях пропасть между идеями Конрада и возможностями его орудий стала явной.

В ночь на 30 августа командир оказавшейся в опасности русской 5-й армии пытался выкрутиться из положения, отдав приказ об отступлении. Этот приказ мог не спасти его, если бы удача на сей раз благоволила осторожным. На следующее утро челюсти ловушки не захлопнулись, а были разомкнуты. За эти челюсти отвечали два эрцгерцога, Иосиф справа и Петер — слева.[54] Одинокий австрийский аэроплан, производя рекогносцировку, принял горстку русской кавалерии за дивизию, направляющуюся в тыл Иосифа; он перевел туда большую часть своих сил для охраны. На другом крыле австрийская кавалерия сообщила об аналогичной, не менее мифической угрозе, после чего Петер отвел все свои войска, чтобы прикрыть тыл. Таким образом, русские благополучно отступили, оставив поля боя пустым. На следующее утро Оффенберг отдал приказ о быстром преследовании, но было слишком поздно. От Конрада пришли контр-приказы.

Эти новые приказы породила скорее надежда, а не беспокойство. Хотя в реальности армию Плеве окружить не удалось, но в глазах Конрада та была разгромлена. Справедливости ради стоит отметить, что он мог видеть состояние противника только через увеличительное стекло, предоставленное ему подчиненными, которые стремились польстить его надеждам и преувеличить свои собственные достижения.

Воодушевленный образом Плеве, окончательно снятого с доски, Конрад задумал картину нового и более масштабного окружения. Оффенбергу следовало развернуться и двинуться с севера на медленно двигающиеся армии Рузского и Брусилова, в то время как недавно прибывшая 2-я австрийская армия должна была ударить с юга по другому флангу и окружить их тыл. Это была мастерская концепция, которая по своей захватывающей дух смелости была достойна Наполеона. К сожалению, картина Конрада не совпадала с реальной ситуацией у его оппонентов и зависела от изменений в их планах. Иванов приказал Рузскому отклониться на север, удерживая связь с Брусиловым, так что он мог атаковать с фланга и тыла войска, преследующие Плеве. Влияние на план Конрада здесь состояло в том, что в результате этого перемещения Рузский столкнулся с направляющимися на юг австрийцами вместо того, чтобы подставить им свой фланг; это также сократило пространство, в котором Оффенберг мог маневрировать между своим старым и новым противником. Но даже и это, возможно, не имело бы значения, если бы орудие Конрада, австрийская армия, была приспособлена для смелых и быстрых маневров. Ее очевидная непригодность к этому стала главной причиной расхождений планов Конрада с реальностью.

Кроме того, появилась новая опасность. Теперь существовало две армии вместо одной, угрожающей его крайним левым флангам. Вновь сформированная русская 9-я армия была отправлена к Висле в поддержку 4-й; в то время как последняя сдерживала армию Данкля, первая должна была пробиться сквозь его фланг и окружить австрийский тыл. Тогда все австрийские войска можно было отрезать от их естественных путей отступления. Таким образом, пока Конрад пытался поймать часть войск Иванова смертельной хваткой, Иванов отступал в сторону, чтобы обойти его слева и ударить в тыл.

Столкновение этих двух планов привело к серии акробатических трюков, подобных которым такие огромные армии не предпринимали ни до того, ни после, и к которым именно эти армии были приспособлены хуже всего.

Оффенберг своевременно развернулся и двинулся на юг, оставляя дивизии эрцгерцога Иосифа в арьергарде; Плеве, считавшийся разгромленным, также развернулся и последовал за ним. 6 сентября Оффенберг, предполагая нанести удар по флангу Рузского, обнаружил, что Рузский натолкнулся на его фланг у Рава-Русской. К счастью для него, Рузский был удивлен не меньше, и это дало Оффенбергу шанс встретиться с ним лицом к лицу. На юге другие клещи Конрада оказались не более эффективными; австрийская Вторая армия появилась на поле боя свежей, даже слишком свежей для боевых действий, но была измотана маршем. Ее наступление вскоре захлебнулось, выродившись в ряд разрозненных атак, не поддержанных артиллерией, и в результате все закончилось ночью ширящейся волной паники.

Когда клубок распутался, австрийские 2-я, 3-я и 4-я армии стояли в ряд лицом к востоку. Ясно было только то, что русские войска отклонялись к северу. Это вдохновило Конрада на концепцию еще одного наступления, независимо от состояния его войск. Вечером 8 сентября перед Оффенбергом была поставлена задача по сдерживанию тех русских, что встретятся с ним, в то время как две другие армии должны были покинуть свои подготовленные оборонительные позиции и двинуться на север, чтобы прорвать русские ряды. Но день 9 сентября принес только разочарование. Брусилов был также намерен предпринять наступление, и обе стороны в итоге столкнулись лицом к лицу. Состояние австрийских войск обесценивало их численное превосходство, и битва закончилась патом, оставив каждую из сторон с преувеличенным представлением о мощи противника.

Не теряя веры, Конрад той ночью направил своим армиям новый приказ о «сосредоточенном ударе по противнику на фронте Лемберга». На следующее утро он сам выступил вперед с войсками, считая, что его присутствие может послужить для них ободрением. Не удивительно, что его присутствия в одной точке пятидесятимильной линии — или, вернее, позади нее — никто особо не заметил. Он направил срочную депешу командующему 2-й армией, в котором приказывал «атаковать без остановки, решительно и не считаясь с потерями». Командующий 2-й армией не думал, что приказ стоит того, чтобы идти по трупам. Во время Мировой войны такие приказы приходилось повторять много тысяч раз всеми сторонами, как если бы для тех, кто их произносил, они имели силу волшебного заклинания. Более экономное применение этой фразы, возможно, наделило бы ее большей мощью. На тех, кому она была адресована, она редко оказывала какое-то заметное влияние — а на врага и того реже.

В своей упорной гонке за тактически неосуществимым Конрад завел свои войска в яму, на побег из которой не было надежды, если только судьба не бросит им спасительной веревки. Фортуна смягчилась и сделала это — с помощью телеграммы, которая не шла по прямой.

Пока разрозненные силы Конрада бросались на русских возле Лемберга во исполнение его плана и в процессе этих атак запутывались все больше, вражеские орды надвигались на его тыл. Далеко на северо-западе изолированные армии Данкля сражались, чтобы сдержать удвоившие свои силы русские 4-ю и 9-ю армии, которые шли с севера. 9 сентября Данкль предупредил Конрада, что он больше не может их сдерживать и должен отступить за Сан. Еще хуже был тридцатимильный промежуток между внутренним флангом Данкля и Рузским. В эту брешь направлялась армия Плеве и целый кавалерийский корпус, невидимые и не предвиденные Конрадом.

Но простодушное русское командование пришло ему на помощь в самый последний момент. Рано утром 11 сентября австрийцы перехватили радиоприказ, который русские, по своему обыкновению, разослали в незашифрованном виде. Приказ выявил, что левое крыло Плеве должно было этим вечером достичь пункта назначения далеко позади Рава-Русской. Уцепившись за соломинку, Конрад задержался на несколько часов в надежде на то, что чудо случится на его другом фланге, и послал тем временем приказ остаткам дивизий эрцгерцога Иосифа отбросить наступающие войска. Оффенберг не думал, что такой приказ стоит передавать войскам. Таким образом, во второй половине дня, когда никаких известий о чуде так и не пришло, Конрад наконец отдал приказ об отводе армии и скорейшем отступлении за Сан.

По одному из самых странных совпадений в истории, это случилось почти в тот же час, когда Мольтке смирился с неизбежным и отдал приказ, который превращал вынужденный отвод его правого крыла в общее отступление немецких войск во Франции.

Однако австрийское отступление, если и было менее окончательным, одновременно оказалось гораздо более длительным и трудным. Процитируем трогательные строки австрийской официальной истории:

«День и ночь за длинной вереницей транспортных средств шла пехота, с опущенной головой, но не лишившаяся мужества (sic!); артиллерия, до осей увязающая в болоте, в которое превратились дороги… кавалерийские полки, как всадники Апокалипсиса, утопая в этой неразберихе, прокладывали себе путь, их присутствие ощущалось издалека из-за всепроникающего запаха гнойных ссадин сотен лошадей, что они вели с собой».

К счастью, глубокая топкая грязь дорог дополнительно замедляла и так медлительных русских, а частые вспышки света от их радиоприказов помогали австрийцам уклоняться от охвата. Но войска Оффенберга могли сделать это, только отойдя на юг так далеко, что они стали смешиваться с отступающей волной 3-й армии. Менее двух третей австрийских войск, которые Конрад уверенно послал в наступление в августе, достигло убежища за Саном. Но даже там они не задержались надолго. Они были настолько явно непригодны для сражений, что 15 сентября, когда приблизились первые русские, Конрад приказал начинать новое отступление за Дунаец, расположенный в восьмидесяти милях к западу, оставив большую крепость Перемышль и ее гарнизон в качестве заслона на пути преследователей. Конрад почти наверняка спасся бы сам и спас свою страну этой очередной авантюрой, если бы воздержался от последних и бесполезных атак в окрестностях Лемберга. Но его радужная фантазия не позволила ему этого.

Она безусловно овладела им вновь, когда после войны он писал в мемуарах: «Австро-венгерские армии не проиграли. Их нужно было отвести, чтобы избежать ситуации, которая вполне могла бы привести к поражению, если бы бой продолжился. Таким образом они спаслись!» Однако Конрад спас свои армии от уничтожения, но не от краха. Он потерял около 350 000 человек из 900 000, а оставшиеся в живых отступили на 150 миль, отказавшись от территории Галиции. Но итоговый эффект был хуже, чем непосредственные результаты. Конрад жонглировал армиями — и разбил их. Если он и смог собрать осколки, склеив их немецким клеем, они никогда больше не были достаточно прочными.

Сцена 4. «Первый Ипр» — битва реальная и выдуманная

За девять месяцев с момента начала войны успело состояться два сражения на Ипре. Да и само «Первое сражение на Ипре», по сути, было двойным. По своему зарождению и ходу оно было тесно связано с борьбой, происходившей в то время вдоль Изера, между Ипром и морем. Но это сражение также обладало двойственной природой. Имело место сражение союзных войск, занимавших неглубокие траншеи перед Ипром. Был и другой бой, который разыгрывался в воображении двух главных командующих на стороне союзников — в их штаб-квартирах за Ипром. Последние сражались с тенями, в то время как первые защищались от суровых реалий. Редко когда вид с передовой и вид из мест далеко за линией фронта различались настолько — если подобное вообще когда-либо происходило.

Столкновение на Ипре последовало за попытками обхода, которые стали следствием возникновения безвыходного положения на Эне — но не было истинным его продолжением. В то время, пока Жоффр и Фош продолжали концентрироваться на ближайшем западном фланге немецкого рубежа во Франции и думать о следующем перехватывающем маневре, Фалькенгайн обратил внимание на Фландрию и планировал более широкий маневр — по сути, настолько широкий, насколько позволит береговая линия.

Новая 6-я армия, составленная из войск, переброшенных с восточного фланга в Лотарингии, должна была противостоять следующей ограниченной передислокации Жоффра. Между тем еще одна свежая армия должна была вымести побережье Бельгии позади фланга союзников. Эта армия, 4-я, была составлена из войск, высвобожденных после падения Антверпена, а также четырех новообразованных армейских корпусов; эти восторженные толпы молодых добровольцев были смешаны с 25-процентным ядром обученных резервистов.

Отказ от обороны Антверпена и его возможные последствия не помешали Фошу строить планы. 10 октября он рисовал такую картину будущего:

«Я предлагаю послать в наступление наших левых (10-ю армию) из Лилля вдоль Шельды к Турне или Орши, британской армией… сформировать рубеж от Турне через Куртрэ… Таким образом, все французские, британские и бельгийские дивизии будут объединены на левых берегах Шельды или Лиса. А дальше будет видно».

Если бы это намерение было воплощено в жизнь, войска союзников двигались бы на восток, в то время как новые немецкие силы направлялись бы на юг за их спиной.

13 октября Фош написал Жоффру о намерениях сэра Джона Френча: «Маршал хочет любой ценой идти к Брюсселю. Я не буду его удерживать». К счастью для войск союзников, король Альберт удержал их обоих, благоразумно не желая упускать побережье и совершать вылазку вглубь страны. И немцы вскоре внесли свой вклад в эту задержку, подтвердив тем самым его мудрость.

Когда британский II корпус начал двигаться вперед, чтобы выполнить свою часть обратного развертывания, он обнаружил, что французский левый фланг теряет в темпе. К 18-му он был вынужден остановиться сам — еще до того, как достиг Лилля. III корпус и кавалерийский корпус Алленби, подходя с его левой стороны, были задержаны сходным образом и 20-го обнаружили, что вынуждены сопротивляться наступающему противнику. За день до того начался немецкий натиск на линию Изера неподалеку от моря.

До сих пор шесть слабых бельгийских дивизий, подкрепленных бригадой французских морских пехотинцев адмирала Ронарка, занимали линию от моря почти до Ипра. Но две французских территориальных дивизии, прикрываемые кавалерийским корпусом Митри как раз вовремя, захватили правую половину линии до самого Диксмюда, усилив бригаду Ронарка и соединившись на Ипре с войсками Раулинсона.

Нападение на бельгийский сектор было осуществлено силами трех дивизий Беселера из Антверпена. Более крупное войско, прикрываемое ими до последнего момента, стягивалось к сектору Диксмюд — Ипр.

В тот момент приближающегося кризиса Фош все еще намеревался провести свое восточное наступление и, похоже, главным образом был озабочен сомнительным расположением духа британского верховного главнокомандующего. Сэр Джон Френч двинул свои войска во Фландрию только после длительных колебаний, тревожась о том, что, заняв положение на левом фланге французов, он может стать таким же уязвимым, как у Монса в августе. Но в результате тактичного обращения и усердной лести Фоша, он вскоре стал более оптимистично смотреть на вещи. Однако затем его обеспокоило сопротивление, с которым его II корпус столкнулся в начале продвижения к Лиллю: он заговорил о строительстве огромного укрепленного лагерь в лесу, способного укрыть все экспедиционные силы.

Его разум, непостоянный, как флюгер, под порывами оптимистического ободрения Фоша к 19-му числу снова переменил направление. Хотя попытка Раулинсона продвинуться в тот день на восток к Менену оказалась неудачной, Френч приказал корпусу Хейга двигаться на северо-восток «с целью захвата Брюгге», заявив, что «силы противника на фронте Менен — Остенде оцениваются примерно в корпус и не более того». Однако его собственные разведчики оценивали силы противника как три с половиной корпуса — и притом недооценивали их. Как позже объяснил один из офицеров: «Старик просто верил тому, во что хотел верить». Сила «внушения» Фоша на тот момент овладела разумом Френча. Еще два дня Френч упорствовал в надежде, что он наступает, тогда как на самом деле его войска едва удерживали позиции.

Воображаемое наступление осталось воображаемым, поскольку оно столкнулось с началом немецкого наступления на Ипр и одновременным возобновлением немецкого наступления на юге британской линии. Британцы повсюду были брошены на оборону и в нескольких местах утратили позиции. Но в тот вечер Френч снова приказал Хейгу атаковать — видимо, считая, что его левое крыло все еще может обнаружить открытый фланг противника. Поэтому 21 октября корпус Хейга соответственно пытался продвинуться мимо фланга Раулинсона только для того, чтобы быть задержанным первым, а затем подвергнуться угрозе слева. Войска окопались там, где стояли, и поскольку их левый фланг откатился обратно, сформировался легендарный теперь Ипрский выступ.

В тот же самый день Жоффр, посетивший Фландрию, явился, чтобы увидеться с Френчем, и, дабы поощрить новые попытки наступления, сказал ему, что французское подразделение в настоящее время приросло присланным IX корпусом. Однако в тот момент флюгер снова метнулся в обратном направлении. До прибытия французских подкреплений британский командующий не хотел отдавать приказы, идущие дальше, чем «действия против противника будут продолжены завтра на удерживаемой в настоящее время генеральной линии». Это был завуалированный способ признания перехода к обороне!

Фош все еще настаивал на наступлении. Хотя сила противника теперь была несомненна, он приказал своим войскам, сформировавшим в то время зародыш 8-й армии д’Юрбаля, предпринять общее наступление 23-го по трем широко разнесенным направлениям — на Рулер, Туру и Гистель. В то же самое время он просил бельгийцев и англичан принять в этом участие, последних — снова повернуть на восток. Если бы они так и поступили, их фланг оказался бы открыт. К счастью, противник не дал им возможности такой попытки.

Запрос Фоша достиг британского генерального штаба за несколько часов до назначенного начала французской атаки. Кроме того, все осложнял полученный запрос от д’Юрбаля, согласно которому англичане должны были атаковать в другом направлении, а также инструкции д’Юрбаля своему правому крылу наступать на линию, которая будет проходить через британский фронт. Официальная история сдержанно замечает, что такие предложения «нельзя было воспринимать серьезно». Услышав об этом, Хейг телеграфировал в Ставку, что «должно быть, имеет место некое недопонимание ситуации, что нет времени для согласованных действий, а также высокая вероятность путаницы». Но его тревога была лишней. Ведущие французские войска не появлялись до полудня, и огонь противника сразу же прекратил их попытки наступления. Однако они были долгожданным усилением линии обороны. Их появление сделало обе стороны примерно равными по силам и численности от Ипра до моря.

На следующий день, 24 октября, французский IX корпус получил приказ «продолжать наступление». Фош телеграфировал непосредственно командиру корпуса, Дюбуа, что «все подразделения IX корпуса выгружены» — что упреждало действительность. «Отдайте распоряжения, чтобы их всех задействовали сегодня, и чтобы действие получило новый импульс. Необходима решительность и активность». Результат как минимум отчасти оправдал ожидания Фоша, поскольку люди Дюбуа продвинулись больше чем на полмили, прежде чем их окончательно остановили, в то время как англичане, держа оборону, потеряли некоторые позиции. Но немецкие данные свидетельствуют, что доля потерь, нанесенных обороняющимися, была более значительной, и ночью 24-го новые немецкие корпуса притупили свое боевое лезвие.

Понимая, что их усилия были напрасны, командующий немецкой 4-й армии возлагал надежды на продолжение усилий в секторе Изера, «где исход казался решенным». Победа здесь открывала немцам дорогу на Дюнкерк и Кале. Под покровом темноты немцы заняли исходное положение вдоль Изера возле Терваэте в ночь на 22-е. В контрнаступлении их выбить не удалось, все бельгийские резервы были исчерпаны, а французская 42-я дивизия, которая оказалась бы бесценна на этом направлении, к сожалению, была занята бесполезным наступлением в береговом коридоре возле Ньюпора.

К 24-му немцы перебросили к Изеру пехоту в размере двух с половиной дивизий, чтобы расширить этот плацдарм, и бельгийский центр уступил под давлением. К счастью, ему удалось перевести 42-ю дивизию за насыпь железной дороги Диксмюд-Ньюпор как раз вовремя, чтобы укрепить сопротивление. А морские пехотинцы Ронарка отлично выдержали ряд атак на ключевые точки Диксмюда.

Но ситуация по-прежнему оставалась критической, и на следующий день король Альберт санкционировал попытку создать водную преграду, открыв шлюзы в Ньюпоре, чтобы затопить всю местность между Изером и железнодорожной насыпью. Для осуществления этого плана требовалось время. К счастью, линия железнодорожной насыпи выстояла, не испытывая особенного давления, пока во время прилива вечером 28 октября бельгийским саперам не удалось открыть один из шлюзов в Ньюпоре и впустить море. Сначала оно надвигалось медленно, но каждый день приносил новые подкрепления от наводнений, пока «немцам не показалось, будто вся страна опустилась с ними и позади них». С силой отчаяния они возобновили свои атаки и прорвали линию обороны железнодорожной насыпи возле Рамскапелле. Но на помощь пришла поднимающаяся вода, и ночью немцы начали отступать через Изер, чтобы не оказаться отрезанными.

Кризис на Изере был прелюдией к еще большему кризису у Ипра. Он опять же последовал за новой попыткой союзников перейти в наступление, которая ослабила их для последующей оборонительной борьбы.

Не успел миновать первый кризис при Ипре, как Фош возобновил наступление — в его представлении он его никогда и не прекращал. То, что он снова заразил Френча свой уверенностью, явствует из телеграммы, которую Френч послал Китченеру: «Враг энергично разыгрывает свою последнюю карту». В ночь 24-го Френч телеграфировал снова, предполагая, что бой «практически выигран».

Но 25-го наступление союзников практически не добилось никакого прогресса, остановившись у новых немецких проволочных заграждений. 26 октября Дюбуа и Хейг продолжали атаку, но продвинулись только на несколько сотен ярдов. С другой стороны, острый южный угол выступа, где располагались войска Раулинсона (7-я дивизия), был разбит немецкой атакой и на некоторое время превратился в столь же острую выемку. К счастью, нападавшие не довели до конца свой успех. Они готовили и маскировали более мощный удар.

Новая немецкая армия под командованием Фабека была использована, чтобы вбить клин на южной стороне Ипрского выступа, между 4-й и 6-й армиями. Этот клин состоял из шести дивизий, значительно подкрепленных артиллерией. Ее вступление в бой 29-го дало бы немцам двойное превосходство в численности. По непредвиденной иронии судьбы, Френч только что оттелеграфировал Китченеру, что немцы «совершенно не в состоянии предпринимать сколь угодно сильные и продолжительные атаки».

Наступление союзников безуспешно продолжалось еще два дня, хотя Дюбуа получил подкрепление в виде третьей дивизии. Столкнувшись с сильным оборонительным рубежом и будучи плохо обеспечены боеприпасами, боевые командиры проявили достаточно мудрости, чтобы смягчать спускаемые им приказы. И хотя в ночь 28-го эти приказы снова предписывали наступление, войска на фронте предчувствовали приближение бури. Она разразилась над британским фронтом в половине шестого утра. Теперь была очередь немцев выйти из укрытия своих окопов и предложить себя в качестве мишеней. Пехота, обученная вести ружейный огонь со скоростью до пятнадцати выстрелов в минуту, теперь получила возможность доказать свою силу и организовать ответную свинцовую бурю. Эта буря скрыла нехватку пулеметов настолько хорошо, что немцы решили, будто их было «множество»; они заявили, что «за каждым кустом, изгородью и обломком стены плавал тонкий слой дыма, выдававший пулеметы, стрекотавшие пулями». Таким образом, в конце дня британский фронт сохранил свою целостность, кроме одной позиции — перекрестка у Гелювельта. Но у Хейга, под чьим командованием в тот момент находились все три дивизии, не осталось нерастраченных резервов.

В течение дня Френч посетил Кассель, чтобы получить от Фоша очередную инъекцию сыворотки оптимизма. Фош сказал Френчу, что удовлетворен «наступлением» его войск между Ипром и морем, но признал, что он «не слишком хорошо осведомлен об их делах». По возвращении Френч приказал продолжать британское наступление! Кроме того, он телеграфировал Китченеру, что «если успех удастся закрепить, это окончательно решит дело». Хейг, чей больший реализм был продиктован более близким знакомством с ситуацией, велел своим войскам закрепиться на позициях и добавил, что будет откладывать «приказы относительно возобновления наступления», пока утром не увидит, какая сложилась ситуация.

В то же самое время командование противника издало приказ, который гласил:

«Прорыв будет иметь решающее значение. Мы должны победить и, следовательно, победим, навсегда положим конец многовековой борьбе, закончим войну и нанесем решающий удар по нашим самым ненавистным врагам. Мы покончим с англичанами, индийцами, канадцами, марокканцами и прочим отребьем, ничтожными противниками, которые сдаются толпами, если их атаковать со всей силой».

Атака была направлена на гребни Зандвоорде и Мессин, имея задачей прорваться через южный угол выступа с целью достижения высот Кеммель. Таким образом, основная тяжесть пришлась на 7-ю дивизию и тонкую цепь из трех спешенных кавалерийских дивизий, которые связывали войско Хейга с III корпусом. В линии кавалерии образовался опасный разрыв. Но опытные нападающие не выказали безрассудной смелости добровольцев, отброшенных ранее, и их осторожность в закреплении своего успеха позволила Хейгу и Алленби залатать дыры. Хейг также обратился за помощью к Дюбуа, который любезно послал свой небольшой резерв для укрепления линии к югу от Ипра, где он в любом случае принес больше пользы, чем поддерживая мнимое наступление на северной стороне.

Фош на холме Кассель имел смутное представление о произошедшем. К концу дня ему был доставлен первый доклад об этих событиях, но, как он выразился: «Невозможно было в полной мере оценить их значение». Около 10 часов вечера один штабной офицер вернулся с известием, что «в британском кавалерийском фронте определенно возникла брешь, которую они не могут заполнить за неимением людей. Если эту брешь быстро не закрыть, дорога на Ипр будет открыта». Фош немедленно позвонил в британскую штаб-квартиру в Сент-Омер, чтобы узнать подробности, но ему сказали, что «ничего более определенного не известно». В итоге незадолго до полуночи Фош сам отправился в Сент-Омер. Чтобы справиться с унынием Френча и заполнить физическую брешь, он пообещал, что если тот будет держаться, он пошлет ему восемь батальонов 32-й дивизии, которая только что прибыла во французский сектор.

Фош не возвращался в Кассель примерно до двух часов ночи. Повторно подводя итоги действий на текущий момент, он сказал, указывая на карту: «Я поставил печать сюда и сюда; тогда, в Холлебеке, англичане прорвались, а боши проходят насквозь — и сюда печать».

Через несколько часов после рассвета разразился самый тяжелый кризис всего сражения. Основная атака германцев снова была направлена на то, чтобы продавить линию кавалерии Алленби, с коэффициентом пять к одному. Но эта линия, усиленная на тот момент несколькими батальонами британской пехоты и своевременным вкладом Дюбуа, стояла твердо, пока атаки не затихли с наступлением темноты. Половина, даже меньше половины обещанного вклада Фоша прибыла вовремя, чтобы сменить часть линии вечером.

Перелом в битве произошел дальше на севере — в Гелювельте на дороге Ипр-Менен. Расположенный на передних отрогах низкого хребта, охватывающего Ипр, Гелювельт был последней позицией, оставшейся в руках англичан, с которой наземные наблюдатели могли обозревать линию противника. Под увеличивающимся давлением фронт 1-й дивизии отступил, и незадолго до полудня Гелювельт был потерян. Услышав новость, командир дивизии Ломакс отправился обратно в свою штаб-квартиру, которую делил с Монро из 2-й дивизии, и лаконично заметил: «Моя линия разрушена». Через полчаса артиллерийский снаряд влетел в комнату, где они проводили совещание со своими офицерами. Ломакс и несколько других человек были смертельно ранены. Только один из присутствующих не пострадал. Управление войсками было временно дезорганизовано.

Тем временем Хейг покинул свою штаб-квартиру в Уайт-Шато и направился по дороге к Менену «медленной рысью с частью своих офицеров позади, словно на инспекцию». Если его вид вселял уверенность в отставших и раненых, которые текли по дороге, то их вид и близкое падение вражеских снарядов сказали ему о многом. По возвращении он услышал недвусмысленные известия о прорыве оборонительной линии. Это заставило его отдать своим войскам приказ отойти на тыловые позиции, прикрывающие Ипр. Эти позиции требовалось держать до последнего, дальше отступать было уже нельзя. Но, хотя Хейг об этом не знал, непосредственная опасность уже миновала.

Вскоре после того, как немцы захватили Гелювельт, контратака, предпринятая остатками 1-го полка Южно-Уэльских пограничников, позволила закрепить за собой позицию на фланге. Но, очевидно, ее можно было удержать только в случае прибытия достаточного подкрепления. Тогда бригадный генерал Фитц-Кларенс, командир 1-й Гвардейской бригады, направил в бой немногие остатки, которые еще были под рукой, а затем бросился обратно, чтобы найти командира дивизии. Ресурсы Ломакса были исчерпаны, но он договорился с Монро, что в случае прорыва резервы 2-й дивизии помогут ему, зайдя во фланг противнику с севера. Рано утром ему был передан один батальон (2-й Ворчестерский). Таким образом Ломакс, смертельно раненый менее получаса назад, смог дать Фитц-Кларенсу средства для спасения ситуации. Фитц-Кларенс незамедлительно изучил карту и местность и отдал майору Ханки, командиру 2-го Ворчестерского, приказ на атаку; его штабной офицер, капитан Томе, двинулся с ворчестерцами в качестве сопровождающих. Этот контрудар застиг немцев, когда те отдыхали после своего успеха; благодаря внезапности их удалось выбить из Гелювельта, прежде чем они успели сосредоточиться. Если немецкая артиллерия была достаточно быстрой, чтобы унести много жизней на противной стороне, то немецкая пехота проявила удивительную неспособность воспользоваться своими возможностями. Дисциплина и сплоченность при численном превосходстве позволила им прорваться сквозь тонкую оборону союзников; но оказавшись в прорыве с нарушенными боевыми порядками, они не смогли удержать инициативу, которая могла бы руководить ими до конца… став жертвами собственной слишком автоматической дисциплины. Это было серьезным отражением системы и духа их довоенной подготовки.

Однако первоначальный успех противника, естественно, произвел сильное впечатление на обороняющихся в передовых линиях, где эмоции волей-неволей действовали раньше, чем факты, а зачастую их воздействие оказывалось решающим. Сэр Джон Френч сам прибыл к Уайт-Шато около двух часов дня. Никаких хороших новостей, способных рассеять общее уныние, еще не было, и Френчу не было нужды рассказывать о критической ситуации, поскольку он чувствовал это в воздухе. Хейг сам был в дурном расположении духа, напоминающем о ночи отступления из Монса. Все резервы были исчерпаны, и Френчу было нечего предложить. Бледный от тревоги, он поспешил к своей машине, чтобы отправиться к Фошу просить помощи. Но стоило ему уйти, как подобно Хейгу, готовому выехать вперед, бригадный генерал Райс «прискакал обратно, красный, как индюк, и потный, как свинья, с известием, что Гелювельт отбит, и линия установилась снова». Чартерис добавляет: «Это было подобно тому, как если бы мы все были приговорены к смерти, и большинство внезапно получило помилование». Однако Хейг никак не отреагировал; дергая усы, он заметил: «Я надеюсь, что это не еще одно ложное донесение». Несмотря на заверения Райса, он, казалось, все еще сомневался, хотя и послал адъютанта известить Френча.

Адъютант нагнал Френча у самого автомобиля. Насколько убедительно была сообщена эта новость и насколько Френч осознал ее значение, остается неизвестным. На бешеной скорости он направился по дороге в Кассель. Но когда его автомобиль, проходя через Вламертин, замедлил ход, штабной офицер Френча узнал его и сказал ему, что Фош находится в мэрии, на совещании с д’Юрбалем и Дюбуа. Френч отправился туда, чтобы застать Фоша. Взывая о помощи, он представил ситуацию и состояние корпуса Хейга в мрачных красках. Разумеется, реальность была невеселой, но не исключено, что картина показалось черной из-за того, что Фош и Френч так долго предпочитали видеть ее в радужных тонах. Естественно, Френч сообщил Фошу о приказах Хейга на отступление — и Фош не менее естественным образом посчитал, что любой ограниченный вывод войск равносилен катастрофе. Он яростно запротестовал против любого вывода, крича: «Если вы отступите добровольно, вас разметает, как солому в бурю» — он не мог представить себе тот паралич, что поразил немцев после их атак.

Если верить Фошу, Френч ответил, что если его обессиленным войскам прикажут продолжить бой, ему «ничего не останется, кроме как подняться и быть убитым вместе со всем I корпусом». Вполне возможно, что градус драматизма этого заявления был повышен в передаче. Так это или нет, Фош ответил: «Вы должны говорить не о смерти, а о победе», — имея в виду, конечно, свое обычное лекарство. «Я буду наносить удары направо и налево». Он пообещал, что на рассвете шесть батальонов 32-й дивизии — на самом деле на два меньше, чем он обещал в полночь — начнут контратаку на правом фланге I корпуса, а часть корпуса Дюбуа начнет контрнаступление на левом.

После этого Фош сел и набросал проект приказа:

«Чрезвычайно важно, чтобы не было предпринято никакого отступления, и с этой целью следует окопаться, где бы вы ни находились. Это не отменяет организации тыловых позиций, которые должны присоединиться в Зоннебеке к нашему IX корпусу. Но любое движение, произведенное в тылу значительным количеством войск, приведет к удару неприятеля и понятному беспорядку среди отступающих войск. Это непременно нужно предотвратить…»

Он передал эту бумагу Френчу со словами: «Ну вот, если бы я был на вашем месте, этот приказ я бы отправил Хейгу».

Во влиянии Фоша на Френча есть один нюанс. Это отражено в записке, которую Френч тотчас направил Хейгу вместе с меморандумом Фоша.

«Крайне важно удержать местность, в которой вы сейчас находитесь. Мне нет нужды говорить об этом, поскольку я знаю, что вы сделаете все, что только в человеческих силах. Я посмотрю, возможно ли отправить вам больше подкреплений, как только доберусь до штаб-квартиры. Я также наконец договорился с Фошем о том, какую роль нам предстоит сыграть в будущем».

Но нет никаких доказательств практического влияния Фоша на боевую обстановку в тот момент. Контратака ворчестерцев спасла положение до того, как состоялась беседа Фоша и Френча. И еще до того, как их приказы достигли Хейга, он обустроил новую линию сопротивления. Из соображений тактической безопасности он решил выпрямить передовые позиции 1-й дивизии, выведя их на линию позади Гелювельта, в то время как 2-я дивизия должна была оставаться на существующей линии. Поскольку давление врага прекратились, сказанное Фошем лишь подтвердило то, что уже произошло. Мы можем восхищаться духом, который вдохновил эту знаменитую записку — но не можем рассматривать ее как имеющую решающее материальное и историческое значение.

Следующие десять дней линия Хейга оставалась без изменений и непоколебимой, за исключением незначительного отвода его правого фланга 5 ноября в соответствии с передачей французских войск на этот фланг.

1 ноября основные усилия немцев снова были направлены на фланг выступа, на его южный угол. На этот раз они попытались атаковать под покровом темноты, уже в час ночи, и этот эксперимент был вознагражден захватом хребта Мессин. Внутренний выступ линии Алленби было углублен больше чем на милю. Но прибытие 32-й французской дивизии вскоре после рассвета ослабило напряжение, хотя ее контратака не смогла вернуть утраченных позиций. Другая французская «атака» на левом фланге Хейга также не добилась ощутимого прогресса, но она все равно способствовала удержанию врага от того, чтобы, в свою очередь, начать нападение.

Фош писал: «Сражение продолжается. Мне кажется, стало спокойнее. Постоянно прибывает все больше войск. Через несколько дней мы сможем возобновить атаки в полную силу».

2 ноября французскую атаку, задачей которой было уменьшить Мессинский выступ, опередило немецкое нападение, в результате чего французы отошли назад и был потерян Витсхаэте, а «язык» несколько увеличился. Но большая часть французской 39-й дивизии и половина кавалерийского корпуса Конно, переброшенные с юга, ослабили напряжение; одновременно была высажена 43-я дивизия. Французы взяли на себя большую часть линии Алленби. Таким образом, с этого момента они удерживали две трети линии фронта, образованной Ипрским выступом и Мессинской дугой, оставив усталые и перемешавшиеся подразделения под командованием Хейга в центральных секторах. Более всего пострадала 7-я дивизия, в которой численность пехоты уменьшилась с 12 300 человек до 2400 — жалкой одной пятой части ее первоначальной мощи.

В течение следующих нескольких дней Фош продолжал свои атаки — без успеха. Хотя нападения, проведенные 1 и 2 ноября, своей смелостью охладили наступательный пыл противника, эти последние атаки не оказали морального эффекта, способного компенсировать отсутствие видимого прогресса. Поскольку немецкое командование тянуло время, пробуя на зуб линию союзников в других местах, немцы смогли подтянуть еще шесть дивизий для возобновления усилий. При этом участки главного удара должны были последовательно закрываться вовнутрь, как пара клещей. Отказавшись вначале от попыток углубить Мессинскую дугу, немцы собирались разместить позиции напротив двух углов выступа.

Тем временем Фош и д’Юрбаль своей безрассудной настойчивостью в проведении неудачных локальных атак играли на руку врагу. Продолжение этого самоизнурительного порыва можно проследить в опасном откате, который произошел 6 ноября в южном углу под новым давлением немцев — которое предваряло их окончательный удар. Возле Сен-Элои серая волна подступила на две мили к Ипру, окружив тыл англичан, которые удерживали «нос» выступа. Хейг предупредил своего начальника, что для того, чтобы не оказаться отрезанными, ему придется отступить к линии, проходящей через сам Ипр. Однако Фош заверил Хейга, что завтрашней атакой он вернет утраченные позиции. В 9:30 утра 7-го он прислал сообщение, что французская линия восстановлена. Но на самом деле ничего не было сделано. Люди Фоша слишком выбились из сил, чтобы выполнять приказы. И когда в конце концов их принудили к наступлению, оно, естественно, не удалось, таким образом сделав невозможным удаление угрожающего клина, врезавшегося во фланг выступа.

8 ноября Хейг вместе с Френчем отправился на встречу с Фошем в Касселе, и обнаружил, что тот по-прежнему жизнерадостен и уверен в себе. Но именно двусмысленность его поведения, а не его заверения удержали их от выполнения своих намерений отступить на более прямую и безопасную линию. Таким образом, будучи неспособным получить удовлетворение и не желая покидать своих союзников на произвол судьбы, Хейг вынужденно держался как мог, выскабливая человеческую шпатлевку из одной трещины, чтобы залатать другую. К счастью, в следующие два дня в британском секторе было сравнительно тихо, хотя тишина эта и была обманчива. У французов все обстояло иначе.

10 ноября противник нанес тяжелый удар по северному углу выступа у самого Диксмюда. Удар был отбит, французы воспользовались естественной линией канала Изера, через который отступил их левый фланг. Более существенный результат состоял в том, чтобы убедить французское командование, что их собственные позиции к северу от Ипра являются местом, выбранным противником для приложения решающих усилий. Туда было направлено столько резервов, сколько французы могли себе позволить за счет и без того ослабленного южного угла.

Но этот удар по северному углу задумывался немцами как одновременный с ударом по Гелювельту и южному углу (вплоть до канала Комин). Для этого удара был привлечен свежий корпус под командованием Плеттенберга, включавший в себя дивизию прусской гвардии и ряд других отборных дивизий. Поскольку Плеттенберг еще не был готов, левый удар пока отложили.

11-го числа в сером ноябрьском тумане началась атака, подготовленная самой тяжелой бомбардировкой из имевших место с начала войны. Но все позиции, кроме двух участков, были удержаны. Один из этих участков располагался фактически в углу вбитого клина, в районе высоты впоследствии получившей известность как «Холм 60». Французский отряд, защищавший этот участок, обратился за помощью к французским и британским корпусам с обеих сторон от него, но никто не смог выделить резервов. Лишь «всегда готовый» Дюбуа еще раз послал свой единственный резерв, и с его помощью линия была восстановлена.

Другое и более глубокое вклинение противника произошло в британской линии точно к северу от дороги на Менен. Здесь 1-я немецкая гвардейская бригада прорвала слабый фронт 1-й британской Гвардейской бригады — странное историческое совпадение, даже если в последней бригаде уцелели остатки только одного гвардейского батальона. Но прусские гвардейцы, заплутав в лесу, не смогли воспользоваться своим успехом и были отброшены фланговой контратакой. В этом бою ведущую роль сыграл 52-й легкий пехотный полк, как это было и во время отражения последнего штурма императорской гвардии при Ватерлоо.

Хотя этот удар был тяжелее, чем атака 31 октября, ситуация уже не была настолько критической — возможно, в значительной степени потому, что удар произвел меньшее впечатление на командование в тылу. С провалом этого удара 11 ноября — дата пророческая, символичная — кризис под Ипром наконец миновал. Даже пребывая в здравом рассудке, немецкое высшее командование все еще могло решиться на мощные атаки, прежде чем признало бы свое поражение. Но люди, которые были призваны выполнять его приказы, были уже не в состоянии проявлять усердие и не были склонны вдохновляться настолько безнадежными перспективами. Таким образом, конвульсивные атаки, что продолжались в течение следующей недели, главным образом направленные против фронта Дюбуа, были всего лишь затихающими вспышками грозы, уходящей прочь. Помощь I корпусу, которой так долго добивался Хейг и в которой Фош отказал со словом «невозможно», теперь была оказана, а французы на некоторое время захватили весь выступ.

«Первый Ипр», по сути, был «солдатской битвой» — в большей степени, чем Инкерман. В памятном высказывании генерал Эдмондс резюмирует ситуацию: «Линия, что отделяла Британскую империю от краха, состояла из усталых, изнуренных и небритых мужчин, немытых, облепленных грязью, чья одежда зачастую была немногим лучше рванины». Единственное отступление от истины заключается в одном отклонении от суровой простоты. Британская империя показала способность к выживанию, когда ее экспедиционные силы на самом деле отходили обратно к своим судам, и когда ее противник владел портами Ла-Манша. Но это никоим образом не означает, что если бы экспедиционные силы были разбиты на Ипре, Германия смогла бы подобраться к Британии настолько близко, чтобы это привело к катастрофе. В свете последующих лет в самом деле имеются причины для сожаления, что Хейг не последовал своей идее отхода к более прямой и сильной линии вдоль канала/русла через Ипр. Это сократило бы затраты и упростило оборону. И эта помеха для позднейших попыток наступления во Фландрию, страну, в которой наступление невозможно, могла бы на самом деле стать дополнительным преимуществом.

Разумеется, опасность «Первого Ипра» усугубил отказ Фоша, Френча и д’Юрбаля осознать его неосуществимость. В этом заключается их наиболее существенное влияние на битву. Реальное управление битвой осталось в руках Хейга и Дюбуа. Даже они, за неимением резервов, едва ли могли бы сделать много больше, чем просто скреплять разрушенные части обороны, тонким слоем размазывая другие части по зловеще тонкому фронту. Возможно, в случае Дюбуа, учитывая, какие способы он выбирал, не раз действуя в одиночку, рассчитанный риск расстаться со своими резервами объяснялся сильнейшим доверием к командованию, заработанным в оборонительном сражении.

Фош, несомненно, оказывал моральное влияние на битву своим упорным отказом прислушаться к голосу разума — не меньше, чем несгибаемой силой воли. Она никогда не покидала его. Отделить ее от имевших место приливов и отливов линии фронта — и ею можно любоваться безоговорочно. Он производил впечатление на всех, кто с ним соприкасался. Но невозможно отыскать, где он тронул людей на линии фронта. Там же, где он соприкасался с боевыми командирами, произведенный эффект, похоже, чаще вызывал раздражение, чем восторг. Единственный раз, когда Фош определенно укрепил чужую волю, имел место позади фронта — в общей штаб-квартире союзников. Хотя некоторые из заявлений, сделанных под его влиянием бельгийским командованием, можно сбросить со счетов, особенно в отношении короля Альберта, пренебрегать ими нельзя.

Его влияние на сэра Джона Френча было более весомым, но эффект этого влияния неминуемо оказывался столь же ничтожно малым, как и влияние сэра Джона Френча на бой. Немецкий проект был сорван, и Ипр удалось сохранить, несмотря на заблуждения вышестоящего командования — но лишь благодаря войскам на передовой. Защитники Ипра от немецких атак были передовыми отрядами в самом прямом смысле слова — их оборона имела протяженность, но не глубину. Это было следствием их малочисленности, но в то же время продемонстрировало их моральную силу. «Тонкая красная линия» прошлого никогда еще не была настолько тонка, как линия на Ипре — и никогда не подвергалась такому давлению. «Тонкая линия цвета хаки» выдержала напряжение, которое длилось неделями по сравнению с часами в прошлом.

В патриотической фальсификации истории, которой так подвержены военные летописцы, слишком много отчетов о «Первом Ипре» представляют его как почти исключительно британскую битву. Мелочно и ложно они скрывают огромный вклад, сделанный нашими союзниками, точно так же, как сто лет назад они исказили описание Ватерлоо и важную роль в нем пруссаков. Исправление этих пропорций ничем не вредит доброму имени британских войск. Именно в качестве, а не в количестве заключается военная доблесть. И ни одна битва в британских анналах не дает более наглядной демонстрации качества сражения и его значения, чем «Первый Ипр». Это была битва в естественных британских традициях — оборона в сочетании со своевременными ударами. Таким образом, она соответствовала характеру войск, которые ее вели. Если характер боев и не соответствовал довоенной тактической подготовке, которая была преимущественно наступательной в подражание континентальной моде, то он соответствовал природным инстинктам, которые в условиях битвы имели большее значение, чем модная догма. А благодаря степени своей подготовки в сравнении с призывной армией на континенте английские солдаты овладели приемами, которые были полезны при любой форме действий. Прежде всего это касается их стрелкового мастерства — ружейной стрельбы. В обороне она была более удобна и эффективна, чем в атаке. Это касается способности британской пехоты производить «пятнадцать выстрелов» в минуту, что немцы приписывали «огромному количеству пулеметов» — тогда как в действительности у каждого батальона, приехавшего во Францию, было только два пулемета, а к моменту Ипра и они во многих случаях были утрачены. Заблуждение врага, произведенное таким стрелковым мастерством, скомпенсировало заблуждения высшего командования союзников и стало для ситуации решающим фактором. На самом деле решающим этот фактор стал только в сочетании с боевым духом людей, которые держали оружие.

Никакая похвала не может быть слишком высокой для того неукротимого духа, который питал их коллективную выносливость. В некотором смысле это был особый продукт. Враг тоже не испытывал недостатка в храбрости. Его дисциплина была не менее сильной — возможно, даже слишком сильной для эффективности тактики. Но маленькая армия англичан обладала коллективным чувством, что было уникальным. В него внесли свой вклад и сама небольшая численность этой армии, и условия службы, и традиции. Для англичан «Первый Ипр» был не просто солдатской битвой, а «битвой своих» — против чужаков. Семейный дух задавал тон всему и был ключом к явному чуду, благодаря которому оставшиеся выстояли тогда, когда войсковые соединения были разбиты, а от полков остались одни обломки. Они достигли своей цели — в обоих смыслах. Ипр стал свидетелем оправдания высшей и последней жертвы старой регулярной армии. Когда битва закончилась, слишком немногие остались в живых, чтобы сохранить память об этом духе.

Глава пятая

1915 год — ЗАСТОЙ

Еще до конца 1914 года застой на Западном фронте стал ясен для всех правительств и Генеральных штабов враждующих сторон. Было ясно, что новые операции не приводят к решению, однако каждая сторона старалась найти свой выход из создавшегося положения. Реакция эта была различной как по форме, так и по характеру — в зависимости от силы, ума и предрасположений различных авторитетов. В Германии решающим было мнение Фалькенгайна. При знакомстве не только с критиками Фалькенгайна, но и с его личными работами создается впечатление, что ни это мнение, ни само руководство войсками, не отличались целеустремленностью, а сам Фалькенгайн не отдавал себе ясного отчета, что же именно надо делать.

Фалькенгайн, назначенный после отхода от Марны на место Мольтке, в основном как будто придерживался плана Шлиффена, ища решения на Западе. Но он не последовал рекомендуемому Шлиффеном способу — ослабить свой левый фланг с целью сосредоточить мощный кулак на решающем правом. Действительно, осенняя атака под Ипром была проведена главным образом сырыми, необстрелянными соединениями. Между тем уже закаленные в боях войска почти бездельничали, стоя между рекой Эн и Вогезами. Полковник Тренер, начальник полевых сообщений, правильно оценивал обстановку. Он зашел даже так далеко, что представил Фалькенгайну подробно разработанный им план переброски шести армейских корпусов на правый фланг. Но план этот был отвергнут. Если вспомнить, как близок к гибели был британский фронт под Ипром, остается только контактировать, что германское главное командование вторично спасло союзников. В подобных же условиях Людендорф просил подкреплений у Лодзи, чтобы придать силу своему удару, вклинявшемуся во фланг русских. Но Фалькенгайн упустил и эту возможность, оттягивая высылку подкреплений, пока неудача под Ипром не сделалась фактом.

Неохотно отказавшись от новой попытки прорвать сеть окопов на западе, Фалькенгайн, видимо, колебался, что же предпринять дальше. Убеждение, что война должна быть сначала выиграна во Франции, привело его к недооценке и сомнениям в возможности добиться решения на Востоке. Действительно, понимая, что Восточный фронт является единственно возможным театром операций на ближайшее будущее, он до тех пор задерживал отправку необходимых там подкреплений, пока его не вынудила к этому угрожавшая обстановка на австро-венгерском фронте. И даже тогда он подавал эти подкрепления как милостыню, скупо и неохотно, в количествах, достаточных, чтобы обеспечить локальный успех, но недостаточных (либо слишком поздно), чтобы привести к решающей победе.

Все же надо отдать должное Фалькенгайну. Он понял, что неизбежна долгая война, и в соответствии с этим принялся за работу, развивая силы и возможности Германии, чтобы выдержать стратегию измора. Техника полевых укреплений у немцев была доведена до более высокого уровня, чем в любой из других армий; была создана сеть военных железных дорог и расширена существовавшая сеть для перевозки резервов в тылу фронта; выпуск боеприпасов и добыча сырья для их производства были подтолкнуты так энергично и с таким пониманием дела, что с весны 1915 года быстрый рост производства военного снаряжения был обеспечен. В Британии же, например, аналогичная задача только начала ставиться. Фалькенгайном были заложены основы той организации экономики и использования запасов, которые помогли Германии выдержать гнет британской блокады. Научному руководству экономической войной Германия обязана главным образом доктору Вальтеру Ратенау — крупному промышленному деятелю.

Германия также была пионером и в использовании для войны психологии. Еще осенью 1914 года она приступила к широкой пропаганде в Азии, чтобы подорвать престиж Британии и вызвать восстания среди ее мусульманских подданных. Недостатки этой пропаганды и грубость ее приемов меньше бросались в глаза при применении ее к примитивным народам, чем к цивилизованным нациям Европы и Америки.

Этот же период был ознаменован крупным успехом германской дипломатии — вступлением в войну Турции, хотя в основном к этому привело сочетание ряда довоенных причин, а также события самой войны. С 1909 года в Турции росло влияние партии младотурок, для которых старые традиции, включая дружбу с Англией, являлись неприемлемыми. Германия же, находясь во власти своей мечты — создания среднеазиатской сферы влияния, символом которой являлась Багдадская железная дорога, — искусно использовала возможность приобрести влияние над новыми правителями Турции.

Лидер младотурецкой партии Энвер-паша[55] был военным атташе в Берлине. Германские инструктора наводнили турецкую армию, и в итоге между Германией и вождями младотурок возникло соглашение о совместных военных действиях. Соглашение это было вызвано необходимостью для обеих стран охранить себя от опасности со стороны России. Прибытие «Гебена» и «Бреслау» подкрепило моральный нажим германского посла Вангенхайма, и 29 октября турки фактически вступили в войну, атаковав в Одессе Россию, а на Синае — Британию.

Фалькенгайн видел «решающее значение вмешательства Турции в борьбу», во-первых, в том, что оно перекрывало проливы, и этим путем в Россию больше не могли притекать припасы; во-вторых, в отвлечении военных сил Британии и России. По требованию Германии Турция уже в середине декабря начала на Кавказе наступление против русских, но чересчур самонадеянный план Энвера закончился разгромом турок в сражении под Сарыкамышем.

Неудача преследовала Турцию и при второй ее попытке — перерезать Суэцкий канал, артерию, соединяющие Британию с Востоком. Синайская пустыня оказалась серьезной преградой, ограничивавшей силу вторгшейся армии турок, а два небольших отряда, прошедшие сквозь нее, были легко отброшены у Исмалии и Эль-Кантары, хотя отступление их затем было осуществлено в полном порядке.

Оба эти наступления в тактическом отношении были неудачны, но они имели для Германии большое стратегическое значение, сковав крупные русские и британские силы.

Словно для восстановления равновесия, нарушенного присоединением Турции к Центральным державам, Италия окончательно сбросила с себя искусственные узы старого Тройственного союза и присоединилась к Антанте. 24 мая она объявила войну Австрии — своему историческому врагу, избегая при этом открытого разрыва с Германией. Хотя основным мотивом Италии являлось желание воспользоваться удобным случаем и освободить своих сородичей в Триесте и Трентино от австрийского ярма, но определенную роль здесь играло и чисто духовное, отвлеченное желание восстановить свои исторические традиции. Все же с военной точки зрения помощь Италии не могла иметь скорого или решающего влияния на обстановку, так как армия ее не была готова для проведения быстрого удара, а австрийская граница проходила по горам и представляла собой сильное природное препятствие.

Со стороне Антанты осознание застоя позиционной войны привело к разным и противоречивым реакциям. На германскую стратегию изначально влияло стремление к захвату территории, над стратегией же французов господствовало желание вернуть себе утраченные территории. Правда, сосредоточение сил и средств на Западном фронте, где также стояли главные силы противника, оправдывалось военными соображениями, но, не обладая возможностью пройти сквозь ряды окопов, преграждавшие им дорогу, французы просто бились головой об эту стену.

Зимние атаки в Артуа, на реке Эн, в Шампани и у Вёвра показали — и весьма большой ценой, — что немцы искуснее в ведении позиционной войны. «Покусывание» Жоффра обычно выражалось для французов в истощении их сил и постепенном сгорании армий в огне вражеской обороны. Что касается новых решений, которые позволили бы найти выход из создавшегося положения, то работа мысли французов, как это ни странно, все еще оставалась бесплодной.

Трудности Британии, напротив, заключались в излишней плодовитости мышления — или, скорее, в отсутствии решимости выбрать и взрастить что-либо определенное из этих плодов.

В значительной степени такая нерешительность обязана обскурантизму профессионального мышления, которое скорее становилось в оппозицию всяким новшествам, чем являлось опытным руководителем при выборе наиболее полезного.

Решения, позволявшие найти выход из этого положения, вдохновителем которых являлась Британия, родились в рамках двух парадигм — тактической и стратегической. Первая ставила вопрос: как преодолеть барьер укреплений, создав боевое средство, неуязвимое для пулеметов и способное преодолевать окопы? Средство это должно было восстановить равновесие, нарушенное превосходством мощи обороны над мощью наступления. Идея машины, предназначенной для решения подобного рода задач, зародилась у полковника Суинтона еще в октябре 1914 года, затем этот младенец был вскормлен и взращен Уинстоном Черчиллем, тогда первым лордом Адмиралтейства, а потом придушен после нескольких месяцев опытов оппозицией в лице официальных военных кругов. Окончательно эта машина выкристаллизовалась в виде танка только в 1916 году.

Второе решение, стратегическое, предлагало просто обойти барьер окопов. Сторонники такого решения, известные под названием «восточной школы», в отличие от представителей «западной школы» указывали, что союз противников надо рассматривать как одно целое и что современность настолько изменила представление о расстояниях и подвижности, что удар на отдаленном театре войны станет аналогом удара по стратегическому флангу противника. Вдобавок амфибийная операция наилучшим образом соответствовала традиционной стратегии Британии и позволила бы ей использовать свои преимущества морской державы, которые до сих пор полноценно использовать не удавалось.

В октябре 1914 года лорд Фишер, тогда являвшийся Первым Морским лордом, составил план десанта на побережье Германии. В январе 1915 года лорд Китченер предложил другую операцию — разъединить основные сообщения Турции с Востоком путем высадки морского десанта в заливе Александретты. Послевоенные комментарии Гинденбурга и Энвера показывают, насколько эта операция могла бы парализовать инфраструктуру Турции. Но все же эффект от такой высадки был признан недостаточным, поэтому она была заменена другим проектом, отчасти ставшим результатом стратегического предвидения Черчилля, а отчасти принятым под давлением событий.

Это была Дарданельская экспедиция, вокруг которой возникло столько горячих и противоречивых споров, что некоторые критики даже оспаривают роль Черчилля в этой операции. Ответ на это дает приговор самого Фалькенгайна.

«Если бы проливы между Средиземным и Черным морями не были наглухо закрыты для сообщений Антанты, значительно уменьшились бы надежды на успешный исход войны. Россия освободилась бы от своей знаменательной изоляции… которая куда надежнее, нежели даже военные успехи, гарантировала нам, что рано или поздно силы этого титана будут подорваны… самим ходом событий».

Ошибочен был не сам замысел, а его выполнение. Если бы британцы с самого начала ввели в дело хотя бы часть тех сил, которые они затем подбрасывали по крохам, то, как явствует из турецких отчетов на этот счет, предприятие это, безусловно, увенчалось бы успехом.

Причину такого постепенного ввода сил и нежелания использовать благоприятные условия обстановки надо искать в противодействии Жоффра и французского Генерального штаба, поддержанном сэром Джоном Френчем. Несмотря на очевидность провала Марны из-за дробления сил, а также на очевидность своих еще более безуспешных атак в декабре 1915 года, Жоффр все еще верил в свою способность довести дело до быстрой и решающей победы.

План его заключался в нанесении сходящихся в одной точке ударов от Артуа и Шампани по выдающемуся участку, образуемому позиционным фронтом германцев; за этими ударами должно было последовать наступление в Лотарингию против тыла армий противника. План этот напоминал план Фоша в 1918 году — но громадное различие крылось в условиях и методе действий. Изучение документов приводит к заключению, что редко можно найти такую троицу оптимистов, как Жоффр, Фош (его представитель во Фландрии) и Френч (хотя последний, быть может, в меньшей степени), у которых разлад между здравым смыслом и беспочвенными надеждами оказался бы так силен.

В противовес им британское правительство считало, что фронт позиционной войны во Франции непроницаем для фронтальных ударов, а потому активно возражало против бесцельного расходования новых армий в этих тщетных попытках к прорыву. Вместе с тем Британия все сильнее и сильнее опасалась возможного бессилия и паралича России. Взгляды эти разделяли Черчилль, Ллойд-Джордж и Китченер, последний 2 января 1915 года писал сэру Джону Френчу:

«Германские позиции во Франции должны рассматриваться как крепость, которая не может быть взята штурмом и также не может быть целиком блокирована. В итоге следует оковать эти позиции осадой, а операции развить где-нибудь в другом месте».

Ллойд-Джордж предлагал перебросить ядро британских сил на Балканы, чтобы помочь Сербии и организовать наступление в тылу враждебного союза. В меморандуме от 1 января он предложил организовать базу для дальнейших операций в Салониках или в Далмации. Любопытно, что в эти же дни Галлиени предложил французскому правительству высадиться в Салониках, организовав здесь исходный пункт для организации похода на Константинополь. Высаженная армия должна была быть достаточно сильной, чтобы склонить Грецию и Болгарию вступить в войну на стороне Антанты. После захвата Константинополя предполагалось совместное с Румынией наступление вверх по Дунаю в Австро-Венгрию.

Но командование на Западном фронте, одержимое мечтой о скором прорыве, энергично протестовало против всякой иной стратегии, указывая на трудности переброски войск и их снабжения и подчеркивая легкость, с которой Германия могла бы сосредоточить там войска, чтобы отразить этот удар.[56] Хотя эти доводы и обладали некоторой силой, но они игнорировали уроки военной истории, гласящие, что «кружной путь часто является наиболее коротким путем к победе» и что риск подвергнуть себя преодолению излишних топографических трудностей часто окупался сторицей по сравнению с ударом в лоб противника, сильно укрепившегося и готового к отражению такого удара.

В конце концов вес военного авторитета возобладал, и от «балканских» прожектов отказались в пользу сосредоточения всех усилий на Западном фронте. Но возражения не умолкали, и когда обстановка изменилась, ближневосточные проекты опять возродились, хотя и в измененном, виде.

Дарданеллы. 2 января 1915 года Китченер получил просьбу великого князя Николая организовать диверсию, которая могла бы облегчить нажим турок на русскую армию на Кавказе. Китченер полагал, что для этого не удастся собрать нужное количество войск, и предлагал провести морскую демонстрацию в Дарданеллах. Черчилль же, исходя из более широких стратегических и экономических выгод такой операции, предложил попытаться силой прорваться через пролив. Его морские советники хотя и не проявили энтузиазма, но и не воспротивились этому предложению, и в ответ на телеграмму командующий в этом районе адмирал Карден[57] представил проект планомерного овладения турецкими фортами и очистки минных заграждений Дарданелл. С помощью французов был собран флот, преимущественно из устаревших судов, которые 18 марта, после предварительной бомбардировки, вошли в пролив. Но на минах погибло несколько судов, и от продолжения операции отказались.

Оценка этих действий до сих пор вызывает споры: повторение этой операции вполне могло увенчаться успехом. Боеприпасы турок были истощены, и в этих условиях можно было преодолеть зону минных заграждений. Однако новый командующий морскими силами адмирал де Робек отклонил предложение о возобновлении такой попытки, если только при этом не будет обеспечена эффективная поддержка войсками.

Примерно за месяц до этого военный совет принял решение о проведении совместного удара морскими и сухопутными силами и начал отправку необходимых для этого войск, поставив во главе их Иена Гамильтона. Но хотя военные авторитеты и пошли на этот новый план, все же они страшно медлили с выделением необходимых сил. И даже когда прибывали войска — в крайне недостаточных количествах — требовалась еще отсрочка операции на несколько недель и задержка войск в Александрии, чтобы переформировать их и отправить дальше в таком порядке, какой требовался для тактических действий.

Хуже всего — такая нерешительная политика исключала всякую возможность внезапности, являвшейся крайне важным фактором при высадке на почти неприступное побережье. К моменту первой бомбардировки (в феврале 1915 года) на берегах пролива находились только две турецких дивизии. К моменту морской атаки (в марте) их число уже выросло до четырех, а когда Ян Гамильтон оказался, наконец, в состоянии приступить к высадке, их было уже восемь. Противопоставить им Гамильтон мог четыре британских дивизии и одну французскую, то есть его силы значительно уступали противнику в численности. Обстановка же была такой, что изначально присущее обороне превосходство над наступлением усиливалось здесь еще и естественными трудностями местности. Численная слабость десантного отряда и задача, поставленная ему — помочь проходу флотилии — заставили Гамильтона запланировать высадку на Галлиполийском полуострове, отдав ему предпочтение перед материком или азиатским побережьем. Вдобавок скалистая линия побережья вообще ограничивала число мест, пригодных для высадки.

25 апреля Гамильтон предпринял первую атаку на южной оконечности полуострова у мыса Хеллес, а австралийцами и новозеландцами — у Габа-Тепе, выше по побережью. Французы в виде диверсии произвели отвлекающую высадку в Кум-Кале на азиатском побережье. Благодаря нерешительности турок британцы смогли овладеть несколькими кусочками земли у берега, усеянном проволокой и поливаемом огнем пулеметов. Преимущество тактической внезапности оказало свое воздействие только вначале, а затруднения с подвозом войскам всего необходимого были огромны, так как турки удержали в своих руках господствующие высоты и могли подтягивать сюда свои резервы.

Десанту удалось удержаться двух захваченных вначале складках местности, но войска не смогли развить своего успеха. Опять наступил застой позиционной войны. Солдаты не могли продвинуться вперед, а национальная гордость не позволяла им отступить.

В июле британское правительство решило послать еще пять дивизий, чтобы усилить уже имевшиеся на полуострове семь дивизий. К тому времени, когда они прибыли, силы турок в этом районе возросли уже до пятнадцати дивизий. Иен Гамильтон решился на двойной удар от Габа-Тепе, а также на новую высадку в бухте Сувла, в нескольких милях севернее, чтобы разъединить противника в центре полуострова и захватить высоты, командующие над перешейком. Он обманул турецкое командование, и 6 августа добился внезапности. Увы, первый удар не удался, а при втором из-за неопытности войск, а главным образом из-за инертности и нерешительности командования была упущена блестящая возможность развить успех. Действительно, в течение 36 часов, пока не подошли резервы, дорогу наступающим преграждали всего лишь полтора турецких батальона. Энергичные новые командиры (которых Иен Гамильтон запрашивал еще раньше) были высланы, когда возможность успеха была уже упущена. Британцы опять были принуждены цепляться за складки местности на берегу, а когда начались осенние дожди, испытания их еще больше увеличились.

Правительство потеряло веру в успех этой операции и ратовало за отступление, но боязнь морального эффекта этого отхода оттягивала принятие решения. Было запрошено мнение Иена Гамильтона, а когда последний высказался за продолжение операции (он все еще не терял надежды), он был сменен сэром Чарльзом Монро, который немедленно стал требовать эвакуации.

Решение было принято им изумительно быстро. В одно утро Монро посетил участок анзаков[58], бухту Сувла и мыс Хеллес, не идя дальше берега, а его начальник штаба сидел в это время на борту, набрасывая указания для эвакуации. Как сказал Черчилль: «Пришел, увидел… сдался».

Китченер вначале отказался санкционировать отход и поспешил в Галлиполи сам, чтобы выяснить обстановку на месте. Правительство было очень обрадовано его отъездом; оно надеялось использовать его отсутствие, чтобы сменить его. Большинство коалиционного кабинета сходилось в недовольстве его скрытностью и его стилем управления, хотя вопрос об эвакуации Галлиполи вызвал разногласия. Бонар-Лоу, лидер консервативной партии, занял непримиримую позицию в обоих этих вопросах. Премьер-министр меньше боялся протеста общественного мнения против отставки Китченера, чем ухода Бонар-Лоу из парламента. Во власти таких настроений он согласился на требование Бонар-Лоу об эвакуации и исключении Черчилля из военного комитета кабинета.

Таким образом, фактически вопрос эвакуации был решен еще до приезда Китченера в Галлиполи. Свежая волна мнений в Англии безусловно, оказала свое влияние и на него, и когда возобновленное предложение о новом десанте у Александретты было отклонено военным комитетом, то он резко переменил свое мнение и согласился на эвакуацию.

Парадоксально, что теперь, в последней фазе решения этого вопроса, уже флот пытался не допустить эвакуации. Де Робек, с марта хладнокровно сопротивлявшийся всяким подталкиваниям к дальнейшим морским атакам, был теперь сменен адмиралом Уэмиссом, который не только возражал против эвакуации, но предлагал план «форсировать пролив и удержать его в течение неопределенного периода». Уверенность в возможности этого разделял с ним и коммодор Кейес. Однако предложение это было сделано слишком поздно. Оппозиция в Англии была теперь слишком сильна.

Во исполнение приказаний свыше, в ночь на 18 декабря на всем фронте от бухты Сувла до АНЗАКа начался отход войск; на Хеллесе войска отступили 8 января. Эвакуация была проведена без всяких потерь, являя собой пример мастерской организации и взаимодействия, и одновременно служа наглядным доказательством большого удобства таких операций в современной войне. Последней насмешкой судьбы было то, что Монро и его начальник штаба, не принимавшие никакого участия в искусном проведении эвакуации, получили за нее высокие награды. На этом был спущен занавес над здравым и далеко идущим планом, загубленным цепью ошибок при его выполнении — ошибок, не превзойденных в британской истории.

Германская кампания. Пока британцы пытались пробраться в Россию с черного хода, Германия и ее союзники молотили русскую армию, сопротивление которой постепенно выдыхалось — главным образом из-за нехватки боеприпасов. Положение могло быть спасено только подвозом припасов извне, как раз через этот закрытый черный ход — Дарданеллы. Данный факт и его влияние были точно осознаны наиболее значительным противником России.

Осенью 1915 года Гофман решительно и убежденно заявил, что успех германских действий против России всецело зависит от возможности «прочно преградить Дарданеллы», потому что «если русские увидят, что пути для экспорта хлеба и ввоза военных материалов закрыты, страна будет постепенно охвачена параличом».

На Восточном фронте кампания 1914 года показала, что германцы могут рассчитывать на разгром любой превосходящей их численно армии русских, но когда сталкивались равные силы русских и австрийцев, победа оставалась за русскими. Фалькенгайн, хотя и неохотно, был вынужден посылать австрийцам германские подкрепления как средство придать им большую стойкость; в итоге он был скорее втянут в наступление на востоке, чем пошел на него сам. Людендорф, напротив, все свое внимание устремил на первоначальную цель, и отныне беспрестанно ратовал за решительную операцию, целью которой было бы сломить Россию. Такая операция должна была осуществляться с введением в дело всех сил. Людендорф стоял за стратегию сокрушения, Фалькенгайн — за противоположную стратегию измора. Эта на самом деле незначительная политическая деталь позднее превратилась в важнейший политический фактор.

Ключ к разгадке стратегии германцев — в то время весьма эффектной, но не приводившей к решающей победе, — лежит в борьбе воль этих двух человек. Эта борьба воль была отмечена «наступательным» использованием телеграфа, не прекращавшимся тормошением проводов и даже использованием кайзера как основной марионетки. Фалькенгайн все время пытался свести к нулю влияние своего вероятного конкурента и потому сознательно лишал Гинденбурга возможности решающе разгромить противника и одержать крупную победу. Людендорф же все время накручивал Гинденбурга, предвещая ему близкую отставку и восстанавливая его против Фалькенгайна.

Гофман, наблюдавший все эти интриги, правильно отметил в своем Дневнике:

«Если присматриваться к влиятельным личностям, к их соревнующемуся честолюбию, то все время надо помнить, что на другой стороне — у французов, англичан и русских — дела с этим обстоят еще хуже, иначе очень легко прийти в отчаяние».

Интуиция его не подвела:

«Борьба за власть и личное положение, видимо, пагубно сказываются на всех людях. Думаю, что единственное создание, которое может сохранить свое человеческое достоинство, — это человек, занимающийся земледелием. Ему не надо интриговать и бороться — ведь бесполезно, например, интриговать за хорошую погоду!»

Русский план на 1915 год учитывал уроки 1914 года и был здраво разработан — но средств для его воплощения вновь не хватало, а инструмент, как всегда, оказался неудовлетворителен. Великий князь Николай Николаевич поставил себе целью, прежде чем попытаться провести новый удар в Силезии, прочно обеспечить оба свои фланга. С января до апреля, в условиях суровой зимы, русские войска на южном фланге польского участка стремились овладеть Карпатами и проложить себе дорогу в долины Венгрии. Но австрийцы, которым была впрыснута изрядная доля германских войск, отразили попытки русских, причем потери русских совершенно не соответствовали их незначительным успехам. Все же крепость Перемышль со 120-тысячным гарнизоном, давно уже осаждавшаяся русскими, в конце концов капитулировала 22 марта. В северной Польше русские готовились нанести удар по Восточной Пруссии, но их опередила новая атака Людендорфа в восточном направлении к границе самой России. Удар был организован 7 февраля, когда дороги были покрыты глубоким снегом, а болота замерзли. Он ознаменовался охватом и пленением четырех русских дивизий в Августовских лесах, близ Мазурских озер. Более того, удар этот вырвал у русских жало наступлений, проводившихся ими западнее.

Эти операции все же оказались лишь прологом к настоящей трагедии 1915 года. Но раньше, чем обратиться к ней, нам придется вернуться к Западному фронту, значение которого важно как вехи, намечающей дальнейший ход войны — а отчасти потому, что события, случившиеся здесь, повлияли и на Восточный фронт.

Когда в Галлиполи искались пути обхода линии позиционного фронта, а в Англии велись опыты с целью найти новый ключ, чтобы отомкнуть ее, союзное командование во Франции попробовало применить более ортодоксальный способ действия. В феврале и марте французы потеряли 50 000 человек чтобы выгрызть 500 ярдов германской обороны в Шампани; в своем рапорте Жоффр заявляет, что это наступление «было вовсе не бесплодно по своим результатам». В апреле французы принесли в жертву 64 000 человек в атаке против Сен-Миельского выступа, потерпевшей полное фиаско. Несколько меньшей, но знаковой попыткой подобного рода со стороны британцев стало наступление 10 марта у Нев-Шапель. Если не рассматривать его как простое получение опыта, оно заслуживает всяческого осуждения. Это была локальная попытка наступления на узком фронте и с недостаточными средствами. Прибытие во Францию нескольких новых регулярных дивизий, сведенных из заграничных гарнизонов, Индийского корпуса и 1-й Канадской дивизии, довело силы британцев до 13 пехотных и 5 кавалерийских дивизий, не считая некоторого числа отдельных территориальных батальонов. Этот прирост сил позволил Френчу разделить британские войска на две армии и постепенно занять более широкий участок фронта. Но Жоффр настаивал, чтобы Френч помог французам на Ипрском выступе, занятом ими с ноября, так что намеченное Френчем наступление отчасти было предпринято и для облегчения положения французов.

Сэр Джон Френч отдавал себе отчет в том, что силы его недостаточны для достижения сразу двух целей, и решил повести самостоятельное наступление. Также к наступлению его побуждала боязнь постоянной критики со стороны французов, ворчавших, что «британцы не тянут с нами нашу лямку».

Все же атака, порученная 1-й армии Хейга, была оригинальна по замыслу и хорошо продумана. После мощной артиллерийской подготовки, длившейся 35 минут и проводившейся на фронте в 200 ярдов, артиллерия перенесла свой огонь вглубь неприятельской позиции, огневой завесой отрезав от тыла вражеские передовые позиции, которые должна была быстро занять британская пехота.

Британцам удалось достичь полной внезапности удара, и большинство передовых позиций было быстро захвачено. Но когда во второй фазе фронт наступления расширился, эффективность артиллерийской поддержки резко упала. Затем из-за недостаточных разведывательных данных и отсутствия непрерывного взаимодействия между командирами корпусов произошла длительная заминка, которая дала германцам целых пять часов для организации нового сопротивления. Далее — слишком поздно, и вдобавок ошибочно, — Хейг отдал приказ во что бы то ни стало продолжать атаку, «невзирая на потери». Потери и оказались единственным результатом этой атаки.

Основная причина неудачи заключалась в том, что узкий фронт прорыва давал обороняющимся возможность легко его закрыть. Увы, недостаток этот являлся неизбежным — он был связан с общим недостатком боеприпасов, нехваткой тяжелой артиллерии и снарядов к ней. Британцы значительно позднее германцев осознали необходимость при новых методах ведения войны чудовищного питания армий боеприпасами всякого рода. Но даже в этом случае поступление боеприпасов далеко не отвечало потребностям войск и условиям контрактов с поставщиками.

Препятствием к расширению производства стали главным образом правила профсоюзов, не допускавшие привлечения неквалифицированных работников. Правила эти удалось изменить только после долгих переговоров; поэтому весной 1915 года недостаток снарядов сказался так остро, что это привело к резким выступлениям в печати. Начало этой кампании положил полковник Репингтон, военный корреспондент газеты «The Times», предварительно посоветовавшись с сэром Джоном Френчем. Лорд Нортклифф[59], не боясь ответственности и немилости, предоставил для развития этой кампании все свои газеты. Кампания привела к организации министерства военного снабжения во главе с Ллойд-Джорджем, задачей которого была координация как снабжения армии боеприпасами, так и производства материалов для их изготовления. Хотя кампания, поднятая прессой, не вскрыла ряда основных причин, приведших к нехватке припасов, и недоучла того, что вопиющей потребностью было не только «больше снарядов», но и «больше тяжелой артиллерии», значение этой кампании было огромным. Ничто не могло так взвинтить общественное мнение и так быстро смести все препятствия. Не говоря уже о снарядах, все британское оружие позиционной войны по сравнению с германским отличалось более низкими качествами и значительно ему уступало. Понадобилась реорганизация всей армии. Срочность реорганизации подчеркивалась приближением того момента, когда на поле боя должны были появиться новые британские национальные армии.

Хотя к этой работе приступили поздно, тем не менее она проводилась энергично и продуманно. Правда теперь уже трудно было преодолеть вредные последствия прежних упущений. Помимо трудностей, неизбежных при данной работе, палки в колеса вкладывались, главным образом, близорукими военными, все время стремившимися недооценить потребности армии и свойства нового оружия.

Это было наглядно продемонстрировано уже в 1908 году, когда финансовый секретарь Военного министерства написал на официальном обзорном рапорте, посвященном росту использования пулеметов в германской армии и поданном главному начальнику артиллерийского снабжения, такие слова: «военные члены Совета, возможно, согласятся иметь много пулеметов в армии — но любую оценку финансового отдела Военного министерства они примут без возражений». Норма в два пулемета на батальон была одобрена, но увеличивать ее Военное министерство отказалось. Его упорство не было поколеблено, даже когда в 1909 году Стрелковая школа предложила увеличить число пулеметов в батальоне до шести.

Даже когда пулемет завоевал свое господство на поле боя, главная квартира во Франции протестовала против увеличения довоенной «голодной» нормы — два пулемета на батальон. Хейг, командующий армией, заявил, что «оружие это слишком переоценивают», и «существующей нормы более чем достаточно». Даже Китченер считал, что предельная норма — 4 пулемета на батальон, а больше — это уже излишество. В конце концов уже само Министерство военного снабжения пришло на помощь сторонникам пулемета и смело увеличило число пулеметов в батальоне до 16. Именно мистеру Ллойд-Джорджу мы обязаны также тем, что скорострельный и легкий миномет Стокса[60] смог преодолеть преграды, воздвигавшиеся ему официальными военными кругами, и развиться в надежное и вездесущее окопное средство борьбы. Позднее именно Министерство военного снабжения спасло танк от смертельных объятий Военного министерства.

Тем не менее первоначальная основная ответственность за недостаток боеприпасов лежит на английском народе и его представителях в парламенте. Еще до войны новый Комитет обороны государства проделал большую и кропотливую работу, но усилиям его были поставлены жесткие границы пассивностью и скупостью парламента и английского народа, несмотря на возраставшую угрозу войны. Подготовка к войне шла черепашьим шагом, события же стремительно назревали.

Но самой большой ошибкой было пренебрежение к организации индустриальных возможностей страны для развертывания в случае войны промышленности и приспособления ее к обслуживанию военных нужд. Увеличение вооруженных сил может, как прямая угроза, скорее привести к войне. Готовность же индустрии к мобилизации не носит провокационного характера, а в случае войны является надежнейшей базой для развертывания вооруженных сил.

Это еще довоенное упущение является более серьезным обвинением для правительства объявившего войну 4 августа 1914 года, чем его любые позднейшие промахи на пути увеличения численного состава армии или перехода на воинскую повинность. Объявляя войну, правительство ясно отдавало себе отчет в политических и моральных последствиях этого акта — но не учитывало, что из-за нехватки оружия обрекает на гибель и бессмысленное истребление цвет мужского населения нации.

Единственное оправдание можно найти в индифферентности общества к такого рода нуждам. К несчастью, опыт показал, с какими трудностями приходится сталкиваться на практике демократическому правительству, пытающемуся обогнать общественное мнение. Таким образом, основная ответственность лежат на английском народе. Словом, в свете 1914–1918 годов все население Англии носит клеймо детоубийства.

Кипучая деятельность в начале войны не смогла в полной мере ликвидировать последствия довоенных упущений, результатами которых стали тысячи бесцельно принесенных в жертву жизней. Даже наступление на Сомме было сорвано недостатком боеприпасов, причем имеющиеся снаряды часто не взрывались из-за несовершенства поспешно производимых взрывателей. Приходилось зря расходовать излишнее количество снарядов. Только к концу 1915 года поток поступавших боеприпасов, продолжая расти и дальше, достиг такого размера, что стратегия британских командиров наконец-то могла освободиться от всяких материальных уз.

Тактике посчастливилось куда меньше — все последующие атаки были менее удачны. Опыт Нев-Шапель не был своевременно учтен. Хотя в небольшом масштабе он не удался, но вполне можно было не довольствоваться достигнутым и развивать его дальше.

Однако командование Антанты упустило из виду наиболее важный урок этого опыта, а именно — внезапность, достигаемую короткой артиллерийской подготовкой, и быстроту, компенсирующую мощность. Опять-таки командование только частично оценило тот факт, что сектор атаки должен быть достаточно широк, чтобы помешать артиллерии обороняющихся перекрыть своим огнем прорыв, а резервам обороны — сомкнувшись, проделать то же самое. Вместо этого союзники пришли к неверному выводу о том, что ключ к успеху лежит просто в массировании огня артиллерии. Только в 1917 году они вернулись к методам действий под Нев-Шапель.

Германцам в мае 1915 года предоставилась возможность использовать опыт этих действий против русских. Но перед этим Западному фронту суждено было еще более умножить число военных промахов. Первая ошибка произошла тогда, когда германцы, в свою очередь, нашли и применили новый ключ, который должен был отомкнуть цепь окопов и вдохнуть жизнь в наступление: они применили отравляющие газы. Не в пример позднейшему использованию британцами танков, здесь возможность успеха была растрачена зря и больше не вернулась, так как найти противоядие этому средству оказалось сравнительно легко.

Еще 27 октября 1914 года на небольшом участке под Нев-Шапелем немцы выпустили 3000 шрапнелей, начиненных вместе с пулями слезоточивыми и чихательными газами. Это было первым опытом применения отравляющих веществ в бою. Но действие их оказалось настолько слабым, что факт этот не был известен, пока сами германцы после войны не опубликовали его. Затем во время местного наступления в Польше 31 января 1915 года германцы пытались применить снаряды, начиненные усовершенствованными слезоточивыми газами — но опыт не удался из-за сильного мороза, сводившего действие газов к нулю.

При следующей попытке отравляющие вещества были газообразны и выпускались из баллонов, так как промышленность не смогла обеспечить изобретателю Хаберу возможности для изготовления снарядов. Предыдущие разочарования заставили германское командование не рассчитывать на крупный успех применения газов. Поэтому когда 22 апреля под Ипром была организована газовая атака французских окопов, у немцев под рукой не оказалось резервов, чтобы развить широкий прорыв, сделанный газами.

Все произошло следующим образом: внезапно появившийся странный зеленый дым, толпа агонизирующих беглецов и четырехмильный прорыв — без единого живого защитника. Но резервов у германцев не было, а сопротивление канадцев на фланге прорыва и быстрый подход английских и индийских подкреплений спасли положение.

Примененный впервые хлористый газ, безусловно, был жесток — но не более, чем обычный снаряд или штык, а когда его сменили более усовершенствованные виды отравляющих веществ, опыт и статистика доказали, что ОВ являются самым гуманным современным оружием. Но они были новым средством — а потому мир, который признает злоупотребления, но не терпит новшеств, заклеймил их, считая невиданным варварством. В конечном счете на долю Германии выпала моральная немилость, неизбежно сопровождающая использование нового оружия, когда оно еще не дает заметных реальных выгод.

Антанта могла поступить умнее и подождать, пока не накопятся запасы боеприпасов и не будут готовы новые британские армии. Но желание вернуть потерянную территорию и долг союзника, требовавшего ослабить натиск германцев на Россию, в соединении с беспочвенным оптимизмом заставили Жоффра пойти на преждевременные наступления. Потери германцев были переоценены, а искусство и мощь их обороны — недооценены. В результате был предпринят ряд беспорядочных и не связанных между собой атак.

Наиболее крупная атака проводилась между Лансом и Аррасом французами под руководством Фоша. Вновь повторился прежний опыт: опять оказалось невозможным пробить брешь в окопах. Атака началась 9 мая армией Д’Юрбаля (18 дивизий) и велась на фронте протяжением в 4 мили. Она была отбита при огромных потерях — за исключением участка наступления корпуса Петэна, которому благодаря тщательной подготовке к этой операции удалось проникнуть вглубь позиций противника на 2 мили. Но участок прорыва был слишком узок, а резервы запоздали и оказались недостаточны. В итоге противник восстановил свое положение. Фош все же безрассудно продолжал атаки, выиграв ценой громадных потерь несколько сотен шагов.

Между тем 1-я армия Хейга одновременно с более широким наступлением французов перешла в наступление против хребта Оберс. Идея операции заключалась в том, чтобы прорваться южнее и севернее Нев-Шапель на двух направлениях, разделенных между собой участком в 4 мили, а затем окружить противника. Но германцы успели за это время использовать опыт первой атаки у Нев-Шапель и усилить свои укрепления. В итоге атака быстро выдохлась из-за громадного числа германских пулеметов и нехватки снарядов у британцев.

Под давлением Жоффра она была возобновлена 15 мая в секторе Фестюберт южнее Нев-Шапель и, медленно развиваясь, продолжалась до 27 мая. Более широкое наступление французов между Ленсом и Аррасом велось до 18 июня. Французы при этом потеряли 102 500 солдат — почти в два раза больше обороняющегося.

Все же эти наступления кое-что дали — даже сомневавшийся Фалькенгайн поверил в крепость своего Западного фронта и в маловероятность на ближайшее время серьезной угрозы этому фронту со стороны франко-британцев. Наступление Фалькенгайна на Восточном фронте как раз началось. В тактическом отношении границы этому наступлению не были поставлены.

Стратегическая цель наступления вначале была ограниченной. Она выражалась в желании ослабить нажим русских на австрийцев, одновременно ослабив наступательную мощь России. Конрад предложил, а Фалькенгайн принял план прорыва центра русских как вернейшего средства добиться поставленной цели. В соответствии с этим планом для проведения удара был выбран сектор Горлице — Тарнув между верхним течением реки Вислы и Карпатами. На этом участке имелось меньше всего естественных препятствий, а при прорыве фланги наступления были надежно прикрыты.

Прорыв был поручен Макензену. Начальником его штаба, руководителем и идейным вдохновителем был фон Сект, человек, которому после войны пришлось восстанавливать германскую армию. Силы Макензена заключались во вновь сформированной германской 11-й армии, усиленной дивизиями, переброшенными с Запада, и в 4-й австро-венгерской армии. Газовая атака под Ипром и большой кавалерийский рейд из Восточной Пруссии были проведены как раз для того, чтобы замаскировать сосредоточение на Дунайце 14 дивизий и 1500 орудий против участка, удерживаемого только 6 русскими дивизиями, где имелась только одна линия окопов, и не было никакой фортификации.

Между противостоящими силами здесь имелась широкая нейтральная зона в целых две мили, в которой «местные жители все еще обитали на своих фермах, а коровы безмятежно паслись на лугах» — пока немцы не удалили отсюда всех людей для того, чтобы избежать любой утечки новостей.

Армия Макензена прибыла и приняла свой сектор, выделенный ей между двумя австрийскими армиями, в течение последней недели апреля. На 18-мильном фронте наступления у Макензена имелось одно полевое орудие на каждые 45 ярдов и одно тяжелое орудие на каждые 132 ярда. Такая плотность выглядит небольшой по более поздним стандартам, но ее было вполне достаточно для организации прорыва русского фронта. Гораздо большей проблемой было поддержание таких темпов наступления, чтобы преодолеть все линии обороны до того, как русские резервы смогут прибыть и занять их. Чтобы добиться этого, Сект выпустил инструкцию, гласящую, что «все офицеры должны стремиться поддерживать непрерывный темп продвижения». Корпусам и дивизиям специально не назначались конкретные дневные цели, «чтобы такие ограничения не сковывали их продвижение», поскольку «быстрое наступление одной части фронта ослабит противника в других частях, где он оказывает больше сопротивления… наше продвижение должно содействовать расширению успеха, достигнутого в одном месте, на остальной фронт». Эта концепция переменного продвижения вместе с гибким использованием резервов предвосхищала известный метод «инфильтрации» 1918 года, тоже построенный на принципе развития успеха там, где он наметился, вместо попыток подавить сопротивление в других местах. Вдобавок успех немцев был обеспечен тем, что Иванов (командующий русской группой армией) не верил сообщениям об угрозе наступления противника и таким образом позволил поймать себя врасплох, с крайне неудачно размещенными резервами.

Поздно вечером 1 мая части штурмовой пехоты преодолели нейтральную полосу и вплотную подошли к вражеским окопам. В 10 часов утра 2 мая, после 4-часовой интенсивной артиллерийской бомбардировки, сравнявшей с лицом земли окопы русских, германцы, прикрываясь облаком газа, перешли в атаку и без большого труда преодолели русскую оборону. «Здесь и далее видны землисто-серые фигуры, лежащие вверх и вниз лицом, безоружные, в серых меховых шапках и распахнутых серых шинелях. Вскоре их не осталось ни одной. Точно так же стадо овец убегает в диком замешательстве». Внезапность была достигнута полная; успех развивался быстро, так что, несмотря на отчаянное сопротивление русских на рубеже реки Вислока, весь русский фронт вдоль Карпат оказался сбит. 14 мая австро-германское наступление докатилось до реки Сан — в 80 милях от их исходной позиции.

Поражение русских грозило превратиться в бедствие, когда австро-германцы у Ярослава форсировали реку Сан, но стремительность наступления к этому времени уже выдохлась, резервов же не было. Новым фактором стало объявление Италией войны Австрии. Фалькенгайну удалось, хотя и с большим трудом, убедить австрийское командование не снимать войск с русского фронта, а придерживаться на границе с Италией чисто оборонительной стратегии — тем более что она и так была прикрыта барьером гор. Фалькенгайн понимал, что войска его зашли слишком далеко вглубь Галиции, чтобы можно было безопасно отступить, и лишь перебросив еще войска из Франции, можно было надеяться осуществить свою основную цель — высвободить достаточное количество войск, дабы перебросить их обратно во Францию. Но это станет возможным лишь тогда, когда наступательная мощь России будет сломлена, и угроза для Австрии полностью исключена.

Получив подкрепления, Макензен во взаимодействии с австрийцами вновь перешел в наступление, вернув 3 июня Перемышль, а 22 июня захватил Львов, разрезав этим фронт русских на две части.

Но ни Фалькенгайн, ни Конрад не могли быть уверены в итоговых результатах, и их достижения не были еще прочно закреплены последствиями победы. Поспешная импровизация не была подкреплена из-за отсутствия подготовки, а последствия задержек позволяли противнику отыграть успех, усилив давление на левый фланг.

Благодаря неистощимым запасам живой силы русские почти покрыли свои потери, достигавшие 400 000 только пленными. В итоге Фалькенгайну, чтобы укрепить положение союзных австрийцев, пришлось уступить настояниям фон Секта и продолжать наступление, хотя и с ограниченными целями, беспокойно озираясь на ситуацию во Франции. Направление наступления все же было изменено: вместо движения на восток войска повернули на север — вверх по широкому коридору между Бугом и Вислой, где стояли главные силы русских. В связи с этим наступлением Гинденбургу было приказано ударить из Восточной Пруссии на юго-восток через реку Нарев в направлении к реке Буг.

Людендорфу план этот не понравился: он был слишком фронтальным. Русские могли быть прижаты при замыкании флангов наступления, но пути их отступления не были бы отрезаны. Он еще раз предложил свой весенний план широкого охватывающего маневра через Ковно на Вильно и Минск. Конрад принял его к рассмотрению — но Фалькенгайн отверг это план, опасаясь, что он потребует больше войск и более далекого проникновения а Россию, а это в дальнейшем могло бы сковать силы германцев.

2 июля кайзер принял решение в пользу этого плана. Но результат его подтвердил опасения Людендорфа: великий князь смог вывести свои войска из Варшавского выступа прежде, чем немецкие клещи закрылись за его спиной. С другой стороны, Фалькенгайн считал, что Людендорф не вложил в эту атаку всех возможных усилий. Это вызвало конфликт. Гинденбург написал не только Фалькенгайну, но и руководителю военного кабинета кайзера, заявив, что его титул главнокомандующего на Восточном фронте превратился в «насмешку». Фалькенгайн поймал его на слове, выведя из его подчинения одну из армий и сформировав новую группу армий — таким образом, снизив статус Гинденбурга.

Как бы то ни было, к середине августа было взято 750 000 пленных, занята вся Польша, и Фалькенгайн решил прекратить на Восточном фронте операции широкого масштаба. Уже было подготовлено вступление в войну Болгарии, и он хотел поддержать совместную атаку Австрии и Болгарии против Сербии, а затем перебросить войска на Западный фронт, чтобы противостоять ожидаемому там в сентябре наступлению французов. Кроме того, в надежде на возвращение утраченной возможности и успокоение его прежних оппонентов, Фалькенгайн дал санкцию на проведение небольшого удара по русским. В итоге Людендорфу — правда, с опозданием — было позволено осуществить план его Виленской операции, но только с теми войсками, которые находились в его распоряжении, и как самостоятельную операцию. В то же время Конрад планировал удар на восток от Луцка, пытаясь повторить «Горлице» и отрезать русские силы южнее Припятских болот.

Операция Людендорфа началась 9 сентября. Армия Белова на Немане и 10-я армия Эйхгорна образовали два больших рога, которые вонзились в оборону русских, прокладывая себе дорогу один с востока к Двинску, а другой — с юго-востока к Вильне. Русские отступали по сходящимся направлениям, а германская конница, наступавшая между обеими армиями, продвинулась за Вильну и подошла к железной дороге на Минск.

Но сил у немцев было мало, и русские могли свободно сосредотачивать резервы для отражения этого удара. Убедившись, что сопротивление врага крепнет, Людендорф принял наиболее разумное решение в сложившейся обстановке: он прекратил операцию. Сложность обстановки заключалась в том, что русским армиям позволили ускользнуть из сетей германцев задолго до организации виленского маневра, так долго откладываемого.

Однако степень достигнутого успеха, даже с такими слабыми силами, вполне подтвердила целесообразность этого маневра и утверждений Людендорфа, что мощный удар по русским в то время, когда они еще стояли в Польше и могли быть захвачены клещами охвата, привел бы к уничтожению вооруженных сил России.

Австрийское наступление не удалось развить до 26 сентября, и закончилось оно печально. Конрад неблагоразумно упорствовал в своем стремлении вперед, но к середине октября австрийцы, потеряв 230 000 человек, остановились без каких-либо впечатляющих достижений. Военная мощь России была надломлена, но не уничтожена, и хотя она никогда больше не представляла собой прямой угрозы Германии, ее все же было достаточно, чтобы задержать на два года (до 1918 года) полное сосредоточение германских армий на Западном фронте. Осмотрительная стратегия Фалькенгайна оказалась стратегией наиболее рискованной — и, без сомнения, именно она подготовила путь к позднейшему краху Германии.

Таким образом, к концу сентября после ряда острых ситуаций, создававшихся на участках, которые германцы то и дело пытались отрезать и окружить, русское отступление окончательно остановилось на прямой линии, протянувшейся от Риги на Балтийском море до Черновиц на румынской границе. Но русские армии купили эту временную передышку дорогой ценой, а западные союзники России сделали мало, чтобы отплатить России за жертвы, понесенные для них последней в 1914 году.

Франко-британское наступление на Сомме, предпринятое 25 сентября, оказалось не более плодотворным, чем все предшествующие. Главный удар был проведен французами в Шампани во взаимодействии с франко-британской атакой в Артуа по обе стороны Ленса. Одна ошибка заключалась в том, что секторы этих двух наступлений были слишком удалены друг от друга, чтобы оказывать какое-либо взаимное влияние. Но еще хуже было то, что командование пыталось согласовать два несогласуемых фактора: оно поставило себе целью неожиданный прорыв, но предварило его длительной бомбардировкой, которая, конечно, исключала всякую внезапность. Планом Жоффра намечалось после прорыва обоих этих секторов развить общее наступление на всем франко-британском фронте, которое «заставило бы германцев отступить за Маас и, возможно — окончить войну».

Неунывающий оптимист! И в Шампани, и в Артуа атаки без труда привели к овладению передовыми позициями германцев — но дальнейшее промедление в выдвижении резервов позволило германским резервам закрыть прорыв. Задача эта облегчалась и узостью фронта атак. Незначительный выигрыш местности не соответствовал огромной цене, заплаченной за него: союзники потеряли примерно 242 000 бойцов против 141 000 германских. Если это наступление и дало несколько больший практический опыт союзному командованию, то немцы также много приобрели в искусстве обороны. Участие британцев в этом наступлении знаменательно тем, что здесь начала уже проявляться мощь «новых армий». Под Лоосом они впервые получили боевое крещение, и хотя недостаточный боевой опыт сказался на их действиях, все же их мужество и порыв являлись доказательством способности Британии быстро создать национальную армию, не уступающую долго собираемым континентальным.

Руководство действиями этой армии внушало все меньше доверия, и в сентябре 1915 года сэр Джон Френч был заменен на должности главнокомандующего сэром Дугласом Хейгом. Одновременно в России верховное командование войсками номинально перешло от великого князя Николая к царю, фактически же — к его новому начальнику штаба, генералу Алексееву.[61]

Начальник штаба Френча Уильям Робертсон, которого Френч мало ценил, находясь под более сильным влиянием Генри Уилсона, вернулся в Англию, чтобы стать начальником имперского Генерального штаба, энергичнее руководить общей стратегией британцев и окрасить ее опытом Западного фронта. Любопытно, что Хейг выбрал себе начальником штаба своего старого друга Киггеля, совершенно незнакомого с французской армией и впервые попавшего во Францию только во время войны.

Первая кампания Италии. Военная помощь Италии союзникам в 1915 году затруднялась не только ее неготовностью к войне, но также неудобным стратегическим положением ее границ, мало пригодных для организации наступления — и еще менее удобных для надежной обороны.

Приграничная итальянская область Венеции представляла участок, выдающийся к Австрии, с севера фланкируемый австрийским Трентино, а с юга — Адриатическим морем. Примыкая к Адриатическому морю, тянулась полоса сравнительно ровной местности в секторе Изонцо, но затем граница шла вдоль Юлианских и Карнийских Альп к северо-западу, образуя широкую дугу. Всякое наступление на восток неминуемо подвергалось угрозе удара австрийцев, спустившихся от Трентино в тыл этому наступлению.

Восточный участок, хотя и обладавший рядом препятствий, выглядел обещающим больше успеха, чем наступление через Альпы; кроме того, он открывал путь к жизненно важным областям Австрии. Когда Италия собиралась вступить в войну, генерал Кадорна, командовавший ее вооруженными силами, построил свой план именно так — наступление в восточном направлении и оборона на севере.

Угрозу со стороны Трентино предполагалось предотвратить нажимом России и Сербии на Австрию. Но накануне объявления войны Италией надежда эта рассеялась: русские армии отошли под ударами Макензена, а Сербия, несмотря на просьбы и требования союзников, не пошла даже на демонстрацию.

Отсутствие нажима позволило австрийцам перебросить с сербского фронта к Изонцо 5 дивизий. На сербском фронте их сменили три вновь сформированные германские дивизии. Еще три дивизии удалось снять из Галиции. Но даже при этом против итальянцев удалось выставить в общей сложности только 13 дивизий. По количеству войск итальянцы превосходили противника примерно в два раза.

Чтобы обеспечить себе надежное прикрытие на севере, было проведено небольшое наступление в Трентино. Оно увенчалось успехом, но другое наступление в северо-восточном углу приграничного участка, в направлении на Тарвис в Карнийских Альпах, потерпело неудачу. Этой местной неудаче суждено было впоследствии привести в 1917 году к тяжелым результатам. В руках австрийцев остался стратегически важный проход в долине Тальяменто.

Между тем в конце мая началось наступление главных сил итальянцев — 2-й и 3-й армий. Увы, из в общей сложности 24 дивизий этих армий к действиям готовы были только 7. Плохая погода затрудняла действия, а река Изонцо набухла и разлилась. Первоначальное наступление вскоре приостановилось. Фронт у Изонцо выкристаллизовался, как и другие фронты, в позиционный. Но к этому моменту итальянская мобилизация была закончена, и Кадорна организовал новое наступление, которое и началось 23 июня.

Первое сражение на Изонцо продолжалось до 7 июля, не приведя практически ни к каким результатам. Новые усилия после десятидневной передышки оказались также безуспешны, и на всем фронте войска перешли к характерной для позиционной войны тактике действий — судорожным редким стычкам. В то же время Кадорна готовился к новой и более широкой операции, отложенной на осень. Когда в октябре операция эта наконец-то началась, итальянцы имели двойной перевес в силах, но в артиллерии они были слабы. Эта слабость в сочетании с большей опытностью обороняющегося сделала новое наступление таким же бесплодным, как и предыдущие.

Но итальянцы упрямо продолжали удары. Когда, наконец, в декабре наступление было окончательно отбито, то потери итальянских войск за 6 месяцев достигли 280 000 человек — почти вдвое больше, чем у обороняющихся. Австрийцы проявили на этом фронте достойное упорство, которого им часто не хватало, когда приходилось иметь дело с русскими.

Завоевание Сербии. В то время как паралич позиционной войны вновь крепко сковал русский и французский фронты, последние месяцы 1915 года привели к подвижным и активным действиям в другом месте. Этим операциям суждено было оказать непредвиденное влияние на весь ход войны.

Одним из самых вопиющих «слепых пятен» в стратегии союзников стало нежелание осознавать важность Сербии как средства раздражения австро-германского союза и отвлечения его сил. Сама по себе эта угроза глубокому тылу Австрии уже была неоценимым фактором воздействия на противника, сильно мешавшим планам всего Центрального союза. В то же время союзники Сербии не имели подобного раздражающего фактора и могли сконцентрировать свои силы на главном театре, чтобы добиться решающих результатов.

География сделала Сербию потенциальной «австрийской язвой», источником опасности и раздражения как с политической, так и с военной точки зрения. Для поддержания этого раздражения было важно не столько количество, сколько качество помощи — не отправка многочисленных войск союзников, которые едва ли удалось бы обеспечить достаточным снабжением, а предоставление технических средства и военных материалов. Сами сербы были великолепными солдатами и хорошо воевали, а местный ландшафт превосходно подходил для обороны. Единственное, что здесь требовалось — это средства для эффективного продолжения дальнейшей борьбы. Обеспечить эти средства было намного более важной задачей и куда более выгодным шагом с экономической точки зрения, нежели оснащать ими только что созданные и необученные британские армии. Пренебрегая этим фактором, союзники развязали австро-германцам руки и позволили им вырезать эту язву; подобная слепота стала источником многих дальнейших проблем.

Австрия оказалась способной задержать итальянцев у Изонцо, а так как под нажимом летнего наступления опасность со стороны России ослабла, то австрийское командование решило окончательно разделаться с Сербией.

Попытки Австрии вторгнуться в Сербию в августе, сентябре и ноябре 1914 года были отбиты энергичными контрударами сербов. Для крупной державы — особенно державы со множеством подданных-славян — мало приятно было получить такую пощечину. Нетерпение Австрии в сочетании с желанием Фалькентайна обеспечить прямое железнодорожное сообщение с Турцией сильно давало себя знать в Дарданеллах.

Все лето коалиция Центральных держав добивалась вступления Болгарии в войну. В этих переговорах против Антанты играл как моральный фактор — эффект от ее военных поражений — так и нежелание Сербии отдать какую-либо часть Македонии, которую она отняла у Болгарии в 1913 году.

Так как Австрия соглашалась отдать Болгарии территорию, принадлежавшую ее противнику, Болгария поддалась уговорам Австрии. Это увеличение сил обещало успех действий против Сербии, и в августе Фалькенгайн решил усилить 3-ю австрийскую армию армией Гальвица, снятой с русского фронта. В дополнение к этим силам в распоряжении были еще две болгарских армии. Чтобы противостоять этой новой угрозе, Сербия, помимо своих сравнительно небольших сил, обладала лишь обещанием поддержки со стороны Греции и надеждой на помощь Антанты. Однако с падением дружественного союзникам греческого премьера Венизелоса договор с Сербией оказался расторгнутым, а поддержка Антанты, как всегда, запоздала.

6 октября 1915 года австро-германские армии начали наступление на юг, форсировав Дунай и одновременно проводя на правом фланге охватывающий маневр через реку Дрину. Героическое сопротивление сербов, отступление их шаг за шагом с боями и естественные трудности гористой местности тормозили наступление, но болгарские армии успели до прибытия франко-британских подкреплений прорваться в западном направлении вглубь южной части Сербии, поперек тыловых сообщений главных сил сербов. Это образовало широкий клин между сербами и союзниками, шедшими им на помощь от Салоник, что автоматически привело к ослаблению сопротивления сербов на севере. Фронт их на обоих флангах понемногу вдавливался, пока не стал напоминать собой большую дугу, причем сербам угрожало окружение. Отступая на юг к клину, занятому болгарами, сербские армии решили прорваться на запад через Албанские горы. Те, кто пережил тяготы этого отступления глубокой зимой, были переправлены на остров Корфу, где после реорганизации и снабжения заново всем необходимым весной 1916 года присоединились к войскам Антанты, находившимся в Салониках.

Завоевание Сербии — правда, без уничтожения ее армии — ликвидировало для Австрии опасность на южной границе и дало Германии свободу контроля над широкой полосой от Северного моря до реки Тигр. Для Антанты эта кампания привела к созданию, если можно так выразиться, сливной канализации, которая в течение трех долгих лет поглощала ее военные запасы, причем они истощались там без всякой пользы и с минимальным эффектом. Но в итоге именно этой канализации было суждено разлиться и смыть одну из подпорок Центрального союза.

Салоникская экспедиция. Когда к началу октября 1915 года правительства Антанты очнулись и осознали опасность, грозившую Сербии, то британские и французские дивизии были спешно отправлены из Галлиполи в Салоники, откуда начинался единственно возможный путь для оказания помощи Сербии, а затем дальше — по железной дороге в Ускюб. Авангард этой спасательной экспедиции под начальством генерала Саррайля прошел через Вардар и сербскую границу — но клин болгар к этому моменту уже успел отрезать их от главных сил сербов. Авангард Саррайля под давлением болгар вынужден был отступить обратно к Салоникам.

Британский Генеральный штаб по военным соображениям требовал эвакуации Салоник, но в итоге верх взяли политические доводы, и союзники остались в Салониках. Неудача Дарданельской операции поколебала их престиж. Балканские государства убедились в непоколебимости Германии, Болгария решилась вступить в войну на стороне Центрального союза, а Греция — разорвать свой договор с Сербией. Эвакуация Салоник привела бы к дальнейшему подрыву престижа союзников. Напротив, сохранение престижа Антанты помогло бы уменьшить влияние Германии на Грецию и сохранить оперативную базу, откуда можно было помочь Румынии в случае ожидаемого вступления ее в войну на стороне союзников. Для этого отряд в Салониках был усилен свежими британскими и французскими дивизиями, а также войсками из Италии и России. Сюда же была перевезена вновь реорганизованная сербская армия.

Но за исключением захвата Монастира в ноябре 1916 года и короткого наступления в апреле 1917 года, войска Антанты до осени 1918 года не предпринимали здесь серьезного наступления. Ничтожные результаты были частично следствием естественных трудностей местности, представлявшей собой горные хребты, стерегущие подступ к Балканам, частично же отношения правительств союзников к этой кампании, как к неприятной обязанности.

Некоторую роль сыграла здесь и личность Саррайля: его поведение и репутация политического интригана вряд ли могли привести к доверию и взаимодействию, столь необходимым в таком смешанном войске, чтобы оно могло полностью себя проявить, действуя не за страх, а за совесть. Со своей стороны германцы рады были оставить союзников в покое под наблюдением болгар, систематически снимая отсюда свои силы для использования их на других направлениях. Они иронически именовали Салоники «самым большим лагерем для интернированных». В самом деле, лагерь насчитывал полмиллиона войск союзников, и до 1918 года в этой насмешке имелась некоторая доля правды.

Месопотамия. Салоники были не последней «сточной ямой», созданной в 1915 году. Месопотамия в этом отношении явилась еще одним местом отвлечения сил союзников от центра тяжести — Запада, и отвлечение это могло быть оправдано только политическими соображениями. Операция здесь не была предпринята, подобно Дарданелльской или Салоникской, для облегчения участи союзника, попавшего в тяжелое положение. Не могла она быть оправдана, как Дарданеллы, и желанием ударить по жизненному центру одного из государств противника. Занятие Месопотамии могло поднять престиж Британии и досадить Турции — но ослабить силу сопротивления Турции оно не могло. Хотя в основе своей эта операция имела здравое зерно, ее проведение демонстрирует дурной образец плавания по течению, свойственного чисто британскому стилю ведения войны.

Нефтяные поля Персидского залива имели громадное значение для снабжения Британии топливом, и когда война с Турцией стала неизбежной, туда был послан небольшой отряд индийских войск (одна дивизия). Для реального выполнения этой задачи необходимо было занять вилайет Басра, господствующий над Персидским заливом, что обеспечило бы контроль над возможными подступами к нефтяным месторождениям.

21 ноября 1914 года Басра была захвачена, но растущий приток подкреплений турок заставил индийское правительство добавить сюда еще одну дивизию. Турецкие атаки весной 1915 года были отбиты, и командующий британскими силами генерал Никсон счел разумным для большей безопасности расширить зону своего контроля. Дивизия Таунсенда была двинута вверх по реке Тигр к Амара, одержала небольшую, но блестящую победу. Другая дивизия пошла вверх по Евфрату к Насирии.

Южнее Месопотамия представляет собой широкую аллювиальную равнину, где нет ни железных, ни шоссейных дорог. Единственным средством сообщения по ней служат эти две большие реки. Таким образом, захват Амара и Насирии был вполне достаточен для прикрытия нефтяных месторождений. Но генерал Никсон и индийское правительство, вдохновившись первыми успехами, решили наступать дальше к Кут-эль-Амара.

Это наступление заводило британцев на 180 миль вглубь страны. Военное оправдание этого наступления заключалось в том, что в районе Кута приток Тигра Шатт-эль-Хай образовывал звено, связывавшее эту реку с Евфратом, по которому турецкие резервы могли быть переброшены от одной реки к другой.

Таунсенд был послан вперед в августе, его дивизия разбила турок у Кута, а конница преследовала их вплоть до Азизии, лежащей на полпути к Багдаду. Правительство Англии ликовало, горя желанием скрасить этими успехами другие поражения. Никсон получил разрешение двинуться к Багдаду. Но после боя у Ктесифона, окончившегося вничью, все возраставший перевес сил турок заставил Таунсенда отступить к Куту. Отрезанный от остальных сил англичан, он остался здесь ждать помощи. Тем временем в Месопотамию было послано несколько новых дивизий. 8 декабря 1915 года Кут был осажден турками. Войска, шедшие на освобождение Таунсенда, тщетно пытались сбить турок, прикрывавших подступы к Куту на обоих берегах реки Тигр. Условия были плохие, связь еще хуже, а общее руководство ошибочно, и 29 апреля 1916 года войскам в Куте пришлось капитулировать.

Как ни безумна была стратегия, толкнувшая Таунсенда на эту авантюру, все же надо отметить фактические достижения небольшой горстки его бойцов, противостоявших значительно более сильному противнику. Имея несовершенное снаряжение и примитивные средства связи, полностью изолированная в сердце страны противника, дивизия Таунсенда вписала славную страницу в военную историю.

Если все эти трудности сравнить с четырехкратным численным превосходством и блестяще поставленной службой снабжения тех войск, которые в конечном итоге захватили Багдад, то станут вполне понятными уважение и благоговение, которые турки оказали Таунсенду и его солдатам.

Внутренний фронт 1915 года. Быть может, наиболее значительной вехой на пути превращения борьбы от чисто «военной» к «национальной» было образование в Британии Национального министерства. Произошло это в мае 1915 года.

То, что этот прототип парламента отказался от системы партийных группировок, пустившей столь глубокие корни, и взялся за прямое руководство войной, являлось признаком глубоких психологических и социальных сдвигов. Либеральный премьер-министр Асквит остался у власти, но консерваторы получили в кабинете преобладающее число голосов — хотя динамическая личность Ллойд-Джорджа начала так сильно завоевывать общественное уважение, что действительное руководство фактически перешло в его руки. Однако Черчилль, предвидение которого спасло порты и каналы от грозившей им опасности и помогло создать танки (средство, позволившее в будущем покончить с застоем позиционной войны), был исключен из кабинета. Исключенным оказался и Хальдан, организатор британских экспедиционных сил.

Политические перемены произошли во всех странах, и они были симптоматичны. Первоначальный воинственный порыв прошел. Его сменило настойчивое упорство, которое хотя и было естественным для Англии, но как-то не вязалось с общераспространенным, хотя и искусственным представлением о французском темпераменте.

В экономическом отношении напряжение войны пока не проявилось резко ни в одной из стран. Более того, финансы показали неожиданную способность приспосабливаться к положению, и ни блокада, ни подводные лодки серьезно не повлияли на подвоз продовольствия.

Хотя в Германии чувствовалось уже некоторое стеснение, но народ ее имел для укрепления своей воли к борьбе более осязаемые успехи, чем его противники. Все же в 1916 году продовольственное положение в Германии обострилось из-за плохого урожая 1915 года — худшего за последние сорок лет. К счастью для Германии, положение ее улучшилось, а британская блокада частично была сведена к нулю благодаря легкому захвату плодородных земель на Восточном фронте.

По иронии судьбы, враги протянули Германии спасительную соломинку, ускорив вступление Румынии в войну, после того как Фалькенгайн почти потопил волю германского народа к борьбе в море крови и слез, вызванных возобновлением наступления на Западном фронте.

Сцена 1. Дарданеллы

Гигант, три корабля и боязнь насилия были основными факторами, втянувшими Турцию в войну против Британии — ее традиционного союзника. Гигантом был барон Маршаль фон Биберштейн, германский посол в Константинополе в течение 15 лет, вплоть до 1912 года. Для нации, на которую сильнейшее впечатление производила внешняя «представительность», крупная фигура Маршаль фон Биберштейна и его властные манеры являли собой живой образ растущей мощи Германии.

Возможно, только один человек был в состоянии более зрелой и уравновешенной силой британца противодействовать впечатлению, производимому в Турции Биберштейном. Этим человеком являлся Китченер. Любопытно, что он как будто даже хотел занять место английского посланника в Константинополе, но желание это не было удовлетворено. В эти критические годы британским посланником здесь был человек, лишенный требуемого авторитета и силы. К тому же в последние недели перед мировой войной его совершенно не было на месте, так как он уехал в отпуск.

Кораблями стали германский крейсер «Гебен» и строившиеся в Британии для Турции линкоры «Султан Осман» и «Решадие». «Гебен» был послан в Константинополь в начале 1914 года и долго стоял на якоре у входа в Золотой Рог. Его пребывание там имело целью повысить престиж Германии и ослабить единственную позицию возможного влияния Британии в Турции — ее морскую миссию.

В конце июля, когда в воздухе сильно запахло войной, постоянные опасения Турции за Дарданеллы (Россия проявляла к ним слишком большое стремление) превратились почти в панику. Помогло усилению паники и то, что на эти настроения влияла жажда Турции к расширению своих доминионов. Великий визирь Турции был уверен в неизбежности войны между Германией и Россией, но сомневался в возможности вступления в войну Британии. Подстрекаемый германофилом Энвер-пашой, он пошел навстречу прошлым заигрываниям Германии и 27 июля предложил германскому послу заключить секретное соглашение, направленное против России. На следующий день предложение это было принято, а 2 августа договор подписан, хотя большинство турецкого кабинета ничего об этом не знало. На следующий день в Дарданеллах были выставлены первые мины, а Энвер по личной инициативе начал мобилизацию турецкой армии.

Известие о вступлении Британии в войну явилось для Турции полной неожиданностью, и новый договор едва не лопнул, как мыльный пузырь. Действительно, в последующие дни царило такое возбуждение и смятение, что оно вылилось в новый ballon d’ essai[62] — удивительное предложение Турции к России заключить с ней союз.[63] Но пойти на это предложение Россия сочла ниже своего достоинства, хотя оно и давало ей единственную возможность обеспечить себе лазейку, через которую могли бы притекать в Россию боеприпасы и снаряжение от ее западных союзников. Россия предпочла пойти на изоляцию; не желая пожертвовать своей мечтой об аннексии Константинополя и проливов, она даже не сообщила своим союзникам об этом предложении Турции.

Но внезапная перемена поведения Турции была недолговечна. И как ни странно, возвращению доверия к Германии в значительной степени помогла обида, нанесенная Турции Англией. Турция, чьи раны, нанесенные Балканской войной, еще кровоточили, с понятным нетерпением и гордостью ожидала передачи ей заказанных в Англии первых двух современных боевых судов, деньги на которые были собраны среди всего населения. Но 3 августа британское правительство известило Турцию, что оставляет эти суда себе.[64] Известие это вызвало взрыв негодования. Каждый, внесший на это дело свою добровольную лепту, почувствовал себя оскорбленным и воспринимал это как личную обиду. Народные страсти кипели, когда 10 августа «Гебен», сопровождаемый крейсером «Бреслау», показался у входа в Дарданеллы, проскользнув мимо британской флотилии, стоявшей у Сицилии.

Офицер германской военной миссии подполковник фон Кресс явился с этим известием в военное министерство к Энвер-паше и сообщил ему, что форты запрашивают инструкций, как им быть: позволить этим военным судам войти в пролив или нет?

Тогда завязался диалог чрезвычайной важности.

Энвер: — Я не могу решить это сейчас. Сначала я должен раньше посоветоваться с великим визирем.

Кресс: — Но мы должны немедленно телеграфировать.

Момент душевного смятения. Затем:

— Пусть они позволят им войти.

Вероломный вопрос Кресса:

— Если английские военные суда будут преследовать германские и если англичане попытаются войти в пролив, то следует ли обстрелять их?

— Решение этого вопроса должно быть предоставлено кабинету.

— Ваше сиятельство, мы не можем оставить в таком положении наших подчиненных, не дав им ясных и определенных инструкций. Обстрелять англичан или нет?

Новая пауза…

— Обстрелять.

Генерал Канненгессер, немецкий свидетель этого разговора, образно говорит: «В этот момент нам послышался грохот железного занавеса, спускавшегося перед Дарданеллами».

Международные законы были обойдены, возражения Англии ни к чему не привели, а колебавшиеся коллеги Энвера были успокоены организацией фиктивной продажи немцами этих военных судов туркам. Турция в это время не была готова вступить в войну и еще не согласилась на нее. Британия же имела все основания избегать войны.

Таким образом, в последующие недели пассивность Британии перед лицом возраставших провокаций позволила туркам быстрыми шагами продвигаться на пути к войне и даже толкала их на это. Германские команды были оставлены на судах, германский адмирал назначен командующим турецким флотом, а британская морская миссия была отстранена от руководства и затем вынуждена покинуть Турцию. Британские суда были задержаны, радио с них снято; германские солдаты и моряки проникли в Константинополь, пролив был закрыт.[65]

В это время турецкие министры, вообще бойкие на язык, поздравляли друг друга, удивляясь легковерию британцев и награждая их красочными эпитетами. Сдержанность Британии, видимо, объяснялась излишней ее щепетильностью и острым чувством опасности для нее как страны, имеющей миллионы мусульманских подданных, идти на притеснения мусульман. Соглашательство все же скоро дошло до предела, граничащего с глупостью, когда британское Адмиралтейство отказалось от назначения адмирала Лимпуса (бывшего начальника английской морской миссии в Турции) командующим британской Дарданельской эскадрой из боязни обидеть этим турок. Это «рыцарство» было уже совершенно неуместным: Лимпус являлся единственным человеком, который хорошо знал турок и Дарданеллы.

Даже немцы начали беспокоиться, когда ряд рейдов на границе Египта не смог заставить Британию ускорить ее вступление в войну. Тогда германский адмирал с согласия Энвера послал турецкую флотилию в Черное море против наиболее восприимчивого и нетерпимого союзника Британии — с задачей обстрелять Одессу и другие русские порты.

История этой провокации, по рассказу и документам лорда Д’Абернона, опубликованным уже после войны, очень интересна. Официальное разрешение было прислано в германское посольство в запечатанном пакете и адресовано на имя адмирала. Один из чиновников взял на себя инициативу и предосторожность вскрыть пакет и послать дальше просто копию. Первое донесение, поступившее в Константинополь после этого рейда, сообщало, что «Гебен» погиб. Решив, что приказ утонул вместе с крейсером, великий визирь отмел протесты России, отрицая, что Турцией давались какие-либо приказы на этот счет. Узнав об этом, германское посольство послало ему следующее сообщение:

«Приказ, существование которого вы отрицаете, думая, что он затонул вместе с „Гебеном“, находится в надежном месте в германском посольстве… Пожалуйста, перестаньте отрицать, что турецкое правительство отдало приказ о нападении на Россию».

Таким образом великий визирь, страшившийся войны и не желавший ее, по простому был отстранен и лишен всякого влияния, а искусная провокационная политика Германии уничтожила последние оправдания для Тройственного согласия в его пассивности и непротивлении Турции. В конце октября Турции была объявлена война.

Теперь лучшим выходом для Британии и России была немедленная активная борьба с Турцией. Укрепления Дарданелл были устаревшими и недостаточными. Единственные два военных завода Турции, производившие боеприпасы, были расположены на побережье близ Константинополя и доступны для огня любого военного корабля, проникшего туда.

Рассказ о том, как была упущена эта возможность, демонстрирует возмутительную беспечность Британии и не меньшую близорукость России.

3 ноября союзная флотилия провела короткий обстрел внешних фортов Дарданелл. Единственным результатом этого обстрела была помощь германским инструкторам в их стремлении побороть инертность Турции к укреплению и обороне побережья. Затей турки вновь впали в летаргическое состояние. Но спустя шесть недель британские подводные лодки подняли новую тревогу и добыли своему командующему боевую награду, пробравшись через минные заграждения и потопив одно судно вблизи пролива.

Однако эффект от этих предупреждений был незначителен. Спячка Турции была почти столь же беспредельна, как и легкомыслие Британии. Только к концу февраля турки перебросили немногим больше дивизии на Галлиполийский полуостров, и лишь к марту работы по укреплению берегов пролива могли считаться доведенными до некоторого итога. Состояние инертности, видимо, вызывалось чувством бесполезности расхода энергии на предупреждение форсирования противником пролива, которое, если бы противник серьезно взялся за это дело, едва ли вообще могло быть предупреждено. А поскольку хорошо осведомленные эксперты из германцев и турок сомневались в своей способности предупредить чисто морское нападение, то они, конечно, еще меньше надеялись противостоять удару комбинированных сил. Турецкая официальная история войны чистосердечно признается: «До 25 февраля было легко произвести десант в любом месте полуострова, и захват пролива сухопутными войсками удался бы сравнительно просто».

Одно время Антанта могла найти нужные для этого войска, даже не расходуя на это своих сил и средств. В середине августа греческий премьер-министр Венизелос[66] официально и безгранично предоставил все силы Греции в распоряжение Антанты.[67] Предложение это не было принято главным образом из желания Эдуарда Грэя избежать противостояния с Турцией, ненависть которой по отношению к Греции была сильнее ненависти к любому из других ее противников 1912 года. Но когда Россия в конце месяца запросила Грецию, не согласится ли та послать экспедицию, чтобы помочь форсировать Дарданеллы, король Константин согласился — однако поставил условием, чтобы, во избежание удара в спину, ему был обеспечен нейтралитет Болгарии.

План греков, тщательно продуманный, заключался в высадке 60 000 человек близ внешнего края Дарданелльского полуострова, чтобы с тыла ударить по фортам, прикрывающим пролив. Еще 30 000 человек планировалось высадить у Булаира для захвата и удержания перешейка. Однако к моменту вступления Турции в войну Константин взял назад свое так неохотно данное согласие, убедившись, что Болгария уже встала на сторону Германии.

В Англии единственным человеком, постоянно подчеркивавшим значение захвата Дарданелл, был Черчилль. Начиная с августа он не раз пытался заинтересовать этим планом Военное министерство, которое уже несколько лет даже поверхностно не занималось этим вопросом. Через три недели после вступления Турции в войну Черчилль вновь поднял этот вопрос на первом же заседании первого военного совета — но взоры всех настойчиво были устремлены на французский фронт, и Черчилль не получил поддержки Китченера.

В течение декабря мрачные перспективы на Западном фронте были поняты уже многими в Англии, хотя еще немногими во Франции. К тому же рост новых армий вызвал совершенно естественный вопрос, как же их использовать. Сочетание этих двух факторов способствовало если не разрядке, то освежению атмосферы. С различных сторон начали раздаваться суждения о новых операционных направлениях.

Наиболее определенное и практическое суждение было выражено в докладной записке от 29 декабря, написанной подполковником Морисом Ханки. Он разбирал состояние застоя, наступившее в операциях во Франции, и потребовал развития механических и бронированных средств борьбы, которые могли бы проложить дорогу сквозь нагромождение проволоки и окопов. Одновременно он высказал соображение, что легче и удобнее будет поразить Германию через ее союзников — главным образом через Турцию. Он ратовал за использование первых трех экспедиционных корпусов для атаки на Константинополь, по возможности во взаимодействии с Грецией и Болгарией, как средство не только опрокинуть Турцию и восстановить на Балканах равновесие в пользу Антанты, но и обеспечить сообщение с Россией. Дальнейшие выгоды выражались бы в понижении цен на пшеницу и использовании 350 000 тонн коммерческого (торгового) тоннажа. Аргументация подполковника демонстрировала его глубокое понимание принципов стратегии — между тем как горизонт большинства военных, особенно среди высшего командного состава, был ограничен одной только тактикой.

Сэр Джон Френч возражал против расточения каких бы то ни было усилий вне непосредственного района его действий во Франции. Но в это время пришла просьба великого князя Николая облегчить демонстрацией британцев нажим турок на русские войска на Кавказе.[68] Ирония ситуации заключается в том, что прежде, чем просьба русских была получена Британией, опасность для них почти миновала. Еще комичнее то, что поддержка Англии требовалась лишь потому, что великий князь не хотел уделить Кавказу какие-либо части со своего основного театра военных действий.

В своем ответе Китченер утверждал, что лучшим местом для такой демонстрации являются Дарданеллы и что «одновременно можно распространить слух, будто Константинополь находится под угрозой». Тут вмешался Фишер. Он предлагал провести не только демонстрацию, но комбинированную атаку широкого масштаба, причем старые военные суда могли быть использованы для форсирования Дарданелл. Фишер заканчивал характерно и пророчески: «Как говорил великий Наполеон, необходима быстрота; без нее нас ждет поражение!». Черчилль знал, как мало надежд получить войска для проведения широкой операции, но с рвением ухватился за возможность действовать на море. В тот же день, 3 января, он с согласия Фишера протелеграфировал адмиралу Кардену:

«Считаете ли вы, что операция по форсированию пролива может быть выполнена силами только флота?».

Ответ Кардена гласил:

«Я не думаю, что через Дарданеллы можно прорваться внезапной атакой. Они смогут быть форсированы при помощи морокой операции большого напряжения при очень большом числе кораблей».

Подробный план Кардена был передан военному совету 13 января. Роковое решение принималось в роковой обстановке. Стратегия вместо того, чтобы быть служанкой политики, стала ее госпожой — причем госпожой слепой и властной. Олицетворяемая Джоном Френчем стратегия, ничего не признавая, шла наперекор желаниям политики — а так как Френча поддерживал Китченер (скорее по инерции, чем логически), то остальные члены кабинета ему не противоречили; они молчали, хотя молчание это вызывалось скорее их положением в кабинете как «дилетантов». Поэтому они цеплялись за соломинку профессионального военного мнения, которое хотело пожинать плоды, не затрачивая на это никаких усилий, Слова, в которых было сформулировано решение совета, являются образцом путаного мышления:

«…подготовить в феврале операцию для бомбардировки и взятия Галлиполийского полуострова, имея конечной целью овладение Константинополем».

Предположение, что судам удастся овладеть частью суши, восхитительно по своей наивности и нелепости!

Несколько дней спустя Черчилль попытался подкрепить свой план, предложив великому князю Николаю, чтобы русские одновременно провели атаку Босфора с моря и с суши. С точки зрения стратегии предложение это было блестяще. Но оно было сделано впустую, так как — и здесь парадокс! — в данном случае политические соображения брали верх над военными интересами русских!

Как ни велико было желание России обладать Константинополем, она не хотела здесь выступать совместно с кем-либо из своих союзников. Краеугольным камнем русской политики была аннексия как Константинополя, так и Дарданелл. Сазонов, министр иностранных дел, пытался сделать это притязание более приемлемым для своих союзников, предлагая превратить Константинополь в интернациональный город в обмен за контроль России над проливами. Но русская военная машина придавила даже эту частичную уступку. Таким образом, неудивительно, что военная Россия ревностно и подозрительно следила за всяким шагом своих союзников на пути к ее собственным устремлениям и воздержалась от всякой их поддержки. Даже Сазонов пишет:

«Мне была чрезвычайно неприятна мысль, что проливы и Константинополь могут быть захвачены нашими союзниками, а не русскими… Когда Галлиполийская экспедиция окончательно была решена нашими союзниками… я с трудом мог от них скрыть, как больно поразило меня это известие».

Россия не хотела даже помочь прочистить свою собственную отдушину — Босфор! Она предпочитала задохнуться, чем отказаться от частицы переполнявших ее амбиций. В конце концов она задохнулась — итог, сыгравший felo de se.[69]

В Англии также возникли новые осложнения. Черчилль возражал против плана, говоря, что он задуман слишком узко. Фишер опасался, что план может при проведении его в жизнь сильно расшириться и сорвать его балтийские проекты. Это расхождение во мнениях привело к ссоре обеих верхушек Адмиралтейства — политической и профессиональной. На ближайшем заседании Военного совета Фишер встал, чтобы заявить о своей отставке, но вмешался Китченер и, отведя его в сторону, убедил примкнуть к большинству данного заседания. Таким образом план, построенный на компромиссе, был обязан компромиссу и при самом утверждении его.

Очень удачен приговор генерала Эспиналь-Оглендера в написанной им официальной истории: операции на Западном фронте были рискованной игрой со ставкой в фунты стерлингов ради выигрыша пенсов, а на Востоке «ставить надо было пенсы ради нисколько не преувеличенных надежд выиграть фунты».

Морская операция началась 19 февраля бомбардировкой внешних фортов Дарданелл. Любопытно, что день этот был годовщиной успешной попытки адмирала Дакворта в 1807 году прорваться сквозь пролив.

Затем пять дней плохой погоды прервали действия, а когда 25-го числа бомбардировка возобновилась, обстрел уже не мог привести к желанным результатам, так как турки оставили форты.

На следующий день флотилия приступила ко второй фазе действий — подавлению промежуточных укреплений. Эта работа была уже труднее, так как укрепления, находясь внутри самого пролива, представляли собой трудно обнаруживаемые цели. Хотя результат этого обстрела был плачевным, все же англичане попытались высадить на берег небольшие отряды. Эти отряды уничтожили орудия в брошенных внешних фортах. Здесь история может отметить, что на том самом месте, где 26 февраля горсть моряков свободно передвигалась и делала то, что ей вздумается, два месяца спустя гибли тысячи людей! На следующий день опять производились высадки, затем вновь 3 марта — но 4 марта высадившиеся части уже встретили легкое сопротивление турок и погрузились обратно.

Между тем бомбардировка продолжалась несвязно и отрывочно. Отчасти, но не всецело, виновата в этом была плохая погода. Затем тральщики сделали слабую попытку очистить первое минное поле.

Но недели шли, и Адмиралтейство почувствовало, что осторожность Кардена не соответствует важности поставленной ему задачи и значению быстрого ее решения. Поэтому 11 марта была послана телеграмма, торопившая Кардена приступить к решающим действиям. Телеграмма эта снимала с него всякую ответственность за возможные серьезные потери. Карден немедленно отреагировал на эту телеграмму и организовал общую атаку пролива флотилией, под прикрытием которой должны были быть расчищены минные заграждения. Руководящий принцип атаки заключался в том, чтобы суда подошли к берегу и стреляли с вод, очищенных от мин, или где мин вовсе не было. К этому моменту подготовки операции Карден заболел и был сменен своим помощником де Робеком.

Атака была назначена на 18 марта, но оказалась сорвана небрежностью англичан. Пробравшись сквозь патрули британских эсминцев, небольшой турецкий пароход[70] поставил новую цепь мин далеко впереди главного минного поля, параллельно бухте залива Эрен-Киой, где при первоначальных бомбардировках как раз располагалась флотилия союзников. Эта новая полоса минных заграждений не была разведана, и о ней ничего не подозревали. Флотилия прошла мимо бухты, чтобы обстрелять форты. К 1:45 ночи форты были приведены к молчанию, причем их огонь мало повредил кораблям. Вперед были посланы суда, чтобы расчистить главное минное поле. Французская эскадра, находившаяся в авангарде, была временно оттянута назад.

Когда эскадра шла через бухту залива Эрен-Киой, раздался страшный взрыв, и над «Буве» встало густое облако дыма. Менее чем через две минуты судно перевернулось и затонуло почти со всей командой. Но сменившие французскую эскадру корабли продолжали огонь с более коротких дистанций. Орудия фортов вновь открыли стрельбу, но вспышки их выстрелов прорезывали темноту все реже и реже по мере того, как орудия засыпались осколками булыжника и щебня, а телефонные провода срывались артиллерийским огнем флотилии. Внезапно около 4 часов ночи увидели, как на «Инфлексибле» и «Иррезистейбле» почти одновременно произошли крупные взрывы. Таинственность этого поражения усиливала моральное влияние потерь.[71]

Никто не подозревал о новой полосе минных заграждений. Полагали, что взрывы эти вызваны плавучими минами, сорванными и унесенными течением. Существовала также версия, что это стреляют какие-то корабли, укрывшиеся где-то возле берега. Неизвестная опасность ускорила решение адмирала Робека немедленно дать приказ об общем отступлении. Во время этого отступления «Оушен» был послан на помощь «Иррезистейблу» но натолкнулся на ту же цепь мин, и еще до рассвета волны поглотили оба судна.

Хотя британская флотилия потеряла в общем только 61 человека, потери в материальной части были велики, так как из 18 судов союзников три затонули и три были серьезно повреждены. Но хуже всего была потеря самообладания и оптимизма. Кто мог ожидать, что противник покажет такой высокий класс действий на море!

Фактически же противник был подавлен гораздо сильнее, причем основания для этого у него были более серьезные. Свыше половины наличного запаса боеприпасов было израсходовано. Запаса мин не было. Большая часть орудийной прислуги была деморализована. Среди турецких и германских офицеров широко распространилось убеждение, что противостоять новой атаке мало надежды.

Но этой атаке, вопреки всем ожиданиям, не суждено было случиться. Когда де Робек вышел из боя, он был полон решимости возобновить атаку. Намерение его разделяло и Адмиралтейство, уведомив Робека, что ему посланы еще пять судов, чтобы заменить потери. Адмиралтейство добавило: «Важно не позволить восстановить форты или подбодрить врага видимым прекращением операции».

Но 23-го числа де Робек послал телеграмму, которая не только говорила о перемене его точки зрения, но переубедила и Адмиралтейство, за исключением Черчилля. Увы, последний был вынужден покориться решению профессионалов. Новое мнение де Робека заключалось в том, что без поддержки армии операция флоту не удастся, и все дальнейшие попытки должны быть отложены до подготовки армии. На практике это означало, что все тяготы операции перекладываются на плечи армии, а флот будет пассивно стоять, наблюдая, как войска сгорают в бесплодных атаках, не поддержанные новой атакой флота.

Быть может, подоплеку этого решения надо искать в «служебном» направлении умов, которое сентиментально расценивает вещи дороже жизней. Любви артиллериста к своему орудию и готовности принести себя в жертву только для того, чтобы предупредить позор потери орудия, можно противопоставить обожание моряком своего судна — даже таких древних и устаревших судов, какие применялись в Дарданельской операции. Это мешает моряку стать на точку зрения здравого смысла, что судно, как и снаряд, есть только боевое средство, которое надо истратить с наибольшей пользой для себя. Быть может, значительным фактором, повлиявшим на решение моряков, было наличие солдат и готовность их взять на себя все тяготы предстоящей операции.

Дело в том, что случайно вместе с подготовкой морской операции британское правительство само собой пришло к решению о неизбежности также и сухопутной операции. Причиной тому было не широкое понимание дарданельской проблемы, а стремление как-нибудь использовать свои новые армии для поддержки Франции.

Комитет высказался за действия со стороны Салоник ввиду возможности оказать непосредственную помощь Сербии, что, в свою очередь, было связано с планом удара в спину Центральным державам — наступления вверх по Дунаю. Мнение это было одобрено на заседании Военного совета 9 февраля; оно было подкреплено известием о выступлении Болгарии на стороне Германии и желанием подтолкнуть Грецию оказать поддержку Сербии.

Китченер, заявлявший ранее, что он не может добыть войска для Дарданелл, теперь пообещал, что пошлет в Салоники регулярную 29-ю дивизию вместе с французской дивизией. Обещание двух дивизий, конечно, было недостаточным, чтобы побороть опасения Греции. Греция соглашалась принять участие в операции только при условии привлечения к ней Румынии — а Румынию отпугивали неудачи России.

Но тот факт, что можно располагать 29-й дивизией, всплыл наружу, и его больше нельзя было утаить от кабинета обычной для Китченера скрытностью и его авторитетом. Тем более, что в данную минуту он и не пытался задержать эту дивизию. В соответствии с этим Военный совет 16 февраля решил, что дивизия должна быть отправлена в порт Мудрос[72] «вместе с частями из Египта в ближайший возможный момент», чтобы «иметь все эти силы под рукой в случае необходимости поддержать атаку Дарданелл с моря».

Все же тогда никто не указал, что для внезапности и достижения больших результатов комбинированного удара атака с моря должна быть временно отложена.

Но 29-я дивизия сразу же стала объектом ожесточенной борьбы между «восточной» и «западной» школой мышления, причем каждая старалась вырвать эту дивизию себе, а на «западной» стороне был не только британский штаб во Франции, но и Жоффр. Жоффр проявлял гибкость интеллекта лишь тогда, когда опасность угрожала его собственным интересам, а в отправке вновь сформированной 29-й дивизии на Восток вместо Запада он видел дурное предзнаменование последующего формирования новой армии.

Китченер легко мог не посчитаться с мнением Френча, но он не мог идти наперекор французам. Лояльность к Франции была у него более ранним инстинктом, чем любовь к Востоку, и теперь лояльность эта взяла верх над его надеждами, связанными с операцией на Восточном театре войны.

Поэтому на следующем заседании Военного совета, состоявшемся через три дня, он резко поменял мнение и заявил, что 29-я дивизия не может быть предоставлена для этой операции. Вместо нее он предлагал посылку необкатанных австралийских и новозеландских войск — двух дивизий из Египта. Он даже сообщил Адмиралтейству за спиной Черчилля, что 29-я дивизия не будет отправлена, и этим прервал подготовку необходимых для ее перевозки транспортов.

В этот же день началась морская атака Дарданелл, и на Ближнем Востоке загрохотали орудия. Когда пришло известие, что внешние форты пали, турецкое правительство стало готовиться к бегству вглубь Малой Азии. Германские советники ожидали не только появления союзного флота перед Константинополем, но полагали, что появление флота послужит сигналом для восстания против Энвера и приведет Турцию к сепаратному миру. Турки больше не смогли бы продолжать войну, если бы Константинополь — единственный их источник, откуда текли боеприпасы, — пришлось оставить.

Италия и Греция начали сильнее склоняться к войне, а Болгария, напротив, несколько охладела к ней. 1 марта Венизелос предложил высадить в Галлиполи три греческие дивизии, но здесь роковую роль снова сыграла Россия, поставив Афины в известность, что

«ни при каких обстоятельствах мы не можем позволить греческим войскам участвовать в атаке союзниками Константинополя».

Лишь отдаленные отголоски всей этой подводной борьбы дошли до Военного совета в Лондоне, но и этого было достаточно, чтобы подбодрить сторонников операции и перетянуть на их сторону сомневавшихся. Первоначальная мысль, что морская атака — только попытка, и если проведение ее будет сопряжено с большими трудностями, от нее лучше отказаться, теперь забылась и все согласились, что атака должна быть доведена до конца, если понадобится — с участием сухопутных войск.

Не соглашался только Ллойд-Джордж. Он заявил, что флот хочет «загребать жар чужими руками», и вся тяжесть операции ляжет на сухопутные войска. Любопытно, что он единственный озвучил военную истину, неоднократно подтверждавшуюся историей: повторная атака там, где один раз уже имела место неудача, редко завершается успехом; поэтому гораздо разумнее попытаться развивать удар с нового направления. Если правильность этого замечания проявилась не сразу, то причиной тому была «спячка» турок и равнодушие их к использованию раз сделанного предостережения.

В противовес мнению Ллойд-Джорджа Китченер вдохновенно доказывал, что «раз пошли на форсирование пролива, не может быть и речи об отказе от этого предприятия». Но только 10 марта он наконец решил выделить для этой операции 29-ю дивизию — и, что еще хуже, лишь 12 марта назначил командующего, возглавлявшего эту экспедицию.

Французы, несмотря на категорический отказ Жоффра выделить что-либо из полевых армий, наскребли из частей, находившихся внутри страны, одну дивизию и начали ее погрузку уже с 3 марта. К этому времени Военное министерство в Лондоне еще не сделало ни одного хотя бы подготовительного шага. И когда Иен Гамильтон отбыл 13 марта, у него еще не было административных работников для штаба, и он должен был отправиться без них. Вдобавок все его материалы о районе предполагаемых действий ограничивались справочником по турецкой армии 1912 года, старым отчетом о Дарданелльских фортах и неточной картой! Чтобы чем-нибудь пополнить этот пробел, кое-кто из работников его штаба рыскал по книжным лавкам и букинистам, отыскивая путеводители по Константинополю.

Единственным отрадным достижением этого периода было быстрое прибытие Иена Гамильтона в Дарданеллы. Цепь специальных поездов и быстроходных крейсеров уносила его туда быстрее, чем он мог бы путешествовать в мирное время, пользуясь «Восточным экспрессом».

Он прибыл к флотилии 17 марта, накануне атаки. Первым его замечанием было признание непригодности Лемноса как базы дли развития операции — из-за отсутствия здесь воды, пристаней и укрытий в Мудросской бухте, необходимых для погрузки и выгрузки войск. Затем он обнаружил, что присланные войска были так скверно распределены по транспортам, что необходимо их выгрузить и заново распределить, прежде чем высаживать на открытом вражеском побережье. Поэтому первым его шагом 18 марта было крайне неудачное решение перенести базу в Александрию и направить туда все транспорты.

Первоначальная погрузка была проведена так беспорядочно и необдуманно, что батальоны оказались без своих обозов 1-го разряда, повозки погружены отдельно от лошадей, орудия — от зарядных ящиков, даже снаряды и дистанционные трубки оказались на разных судах. Один пехотный батальон 29-й дивизии оказался раздерганным по четырем транспортам. Но и при наличии обширных причалов в Александрии выгрузка и новая погрузка всех транспортов были медленным делом, а административного штаба еще не собралось, и некому было организовать порядок работ.

22 марта, уже после морской атаки, но до отбытия в Александрию, Иен Гамильтон вместе со своими старшими помощниками устроил совещание с де Робеком.

«Как только мы сели, Робек заявил нам, что теперь он ясно понимает, что ему не удастся справиться с поставленной задачей без помощи всех моих войск».

Солдаты не могли возражать против приговора, вынесенного моряками, и без всяких споров и обсуждения выполнение задачи было поручено армии. Хотя Гамильтон вежливо заметил адмиралу, что тот должен «систематически продолжать нажим на форты» и их атаку, а Черчилль выступил с такими же предложениями в Лондоне, оба адмирала — и в Адмиралтействе, и в Дарданеллах — остались непоколебимы как скалы. Отныне флот широко пользовался тем, что Черчилль удачно назвал принципиальным «Нет» — «непреодолимым нематериальным барьером».

Во всем этом хаосе и столпотворении ярким пятном выделяется меморандум, составленный 16 марта Морисом Ханки для премьер-министра. В нем он писал:

«Комбинированная операция требует более тщательной подготовки, чем любое иное военное предприятие. Красной нитью через всю историю проходит вывод, что такие атаки всегда срывались, когда подготовка к ним была несовершенна, а успех почти во всех случаях был обязан тщательной подготовке.

Дело Военного совета — убедиться, достаточно ли продумана в данном случае подготовка операции».

Далее он указывал, что на внезапность уже вряд ли можно рассчитывать, и из-за этого задача сильно осложняется. Поэтому он перечислял внушительный ряд пунктов, по которым Военный совет должен произвести перекрестный опрос морских и военных авторитетов. В заключение говорилось:

«В случае, если все мелочи, приводимые мной… не будут тщательно продуманы, прежде чем приступят к десанту… может произойти большое несчастье».

Историки могут подумать, что Ханки был единственным умным и дельным советчиком британского правительства. Когда премьер-министр неохотно собрался порасспросить «всезнайку» Китченера и поставил ему пробный вопрос: разработан ли вообще план операции, тот ответил: «Это должно быть предоставлено командующим на месте», сразу прекратив таким ответом дискуссию.

Никакого внимания не было уделено более широкой оценке операции, ее текущей и потенциальной потребности в людях, оружии, боеприпасах и снабжения. В итоге экспедиция перебивалась с хлеба на воду, нуждалась во всем, вплоть до еды. Однако теперь были собраны силы и средства, значительно превосходящие те, которых хватило бы для обеспечения успеха, когда эта операция была задумана впервые.

Сцена 2. Полоска между сушей и водой — высадка в Галлиполи 25 апреля 1915 года

Несмотря на ряд приведенных выше ошибок и глупостей, все же уместно спросить: оставалась ли возможность успеха, когда началась запоздалая атака Дарданелл сухопутными войсками?

Приговор истории положителен. Часть, если не все из возможностей, упущенных британцами, была восстановлена для них самими турками.

Паника, вызванная началом морской атаки, и убеждение, что проходу через Дарданеллы не удастся помешать, заставили турок отдать новые военные приказы — которые, по словам Лимана фон Сандерса, главы германской военной миссии,

«значили отказ от всякой обороны внешнего побережья Галлиполийского полуострова с господствующими там высотами и от обороны Азиатского побережья у входа в Дарданеллы. Это был минимум возможных оборонительных мероприятий».

Приказы эти не были проведены в жизнь — частично это обязано протестам Лимана фон Сандерса, хотя Энвер-паша и говорит, что он не вмешивался в это дело. Но вероятнее всего это — результат инертности турок.

Паника, вызванная нападением с моря, и чувством, что Дарданеллы невозможно защитить, вынудила турок создать новый военный план, который по словам Лимана фон Сандерса, главы германской военной миссии, «порывал с идеей любой внешней защиты побережья Галлиполийского полуострова и его доминирующих высот; это было отказом от защиты всего азиатского побережья в устье Дарданелл. Это было самое трусливое решение, какое только можно придумать». То, что этого в итоге не произошло, возможно, стало следствием протестов Лимана фон Сандерса — с которым Энвер, однако, не согласился. Но более вероятно, что войска просто не успели отвести.

Отсутствие повторных морских атак после неудачи 18 марта было правильно истолковано турками как подготовка сухопутной операции. Уверенность эта была подкреплена многочисленными донесениями из различных портов Средиземного моря, главным образом из Александрии и Порт-Саида. Там как минимум один из работников штаба Иена Гамильтона получал служебные письма из Англии, посылаемые по почте с таким адресом: «Константинополь. Полевая армия». Конечно, всякие надежды на секретность операции после выгрузки войск в Египте давным-давно исчезли.

Таким образом, 25 марта Энвер на основании всех этих данных решил организовать отдельную армию для защиты Дарданелл и поставить во главе ее Лимана фон Сандерса. После лихорадочного ознакомления с обстановкой и осмотра Лиман, обращаясь к своему подчиненному Гансу Канненгиссеру, воскликнул: «Если бы только англичане оставили меня в покое на восемь дней!».

Англичане не беспокоили его в течение четырех недель! Этого месяца милости оказалось, как пишет Сандерс, вполне достаточно, чтобы провести в жизнь самые необходимые мероприятия и подвезти из Константинополя 3-ю дивизию под начальством полковника Николаи. Прибытие этой дивизии увеличило силы армии до 6 дивизий. Теперь в Галлиполи у турок было в шесть раз больше сил, чем до начала морской атаки.

Сандерс нашел, что силы эти слишком разбросаны по всему побережью. Первым его шагом было сосредоточение этих войск. Чтобы оно оказалось действенным, ему надо было решить, где возможно ожидать десанта. Он счел наиболее опасным местом азиатское побережье, где действовать противнику было удобнее, и где он легко мог угрожать тылу армии Сандерса. Поэтому Сандерс разместил две дивизии близ бухты Бесика, чтобы прикрыть линию фортов на этой стороне.

На европейском берегу он больше всего опасался десанта у Булаирского перешейка, где воды Саросского залива от вод Мраморного моря отделяла узкая полоска суши шириной всего лишь в 3,5 мили. Высадка противника здесь отрезала бы защитников полуострова от Фракии и Константинополя — хотя, если бы войска не растерялись и действовали хладнокровно, они могли бы долго продержаться здесь, получая снабжение и пополнение с азиатской стороны через пролив. Но, конечно, это было только возможностью. Поэтому у Булаира Лиман фон Сандерс сосредоточил еще две дивизии.

Двумя другими, менее опасными, но тоже возможными пунктами высадки противника были Габа-Тепе в шестимильном заливчике, где берега побережья были очень пологи и откуда широкая долина вела через Майдос к проливу, а также берег близ мыса Хеллеса на южной оконечности полуострова, где постепенный подъем вверх по холмам к Ачи-Баба мог без труда простреливаться огнем британского флота. Лиман фон Сандерс выделил еще одну дивизию для охраны всей южной части полуострова, а последнюю дивизию, под начальством подполковника Мустафы Кемаля, расположил как резерв северо-западнее Майдоса.

План обороны был построен главным образом на подвижности: Лиман фон Сандерс планировал наилучшим образом использовать свои войска и маневром уравновесить легкость, с которой британцы могут передвигаться по морю. Всю свою энергию и внимание он сосредоточил на прокладке новых дорог и улучшении существующих.

Диспозиция Лимана фон Сандерса — лучшее оправдание плана Иена Гамильтона. Для последнего руководящими факторами были небольшая величина сил британцев и поставленная им задача. У британцев имелось лишь 5 дивизий — 75 000 человек против 84 000 турок. Задача заключалась в том, чтобы проложить флоту дорогу через пролив, а не завязать самостоятельную кампанию ради каких-либо крупных стратегических целей. Скупые инструкции Китченера «строго запрещали», хотя без всякой расшифровки, наступление на Азиатском побережье — там, кроме первоначальной поддержки при высадке на берегу, орудия флота ничем больше не могли помочь войскам.

Наиболее уязвимым местом в стратегическом отношении был Саросский залив — но, как указал сам Лиман фон Сандерс, «оттуда не было возможности впрямую действовать артиллерией» по укреплениям пролива. Более того, побережье у Булаира было подготовлено для стойкой обороны, а десант на западной стороне залива чувствовал бы себя неспокойно в слишком большой близости от болгарской границы. Кроме того это направление при дальнейшем наступлении вело через трудную и неудобную местность.

В каждом из описанных случаев небольшой десантный отряд подвергался бы опасности удара во фланг и тыл с материковой части Фракии и попадал бы таким образом между двух огней и глубоким морем.

Взвесив все эти условия и все препятствия, Гамильтон остановился на двойном ударе в южной половине Галлиполлийского полуострова. 24-я дивизия должна была высадиться в четырех пунктах побережья на южной оконечности полуострова и захватить Ачи-Баба; французы оставались в резерве и ждали, выслав одновременно один полк для высадки в Кум-Кале на азиатском побережье в качестве демонстрации и отвлечения внимания турок от направления главного удара. Обе дивизии Австралийско-Новозеландского армейского корпуса, инициалам которого было суждено обогатить словари и историю словом «Анзак», должны были высадиться севернее Габа-Тепе, а Королевской морской дивизии было приказано произвести демонстрацию у Булаира.

Хотя идея десанта на южной оконечности полуострова диктовалась соображениями безопасности, но результатом ее неожиданно явилась внезапность. А к внезапности стремились многие, неутомимо изыскивая самые разнообразные способы достигнуть ее. Коммандер Анвин, вдохновившись близостью Трои, решился на хитрое предложение — воспроизвести идею бессмертного деревянного коня, заменив его в данном случае «морским конем». Угольщик «Ривер Клайд» должен был с разбега выскочить на берег на пляже «V» и извергнуть войска через широкие отверстия, прорезанные в его боках.

Иен Гамильтон лично добавил другую стратагему, несколько напоминавшую действия Вольфа в Квебеке: отряд в составе двух батальонов должен был высадиться выше на побережье, в месте, явно неприступном и потому вряд ли защищаемом. Оттуда он мог бы угрожать тылам турок, защищающих южное взморье. Это место было обозначено как пляж «Y». Далее французские транспорты должны были создать видимость высадки войск в бухте Безика. Гамильтон хотел увеличить шансы на достижение хотя бы частичной внезапности и понизить возможные потери, произведя высадку войск ночью, хотя это и было связано с отказом от поддержки десантной операции огнем орудий флотилии. Но Хантер-Уэстон, командующий 29-й дивизией, предпочитал дневную высадку, дабы избежать путаницы и беспорядка.

Он добился своего при поддержке моряков, которые возражали против проведения десанта ночью из-за больших трудностей, связанных с течением. Командир корпуса Бердвуд для высадки «АНЗАКа» разумно предпочел пойти на любой риск, чем на явную опасность, и хотя высадка его корпуса пострадала от некоторого беспорядка (что, безусловно, вызывалось отсутствием соответствующей подготовки войск, а не потерей ими направления в темноте), то все же войска корпуса понесли значительно меньше потерь, чем 29-я дивизия.

К 20 апреля вся подготовка этой отважной операции была закончена, и войска сосредоточены в Мудросе на своих транспортах. Погода, не благоприятствовавшая операции, уже в течение нескольких недель являлась решающим и в то же время самым случайным фактором. Только 23 апреля она наконец позволила приступить к выполнению операции. Механизм ее проведения требовал, чтобы прошло 36 часов, и тогда, как по будильнику, был подан знак к началу операции.

Вечером 24 апреля 11 транспортов с пехотой королевской морской дивизии отплыли в Саросский залив, эскортируемые военными судами, которые с рассветом начали редкий обстрел побережья у Булаира. К вечеру на виду у турок войска были пересажены на десантные шлюпки, которые медленно направились к берегу. Сразу с наступлением темноты, когда их окутал бы мрак, они должны были вернуться назад к судам. Ночью один из офицеров, лейтенант Фрейберг, проплыл с лодки к берегу около двух миль и зажег вдоль взморья факелы. Его геройский поступок и эффект этого поступка — лишнее доказательство того, что на войне иногда один человек может оказаться полезнее тысячи.

Для десанта у Габа-Тепе были отправлены 1500 человек прикрывающей группы на трех боевых судах к сборному пункту в море, в пяти милях от берега. Там они в 1:30 ночи, как раз, когда месяц стал прятаться в тучи, начали забираться в шлюпки. Затем военные суда (катера) взяли шлюпки на буксир и тихо двинулись к берегу, пока расстояние до берега не уменьшилось наполовину. Шлюпки и катера сопровождались семью истребителями с остатком войск прикрывающей группы. Здесь 12 шлюпок, каждая имея впереди себя небольшую моторную лодку в виде дозора, отдали концы и продолжали уже самостоятельно приближаться к берегу.

Но в темноте и при сильном течении шлюпки относило в сторону, и они подошли к берегу на милю севернее намеченного места высадки. Здесь побережье оказалось более суровым, оно было загромождено отвесными скалами, изрезано крутыми расселинами и усеяно камнями. Начинало светать, когда в 4:24 утра под редким и неточным огнем немногих мелких и растерявшихся постов 48 лодок на веслах прошли последние 50 ярдов и пристали к берегу. В безудержном порыве австралийцы начали карабкаться вверх. Потерь почти не было, но части сильно перемешались, и вскоре путаница стала еще больше. Последующие части, прибывавшие с эсминцев, несколько сильнее пострадали от огня — главным образом слева, но прошли вперед вглубь полуострова на милю. Один небольшой отряд продвинулся столь далеко, что уже видел внизу мерцание вод пролива по ту сторону полуострова.

Высадка у мыса Хеллес оказалась менее счастливой, хотя противника здесь было не намного больше. На всем пространстве южнее Ачи-Баба имелось только два турецких батальона, и лишь два из пяти намеченных пунктов высадки войск имели проволочные заграждения и пулеметы. Это были центральные участки «W» и «V» по обеим сторонам самого мыса Хеллес. Британский отряд прикрытия состоял из четырех батальонов 86-й бригады Хэйра, которые вместе с дополнительным полубатальоном должны были высадиться на взморье на участках «V», «W» и «X». Еще один батальон высаживался на участке «S», а два батальона — в пункте «Y», чтобы отсюда угрожать тылам противника. Таким образом, на берег сразу выбрасывались 7,5 батальонов; за ними должны были последовать еще 5 батальонов из состава главных сил и последней — французская дивизия.

В 5 часов утра под прикрытием мощного огня, развиваемого судами, буксиры поползли к берегу. Первой помехой оказалось сильное противное течение; особенно оно сказалось на буксирах, шедших к пляжу «S» на восточном фланге. Это привело к задержке отправки войск на основные участки пляжа до 6 часов утра. Несмотря на это, буксиры, направившиеся к пляжу «X», огибая западную оконечность полуострова, пристали к берегу, не понеся никаких потерь под защитой нависших утесов, где турки не ожидали десанта и могли противопоставить ему только пикет из 12 человек.

Но у пункта «W», ближайшего удобного места высадки к востоку, высаживавшиеся части попались в ловко задуманную смертельную западню. Пока шлюпки выгребали к берегу, не было произведено ни одного выстрела, но как только они коснулись земли, на них обрушился град пуль, а люди, выпрыгивая из шлюпок, запутывались в спрятанных в воде, едва выступавших из нее проволочных заграждениях. Несмотря на тяжелые потери, десант продвигался вперед, выбил обороняющихся и занял позицию на утесах. Но командир бригады не пощадил себя и был ранен, а с его уходом порыв войск ослабел.

Высадка в пункте «V», вблизи старых фортов Седд-эль-Бар, оказалась еще труднее. Здесь вторгавшиеся попали, как гладиаторы, на арену, медленно поднимавшуюся вверх, устроенную самой природой и подготовленную турками, безопасно разместившимися на ее склонах, подобно зрителям в цирке.

Шлюпки, которым течение мешало приблизиться к берегу, были взяты на буксир угольщиком «Ривер Клайд»; они подошли к берегу, когда уже было совсем светло. В шлюпках весла вырывало из рук бойцов, а сами шлюпки беспомощно мотались на волнах, наполненные грузом мертвых и раненых.

Многие пытались спастись, выпрыгивая из лодок раньше времени, но тонули в окрашенной кровью воде. Немногие доплыли до берега и укрылись за невысоким гребнем, которому суждено было стать рубежом наступления этого дня. Те, кто пытался выбраться с угольщика «Ривер Клайд» и достигнуть берега по мосту из лихтеров, оказались не более счастливыми и тоже падали грудами. Немногим уцелевшим на пляже и тысяче человек, оставшимся на «Ривер Клайд», не оставалось ничего иного, как ждать наступления спасительной темноты ночи. Две роты турок, распределенные на побережье между пунктами V и W, сорвали десант главных сил британцев.

Однако пляж «S» по другую сторону бухты Морто, как и пляж «X», представлял собой маловероятный пункт высадки и поэтому охранялся лишь одним взводом турок. Батальон, производивший здесь высадку, благополучно добрался до берега и затем действовал согласно полученным предварительным инструкциям — ожидать развертывания наступления на других участках взморья, выполнив их буквально. Безынициативность этого батальона была даже одобрена Хантер-Уэстоном — вероятно, переоценившим силы турок. Фактические силы двух батальонов, благополучно высадившихся на пляжах «S» и «X», на обоих флангах полуострова, в четыре раза превосходили силы турок, оборонявших участок «V» — «W». Охватывающее наступление этих батальонов ударило бы по тылам турок.

Вскоре число британских войск здесь возросло, но натиск их не усилился. Два батальона 87-й бригады (два остальные батальона были использованы для первоначального десанта на взморье в пункте «S» и «Y») благополучно высадились на берегу у «X» в 9 часов утра, но они были предназначены для резерва дивизии, и командир бригады не счел возможным располагать этими батальонами. Он отдал им приказ окопаться и ждать получения дальнейших инструкций от Хантер-Уэстона. Но инструкции вовсе не пришли. Таким образом все силы, высадившиеся на пляже «X», остались в бездействии.

Между тем после другой напрасной попытки высадиться на пляже «В», при которой был убит командир 88-й бригады, оставшиеся 2,5 батальона главных сил были высажены на пляже «W». Но, как осторожно говорит официальная история:

«В противоположность героическим достижениям утра какая-то пассивность, казалось, овладела на этом участке фронта войсками, которых накопилось здесь по меньшей мере 2000 человек… 29-я дивизия, которой была поставлена определенная задача — захват побережья — вписала своими действиями славную страницу в историю.

Но, выполнив эту задачу, командиры взводов, рот и даже батальонов ожидали каждый дальнейших определенных приказов, по своей же инициативе не сделали почти ничего для развития достигнутого утром успеха или сохранения соприкосновения с противником… которого они только что выбили из его окопов, не отдавая себе отчета, что силы их более чем в шесть раз превосходят силы противника».

Еще более блестящие возможности были упущены на участке «Y», в трех милях выше по взморью, где:

«2000 человек благополучно высадились без всяких препятствий, не встретив сопротивления противника. В течение 11 часов неприятель их не беспокоил, и все это время силы их были равны всем турецким войскам, находившимся южнее Ачи-Баба. Несмотря на это, 25-го числа первоначальный успех не был развит. В течение последующей ночи войска энергично отбили ряд ожесточенных атак противника, но на следующее утро внезапно отказались от всего предприятия: войска стали погружаться на лодки и отправляться к судам в тот самый момент, когда противник сам находится в полном отступлении».

Единственный человек, который понимал обстановку, был Иен Гамильтон, но он находился далеко в море, а руководство десантом поручил командиру 29-й дивизии. В распоряжении Гамильтона резервов не было. Он мог вмешиваться в ход действия только своими советами. Но он быстрее молодых командиров, находившихся на месте, оценил неблагоприятно сложившуюся на юге обстановку и еще в 9:21 утра запросил Хантер-Уэстона: «Хотите ли вы получить еще войск на берег в точке „Y“? Если да, то имеются тральщики». Но внимание Хантер-Уэстона было приковано к залитому кровью берегу, где противник лучше подготовился для отражения, и Уистон предпочел сосредоточивать свои усилия там.

На побережье в районе «Y» высадка протекала без выстрела; ни один турок не показался. Но старший начальник в этой зоне, полковник Мэттьюз, предпочел пассивное ожидание дальнейших приказов. «Кучки солдат лениво сидели на утесах», и только поздно вечером попытались окопаться. Когда стемнело, подоспел один турецкий батальон и организовал серию контратак, направленных против обоих батальонов британцев.

Вскоре после 7 часов вечера турки, несколько раз успешно отбитые, отступили в беспорядке. Но атака, возобновленная ими ночью, привела к таким потерям и смятению в рядах обороняющихся, что войска были охвачены паникой. Ряд тревожных донесений был передан судам световыми сигналами, и множество беглецов бросилось к берегу, переполняя лодки, присланные для эвакуации раненых. Паника продолжалась и после исчезновения турок. Мэттьюз, не получая ответа на свои срочные требования подкреплений, скрепя сердце решил последовать примеру своих беглецов. К 11:30 утра весь отряд погрузился обратно на суда. Несколько часов спустя морская разведывательная команда лейтенанта Кейса высадилась на берег и произвела длительную разведку в поисках раненых. Отряд ни разу не был обстрелян.

Если что-либо может оправдать действия Мэттьюза и предшествующую его бездеятельность, то лишь еще большее бездействие и пренебрежение к подчиненным его начальника, Хантер-Уэстона. За сутки пребывания войск на суше «ни одно распоряжение, ни одно слово не поступило от штаба дивизии». Ни один офицер не прибыл навестить войска, никакого ответа не было послано на настойчивые просьбы Мэттьюза.

А когда рано утром 26-го числа вновь вмешался Иен Гамильтон с предложением использовать французскую бригаду (шесть батальонов), то Хантер-Уэстон не мог придумать ничего лучшего, как высадить их на берег в районе «W», где налицо был противник. Умеренный приговор официальной истории о возможностях, упущенных в точке «У», гласит:

«Решив выбросить войска на берег в этой точке, Иен Гамильтон нашел правильный ключ к разрешению всей обстановки… Безусловно, если не считать всяких случайностей, свойственных войне, энергичное наступление в районе „Y“ утром 25 апреля облегчило бы положение на южном побережье в это утро и обеспечило бы решающую победу 29-й дивизии».

В районе «АНЗАК» также предоставлялись возможности, хотя осуществлению их здесь помешала инициатива командира противника, неизвестного тогда еще Мустафы Кемаля.[73] Внезапная высадка англичан привела к тому, что на берегу к 5 часам утра оказалось 4000 человек противника, а затем к 8 часам утра высадилось еще 4000 человек. Побережье охраняла только одна турецкая рота. Вторая рота стояла более чем на милю южнее по берегу; два батальона и батарея — в оперативном резерве в 4 милях от берега. Наконец, еще дальше находился общий резерв в составе 8 батальонов и 3 батарей под начальством Кемаля. Он был в поле, наблюдая за обучением одного из полков, когда внезапно появилось много жандармов, без головных уборов и оружия, неистово бежавших по направлению к нему и кричавших: «Они идут, они идут», — «Кто идет?» — «Англичане, англичане!» Кемаль повернулся и спросил: «У нас есть шрапнель?» — «Да». — «Хорошо. Вперед!»

Став во главе роты и приказав остальным частям полка следовать за ним, Кемаль бегом направился к большому разделявшему местность хребту Чунук-Баир, и прибыл туда вовремя (около 10 часов утра), чтобы достигнуть вершины и помешать наступлению передовых частей австралийцев, карабкавшихся туда же по более отвесным склонам с запада. 500 турок удерживали здесь 8000 австралийцев, но постепенно турки накапливались, и к вечеру число их достигло шести батальонов (около 5000 человек).

С 4 часов дня турки предприняли целый ряд контратак, которые оттеснили австралийцев, но все же не сумели прорвать их редкий фронт. Обе стороны потеряли около 2000 человек (турки относительно их числа пострадали серьезнее). Но необстрелянным австралийским частям пришлось действовать на незнакомой местности, под обстрел они попали в первый раз (это было их первое боевое крещение), и моральное действие шрапнели из горсточки орудий противника оказывалось тем большим, что своих орудий у высадившихся не было.

Хотя к 6 часам вечера на берегу было уже 15 000 человек, фронт представлял собой тонкую линию, занятую перемешавшимися частями, а пляж был усеян отдельными бойцами, которые вернулись сюда, скорее потерявшись, чем потеряв самообладание. Зрелище это усиливало опасения командиров, которые сами находились позади, и доклад их Бордвуду, когда он высадился на берег в 10 часов утра, был так мрачен, что он послал Гамильтону донесение следующего содержания:

«Мои командиры дивизий и бригад доложили мне, что войска их совершенно деморализованы шрапнельным огнем… Если войска подвергнутся артиллерийскому обстрелу и завтра утром, то, по-видимому, катастрофа неминуема… Если решат нас погрузить обратно на суда, — это должно быть сделано немедленно…»

Был отдан приказ послать все имевшиеся в распоряжении шлюпки и катера к этому пункту побережья.

Только по счастливой случайности это донесение вообще дошло до главнокомандующего. Впопыхах оно никому не было адресовано. Оно было доверено одному из моряков, отправлявшемуся на флагманское судно, где он его передал адмиралу Тюреби. Прочтя донесение, Тюреби решил отправиться на берег и обсудить вопрос эвакуации войск с Бордвудом, но в это время неожиданно от мыса Хеллес подошла «Куин Элизабет» с Гамильтоном, и взамен этого Тюреби отправился к нему с докладом. Таким образом, ряд счастливых неудач помог важному донесению Бордвуда вовремя достигнуть Гамильтона.

Инстинкт руководил им в принятии весьма ответственного решения, потому что других руководящих данных или советников в его распоряжении не было, да и не было времени постараться их получить. Ответ, который он написал, увековечен в его резолюции:

«Вы прошли через самое тяжкое… Теперь вам надо только окапываться и окапываться, пока вы не укроетесь».

Как свежий ветерок, этот определенный и бодрый приказ рассеял тягостную и неясную атмосферу на взморье. Тыл перестал говорить об эвакуации — а фронт вообще не знал, что о ней толковали. Когда настало утро, выяснилось, что страшный противник действительно дает войскам передышку. Дело в том, что Мустафа Кемаль не имел резервов, с которыми мог бы возобновить свои контратаки, а шрапнель его горсточки орудий больше не была страшна войскам, окопавшимся и зарывшимся в землю. Зато турки были теперь деморализованы огнем с моря, особенно воздействием огромных 15-дюймовых снарядов, посылаемых с «Куин Элизабет».

Могли ли быть возвращены упущенные возможности? История отвечает — да! И причины этого заложены в глубоком впечатлении, произведенном первоначальным планом операции на командующего войсками противника. Лиман фон Сандерс рассказывает о первом дне высадки 25 апреля:

«По многим бледным лицам офицеров, докладывавших в это утро, можно было видеть, что хотя десанта противника ожидали наверняка, но высадка в стольких местах разом оказалась неожиданностью, и это беспокоило их. В это время мы не могли еще разобрать, где противник фактически ищет решения».

Последняя фраза знаменательна, так как Лиман фон Сандерс в действительности думал, что место, где британцы производили просто демонстрацию, является местом, где они ищут решения. Если он и не потерял головы, то все же потерял способность руководить.

Первым его распоряжением был приказ 7-й дивизии выступить из города Галлиполи и двинуться к Булаиру. Второе его решение заключалось в том, что он сам верхом отправился туда и оставался там все время, пока рискованная борьба развивалась на другом конце полуострова. До самого вечера он не хотел уделить пять батальонов из своих двух дивизий, сосредоточившихся у Булаира, и направить их в зону фактической высадки. Только спустя 48 часов после высадки британцев он направил туда и остальные части.

Но британцы не сумели использовать эту благоприятную обстановку. Отчасти это произошло из-за того, что в их распоряжении имелось мало войск, в то время как огромное их количество, по сравнению с данной операцией, было напрасно задержано на Западном фронте. Отчасти же вина заключается в недостаточности усилий тех войск, которые здесь действовали. Оптимизм Иена Гамильтона, имевший под собой реальную почву, не разделялся в утро 26 апреля подчиненными ему командирами. Пассивны были не только войска группы «АНЗАК», но и Хантер-Уэстон, обращая внимание на усталость своих войск и упуская из виду слабость противника, отказался от всякого продолжения наступления до прибытия французских подкреплений.

Ожидая жестокой атаки турок и опасаясь впечатления, которое она произведет на войска, он отдал приказ: «Пусть каждый боец умрет на своем посту, но не отступит». Турки же, далекие от намерения атаковать, отошли назад к новому рубежу перед Критией. Они поступили правильно, потому что все силы их до 27 апреля заключались только в 5 батальонах, понесенные же потери свели фактическую мощь практически до 2 батальонов. Только 28 апреля турки решили начать новое наступление, а к этому времени франко-британские войска потеряли свое преимущество в численности, зато страдали от незнакомства с местностью. Жажда увеличивала усталость войск, задача же их осложнялась тем, что наступление было соединено с захождением правым крылом.

Небольшой выигрыш местности был потерян в итоге контратаки турок, и еще на самом побережье фронт наступления дрогнул и сломался. Опасность была предотвращена одним-единственным шрапнельным снарядом с «Куин Элизабет». Он разорвался, разбросав свои 24 000 пуль как раз в центре бросившейся на штурм группы турок, и когда дым рассеялся, то ни одного турка не было видно.

С наступлением темноты вся 29-я дивизия вернулась на свои исходные позиции. За это время войска «анзаков» были реорганизованы и принялись укреплять свой фронт. Но то же делали и турки. Таким образом, «анзаки» оказались заперты в крошечной «камере» длиной в 1,5 и шириной в 0,5 мили, а турки, сидя на «стене» — окружающих высотах — смотрели сверху на арестованных захватчиков.

К ошибкам, сделанным союзниками, добавили свою скромную лепту и турки. Подгоняемый настойчивыми приказами Энвера «сбросить разбойников в море», Лиман фон Сандерс организовал ряд штыковых атак в ночи 1 и 3 мая. На заклание было принесено несколько тысяч человек, трупы которых грудами лежали перед фронтом союзников, фронт же дрогнул, да и то временно, лишь в секторе, занятом французскими войсками.

Но ошибка турок вскоре была превзойдена еще более нелепыми действиями британцев. Из состава «АНЗАК» подтянули две бригады, а из Египта прибыла новая территориальная бригада. Теперь союзники могли выставить у мыса Хеллес 25 000 человек против турок, силы которых лишь едва достигали 20 000. И тем не менее войскам союзников не пришлось схватиться с турками.

План наступления союзников, назначенного на 6 мая, страдал от всевозможных недостатков. Оно было задумано как чисто фронтальный удар на узком — всего лишь 3-мильном — фронте против неразведанных позиций противника. Препятствий встретилось много. Запас снарядов был ограничен, мало было авиации для корректировки огня и, что хуже всего, приказы Хантер-Уэстона дошли до бригад только в 4 часа утра, тогда как наступление было назначено на 11 утра.

Опять руководство боем и распоряжение последними имевшимися резервами было всецело передано Гамильтоном Хантер-Уэстону. «Ему оставалась, — как говорит официальная история, — на высоком посту главнокомандующего только его доля ответственности».

Наступление было сорвано скорее усталостью войск, чем сопротивлением врага. Войска, истомленные предшествующими усилиями и недосыпанием, не имели сил и энергии довести дело до рукопашной схватки и даже не отбросили передовое охранение турок. Хантер-Уэстон, полагая, вероятно, что лучшее лекарство от усталости — оживленная деятельность, приказал на утро возобновить наступление. Попытка эта оказалось не более успешной. Единственным ее результатом стало почти предельное истощение имевшихся боеприпасов.

На третье утро была назначена третья атака. В ней по крайней мере оказались не так велики потери. 4 слабых батальона новозеландцев были на рассвете брошены на позицию, удерживаемую 9 турецкими батальонами. Затем Гамильтон, вспомнив, что в резерве есть еще три бригады, вмешался сам. Весь союзный фронт получил приказ: «примкнуть штыки, вскинуть винтовки и ровно в 5:30 утра ударить на Критию». Это привело к тяжелым потерям, но и только. Атакующие войска потеряли за три дня боя треть своих сил. После этого на двух небольших складках местности, выигранных союзниками, действия безнадежно замерли. Вскоре здесь наступил полный застой на фронте, в то время как турки поспешно превращали свои временные укрепления в систему укреплений позиционной войны.

Теперь наконец Гамильтон решился попросить подкреплений и открыть правительству глаза на серьезность обстановки и нужды войск. До сих пор он хотя и отдавал себе отчет в недостаточности своих сил, но оставался верен Китченеру — а быть может, хорошо зная своего старого начальника, не хотел его беспокоить своими несвоевременными просьбами. До отъезда из Англии ему сказали, что 75 000 человек может и должно хватить, и что даже 29-я дивизия придана временно. Китченер предупредил Максвеллла, командующего в Египте, чтобы он предоставил Гамильтону в случае надобности дополнительные войска — но тот не передал это распоряжение Гамильтону, несмотря на точные инструкции Китченера.

Вторым препятствием являлся недостаток боеприпасов. Когда Гамильтон обратил на это внимание военного министерства, ему просто ответили, что необходимо «идти в штыковую».

Интересно сравнить, что за три дня тщетной атаки Гамильтона с 6 по 8 мая, когда он мог истратить только 18 500 снарядов, Хейг на Западном фронте у Оберс-Ридж за один день выпустил 80 000 снарядов — с гораздо меньшими результатами, ради меньших целей и понеся потери, в два раза большие.

Наиболее характерной чертой действий в Галлиполи является именно близость Гамильтона к успеху, даже с такими слабыми силами и средствами.

Часто критикуют выбор места десанта — но вряд ли мог быть сделан более удачный выбор, даже если бы Гамильтон чудом смог угадать намерения и дислокацию противника. Избегнув естественного участка, где мог ожидаться десант, — западни для посредственного полководца, — и приковав внимание противника к этой линии, Гамильтон обеспечил своим войскам громадное превосходство сил в тех пунктах, где фактически проводилась высадка, хотя в общей сложности силы союзников уступали силам турок. Внимание командиров противника было так сильно приковано к Булаиру, что в течение 48 часов после того, как британцы высадились на побережье, слабым турецким отрядам, которые пытались этому воспрепятствовать, отказывали в соответствующей поддержке. Факт этот — лучший ответ на обывательскую критику, что Иен Гамильтон должен был ударить у Булаира. Направление это было столь очевидно для каждого в Англии, что не удивительно, если противник также стал его рассматривать.

Также широко распространено утверждение, что Гамильтон рассредоточил свои войска по слишком большому количеству пунктов, тогда как ему следовало сосредоточить все свои усилия на небольшом секторе. На это ответ дают не только «бледные лица», о которых рассказывает Лиман фон Сандерс, но и опыт таких же быстро выдыхавшихся попыток в течение последующих трех лет на Западном фронте — опыт, который достался ценой значительно больших потерь.

Быть может, бухта Сувла, также слабо охраняемая турками, могла оказаться более удачным местом для десанта, давая те же выгоды, которых искал Гамильтон, но обладая меньшим количеством отрицательных сторон. Но в апреле точных сведений о характере и условиях побережья не было, а на действия морской артиллерии у мыса Хеллес возлагались преувеличенные надежды.

Более разумной критикой является мнение, что способность британцев к быстрым перемещениям по морю должна была использоваться более полно. Можно было бы снимать войска там, где они встречали серьезное сопротивление, но до того, как они несли большие потери, и перебрасывать для усиления десантов, не встречавших такого сопротивления, или даже для организации новых высадок. Этим самым, благодаря способности перебрасывать силы, мог быть частично уравновешен недостаток резервов. На это накануне организации десанта указывал Брайтуэйту, начальнику штаба оперировавших здесь войск, капитан Эспиналь, один из офицеров Генерального штаба. Он настаивал, что необходимо выработать план действий на случай, если один или оба десанта «анзаков» у мыса Хеллес будут сорваны.

Такая же или даже большая ошибка плана заключалась в том, что в нем не были приняты меры на случай частичного успеха — наиболее вероятной ситуации на войне, и в руках главнокомандующего не было оставлено «плавучего» резерва, чтобы быстро ввести его в дело на участке побережья, обещавшем наибольший успех.

К несчастью, как план, так и его выполнение страдали от недостатка гибкости — свойства, чрезвычайно важного на войне. Частичный же успех обоих десантов в первой фазе операций привел к еще большему окостенению плана, пока он, наконец, не сделался совершенно негодным.

Сцена 3. Газовое облако над Ипром

Солнце скрывалось за Ипром. Его весеннее ликование в этот день вдохнуло жизнь в вымерший город и в рассыпанные впереди его прикрывавшие город окопы. Месяц спустя Ипру суждено было стать развалинами, в лучах луны приобретавшими страшное величие огромного Колизея. Спустя три года Ипр будет представлять собой просто кучу нагроможденных обломков. Но в этот день 22 апреля 1915 года город был несколько мрачен — естественно мрачен, как город, покинутый почти всеми жителями, но впечатление это оглаживалось благоуханием весеннего яркого солнечного дня.

Когда благоухание это стало пропадать вместе с заходившим солнцем и даже орудия смолкли, вечерний покой разлился над местностью. Но покой этот был обманчив: это был пролог к дьявольскому действу под звуки органа и качание курильниц.

В пять часов раздался потрясающий рев орудий, и тяжелые снаряды стали глухо рваться над Ипром и над многими деревнями, которые раньше редко или даже вовсе не обстреливались. Ноздри людей, ближе находившихся вблизи от фронта, втянули запах какой-то адской эссенции. Те, которые были ближе к северным окопам впереди Ипра, увидели два странных призрака из зеленовато-желтого тумана, медленно ползущих вперед и постепенно расплывавшихся, пока они не слились в один, а затем, двигаясь дальше, не растворились в синевато-белое облако.

Теперь это облако висело над фронтом двух французских дивизий (алжирской и территориальной), примыкавших к британским частям и удерживавших левый сектор. Вскоре офицеры за фронтом британских войск и вблизи мостов через канал были потрясены, увидев поток бегущих в панике людей, стремящихся в тыл. Африканцы, соседи британцев, кашляли и показывали во время бега на горло: вперемешку с ними неслись обозники и повозки. Орудия французов пока еще стреляли, но к 7 часам вечера и они внезапно и зловеще стихли.

Беглецы оставили за собой на фронте прорыв шириной более 4 миль, заполненный лишь мертвыми или умирающими, которые, задыхаясь, агонизировали, отравленные хлористым ядом. Обе французские дивизии почти полностью перестали существовать. Германцы газами сняли защитников с северного фланга сектора, словно просто выдернули коренной зуб на одной из сторон челюсти.

Оставшиеся спереди и на южном фланге «зубы» сектора образовывала канадская дивизия (Элдерсон), а ближе к прорыву — 28-я (Бульфин) и 27-я (Сноу), которые вместе составляли V корпус Плюмера. Германцам надо было пройти на юг 4 мили, чтобы достигнуть Ипра, после чего выбить и эти «зубы» нажимом с тыла.

В этот вечер немцы прошли вперед две мили, а затем, как это ни странно, остановились. Все пространство в 4,5 мили между обнаженным флангом фронта канадцев и каналом, представлявшим собой хорду сектора, было заполнено лишь немногими мелкими постами, поспешно надерганными из французских и канадских частей, находившихся до этого в резерве. Между этими постами зияли три никем не занятые разрыва шириной в 2000, 1000 и 3000 м.

Но и к 1 мая германцы продвинулись вперед лишь на несколько сот метров. Когда же наконец бой здесь замер (в конце мая), единственным видимым отличием было то, что выступавшая прежде вперед часть сектора сравнялась, причем произошло это главным образом из-за добровольного отхода британцев. Любопытным контрастом к обычному опыту прежних операций явилось то, что в данном случае из двух сторон наиболее тяжелые потери понесла обороняющаяся. Потери британцев составили 59 тысяч человек — почти вдвое больше, чем потеряли атаковавшие их немцы.

Почему же германцы упустили возможность использовать внезапность созданную химической атакой? Почему британцам удалось спастись от разгрома, хотя полный паралич боеспособности французов явился для них неожиданностью? Наконец, почему, они понесли такие огромные потери, когда германцы фактически почти отказались развить свой успех? Вот три вопроса «Второго Ипра».

К концу марта пленные, захваченные на юге сектора, занятого тогда французами, подробно рассказали, что в окопы доставлены в больших количествах баллоны с газом. Они рассказали также о способах пользования этими газами. Французские командиры не обратили никакого внимания на это предостережение — быть может потому, что вскоре части их должны были быть здесь сменены. Любопытно, что 30 марта в бюллетене 10-й французской армии, находившейся далеко отсюда, в Пикардии, появилось подробное изложение этих же данных.

Еще более полное и точное предупреждение было получено 13 апреля, когда вблизи Лангемарка к 11-й французской дивизии, оборонявшей тогда этот участок, перебежал германский дезертир и рассказал, что

«Баллоны с удушающими газами размещены побатарейно в количестве 20 баллонов на каждые 40 м вдоль всего фронта…»

Далее он сообщил, что

«По получении сигнала — три красных ракеты и открывшийся огонь артиллерии — баллоны открываются, и при благоприятном ветре газ достигает французских траншей… В порядке защиты от отравления газом каждый германский солдат получил пакет пакли, вымоченной в специальном растворе».

Действительно, при дезертире была найдена примитивная маска, которыми в качестве противогазных средств были снабжены атакующие.

Французский дивизионный командир генерал Ферри, на которого известие это произвело большое впечатление, предупредил об этом французскую дивизию — своего соседа слева, британскую 28-ю дивизию — соседа справа, канадскую дивизию, которая должна была занять через два дня часть его фронта, и алжирскую дивизию, занимавшую остальной участок его фронта обороны. Еще более важным было то, что Ферри предупредил об этом своего командира корпуса Бальфурье и офицера для связи от штаба Жоффра, который прибыл навестить его дивизию.

Как же реагировали на это два влиятельных лица? Бальфурье назвал Ферри легковерным шутником и пропустил мимо ушей оба его предложения: обстрелять окопы германцев, чтобы уничтожить баллоны, и уменьшить число бойцов на тех участках фронта, которым угрожали газы.

Офицер для связи не только назвал всю эту историю мифом и тем поставил на ней крест, но и устроил Ферри выволочку — во-первых, за то, что он снесся с британцами непосредственно, минуя соответствующие инстанции, а, во-вторых, за то, что Ферри вопреки доктрине Жоффра принял меры к уменьшению гарнизона поставленной под угрозу позиции. В итоге на основании свойственных французской армии обычаев Ферри поплатился за свою инициативу отстранением от должности.

Генерал Пютц, принявший от Бальфурье оборону левой части сектора своими двумя дивизиями, был не больше последнего склонен верить рассказам о газах, хотя новое предупреждение пришло 16 апреля уже из бельгийских источников.

Пютц с усмешкой рассказал при случае эту историю британскому офицеру для связи от 2-й армии Смит-Дорриена — но, видимо, не счел нужным поставить о ней в известность свои собственные войска. В итоге они оставались в полном неведении, пока не задохнулись в облаках ядовитых газов.

Единственные меры предосторожности были приняты британцами. Была проведена воздушная разведка, но ей не удалось обнаружить чего-либо необычного, и Плюмер просто передал предупреждение о возможной опасности своим командирам дивизий, с оговоркой: «За что купил, за то и продаю!». Частям не было предложено или приказано принять какие-либо меры предосторожности против отравляющих веществ, а через несколько дней был позабыт и самый факт предупреждения, ибо газы казались весьма «неджентельменской» новинкой!

Знакомство с обычной для германцев практикой использования в печати всяких инсинуаций и провокаций должно было бы привлечь внимание британского командования и пробудить его подозрения. Дело в том, что переданное по радио 17 апреля германское коммюнике гласило:

«Вчера к востоку от Ипра британцы применяли снаряды и бомбы с удушающими газами».

Фактором, безусловно усыплявшим всякое подозрение о готовившейся атаке, было отсутствие всяких сведений о том, что германцы накапливающие здесь резервы для атаки. Отсутствие таких признаков было обязано не особым мерам предосторожности, а просто отсутствию резервов вообще. И только благодаря этому германцы не смогли использовать наиболее эффективную внезапность, превзойти которую им не удалось затем за все время войны.

Германское главное командование, столь же некомпетентное в научных вопросах, как и командование его противника, придавало немного значения новому оружию. Оно так мало в него верило, что изобретатель Габер, встречая на своем пути препятствия вместо поддержки, должен был использовать как емкости для ОВ не снаряды, а баллоны. Выпуск газа из баллонов всецело зависел от благоприятного ветра, а так как чаще всего во Фландрии дуют западные или юго-западные ветры, то германцы всецело зависели от случайности.

Обнаружив свое новое оружие преждевременно и за низкую цену, германцы позволили своим противникам отплатить им тем же, пока не было произведено достаточное число химических снарядов, которые могли заменить собой газобаллоны.

Однако, как ни слаба была вера германцев в это оружие, все же представляется непонятным, как они могли совершенно не подготовиться к развитию возможного успеха. Оказывается, Фалькенгайн не дал никаких свежих резервов для этого наступления и даже отказал в просьбе выделить дополнительные боеприпасы. Фалькенгайн просто хотел испробовать газы в помощь наступлению, которое само по себе являлось маскировкой задуманного им удара против России. Если бы удалось сгладить выступ ипрского фронта, тем лучше, — но дальше его побуждения не шли, и шире вопрос не ставился.

Как было задумано вначале, атаку должен был развить XV корпус против южной части сектора обороны, а газовые баллоны были расставлены уже к 10 марта. Но атаку пришлось несколько раз откладывать из-за отсутствия благоприятного ветра. Лишь к концу марта была подготовлена другая атака на северном краю сектора. Эта атака была намечена на 15 апреля, но и она, в свою очередь, была отложена на неделю. Затем она была произведена двумя дивизиями XXVI резервного корпуса, а одна дивизия XXIII резервного корпуса была брошена в атаку справа. В помощь удару главных сил другая дивизия XXIII резервного корпуса должна была ударить по местечку Сфенстраат, которое являлось одновременно центром дуги фронта на этом участке и стыком между французами и бельгийцами. Этот вспомогательный удар, не поддержанный газовой атакой, не привел почти ни к каким результатам. В армейском резерве была только одна дивизия, и то она оказалась задержана до следующего дня, а затем передана XXIII резервному корпусу, а не XXVI корпусу, перед которым зиял прорыв.

Но если отсутствие резервов явилось основной причиной провала операции германцев, то ближайшей причиной этого стала боязнь войсками своих же газов. Войска были снабжены только грубыми, малоэффективными масками, которые многие даже не надевали. Не была придумана какая-либо особая тактика действий, вследствие чего, пройдя через французские окопы, заполненные агонизирующими, задыхающимися бойцами обороны, наступавшие были рады придерживаться буквы полученных ими ограниченных приказов, окапываясь, как только они достигали ближайшего поставленного им рубежа.

Спустившаяся темнота также помешала им распознать размер их успеха и беспомощность немногих отважных группок канадцев, которые были брошены им наперерез. А в последующие дня германцы удовольствовались пассивной тактикой — закреплением результатов, достигаемых огнем артиллерии. Они просто делали несколько шагов вперед, чтобы занять и укрепить те свежие участки местности, на которых орудия своим огнем фактически смели всех защитников. Как ни близорука была эта тактика чисто осадной войны в первые дни, когда возможность развития успеха была так беспредельна, все же она имела глубокий смысл для последующего времени. В ней был уже заложен метод действий под Верденом, где позднее, благодаря Фошу, союзники постарались сделать все, чтобы позволить германцам извлечь наибольшую пользу из этого метода действий.

Фош был в то время уполномоченным Жоффра, осуществляя высший контроль над французскими войсками во Фландрии. Ему было поручено объединять здесь усилия французов, британцев и бельгийцев. Услыхав новость о германском прорыве, он приказал Пютцу обеспечить Удержание местности — теперь хотя бы линии канала — и организовать контратаку для возвращения себе потерянных участков. Но французы потеряли свою артиллерию, а потому все, что они смогли сделать, — это выполнить только первую часть приказа. К счастью, бельгийцы сломали попытки германцев прорваться на стыке. Пютц все же сообщил британцам, что переходит в контратаку, и чтобы помочь ему, два канадских батальона в полночь также пошли в контратаку. Они прорвали новый фронт германцев и захватили лес Китченера — но, так как атака французов не развивалась, им пришлось позднее отступить.

На следующий день британцы наскребли горсточку резервов и предприняли ряд мелких контратак — которые, естественно, не удались и стоили тяжелых потерь, ибо контратаки эти проводились днем и при небрежной поддержке французов и артиллерии. Все же вечером 23 апреля широкая дорога от Ипра и тыл британцев были забиты остатками 21 британского батальона (из них 12 канадских), тщетно пытавшихся противостоять 42 батальонам германцев при пятикратном превосходстве последних в артиллерии.

Джон Френч приказал продолжать эти тщетные попытки и 24-го числа, но германцы предупредили его. В 3 часа утра они атаковали стык бельгийцев и нарвались на большие неприятности. С этого времени они уже не могли здесь ни расширить, ни углубить свой небольшой успех и овладеть каналом.

В 4 часа утра германцы развили тяжелый удар с применением отравляющих веществ против обнаженного фланга канадцев. До сих пор войска все еще не были снабжены противогазами, и единственная защита их заключалась в носовых платках, полотенцах и разных тряпках, намоченных в моче или в лужах и повязанных так, чтобы прикрыть рот и нос.

Многие пострадали от газов, и хотя первый штурм противника привел к небольшому прорыву фронта, прорыв этот постепенно стал распространяться. Некоторое время меткая артиллерийская бомбардировка мешала германцам нащупать прорыв, но после полудня они проникли в него и прошли вперед за Сен-Жюльен. Обстановка казалась критической, но контратака двух йоркширских территориальных батальонов помогла батареям канадцев открыть по противнику огонь прямой наводкой, отбросившей передовые части наступавших германцев назад в Сен-Жюльен.

Слегка вкусив неудачи, германцы, видимо, утолили на этот день свою жажду к дальнейшему наступлению. Но заминка эта в общем смятении и суматохе не была замечена британскими командирами. Фронт, воздвигнутый поперек пути наступления германцев, был составлен, как лоскутное одеяло, из канадцев, британцев, регулярных войск, территориалов и даже зуавов (различных дивизий и бригад). Войска эти перемешались и цеплялись за местность там, куда они были брошены, как мазки цемента при кладке стены. Выступ был сдавлен натиском германцев и превратился в узкий коридор шириной не более 3 миль, но глубиной около 6 миль. Таким образом, пытаясь его удержать, оборонявшиеся были настолько скучены, что обеспечивали собой легкую и обильную жатву германским орудиям.

Джон Френч, обманутый оптимизмом Фоша и Пютца, а также уверениями, что две свежие французские дивизии прибывают, чтобы вернуть потерянную местность, не хотел разрешать никаких отступлений. Рано утром 25-го числа, в день десанта в Галлиполи, была подтянута свежая регулярная бригада и слепо брошена в бой близ Сен-Жюльена, где была «скошена огнем пулеметов, как хлеб на корню». В одно мгновение полегло 2400 человек, т. е. больше, чем потерял отряд Иена Гамильтона при овладении галлиполийским побережьем. В этот вечер ядро канадской дивизии было оттянуто в резерв. Дивизия, в безумной попытке одними винтовками бороться с газами и тяжелыми орудиями противника, потеряла около 5000 человек. В этой дивизии почти не было орудий, а имевшиеся, представляли собой, по определению официальной истории, «старое и устаревшее оружие времен Бурской войны».

Со сменой канадцев эта бесполезная борьба не прекратилась — тяготы ее просто были переложены на другие плечи. Операции суждено было тянуться еще целый месяц; в ответ на систематические наступления германцев следовали беспорядочные наступления британцев. Я совершенно не преувеличиваю всей бесполезности этих усилий. Пусть за меня говорят печальные и мрачные слова официальной истории:

«Руководящей была мысль, что французы вернут потерянное ими, и британцы им в этом помогут. Генерал Фош приказал немедленно перейти в контратаку. Генерал Пютц не был в состоянии выполнить эту задачу, а энергичные попытки британцев добиться своих целей путем наступательных действий, которые в собственном смысле слова не являлись ни настоящими контратаками, ни планомерно подготовленным наступлением, привели к тяжелым потерям и не помогли восстановить положение… Британским офицерам на фронте казалось, что английские войска жертвуют собой ради выигрыша времени, пока французы изготовятся к крупной, многообещающей операции. Но если операция эта вообще и была задумана ими, она не была проведена в жизнь».

Чтобы понять причины трагедии, надо нам перенести наш взор от фронта к тылу. Расстроив Индийскую и Нортумберландскую территориальную дивизии в другой тщетной атаке 26-го числа, приведшей к потере еще 4000 человек, Смит-Дорриен понял бесполезность таких усилий и маловероятность взаимодействия с французами. Поэтому он 27-го написал Робертсону, начальнику Генерального штаба, прося его изложить истинное положение вещей Френчу и добавляя:

«Я сомневаюсь, стоит ли терять еще людей, чтобы вернуть эту потерянную французами территорию, если французы не предпримут здесь действительно что-либо грандиозное».

Далее он замечал, что разумно было бы подготовить отступление, чтобы выправить сильно изогнутую линию фронта и занять рубеж ближе к Ипру. Все, что он получил в ответ, — это короткое сообщение, переданное по телефону: «Начальник не считает обстановку столь неблагоприятной, как это представлено в вашем письме».

Письмо Смит-Дорриена представляло обстановку много радужнее, чем это позволяла мрачная действительность.

Конец этой истории был значительно хуже: за этим «успокоительным» сообщением спокойного и мирно настроенного Генерального штаба последовала посланная незашифрованной телеграмма, которой Смит-Дорриену приказывалось сдать командование всеми войсками, введенными в дело под Ипром, генералу Плюмеру и передать последнему также своего начальника штаба генерала Мильна.

Отношения между Френчем и Смит-Дорриеном сильно обострились с тех пор, как Смит-Дорриен спас положение у Ле-Като в августе 1914 года, действуя по собственной инициативе вопреки приказам Френча. Теперь Френч воспользовался случаем, чтобы наказать Смит-Дорриена за его верный прогноз, и своей телеграммой дал ему публичную пощечину. Смит-Дорриену не оставалось иного выхода, как намекнуть, что, если этого желают, он подаст прошение об отставке. Френч сейчас же воспользовался этим предложением и приказал ему сдать командование и вернуться в Англию.

Несмотря на все это, первые указания Френча Плюмеру заключались в подготовке именно того отступления, которое предлагал Смит-Дорриен. Затем Френч отправился в Кассель, чтобы повидать Фоша, и вернулся с совершенно другим настроением.

Фош резко возражал против отступления: говорил, что потерянную местность можно вернуть имеющимися уже сейчас войсками; настаивал на том, чтобы отход «был запрещен», и просил Френча «поддержать французское наступление, начинающееся на рассвете 29 апреля, для возврата, чего бы это ни стоило, района Лангемарка».

Последующие дни были комедией для тыла и трагедией для войск на фронте. День за днем Френч слышал от своих подчиненных, участвовавших в бою, о страданиях, которые приходится выносить бойцам, и о неуклонном отсутствии обещанного французского наступления. Под впечатлением этих сообщений он начинал склоняться к идее отступления, но жизнерадостные уверения и льстивые просьбы Фоша вновь заставляли его менять решение.

Обратимся еще раз к официальной истории:

«На беду теперь, хотя на благо в последний год войны, генерал Фош был душой наступления… Джон Френч вначале думал, что он честно исполнил желания генерала Фоша, учитывая небольшие достижения французов или скорее первых их усилий, а также тяжелые потери британских войск, скученных на небольшом плацдарме в узком секторе.

…Джон Френч пришел к решению о необходимости оттянуть свои войска, и от оптимизма бросился в пессимизм. Его подчиненным было крайне трудно следовать за его настроениями, особенно, когда решения его были на грани между одним образом мыслей и другим и когда по просьбе генерала Фоша он не раз соглашался подождать еще немножко и не отступать, приказывая еще раз перейти в контратаку».

Все же он уцепился, как утопающий за соломинку, когда позднее, 1 мая, Фош сознался, что Жоффр не только не собирается присылать подкрепления, но снимает ряд частей с ипрского фронта, чтобы усилить готовящееся наступление в районе Арраса. Френч немедленно отдал приказ о давно намеченном отступлении, распорядившись провести его ночью. Но войска должны были отойти на рубеж, проходивший всего лишь в 3 милях от Ипра; поэтому фронт все еще сохранял форму дуги, хотя и более пологой. Фронт этот был менее удобен для обороны и наблюдения, чем первоначальный; голова его была открыта ударам со всех сторон, а сам Ипр представлял собой опасное и узкое горло, через которое шло снабжение войск.

Политические и сентиментальные доводы говорили против сдачи территории, особенно бельгийской, а военные устремления облегчить задачу запоздалым усилиям Франции заставляли Джона Френча побороть естественное желание сражающихся командиров выпрямить фронт и отступить на естественный прямой оборонительный рубеж, образуемый Ипром и каналом.

В итоге они стояли на узком участке, представляя собой «большую скученную цель для артиллерии», непрестанно забрасываемые тоннами металла и отравляемые газами. Скудные боеприпасы их таяли. Наконец в мае наступила некоторая передышка, так как германцы, видимо, израсходовали свой излишек снарядов.

Германцы, по крайней мере, имели здравый смысл прекратить атаки, когда пришлось выбирать, что беречь: жизни пехотинцев или снаряды. Все, что французы предприняли за этот промежуток времени, выражалось в очистке 15 мая западного берега канала. Между тем не прекращавшимся штыковым ударам британцев восточнее Ипра не удалось даже предупредить переброску германцами с этого сектора фронта резервов на французский сектор, чтобы отражать возможные мелкие атаки французов. Действительно, гора родила мышь! Британцев, заплативших жизнью 60 000 человек за честь быть «повивальной бабкой» так и не родившейся французской операции, заставили затем удерживать крайне неудобный, сдавленный новый сектор — вернее, мишень — и на защиту его тратить зря жизни еще в течение двух лет.

Безумно пускать деньги на ветер, но растрачивать человеческие жизни, когда нет ни малейших шансов на успех, преступно. В пылу боя возможны ошибки командования, иногда они даже неизбежны, и их можно извинить. Но суровый обвинительный приговор надо выносить командованию, когда оно отдает приказы о проведении атак, заранее обреченных на неудачу, и отдает их только потому, что если они «как-нибудь» удадутся, то смогут оказаться полезными. За такое избиение войск, за такую бойню — безразлично, произошла ли она от неведения, неправильного понимания войны или от отсутствия морального мужества — командование должно держать ответ перед нацией!

Сцена 4. Нежеланная битва — Лоос (15 сентября 1915 года)

В начале сентября тыл французского фронта был переполнен слухами о крупном франко-британском наступлении.

Хотя настроение войск было напряженным, все же они были проникнуты радостной уверенностью в успешном исходе действий. В первый раз «новые армии» и территориалы должны были принять серьезное участие в задуманной операции и получить свое боевое крещение. Почти никто не сомневался, что совместному решительному и мощному удару британцев и французов удастся наконец покончить с застоем позиционной войны, уже целый год господствующей на фронте.

Резким контрастом к этому общему бодрому и уверенному настроению были настроения, царившие в штабах старших британских командиров.

Дело в том, что несчастное Лоосское наступление было предпринято вопреки мнению Хейга — человека, который в качестве командующего 1-й армией должен был это наступление проводить.

Хейг доказывал, что наличного числа тяжелой артиллерии и запаса снарядов недостаточно, что достаточное число всего этого — основной фактор, определяющий обстановку, и пока слабость эта не будет изжита, бесполезно задумывать какие бы то ни было наступления.

В июне британская армия все еще располагала 71 тяжелым и 1406 полевыми орудиями, а английские заводы выпускали ежедневно не более 22 000 снарядов в день, что было крайне мало по сравнению с ежедневной продукцией французских заводов — 100 000 снарядов и германо-австрийских — 250 000 снарядов.

Хейг не один придерживался такой точки зрения. Робертсон, начальник штаба британских экспедиционных сил, полностью разделял ее, но влияние его на своего непосредственного начальника подрывалось влиянием Генри Уилсона. Последний был убежденным сторонником непогрешимости военных суждений французов, и Робертсона даже исключили из списка офицеров, приглашаемых разделять трапезы с командующим в его личной столовой.

Между тем Уилсон, друг и доверенное лицо Френча, предлагал Китченеру разделить британскую армию на две группы и одну из них разместить далеко в Лотарингии, обеспечивая этим Френчу большую самостоятельность и более независимое положение по отношению к французам.

Пессимистом и человеком, имеющим свою определенную точку зрения на эту операцию, был также Генри Раулинсон, ближайший подчиненный Хейга, который со своим корпусом должен был в предстоящем наступлении взять на себя решение основной задачи.

Он записал в своем дневнике:

«Мой новый фронт гол, как ладонь руки. С трудом находишь жалкие укрытия. Дуглас Хейг сообщил мне, что нам придется атаковать „au fond“[74], что французы сделают то же и напрягут все свои силы. Это обойдется нам дорого, и нам не удастся далеко пройти…»

Но ему не оставалось выбора; он должен был вести своих бойцов на смерть. Несмотря на все эти предостережения, к сожалению слишком верные, здравое суждение британских командиров было сломлено нажимом Жоффра.

Вторым замечательным явлением было то, что инструментом, посредством которого нажим этот был осуществлен, явился не вечно колеблющийся главнокомандующий Джон Френч, а лорд Китченер. Это тем более любопытно, что лорд Китченер был одним из первых авторитетов в Англии, правильно оценивших состояние застоя на западе и до того употреблявших свое влияние на то, чтобы противодействовать безумным попыткам пробить лбом стену.

Как же была выкована эта странная цепь причин? Жоффра, духовного двойника Фоша, в том смысле, что и он был неунывающим оптимистом, не удержал горький опыт весны от повторения тех же действий осенью. По плану Жоффра должны были быть организованы два мощных удара, сходящихся в одну точку и развиваемых на двух сильно удаленных друг от друга участках: Артуа (Аррас-Ленс) и Шампани (Реймс-Аргонны). Первоначально центр тяжести операции лежал в первом из указанных здесь ударов. Необходимо обратить на это внимание, так как это имело большое значение и в дальнейшем подверглось коренным изменениям.

Успешный прорыв одновременно в Шампани и Артуа должен был явиться сигналом для общего наступления всех французских и британских армий на Западном фронте. Это, как заявлял убежденно Жоффр, «заставит немцев отступить за Маас, а возможно, и кончить войну».

Увы, события показали, что 1/3 германских дивизий оказалось вполне достаточно, чтобы свернуть шею наступлению 6 британских дивизий севернее Ленса, а южнее Ленса наступление 14 французских дивизий вообще почти не развернулось, сломленное сопротивлением 5 германских дивизий. Как чудесно был задуман этот план Жоффра и как далек он был от учета материальных условий современного боя! Разве возможно после этого пренебрежительно сравнивать стратегию профессионалов со стратегией «любителей»!

Когда 4 июня набросок плана Жоффра был послан Джону Френчу, британский главнокомандующий в общем с ним согласился. Но когда запротестовал здравый смысл его подчиненного Хейга, «военный флюгер» — Френч — повернул в другую сторону.

Хейг лично произвел рекогносцировку района южнее канала Ла-Бассе-Ленс и в результате заявил, что он «не годится ни для какого наступления». Последующие события целиком подтвердили его мнение.

Хейг считал, что укрепления германцев настолько сильны, что без значительного увеличения имевшейся тяжелой артиллерии овладеть ими можно будет только приемами осадной войны.

«Местность по большей части голая и открытая, она будет простреливаться огнем пулеметов и винтовок как с фронта германских окопов, так и из многочисленных укрепленных деревень, непосредственно расположенных за линией фронта. Быстрое наступление окажется совершенно невозможным».

Если наступать слева французам было абсолютно необходимо южнее канала, то Хейг предлагал провести только местные атаки, а главный удар развить на канале и севернее его. Но далее он заканчивал цитированными выше словами, выливая ведро холодной воды на разгоряченные головы сторонников наступления.

Жоффр не хотел слушать никаких доводов об отсрочке наступления или перемене направления удара. Он даже заметил с той властной уверенностью, которая оказалась столь смешной впоследствии — но только впоследствии — что «местность между Лоосом и Ла-Бассе особенно благоприятна для нашего наступления». Это было простым и властным средством покончить с противоположными убеждениями Хейга, хотя последний сам разведал местность и был достаточно хорошо с ней знаком.

Между тем германцы, ожидая наступления союзников, работали над укреплением своей обороны и созданием в тылу фронта второй системы укреплений с лихорадочной поспешностью. Работы их к концу июля почти были закончены. Эти данные и повторение Хейгом своей точки зрения усилили сомнения Джона Френча. Поэтому 27 июля в Фревенте было устроено совещание вместе с Фошем. Последний все же отстаивал свое мнение, что крайне важно, невзирая на условия местности и на мощь обороны противника, чтобы армия Хейга повела главный удар как раз севернее Ленса в тесном взаимодействии с французской 10-й армией южнее Ленса, зажав в клещи этот город, напоминающий лабиринт.

Борьба между Хейгом и Френчем с одной стороны и Жоффром и Фошем с другой продолжалась. Джон Френч искал выхода в предложении поддержать наступление французов одним огнем артиллерии. Предложение это было отклонено, и борьба решена вмешательством Китченера. Посетив Джона Френча в августе, он сказал ему: «Мы должны действовать со всей энергией и сделать все возможное, чтобы помочь Франции при этом наступления, даже если мы понесем очень тяжелые потери».

Изменение первоначального мнения Китченера, видимо, обязано влиянию случившихся тогда поражений на русском фронте и настоятельной необходимости прийти на помощь своему русскому союзнику. Быть может, изменение это явилось и реакцией от разочарования в Дарданельской операции. Но дважды два — все же четыре, а не пять, а так как Китченер еще раньше высказывался, что Западный фронт непреодолим, то удивительно, как теперь он мог думать, что безнадежное наступление здесь сможет подбодрить Россию.

Однако он мог предполагать, что участие англичан в наступлении проложит путь к назначению единого верховного командующего силами Антанты. Официальная история осторожно приподнимает угол завесы над этой тайной, намекая, что лорд Китченер сам рассчитывал занять этот пост. В таком случае своевременная уступка французам в отношении Лооса, вероятно, могла сделать их более восприимчивыми к другому предложению позже.

Генерал Эдмонд так пишет в официальной истории:

«Под давлением лорда Китченера дома [то есть в Англии], что обязано было общей позиции, занятой в этом вопросе союзником, и под давлением генералов Жоффра и Фоша во Франции, что обязано было местной обстановке во Франции, — британский главнокомандующий был вынужден предпринять операцию раньше, чем оказался к этому готов. Ему пришлось действовать на крайне неблагоприятной местности, вопреки своему мнению и мнению генерала Хейга, располагая только четвертой частью (9 дивизий вместо 36) тех войск, которые он считал необходимыми для успешного наступления».

Самому Френчу было суждено, как мы увидим дальше, уничтожить последнюю надежду на успех. Эта последняя и единственная надежда была аннулирована изменением в последнюю минуту плана французов. Жоффр решил центр тяжести операции переложить на наступление в Шампани, а не в Артуа, так как на пути наступления в Шампани встречалось меньше деревень или препятствий. Внезапное предпочтение здесь тактических соображений стратегическим являет собой любопытный контраст тем его решениям, когда затрагивались интересы наступления британцев.

Эта перемена опять-таки имела дурное влияние на наступление британцев; так, британские и французские официальные донесения ясно говорят, что наступление в Артуа южнее Ленса 17 французских дивизий на фронте протяжением в 12 миль, поддержанное огнем 420 тяжелых орудий, перестало вестись с должной энергией, как только французы убедились в силе сопротивления обороняющегося. Но французы, по сравнению с британцами, обладали на 1 милю фронта почти в два раза большим количеством тяжелой артиллерии (британцы имели всего лишь 117 орудий). В Шампани 27 французских дивизий и 850 тяжелых орудий были сосредоточены для проведения наступления на фронте в 18 миль. Таким образом, здесь пропорция артиллерийской поддержки была значительно выше.

Когда было принято окончательное решение атаковать Лоос, первым намерением Хейга, чтобы ограничить возможное несчастье и вероятные потери, было бросить в наступление вначале только две дивизии. Но слишком убедительные рассказы о возможностях хлористого газа, выпущенного «волной» из баллонов, заставили его изменить свою точку зрения и признать, что, если направление ветра будет благоприятным, газовая атака может даже привести к «решительным результатам» и оправдать проведение наступления на более широком фронте, введя в дело 6 дивизий — IV корпус Раулинсона (47-я, 15-я и 1-я дивизии) на правом фланге, то есть с юга, и I корпус Гауфа (7-я, 9-я и 2-я дивизии) на левом фланге.

Здраво оценивая возможные шансы на успех, Хейг настаивал на том, что «ни в коем случае наша готовящаяся атака не должна быть развита без поддержки газов», но и в этом над ним одержали верх Френч и Фош. Он добился затем разрешения оттянуть свое решение до последнего возможного момента и установить выбор между широким или ограниченным наступлением, в зависимости от условий погоды. Как нарочно, 15 сентября — в первоначально намеченный Фошем для атаки день — ветер благоприятствовал применению газов. Это оживило надежды Хейга.

Но разработка операции, руководимой двойственным планом, привела к рассредоточению артиллерии по всему фронту армии, вместо того чтобы сосредоточить ее на трети этого фронта.

Около 5000 баллонов, содержавших около 150 тонн газа, были доставлены в окопы и благополучно установлены в специальных нишах, причем ни один из них не пострадал от огня противника. И все же это количество было лишь половиной того, что нужно было для непрерывного пуска газа в течение 40 минут. Последнее же являлось необходимым для того, чтобы вывести из строя и сделать неэффективными кислородные аппараты, применяемые пулеметчиками противника. Поэтому приходилось выпускать ОВ с перерывами, то открывая, то закрывая краны баллонов. В перерывах пользовались дымовыми шашками, чтобы симулировать газы, а в конце пуска газов образовать первую дымовую завесу, примененную на войне.

Артиллерийский обстрел начался 21 сентября. Запас снарядов был с трудом пополнен; он ограничивался 90 выстрелами на тяжелое и 150 выстрелами на полевое орудие, а артиллерии надо было стрелять 24 часа. Насколько удалось проследить эффект этого обстрела, он был мало обнадеживающим. Тем внимательнее командиры стали интересоваться направлением ветра.

Последняя ночь прошла в нервном напряжении и тревоге. Хейг все время изучал новые и новые поступавшие сводки от метеорологических наблюдателей. В 6 часов вечера предсказание говорило, что ветер будет «на грани между благоприятным и неблагоприятным, с легким уклоном скорее в благоприятную сторону». В 9 часов вечера предсказание было лучше, указывая на возможный переход к юго-западному или даже западному ветру, который понесет газ на окопы германцев. Поэтому Хейг, не задумываясь, отдал приказ о проведении широкого наступления при поддержке газов — хотя в качестве меры предосторожности было приказано, чтобы в штабе каждого корпуса один из ответственных работников всю ночь дежурил у телефона.

В 3 часа утра, после очередной сводки, уже менее обнадеживающей, Хейг назначил часом пуска газов момент восхода солнца (5:50 утра). В предрассветные часы ветер, как было предугадано, переменил свое направление, но стал дуть не в западном, а в юго-западном направлении и, что еще хуже, сила его была настолько слаба, что скорее можно было говорить о затишье, чем о ветре.

Около 5 часов утра, как только рассвело, Хейг вышел на воздух. Чувствовалось еле заметное дыхание ветерка. Он попросил своего старшего помощника, вышедшего вместе с ним, зажечь папиросу. Струйка дыма медленно потянулась на северо-восток.

Могла ли в этих условиях быть оправдана попытка к наступлению? Не повиснут ли газы над окопами британцев? Почувствовалось небольшое усиление ветерка, и в 5 часов 15 мин. Хейг, наконец, дал окончательный приказ провести наступление, после чего взобрался на свою деревянную наблюдательную вышку. Но улучшение погоды оказалось обманчивым, и несколько минут спустя один из офицеров штаба Хейга позвонил по телефону в I корпус, спрашивая, можно ли еще остановить пуск газа и атаку. Этот случай был предусмотрен, и офицеры, ведающие пуском газа, приняли вполне достаточные предосторожности, чтобы суметь выполнить такой приказ. Однако Гауф ответил, что уже слишком поздно.

Конечно, газ вот-вот должны были пустить — но ответ давал Гауф, и можно подозревать, зная его за горячего вояку, что желание атаковать взяло у него верх над здравым смыслом. Невольно начинаешь думать, что у него желание было акушеркой, вернее — отцом мысли.

Когда газ фактически был пущен (в 5:50 утра), он довольно удачно поплыл над германскими окопами на правом фланге, но облако его было слишком слабо и двигалось слишком медленно, чтобы оказаться вполне эффективным. На левом же фланге случилась неудача: в некоторых местах ветер гнал облако назад, и этим срывалось наступление. Во 2-й дивизии Хорна офицер, ведавший пуском газа на фронте 6-й бригады, отказался взять на себя ответственность и открыть баллоны. Когда об этом донесли в штаб дивизии, Хорн ответил приказом «задача должна быть выполнена, каковы бы ни были условия погоды…» В результате этой глупости много пехотинцев было отравлено своими же газами. Те, которым все же удалось двинуться в атаку, вскоре были выбиты германскими пулеметчиками, совершенно не затронутыми газом. Несмотря на это, Хорн приказал возобновить атаку. Прекратили ее лишь тогда, когда командиры бригад стали резко возражать против «бесполезного расхода жизней».

Общая атака пехоты началась в 6 часов 30 минут утра. В нее были брошены почти все силы 1-й армии, за исключением местных резервов. Ни Хейг, ни командиры его двух атакующих корпусов не оставили никаких резервов, так как они поняли, что главнокомандующий ожидает прорыва и использует свой главный резерв, чтобы быстро поддержать их.

На крайнем правом фланге 47-я дивизия почти выполнила свою задачу, смяв один из флангов обороны. Но это «почти» оказало серьезное влияние на внезапный успех первоначального броска ее соседа — 15-й дивизии, оно привело к потере направления и свело на нет почти достигнутый уже прорыв фронта противника перед высотой 70.

Здесь наступление шотландских частей было столь быстрым и глубоким, что германское командование стало поспешно готовиться к эвакуации всего участка вплоть до Дуэ: «там находились бесконечные обозы повозок, выстроенные вздвоенными рядами и готовые срочно отступить». Крайне вредно сказались также последствия долгой задержки наступления 1-й дивизии. Левая бригада этой дивизии пострадала так же, как и дивизия Хорна. Вместо того, чтобы через прорывы, сделанные на флангах, бросить вперед дивизионный резерв, все утро было потрачено на тщетные попытки возобновить фронтальную атаку. Эта задержка в наступлении центра едва не затормозила все британское наступление.

Слева 7-я и 9-я дивизии добились многообещающих успехов, хотя 9-я дивизия очень пострадала как от сильных потерь, так и от ряда упущенных возможностей, из-за ошибочного руководства и настойчивости командира корпуса Гауфа, во что бы то ни стало настаивавшего на возобновлении бессмысленного фронтального наступления левой бригады.

Командующий 7-й дивизией, совершенно не похожий на командира корпуса, узнав о задержке наступления на своем левом фланге, быстро бросил свои резервы сквозь брешь, пробитую в обороне успешным наступлением правого фланга. Но успех всецело зависел от быстроты подбрасывания и введения в дело резервов. В этом был ключ к успеху и основная причина неудачи.

Даже Жоффр говорил, что если Френч будет держать свои резервные дивизии далеко позади, то

«они рискуют прибыть слишком поздно для развития успеха, достигнутого ударными дивизиями… Необходимо, чтобы эти дивизии до начала атаки были переданы в абсолютное распоряжение генерала Хейга».

Хейг все время настаивал, чтобы эти дивизии были, по крайней мере, придвинуты ближе к нему. Уверения Френча на этот счет были чрезвычайно неопределенны. Как всегда, решения Френча, видимо, и здесь находились под противоречивыми влияниями излишнего оптимизма и пессимизма.

Главный резерв Френча заключался в XI и в кавалерийском корпусах. Кавалерия в условиях современной войны почти утратила свою роль — за исключением разве что доминирования в мышлении «кавалерийски» воспитанных командиров. В XI корпус входили недавно сформированная Гвардейская дивизия, а также 21-я и 24-я дивизии, тоже только что прибывшие во Францию. Любопытно, что Френч решил обстрелянные части оставить в покое на пассивном участке фронта у Соммы, а эти две неопытные дивизии наметил для использования в самый критический момент боя. Более того, он дал Хейгу понять, что дивизии будут под рукой, и Хейг сможет ими немедленно распорядиться. На самом же деле они были оставлены в тылу, в 16 милях от фронта.

В своих официальных донесениях после сражения Френч писал явную неправду, утверждая, что эти дивизии прибыли в распоряжение Хейга в 9:30 утра 25 сентября. Фактически Хейг ничего о них не слышал до 13:20 — и то узнал о них не напрямую. Он с горечью говорил после этого:

«Если бы была хоть одна резервная дивизия под рукой, мы, право, могли бы смести фронт немцев. Но наши штабы отказываются учить уроки войны в вопросе управления резервами».

Его критика, вероятно, была несколько преувеличенной — по крайней мере в оценке эффекта такого узкого прорыва. Самому ему было суждено через несколько месяцев (в июне) поддаться такому же ошибочному впечатлению. Но естественное возмущение Хейга, усиленное лживыми донесениями Френча, привело вначале к обмену резкими письмами, а затем — к глубокой ссоре. Видимо, Хейг был раздражен тем, что влияние Фоша на Френча еще раз стало поперек пути разумных советов Хейга, даваемых Френчу. Последний в ответ обвинил Хейга в безумной попытке протолкнуть резервы в слишком узкий прорыв. Продолжением этой истории было то, что Хейг лично написал Китченеру и переговорил с Хальданом о провале Френчем данной операции и его несоответствии. Этим он ускорил падение Френча и свое собственное назначение на его место.

Что касается долгого и медленного марша резервных дивизий, то здесь скорее была виновата плохая организация марша, чем малоопытность самих дивизий. Все это лишь увеличило несчастья, вызванные и так уже пагубными действиями главнокомандующего. Как заметил генерал Эдмонд, марш этих дивизий «напоминал попытку пропустить по улицам Лондона мчавшуюся пожарную команду, не расчистив ей пути и не регулируя при этом уличного движения». Безумие это увенчалось фарсом, когда на окраине Бетюна военный полицейский остановил 72-ю бригаду, так как командир бригады не имел пропуска для прохода через этот район.

Никогда, вероятно, молодые дивизии не бросались в решающий бой более глупо, с большими трудностями и в атмосфере величайшего непонимания обстановки всеми штабами. Этого достаточно, чтобы объяснить последующие неудачи этих дивизий, когда они наконец в 11 часов утра 26 сентября были брошены в запоздалую атаку. Этого достаточно также, чтобы опровергнуть поспешные суждения об их боевых качествах, которые тогда распространились и, как всякое позорное клеймо, смываются очень трудно. Не вызывает никакого сомнения, что дивизии эти не страдали от недостатка мужества, как и то, что плоды, которые могло дать это мужество, были подорваны отчасти малоопытностью этих частей, но главным образом малоопытностью их штабов.

Некоторые были склонны переоценивать препятствия, которые ставились действиям этой и других дивизий новой армии их неопытностью. Но в целом, за исключением некоторых отдельных батальонов, не создается впечатления, что регулярные дивизии в бою намного превосходили своими качествами новые. Зачастую они им даже уступали.

Боевая ценность части является редким качеством, ибо она — результат талантливого оригинального управления ею. Когда этого нет, то порыв необстрелянных частей выгоднее даже так называемого «опыта».

Отсутствие результатов более широко проводимого наступления французов южнее Ленса также повлияло на возможности британцев. Дело в том, что французы пошли в наступление только через 6^1/4 часа после своих союзников и даже тогда достигли крайне незначительного успеха, местами ограничиваясь простой демонстрацией. Горький опыт весны и лета, вероятно, привел командиров к сомнениям в возможности прорыва, в который Фош так твердо верил, а его настойчивые приказы просто аннулировались тихим саботажем на местах.

На порывы Фоша была наложена сверху узда, так как на второе утро операции Жоффр протелефонировал: «Двигаться осторожно». Вскоре за этим последовало другое предостережение:

«Остановите атаки 10-й армии; постарайтесь при этом избежать впечатления у британцев, что мы оставляем их одних продолжать атаки».

Такая перемена, вероятно, заключалась в том, что Жоффр теперь все свои надежды связал с наступлением в Шампани, которое в первый день дало обманчивое обещание развернуться в настоящий прорыв.

Стоит отметить, что частичный первоначальный успех атак в Шампани и в Артуа был обязан главным образом упрямому самообману Фалькенгайна, не обращавшего внимания на обилие предупреждений из многих источников и на поступавшие требования резервов. Всего лишь за два часа до того, как началось наступление, он заверял кайзера, что местные командующие армиями «слишком мрачно смотрят на вещи» и что французы не в состоянии атаковать.

Первые донесения утра 25-го числа обманули Хейга. Он переоценил достигнутый первоначальный успех и уже в 10:30 минут утра приказал выбросить вперед 3-ю кавалерийскую дивизию. Командир дивизии вскоре обнаружил ошибку Хейга, но тот, полагая, что конница уже ввязалась в бой, бросил вперед, как только ему удалось их заполучить, также 21-ю и 24-ю дивизии.

Пока дивизии эти подошли, обстановка изменилась, и обе передовые бригады оказались вынуждены закрепить фронт, выигранный начальной атакой. Хейг все еще надеялся прорвать нетронутую вторую линию обороны германцев. Для этого остальные части этих дивизий (4 бригады) продолжали двигаться вперед вне дорог и по незнакомой им местности. Марш затруднялся темнотой и дождем. Уставшие, голодные и не понимавшие ничего в окружающем, как и их командиры, войска были на другое утро брошены в атаку без эффективной артиллерийской поддержки и против укреплений, которые были теперь сильнее и крепче, чем первая линия обороны. Германцы не только получили подкрепления, но за ночь прикрылись густыми и широкими проволочными заграждениями. Атака сломалась перед этим нетронутым препятствием, а немногие уцелевшие повернули и бросились назад.

Бегство их создало брешь в изломанном фронте британцев между Лоосом и Хюллюшем. Для заполнения ее пришлось подтянуть гвардейскую дивизию. Между тем германские контратаки, особенно на флангах, участились. Наконец, уже 28 сентября на помощь англичанам пришел Фош, взявший на себя не только защиту части британского сектора на фланге близ Лоос — он помог и местным успехом у Вими-Ридж, куда для сдерживания успеха французов был почти целиком стянут только что прибывший германский гвардейский корпус.

В согласии с Джоном Френчем Фош решил подготовить новое генеральное наступление, назначив его на 2 октября. Такого же образа действий решили придерживаться в Шампани, где французы в течение 3 дней безуспешно пытались прорвать вторую германскую позицию, неся чудовищные потери, которые могли быть еще более страшными, если бы командующий 2-й армией Петэн не оборвал атаки вопреки приказам свыше.

Назначили передышку, чтобы после нее возобновить усилия на том же направлении. Передышка дала германцам время усилить свои позиции и накопить в тылу резервы. Местные поражения, вызванные контратаками германцев, а также усталость войск явились причиной дальнейших задержек. Предполагаемое наступление все откладывалось и откладывалось. Все три атаки были проведены в разные числа. Последняя из них — британская — 13 октября, как сказано в официальной истории, «ни в какой мере не содействовала улучшению общей обстановки и привела лишь к бесполезному избиению пехоты».

Любопытно, что в этот период Хейг потерял свою способность реально оценивать обстановку. Вернее, способность эта была притуплена его бульдожьей настойчивостью. Хотя Жоффр уже отказался от продолжения наступательных попыток, Хейг разрабатывал план нового общего наступления на 7 ноября — операцию, громадная стоимость которой вряд ли могла быть чем-либо оправдана.

К счастью, вмешались генералы «зима» и «погода». Но потери британцев уже достигали внушительного числа: 50 380 человек или даже 60 392 (если считать дополнительные атаки армии Хейга), в то время как потери германцев не превышали 20 тысяч, несмотря на ряд дорого стоивших им контратак. Французы в Шампани и Артуа потеряли 191 797 офицеров и солдат против 120 000 бойцов у немцев.

Соотношение это показывает, что непосредственное руководство атаками французов было значительно лучше британского — хотя нельзя забывать, что французам помогала более сильная артиллерия. Оба союзника приобрели большой опыт, но не поумнели от этого. Они дали германцам возможность ознакомиться на практике с методом противодействия таким наступлениям. И в 1916 году оказалось, что только германцы много приобрели от этих уроков наступления и обороны.

Глава шестая

1916 год — МЕРТВАЯ ХВАТКА

В 1914 году центр тяжести мировой войны лежал на Западном фронте, а в 1915 году он переместился на Восточный фронт, чтобы в 1916 году снова передвинуться обратно во Францию.

Хотя Антанта растратила часть своих сил в Салониках и Месопотамии, все же формирование новых войск в Англии и рост производства в ней же боеприпасов обещали дать необходимую мощь для новой, более масштабной попытки наконец-то покончить с позиционным окостенением. Были приняты меры, чтобы своевременно пополнять созданные новые дивизии. К концу 1915 года британские части во Франции благодаря появлению на фронте «армии Китченера» и территориальных соединений достигли численности в 36 дивизий. Хотя от принципа добровольности при зачислении на военную службу еще не совсем отказались, система ее была упорядочена, а ее рамки раздвинуты, охватив большинство нации. План развития вооруженных сил, проводимый с октября 1915 года под эгидой лорда Дерби, имел целью примирить требования армии с потребностями индустрии, призывая людей группами, по мере того как в них являлась нужда.

Но приток не был так силен, чтобы позволить сохранить принцип постепенности, и в январе 1916 года добровольческая система (если ее вообще можно было назвать системой) была заменена воинской повинностью.

К концу 1915 года была предпринята первая серьезная попытка добиться единства среди союзников на совещании командований французской, британской, бельгийской и итальянской армий с приглашением представителей от России и Японии. Совещание состоялось 5 декабря в штабе Жоффра. В принципе оно остановилось на плане одновременного общего наступления в 1916 году, проводимого Францией, Британией, Россией и Италией. Учитывая слабую подготовленность британских войск, решено было дать им время для сосредоточения и подготовки. России также надо было время на подготовку, поэтому наступление не могло начаться раньше лета 1916 года, хотя надеялись рядом подготовительных атак заранее ослабить противника. Но уже в январе и Жоффр, и Фош дали ясно понять Хейгу, что придется ему одному выполнять эту подготовительную работу и что они не собираются предпринимать наступления, пока он это не сделает.

Но германские действия нарушили эту схему, и только британская часть подготовки была завершена полностью, дав заметный эффект. Французам пришлось вступить в действие раньше, пусть и косвенно. Дело в том, что Фалькенгайн решил провести долго лелеемый план наступления на Западе, но с известными ограничениями. Всегда являясь сторонником стратегии измора, он начал проводить этот принцип и в тактике, нанося систематические удары, причем каждый удар имел ограниченную цель. В докладной записке, написанной к Рождеству 1915 года и дающей общую оценку обстановки, он утверждал, что Англия является наиболее серьезным неприятелем среди союза противников.

«Повторяется история английских войн против Нидерландов, Испании, Франции и Наполеона. Германия не может ждать пощады от этого врага, пока у него не померкла малейшая надежда добиться поставленной цели».

Несмотря на подводную войну, Англия и ее армия тем не менее оставались вне досягаемости для германского оружия, а сектор фронта во Франции, занятый британцами, не был пригоден для наступательных операций.

«С точки зрения наших чувств по отношению к нашему главному врагу это, конечно, печально. Однако это можно перенести, если мы поймем, что для Англии кампания на континенте… в конце концов является второстепенным делом. Основное оружие на континенте — французская, русская и итальянская армии».

Фалькенгайн считал Россию парализованной, а военную мощь Италии слишком малой, чтобы произвести серьезные сдвиги в обстановке.

«Остается только Франция… Франция дошла почти до предела своих военных усилий. Если удастся дать ясно понять ее народу, что в военном смысле ему больше не на что надеяться, то конец станет близким, и из рук Англии будет выбит ее лучший меч».

Фалькенгайн добавлял, что широкий прорыв не нужен. Вместо этого Германия должна поставить себе целью заставить Францию истечь кровью, выбрав для своих атак такой пункт, ради удержания которого французское командование вынуждено будет бросить в бой последнего солдата.

Такими целями являлись либо Бельфор, либо Верден. Остановились на Вердене, так как последний угрожал главным коммуникациям германцев и представлял собой выступ, нелепо скучивая обороняющихся. Наконец, Верден выбрали по соображениям морального порядка, так как потеря только недавно обновленной крепости была бы тяжелым ударом для Франции. Кроме того, на западе Верден был древними вратами, через которые прошли германские орды, чтобы напасть на галлов. Это напоминает страсть германцев называть свои позиции или даже окопы именами из героической саги о Нибелунгах — Зигфрида, Брунгильды и т. д. Подобные предрассудки еще ярче сказались в выборе кайзером для руководства германскими армиями второго Мольтке, а также в первоначальном размещении главной немецкой штаб-квартиры — в той же гостинице и в том же городе (Кобленц), где стоял немецкий штаб в 1870 году.

Основа тактического плана действий под Верденом заключалась в серии наступлений с ограниченной целью, которые заставили бы французов подбрасывать свои резервы в мясорубку германской артиллерии. А каждое из этих наступлений, в свою очередь, должно было защищаться от потерь короткой, но мощной артиллерийской подготовкой. Благодаря этому можно было надеяться захватить цель и укрепиться раньше, чем противнику удастся подтянуть свои резервы для контратаки.

Разведывательный отдел французского Генерального штаба рано стал давать тревожные предупреждения о подготовке германцев, однако оперативный отдел слишком был поглощен своими наступательными планами, и предупреждения эти пропускал мимо ушей. Быстрое же падение бельгийских и русских крепостей привело к общераспространенной точке зрения, что крепости вообще устарели, и Жоффр убедил французское правительство «деклассировать» Верден как крепость, лишив его орудий и гарнизона. Форты использовались просто как укрытия, а заменившие их окопы были отрыты в недостаточном количестве и плохо оборудованы.

В 7:15 утра 21 февраля началась германская бомбардировка на фронте протяжением в 15 миль, а в 4:45 пополудни пехота пошла в наступление, хотя в первый день наступление развернулось всего лишь на фронте в 4,5 мили. С этой минуты и до 24 февраля на фронт союзников восточнее реки Маас обрушивались волны германского наступления.

Грохот орудий у Вердена разбудил Жоффра, и он решил доверить здешнюю оборону Петэну, для чего стал накапливать резервы. 6 марта германцы расширили фронт наступления, захватив им и западный берег реки Маас. Но оборона французов теперь окрепла; силы уравновесились, и быстрая гибель Вердена была предотвращена.

Последовало недолгое затишье. За это время союзники Франции пытались сделать все, чтобы ослабить натиск на нее. Британцы сменили 10-ю французскую армию, взяв на себя оборону фронта в Аррасе. Теперь фронт их стал непрерывным от Изера до Соммы; итальянцы провели свое пятое наступление на фронте реки Изонцо, столь же бесплодное, как и предыдущие; русские бросили свои неподготовленные части против германцев у озера Нарочь, близ Вильно, где первоначальный небольшой успех вскоре был сведен на нет контрударом противника.

Все эти усилия не помешали германцам продолжать под Верденом свое наступление на измор. Оно велось медленно, но результаты его понемногу накапливались, и в конце концов баланс потерь определенно склонился не в пользу обороняющихся. 7 июня пал форт Во, и волна наступавших германцев подкатилась к Вердену. В то же время Конрад организовал удар по флангу итальянской армии у Трентино.

Россия вновь спасла положение. Весной 1916 года она имела 130 дивизий, но количество боеприпасов, которым дивизии эти могли располагать, было удручающе невелико. Эти 130 дивизий противостояли 46 германским и 40 австрийским дивизиям. Подготовка и реорганизация в предвидении предстоящих задач русской армии в общем наступлении союзников этого года были сорваны внезапным выступлением на сцену Вердена. Чтобы хоть как-нибудь помочь своему союзнику, Россия в марте этого года организовала длительное и дорого ей обошедшееся наступление у озера Нарочь. Когда наступление это наконец прервали, то подготовка к главному удару возобновилась.

Наступление это должно было начаться в июле, в соответствии с наступлением на Сомме. Брусилову, командующему Юго-Западным фронтом, было приказано подготовить любые атаки, какие только ему удастся организовать с имевшимися в его распоряжении войсками. Атаки эти должны были отвлечь внимание противника от готовившегося решительного наступления во Франции. Но демонстрация эта была начата преждевременно — 4 июля, в ответ на просьбы Италии, чтобы Россия помешала Австрии усилить свой нажим на итальянскую армию в Трентино. Совершенно неожиданно, так как специального сосредоточения войск не производилось, брусиловская армия нанесла удар по австрийским 4-й армии у Лыка и 7-й армии в Буковине. Сопротивление австрийцев было парализовано сразу же, за три дня Брусилов взял 200 000 пленных.

Это последнее серьезное усилие, сделанное в войне русской армией, привело к важным последствиям. Оно остановило наступление австрийцев в Италии; оно же заставило Фалькенгайна снять войска с Западного фронта и таким образом отказаться от намерения произвести контрудар по британцам, готовившим наступление на Сомме. Фалькенгайну пришлось также расстаться с надеждой продолжать свое наступление измора под Верденом, так как ему стало нечем питать это наступление. Брусиловский удар убедил Румынию принять чреватое тяжелыми последствиями решение — вступить в войну на стороне Антанты. Наконец, этот удар вызвал отставку Фалькенгайна, уход его с должности главнокомандующего и замену его Гинденбургом и Людендорфом. Последний официально именовался старшим генерал-квартирмейстером, фактически же именно он являлся шефом Гинденбурга.

Хотя вступление Румынии в войну явилось непосредственной причиной этих перемен, но скрытой причиной был тот факт, что «ограниченная» стратегия Фалькенгайна в 1915 году позволила России прийти в себя. А это свело на нет всю стратегию Фалькенгайна в 1916 году.

Фалькенгайн — последний пример в цепи, демонстрирующий безрассудство полумер; пример благороднейшего и интеллигентнейшего генерала, «в погоне за мелочами просматривавшего большие дела»; пример военачальника, который разорил свою страну, отказавшись идти на расчетливый риск. В 1916 году он повернул на Запад, чтобы осуществить свое давно лелеемое желание, причем стратегия его роковым образом слепо придерживалась канонов военной ортодоксальности. Он счел своей основной целью наиболее сильную армию противника и наиболее сильный пункт в позиции этого противника. Стратегия эта в некотором отношении достигла цели, заставив Францию подбрасывать свои резервы в «кровавую бойню» у Вердена, но не привела к решающим результатам.

Фалькенгайн отклонил предложение Конрада сосредоточенными силами обратиться против Италии, повторив действия, опрокинувшие раньше Сербию. Конрад доказывал, что такой удар против «наследственного врага» послужит хорошим «тонизирующим средством» для австро-венгерских войск. Кроме того, этот театр войны был очень удобен для достижения решительных результатов, если ударить в южном направлении от Трентино против тыла итальянских армий, втянутых в бой у Изонцо.

Успех, достигнутый сравнительно легким ударом в 1917 году у Капоретто, исторически подтверждает предположения Конрада. Но Фалькенгайн сомневался как в реалистичности, так и в ценности этого плана и не соглашался даже одолжить 9 германских дивизий, которые Конрад просил, чтобы сменить ими австрийские дивизии в Галиции. Несмотря на отказ в поддержке, Конрад продолжал упорствовать, пытаясь один осуществить свое намерение. Для этого он снял несколько своих лучших дивизий из Галиции и этим обнажил фронт, подставляя его под удары брусиловского наступления — и в то же время не получив достаточных сил для проведения в жизнь своего итальянского плана.

Неясные до этого предчувствия Фалькенгайна, что Конрад не считается с его мнением, оправдались. Масла в огонь подлил галицийский разгром. Фалькенгайн обратился к Вене, добиваясь отставки Конрада. Судьба оказалась мстительной и воздала ему тем же — вскоре последовала и его отставка.

Брусиловское наступление продолжалось три месяца все с тем же блестящим успехом. Но для быстрого развития успеха резервов под рукой не было, и прежде чем их удалось доставить сюда с далекого севера, германцы начали поспешно штопать дыры, кое-как сколачивая фронт. Последние усилия Брусилова легко могли привести противника к полной гибели, но они поглотили все имевшиеся резервы русских, а общие потери армий — около 1 000 000 человек — привели к фактическому развалу русских вооруженных сил.

Как ни велико было влияние брусиловского наступления на германскую стратегию, все же влияние его на ход событий под Верденом сказалось не так скоро. Но на поверхность всплыло долго лелеемое наступление на Сомме, и верденская операция из-за нехватки питающих ее резервов постепенно заглохла. Тем не менее, хотя германцы просчитались здесь вдвойне, не достигнув этой операцией ни моральных, ни материальных целей, они настолько истощили французскую армию, что в действиях союзников 1916 года французы теперь могли играть лишь незначительную роль. Вся тяжесть борьбы перекладывалась на плечи британцев. Следствием этого должно было явиться ограничение как размаха, так и результатов стратегии Антанты.

1 июля после артиллерийской бомбардировки, продолжавшейся целый месяц, 4-я британская армия (она была создана совсем недавно, командующим ее был назначен Раулинсон) нанесла удар севернее Соммы 13 дивизиями на фронте в 15 миль, а французы — 5 дивизиями южнее этой реки, на фронте в 8 миль. Атака французов приходилась против участка, где система обороны германцев была развита слабее. Открытая подготовка этой операции и продолжительная бомбардировка исключали всякую возможность внезапности. Сопротивление германцев, слабое численно, но сильное своей организованностью, остановило атаки почти на всем фронте наступления британцев. Благодаря густым и негибким боевым порядкам — «волнам» — англичане несли ужасающие потери. Только южнее фронта британцев, ближе к Фрикуру и Монтобану, атакующим удалось проникнуть в систему обороны противника и там закрепиться. Французы, встретившие меньшее сопротивление, так как их атака явилась для германцев большой неожиданностью, добились более значительных успехов.

Эта неудача сорвала первоначальный замысел быстрого захвата Бапома и Камбрэ. Хейг скоро перешел к той же тактике измора — частных наступлений, имевших целью постепенно истощать силы германцев. Отвергнув запросы Жоффра, просившего вновь бросить британские войска в лоб на укрепления Тьепваля, Хейг сначала возобновил атаку только своим правым флангом. 14 июля прорыв второй линии обороны германцев давал возможность быстро расширить и развить успех, но этим не воспользовались. С этого дня и дальше продолжалось методичное, но дорого стоящее наступление, и хотя пространственно выигрыш местности был невелик, но наступление это вызывало серьезное напряжение сил германской обороны, истощая ее. К сожалению, рано начались проливные зимние дожди, что заставило в ноябре наконец-то прервать операцию. Все же нельзя переоценивать значения этой операции, так как она не помешала германцам снимать войска с Запада для организации удара против Румынии.

В одном отношении Сомма явилась предвестником новой тактики борьбы, приоткрыв завесу будущего: 15 сентября на поле боя впервые появились танки. Поспешное их применение, когда в распоряжении командования не было еще достаточного количества машин, конечно, являлось ошибкой. Этим отказывались от возможности использовать большую стратегическую внезапность. Танки же, из-за неправильного тактического использования и мелких технических дефектов, не достигли желаемых результатов. Хотя высшее командование разочаровалось в них, и кое-кто высказывался за полный отказ от этого средства борьбы, зоркие глаза и более острые умы поняли, что танк может стать ключом, которым при правильном пользовании удастся отомкнуть непроницаемую стену окопов.

Наступление на Сомме имело еще одно значение: ослабление нажима германцев под Верденом позволило французам подготовить ряд контрударов. Контрудары эти были проведены корпусом Манжена 24 октября и 15 декабря. Французы, понеся небольшие жертвы, вернули себе почти всю потерянную местность. Успехи эти, достигнутые столь экономно, обязаны частично удавшейся внезапности, а отчасти и более гибкому способу пользования системой частных наступлений, при большом сосредоточении артиллерии и минимальном количестве пехоты, занимавшей укрепления, уже разрушенные артиллерией. Но успеху французов серьезно содействовала и ошибочная настойчивость Гинденбурга. Ради своего честолюбия он настаивал на удержании захваченной прежде местности вместо того, чтобы оттянуть усталые войска на более безопасный рубеж, куда-нибудь подальше от Вердена. Увы, весной 1917 года Гинденбург воспользовался этим уроком во вред союзникам.

Румыния, симпатизировавшая Антанте, ждала удобного случая, чтобы вступить в войну на стороне Антанты. Успех Брусилова подтолкнул ее на этот решительный шаг, и она очертя голову бросилась в омут войны. Румынское командование надеялось, что наступление Брусилова в связи с нажимом союзников на Сомме и в Салониках, скует германские резервы.

Географически положение Румынии создавало ей множество проблем. В стратегическом отношении театр войны был здесь неблагоприятен: главный участок фронта — Валахия — был, как бутерброд, обложен с одной стороны Австро-Венгрией, с другой — Болгарией. Румынская армия внешне была организована на европейский лад, но под этим поверхностным лоском таились большие и серьезные недостатки. Из союзников Румынии только Россия могла оказать ей непосредственную поддержку — но не оказала. Несмотря на все эти препятствия, Румыния повела наступление вглубь Трансильвании. Это подставило ее фланг под удар Болгарии.

В то время как Антанта робко топталась на месте, нащупывая пути дальнейших действий, германцы действовали. План их операций был задуман еще Фалькенгайном, а затем развит Гинденбургом и Людендорфом, когда 28 августа они приняли на себя главное руководство военными действиями. Одна группа войск сосредоточивалась в Трансильвании Для контрудара; болгарская армия, с влитыми в нее цементирующими германскими частями, должна была под начальством Макензена ударить по Румынии «с черного хода» и занять Добруджу. Это автоматически приостановило наступление румын в Трансильвании и отвлекло их резервы.

К концу сентября румыны были отброшены австро-германским контрнаступлением, причем объединенными войсками командовал здесь Фалькенгайн. Румынам удалось удерживать перевалы через приграничный горный хребет на западе до середины ноября, но Фалькенгайн все же прорвался вовремя — раньше, чем снег закрыл перевалы. Макензен повернул главные свои силы на запад и перешел Дунай вблизи Бухареста. Обе армии соединились перед Бухарестом, который пал 6 декабря. Несмотря на запоздалую помощь русских, главные силы Румынии были отброшены к северу, в Молдавию.

Блестяще скоординированная германская стратегия изувечила нового врага, овладела ядром Румынии с ее богатыми нефтяными месторождениями и плодородными хлебными землями и заставила Россию оборонять лишние 300 миль фронта. Саррайлю не удалось в Салониках сковать болгарские резервы.

Австрийское наступление в Трентино прервало планы Кадорны о продолжении усилий на фронте Изонцо. Но когда наступление австрийцев было сломлено, Кадорна вновь перебросил свои резервы к Изонцо. В подготовке к этому наступлению весь сектор от Монте-Саботино до моря был поручен 3-й армии герцога де Аоста, где 16 итальянских дивизий сосредоточились против 6 австрийских.

Вслед за подготовительным боем недалеко от моря 4 августа началось и это наступление. 6 августа, севернее Горицы, корпус Капелло поднялся на длинный и неприступный хребет Монте-Саботино, который прикрывал подступы к реке, и, переправившись через реку в ночь на 8 августа, занял город. Это вызвало отступление австрийцев с сектора Карсо к югу, но попытки итальянцев развить успех в восточном направлении разбились о новые укрепленные позиции.

Осенью было сделано еще три попытки наступления. Хотя они истомили австрийцев, однако еще дороже обошлись атакующим. За год итальянцы потеряли около 483 000 человек против 260 000 австрийцев.

Единственный территориальный успех, которым Антанта могла похвастаться за весь этот год войны, был достигнут незадолго до нового года в Месопотамии, где в итоге оказался захвачен Багдад. Это стало скорее моральным удовлетворением, нежели реальным подтверждением боеспособности Антанты, но за него ухватились с громадным энтузиазмом, хотя с военной точки зрения едва ли такое усердие было оправдано.

Горький опыт прошлого охладил пыл британского правительства: сэр Уильям Робертсон, новый начальник Генерального штаба, возражал против любых дальнейших действий на Востоке, которые могли бы повести к оттягиванию сил с Западного фронта. Но Мод, новый командующий войсками в Месопотамии, довольно тонко, хотя и бессознательно, добился изменения этой оборонительной политики, превратив ее в новое наступление. После тщательной реорганизации месопотамских войск и их коммуникаций он 12 декабря 1916 года начал наступление правым крылом, заходя и постепенно расширяя свой фронт на западном берегу реки Тигр, вверх и вниз от Кута. Эта методическая тактика позиционной войны позволила ему затем совершить неожиданный скачок через Тигр и ударить поперек пути отступления турок, который проходил параллельно фронту генерала Мода. Увы, неудача на правом фланге, где не удалось сбить противника, а также неуспех конницы, которая не смогла отрезать пути отступления туркам, помешали превратить этот удар в решающий успех — несмотря на почти четырехкратный перевес в силах над турками. Все же удар этот создал предпосылки для наступления на Багдад. Английские войска вошли в столицу Месопотамии 11 марта 1917 года. Затем ряд искусно проведенных операций отбросил турок по расходившимся направлениям, что обеспечило британцам возможность удержать в своих руках эту провинцию.

Со времени короткой попытки турок овладеть Египтом в начале 1915 года британцы держали там сравнительно крупные силы, не выпуская их из рук даже тогда, когда Дарданельская операция явно требовала подкрепления. Когда полуостров Галлиполи был эвакуирован, освобождение турецких сил грозило новой опасностью Египту.

Чтобы предупреждать эту опасность, власти в Каире получили санкцию Китченера на высадку в заливе Айяс-бей около Александретты, однако эта идея сначала встретила противодействие со стороны Генерального штаба в метрополии, а затем была аннулирована политическими возражениями французов против любого британского вмешательства в Сирии, которую они уже рассматривали как часть своей доли военных трофеев. Таким образом к 1916 году крупный британский гарнизон Египта (одно время составлявший до четверти миллиона человек) оставался пассивным, в то время как турки, используя несколько тысяч людей на Синае и поддерживая сенусситов в Западной пустыне, создавали напряженность на обеих флангах британских владений, воздействуя тем самым на ситуацию в границах Египта.

Но британцы также сумели получить себе арабского союзника на восточной стороне Красного моря. Это было шериф Мекки, который уже оказал им ценную услугу, отказываясь по требованию турок объявить джихад от имени святых городов, и таким образом уничтожив возможность объединения всех мусульманских народов для священной войны против Британии. А в июне 1916 года шериф поднял в Хиджазе восстание против турецкого правления и таким образом создал новый фронт против турок.

Первым следствием этих событий стало решение англичан начать наступление на Эль-Ариш с целью захвата Синайской пустыни и выхода на границы Османской империи. Но хотя в июле был отбит очередной турецкий набег из Романи, наступление сэра Арчибальда Мюррея не спешило разворачиваться, поскольку сроки его зависели от прокладки через пустыню железной дороги и трубопровода для воды. Только к концу года британцы смогли занять Эль-Ариш и атаковать отдаленные турецкие посты в Магдабе и Рафахе.

Этот новый «исход» вдохновил британское правительство на вторжение в Палестину с затратой на это по возможности меньшего количества войск. Подступы к Палестине прикрывали города Газа, (на побережье) и Беершеба в 25 милях от берега. Мюррей атаковал Газу 26 марта, но попытка эта сорвалась, хотя и была на волосок от успеха. К наступлению темноты Газа была фактически окружена, но позиция часть за частью вновь была отдана противнику. Сделали это не под давлением неприятеля, а по приказу британского командования, из-за неверной разведки, недоразумений и чрезмерной осторожности. Беда этим не кончилась: Мюррей донес правительству о своих действиях, как о победе, даже не намекнув на последовавшее затем отступление. Конечно, его намерение попытаться возобновить атаку 17–18 апреля без соответствующей разведки или огневой поддержки было одобрено. Данная атака превратилась в поражение, стоившее уже значительно дороже, так как противник успел укрепить свою оборону.

Однако новые арабские союзники Британии обеспечили беспорядки в тылу противника, активно мешая действиям турок — без всякого участия британских сил, за исключением горстки технических советников. После первоначального успеха восстание оказалось в опасности подавления, но вскоре ситуация выправилась, и на южном фланге силы Фейсала продвинулись к Вейху на побережье Красного моря, откуда арабы могли беспокоить Хиджазскую железную дорогу. Это наступление было организовано молодым археологом, которому пришлось превратиться в солдата, капитаном Т. Е. Лоуренсом. Хороший знаток военной истории и теории, он обладал гибким мышлением, позволившим приспособить эти познания к условиям иррегулярной войны и местным обычаям, а его личный магнетизм смог объединить арабов, превратив «свободный ливень искр в устойчивое пламя». В мае 1917 года он с небольшой группой арабов отправился в экспедицию, целью которой было поднять восстание в Сирии; кульминацией этого похода стала атака на Акабу. Захват этой военно-морской базы на северной части Красного моря уменьшал опасность для британских коммуникаций на Синае и открывал арабам возможность угрожать флангу турецких войск, ведущих боевые действия против англичан. К этому времени значительная часть турецких сил уже была отвлечена для охраны про-тяженной линии Хиджазской железной дороги и территории к югу от района британских действий в Палестине.

Война на море 1915–1916 годов. Первая подводная кампания Германии, ассоциирующаяся в общественном представлении с именем адмирала фон Тирпица, воплощения безжалостности и беспощадности, окончилась знаменательным провалом. Эта кампания принесла крайне ничтожный материальный результат, зато обернулась для Германии громадным моральным ущербом. Ряд нот, которыми обменялись американское и германское правительства, привел в апреле 1916 года к открытому ультиматуму президента Вильсона, и Германия отказалась от своей подводной кампании.

Лишение этого оружия пришпорило германский флот, стимулировав его первую и последнюю попытку выполнить свой первоначальный план, с которым флот начал войну. 30 мая 1916 года британский Гранд-Флит покинул свои базы и предпринял один из своих периодических рейдов в Северном море, имея в виду возможность столкновения с флотом противника. 31 мая рано утром германский Флот Открытого моря также вышел в море, надеясь перехватить и уничтожить какую-то отдельную часть британского флота.

В предвидении такой встречи британский адмирал Джеллико уже в первые месяцы войны разработал подробнейший план. В его основу была положена настоятельная необходимость сохранить безусловное превосходство британского флота на море, который расценивался не только как оружие для боя, но и стержень всех действий союзников во всех областях — экономической, моральной и военной. И хотя англичане горели желанием вызвать германский флот на бой в обстановке, наиболее благоприятной английскому флоту, они не хотели заходить в воды, насыщенные минами и подводными лодками.

Вскоре после полудня 31 мая Битти со своими линейными крейсерами и эскадрой линейных кораблей после рейда к югу повернул на север, чтобы присоединиться к Джеллико. Внезапно он обнаружил пять германских линейных крейсеров. В начальной фазе боя два из шести линейных крейсеров Битти получили тяжелые повреждения и затонули. Пытаясь отступить, он столкнулся с главными силами германского флота под начальством адмирала Шеера. Битти повернул на север, чтобы заманить германский флот под огонь главных сил Джеллико. Силы эти находились на расстоянии 50 миль и на всех парах неслись на помощь. Туман и наступившая темнота положили конец этому нерешительному сражению, но британский флот смог зайти между германцами и их базой. За ночь Шеер прорвался сквозь дозорную цепь английских миноносцев, и хотя его видели, но официально об этом не донесли. Поэтому он спокойно преодолел охранную сеть, которую Джеллико не хотел стянуть слишком туго, руководствуясь своими принципами и боясь нарваться на мины.

Если Ютландский бой можно расценивать как тактический успех немцев, он все же не оказал никакого влияния на их стратегическое положение. Мертвая хватка британской блокады не ослабела. В результате Германия вновь вернулась к тактике подводной войны, и первым усовершенствованием этой тактики явилось расширение радиуса действия подводных лодок. В июле один из крупных подводных крейсеров появился у берегов Америки и потопил несколько нейтральных судов.

Из внутренних морей ареной наиболее активных операций стало Средиземное, но в то же время непосредственный нажим на Британию летом 1916 года несколько ослабел, так как Шеер в припадке раздражения за уступку германского правительства настояниям и угрозам президента Вильсона отказался подвергать свои подводные лодки риску, сопряженному с предварительным опросом и обыском судов. Поэтому вся мощь суженной таким образом германской подводной кампании обрушилась на флот, находившийся у берегов Фландрии. К счастью для британцев, германские морские начальники были медлительны и не смогли сразу понять всех выгод, предоставляемых бельгийским побережьем при эксплуатации его как базы. Шесть беспечно потерянных месяцев, когда эта база могла быть там организована, никогда уже не удалось наверстать, а сосредоточенное там количество морских сил уже не могло достигнуть той пропорции, которая позволила бы действительно угрожать Британии с этих ближних подступов.

6 октября Шеер получил приказ поддержать операцию на суше действиями на море. Вдохновителями этого замаскированного возобновления генеральной подводной кампании были адмирал фон Хольтцендорф, начальник морского штаба, и капитан фон Бартенбах, командующий Фландрской флотилией. Непосредственным результатом этого явилось автоматическое лишение Шеера подводных лодок, которые были ему нужны, чтобы охранять свои собственные выходы и устраивать ловушки для британского флота.

Таким образом последовавший паралич германского флота явился результатом схемы действий, которую избрали германцы, а вовсе не последствием Ютландского сражения. Сражение это даже не дало Гранд-Флиту господствующего положения в Северном море. Дело в том, что моральный эффект подводной засады, которой был отмечен выход германского флота 19 августа (хотя попытка эта и потерпела неудачу), был настолько велик, что с этого времени Гранд-Флит было окончательно лишен возможности выходить в южную часть Северного моря, фактически превратившись в «плененный флот» (Fleet Prison). Джеллико и Адмиралтейство считали, что такое «самозаключение» необходимо — в результате «господство на море» превратилось почти в насмешку. Особенно ясно это выявилось, когда той же осенью неожиданно всплыла опасность германского вторжения в Данию. После рассмотрения этого вопроса Адмиралтейство и Военное министерство вынесли следующий приговор: «Морские соображения делают совершенно невозможной поддержку Дании». Тень от субмарин оказалась длиннее, чем тень от колонны Нельсона.

С редкой поучительной искренностью британская официальная морская история разъясняет:

«Гранд-Флит мог теперь выйти в море только в сопровождений не менее чем сотни миноносцев; ни одно капитальное судно не могло покинуть своей базы без эскорта малых кораблей, а германские подводные лодки стесняли действия наших эскадр в таком масштабе, которого никогда не могли бы предвидеть даже наиболее опытные и прозорливые морские офицеры».

Любопытный курьез: с тех пор, как была объявлена война, морские офицеры всегда говорили о превосходстве дредноутов и неэффективности подводных лодок…

К осени 1916 года британский Гранд-Флит был закован в кандалы крепче, чем когда-либо, так как число охранявших его «тюремщиков» было уменьшено необходимостью в легких судах для борьбы с новой «завуалированной» кампанией подводных лодок, проводившейся против торговых судов.

Несмотря на все контрмеры, кампания эта была столь успешной, что рост ежемесячных потерь торговых судов неуклонно возрастал — с 109 000 тонн в июне 1916 года до 368 000 тонн в январе 1917 года, причем примерно половина этого тоннажа была английской. Во время этой «завуалированной» кампании Средиземное море оказалось местом, чрезвычайно неблагоприятным для англичан — и очень удачным для немцев. Помимо того, что в этих водах подводным лодкам было проще найти и легче атаковать добычу, тут не возникало и проблемы, с которой приходилось считаться Германии — она могла не бояться нарушения обязательств перед Америкой. В Средиземном море был мал шанс натолкнуться на американское судно или пустить ко дну американский груз. В результате имел место случай, когда одна-единственная подводная лодка за 5 недель потопила здесь 65 000 тонн торгового тоннажа.

Никакие контрмеры оказались не в состоянии остановить рост потопляемых судов. Не удалось это сделать даже увеличением числа эсминцев и других легких судов. За одну неделю сентября 1916 года двумя, в крайнем случае тремя подводными лодками на участке, который патрулировали 97 эсминцев и 68 других вспомогательных судов, было потоплено 30 кораблей. Среди ряда средств, к которым стали прибегать для избегания опасности, надо отметить движение по секретным курсам, поднятие ложных флагов и, наконец, использование судов-ловушек.

Эти суда, называемые «кью-шипами» (Q-ships), были вооружены торпедными аппаратами, глубинными бомбами и пушками, укрытыми за разборными надстройками, сами же суда маскировались под торговые. Маскировка эта усиливалась поведением команды, которая при атаке подводной лодки симулировала панику. Такое поведение провоцировало подводную лодку всплыть на поверхность и подойти на расстояние, на котором по ней можно было открыть эффективный огонь. Хотя «кью-шипы» стали одним из наиболее романтических элементов морской войны и потопили 11 подводных лодок, к концу 1916 года они почти совершенно потеряли свое значение и не могли больше захватывать врасплох противника. Подводные лодки стали более осторожны — и, естественно, были теперь куда менее склонны корректно проверять разницу между вооруженными и внешне невооруженными судами.

Опасность, которой подвергались подводные лодки от действий «Кью-шипов», усилилась тем, что британцы начали вооружать и обыкновенные торговые суда. Это поставило медлительную, уязвимую и полуслепую подводную лодку перед тяжелой дилеммой. Чем разборчивее была она, тем большей опасности подвергалась. Чем меньше внимания она обращала на характер своей цели и на спасение находящихся на борту, тем в большей степени ей были гарантированы безопасность и успех. Поэтому естественны были громкие протесты Германии, заявившей, что при такой тактике противника подводные лодки имеют право топить любые увиденные суда.

Постепенно Британия все сильнее стала ощущать гнет экономических затруднений. То же происходило и с Германией. Руководители Германии стали опасаться, что состязание между решающим успехом на суше и разваливающейся экономикой окончится не в пользу первого. А тем временем морские авторитеты заявили, что возобновление «неограниченной» подводной войны (которая теперь при увеличении числа подводных лодок могла стать более эффективной) вполне сможет поставить Антанту на колени.

Согласившись с этим мнением, Людендорф пошел на шаг, против которого он раньше возражал. В результате вес мнения сухопутных и морских военных сообща смог преодолеть протесты канцлера. Для морального оправдания открытого отказа от ограничений, связанных с задержанием и досмотром судов, а также чтобы снять свое обещание, данное президенту Вильсону, было использовано нарочитое предложение мирных переговоров — которое, как и ожидалось, было отклонено державами Антанты. 1 февраля 1917 года немцы объявили политику «неограниченного потопления всех судов, безразлично — пассажирских или грузовых».

Германия отдавала себе полный отчет, что это неизбежно повлечет за собой переход Америки в лагерь ее врагов. Сомнения в разумности такой политики приглушались уверениями в необходимости такого шага, расчетом на близкую победу и доводами, что Америка неминуемо должна будет прийти на помощь союзникам, чтобы обеспечить их способность впоследствии выплатить ей свои долги. Но германцы рассчитывали на победу раньше, чем чаша весов будет перетянута американской гирей, брошенной на сторону Антанты.

Сцена 1. Верден

Трюизмом, не требующим доказательств, является тот факт, что война 1914–1918 годов перевернула само понятие о времени в военном смысле, в особенности представление о продолжительности боев. В течение многих тысяч лет сражение, как бы ни был велик его масштаб, длилось лишь часами. Так было в прошлом столетии, хотя отдельные сражения со времен Наполеоновских войн разрастались, захватывая даже целый день — например, Лейпциг или Геттисберг.

Русско-японская война внесла уже коренные изменения: здесь бои тянулись неделями. Когда разразилась Мировая война, обычной меркой сделались уже месяцы, так как бои перерождались в осады, хотя за это их не признавали сражениями и с научной точки зрения к ним так не подходили. Будем надеяться, что перемена эта временная — ведь количество еще не означает качества, а продолжительность приводит к неподвижности и нерешительности, что неизбежно становится отрицанием всякого военного искусства. Таким образом, и с точки зрения военной науки, и с точки зрения расхода человеческих жизней длительные сражения — безусловно плохие сражения.

Затягивание боев также усложнило работу военного историка. Если он не собирается наполнять толстые тома чрезмерными подробностями, ему будет очень трудно выбрать характерные моменты разбираемой операции, когда их или нет совсем, или так много, что они грозят затопить собой все. И четкость в изложении будет потеряна.

Из всех так называемых «сражений» Мировой войны все рекорды продолжительности побил Верден: эта операция продолжалась с 21 февраля до 21 декабря 1916 года. Даже если конечной датой сражения взять день прекращения германского наступления, а французское контрнаступление рассматривать как отдельную операцию, то все же продолжительность этого сражения будет 7 месяцев.

Выделить в этом сражении какие-либо исторические даты тем более трудно, что ни одно из сражений Мировой войны не было более героическим, вернее, более драматичным в своем развитии. И ни одно из сражений так сильно не привлекло к себе симпатии наблюдавших за его ходом наций. Это была величайшая жертва Франции и ее величайший триумф. Весь свет отдал должное ее блестящему достижению.

С 25 февраля и дальше вплоть до 23 июля имел место ряд кризисов, и многие французские авторитеты останавливаются на этой последней дате как на основной. Но кому, как не германцам, лучше знать момент, когда прилив действительно повернул против них?

Такой выдающийся критик, как генерал фон Цвель, считает, что действительный поворотный пункт был 9 марта, когда германцам не удалось овладеть Кот-дю-Пуавр. 4 марта германский кронпринц обратился к своей армейской группе с призывом напрячь все силы и овладеть Верденом — «сердцем Франции». 6 марта после двух дней артиллерийской подготовки этот новый удар не удался, а к 9 марта окончательно выяснилась вся тщетность попытки.

Эта дата затрагивается также при определении, чем руководствовалось германское главное командование, организуя атаку Вердена. Генерал Фалькенгайн, начальник Большого Генерального штаба и офицер, отвечающий за ее планирование, категорически утверждал, что цель этой операции — заставить Францию истечь кровью, выбрав объектом атак такой пункт, за удержание которого французское командование будет драться до последнего. Фалькенгайн ссылался также на документ, составленный им на Рождество 1915 года в подтверждение своих доказательств, что для достижения этой цели нет никакой необходимости в широком прорыве.

Но, несмотря на послевоенные заявления Фалькенгайна, вопрос о первоначальной цели этой операции все еще вызывает сомнения. Выдающийся германский критик полковник Ферстер указывал, что трудно примирить заявления Фалькенгайна с тем, как эта операция проводилась в жизнь. Он утверждал, что первоначально операция мыслилась исключительно в виде быстро развивающегося удара с целью решительного прорыва. Он приводил выдержки из личного приказа Фалькенгайна от 27 января 1916 года и его уничтожающие критические пометки на полях донесения, присланного штабом кронпринца 31 марта, — донесения, объясняющего причины неудачи. Это показывает, что Фалькенгайн рассчитывал на безудержное и непрерывное наступление.

Поэтому есть основания подозревать, что действительный замысел, лежавший в основе плана, заключался в возрождении идеи двойного охвата — «Седана», к которому немцы стремились еще в сентябре 1914 года. Теперь эту попытку можно было организовать с более явными перспективами успеха, так как участок предстоявших действий был больше выдвинут вперед, чем во времена Марнского сражения. Произошло это из-за клина у Сен-Миеля, вбитого на восточном фланге описываемого участка. А тот факт, что сектор этот пересекался рекой Маас, должен был мешать обороняющимся противодействием смыканию клещей охвата.

Более того, гипотеза эта дает логическое объяснение того, что иначе кажется грубой ошибкой германцев, а именно — организации ими первой атаки только на восточном берегу реки. Но если германцы стремились к «Седану», то они могли рассчитывать, что их атака на восточном берегу привлечет туда французские резервы, а когда разовьется последующая атака на западном берегу, то она легко разобьет тыл французов, используя реку как стену их тюрьмы. Этим не только отрезалась часть французской армии, но и остаток ее рассекался на две части, а широкий прорыв привел бы к ликвидации всего позиционного фронта во Франции.

Новый свет на это загадочное сражение проливают немецкие архивы и важные свидетельства — в частности, приведенные в книге Германа Вендта (Hermann Wendt). Этот новый материал дает объяснение нерешительности действий Фалькенгайна и позволяет понять внутренние противоречия немецкой стратегии.

Судя по всему, Фалькенгайн не имел единого ясного курса, а питал надежды на ту или иную случайность, на возможные внутренние проблемы во Франции, вызванные комбинацией естественного упадка сил с активной вражеской пропагандой. Но если даже Фалькенгайн лучше других стратегов понимал значение политических факторов, он не имел никаких ясных идей относительно того, как воздействовать на эти факторы. К сожалению для него, его исполнительные подчиненные видели только военную перспективу. План, составленный начальником штаба кронпринца Шмидтом фон Кнобельсдорфом, далеко отклонялся от направления мысли Фалькенгайна. Этот план предлагал окружение Вердена энергичной атакой с обоих флангов, «дабы избежать длительного сражения и непредсказуемого расхода сил».

Но столь далеко идущая азартная игра не соответствовала стилю и мышлению Фалькенгайна, поэтому он отменил план атаки на восточный фас выступа — очевидно, надеясь контролировать порывистого командующего, плотно держа свою руку на резервах, предназначенных для развития операции. В достижении этой цели, как и в остальном, ему было суждено потерпеть неудачу. Трудно определить, была ли эта неудача вызвана его собственными ошибками или же неспособностью контролировать действия подчиненных. Подчиненными королевской крови было трудно управлять, а положение Фалькенгайна было не настолько устойчивым, чтобы позволить себе в этой ситуации оказывать на них сильное давление. Но, вне зависимости от его неудач, Фалькенгайн, по крайней мере, имеет приоритет использования нового принципа в тактике.

Германское наступление должно было основываться на мощности огня, а не на мощности живой силы. Основным выразителем его должна была явиться интенсивная артиллерийская бомбардировка, причем сравнительно небольшая длительность этой подготовки должна была возмещаться числом батарей и их скорострельностью. Этим немцы пытались обеспечить себе огромное преимущество внезапности, которое неизбежно терялось при артиллерийской подготовке в течение нескольких дней или даже недель. Именно так союзники действовали в сражениях у Лооса и в Шампани — и, несмотря ни на что, еще будут действовать на Сомме.

Чтобы повысить свои шансы на внезапность, немцы не устроили ни одного из обычных «исходных для штурма» окопов в непосредственной близости от расположения противника. Они всецело полагались на то, что чудовищная артиллерийская бомбардировка позволит их пехоте пройти широкую полосу «ничьей» земли, не встретив серьезного сопротивления, хотя местами полоса эта достигала до полумили ширины.

Труднее было сохранить в тайне подготовку тыла к этой операции. Но хотя разведывательный отдел французского Генерального штаба смог разгадать намерения германцев, оперативный отдел не обратил никакого внимания на эти предупреждения. 1 февраля к Вердену была послана горстка сил — две территориальных дивизии, и лишь в последнюю минуту туда были подброшены соответствующие подкрепления — 2 армейских корпуса. Даже когда первый из этих корпусов прибыл к месту назначения, на правом берегу реки Маас оказалось только 3 дивизии, на левом — 2 дивизии, а южнее крепости — 3 дивизии, фронтом на восток. Резервов вовсе не было. Нетрудно угадать, что могло произойти, если бы наступление германцев началось 13 февраля, как вначале и намечалось, еще до прибытия этого первого корпуса. Плохая погода в двойном смысле спасла обороняющихся, так как она мешала и выдвижению вперед тяжелых немецких орудий.

Есть и другая крайне важная сторона подготовительной фазы Верденской операции, которая сравнительно мало изучена. Поспешные обобщения, сделанные на основании легкого падения бельгийских и русских крепостей, оказали большое влияние на последующее критическое положение Вердена. Вначале французские крепости не входили в ведение полевой армии, но Жоффр воспользовался примером Льежа и Намюра как предлогом, чтобы убедить французское правительство «деклассировать» Верден как крепость. Добившись в августе 1915 года передачи Вердена в свое ведение, Жоффр постепенно начал выкачивать из него людей и оружие.

Извлечение оттуда орудий продолжалось до 30 января 1916 года, а казематами стали просто пользоваться как укрытиями для войны. Вместо круговой обороны за фортами устроили один ряд окопов, а в тылу в порядке была только еще одна вспомогательная линия окопов.

Для защиты этого значительного фронта генерал Эрр, командовавший на этом участке, не имел ни достаточного числа людей, ни материалов, чтобы занять этот фронт или держать его в удовлетворительном оборонительном состоянии. Проволочные заграждения были несовершенны, а окопы имели редкие укрытия, мало защищавшие от снарядов. Неудивительно, что, когда разразился удар, окопы были сравнены с землей.

Резким контрастом явилась исключительная непроницаемость фортов. Форты Дуомон и Во попали в руки германцев, а когда в октябре они были отбиты, то французы убедились, что месяцы чудовищной бомбардировки почти не оставили на них никакого следа. Подземные убежища совершенно не были тронуты, ни одна орудийная башня не была разрушена, и лишь немногие казематы приведены в совершенно неисправное состояние. Горькая ирония судьбы! Французы сами, вследствие поспешного вывода, что крепости бесполезны, отбросили в сторону свой щит и стали мишенью.

Первоначальный комендант крепости, генерал Кутансо, не разделял этого вывода. Он осмелился отстаивать свою точку зрения перед парламентской делегацией, идя наперекор командующему армейской группой генералу Дюбайлю. В итоге он не только получил выговор, но и был смещен. Некоторое время носились слухи о неудовлетворительном состоянии оборонительных сооружений Вердена, проникнувшие даже в Париж, и в декабре Галлиени в качестве военного министра написал Жоффру, спрашивая разъяснений на этот счет и требуя, чтобы укрепления эти были усовершенствованы. Ответ Жоффра можно застеклить и повесить в рамке в бюрократических учреждениях всего мира, чтобы служить образцом ответа не по существу, простой отписки.

Опровергая соображения, высказанные Галлиени, Жоффр добавлял:

«Но поскольку мнения эти основываются на донесениях, которые ссылаются на недочеты в состоянии обороны, я предлагаю вам… установить авторов этих донесений. Я не могу под своей командой терпеть солдат, которые выдвигают перед правительством жалобы или протесты, касающиеся выполнения моих приказов, пользуясь для этого иными путями, чем обычные доклады по инстанциям… В основе этого лежит расчет подорвать основы дисциплины в армии».

Противнику скоро было суждено развенчать его доктрину «непогрешимости», а восстания 1917 года должны были доказать, что бездарность генералов и свобода их в обращении с человеческими жизнями являются наиболее действенными факторами в деле подрыва дисциплины в армии. Но возмездие обычно приходит поздно. Полковник Дриан, депутат в парламенте от города Нанси и известный военный писатель, предупреждавший о несовершенстве укреплений Вердена, пал первой жертвой пренебрежительного к ним отношения, а Жоффр на время покрыл себя новыми лаврами и приобрел еще большую популярность за героическое заклание Дриана и его товарищей по оружию.

В четверть восьмого 21 февраля, сухим морозным утром, началась германская бомбардировка на обоих берегах реки Маас, захватившая фронт протяжением в 15 миль. Твердо и планомерно окопы и проволока были сравнены с землей или вздыблены в кучи хаотически перемешанной земли. «Воронки, сделанные тяжелыми снарядами, придали всей местности сходство с поверхностью Луны».

Хотя бомбардировка такой силы после февраля 1916 года стала обычным явлением, тогда она была новинкой и потому произвела большое впечатление. Бомбардировка не прекращалась, и к 4 часам дня ураган огня достиг апогея. Прошло еще три четверти часа, и тоненькая стрелковая цепь германской пехоты поползла вперед. Вначале ее движение было даже не замечено. За первыми пехотинцами следовали группы гранатометчиков и огнеметчиков, целью которых было подавить сопротивление на французских передовых позициях, пока не подойдет остальная пехота. Такая система наступления экономила жизни солдат. Она также подчеркнула необычный эффект германской артиллерийской бомбардировки — хотя местами артиллерия противника серьезно страдала от меткого контрбатарейного огня французской артиллерии.

Первая германская атака велась только 6 дивизиями и только на фронте протяжением в 4,5 мили, между Буа-де-Амон и Хербебуа — на восточном берегу реки. На таком узком фронте отдельные уцелевшие группы французов причиняли больше задержек, чем это имело бы место при разумной ширине фронта атаки. Вдобавок зимний день был короток, и темнота приостановила атаку после овладения передовыми окопами. Но на следующий день наступление развернулась еще шире. С этого дня и до 24-го числа фронт обороны французов постепенно, но верно рушился.

Французские командиры попросили у командования разрешения эвакуировать долину Вёвр и оттянуть линию фронта назад на высоты по правому берегу реки Маас. Даже этот отход должен был, как они полагали, явиться вступлением к эвакуации всего правого (то есть восточного) берега реки Маас.

Но вдали от фронта едва ли отдавали себе отчет в серьезности обстановки. Оперативный отдел продолжал заверять, что Верденское наступление — просто демонстрация с целью замаскировать настоящий удар, готовящийся в Шампани. Даже когда дошли слухи о том, что Верденский фронт поддается и начинает крошиться, на Жоффра это не произвело почти никакого впечатления и не создало ему беспокойства. Наконец, уже вечером 24-го числа генерал де Кастельно, которого со времени его назначения начальником французского Генерального штаба искусно изолировало всегда ревнивое и рьяное entourage[75] Жоффра, решился на самостоятельный шаг. Непосредственно отправившись к Жоффру, он добился разрешения последнего послать армию Петэна на защиту Вердена.

Еще более тревожные донесения поступили позже, и в 11 часов вечера де Кастельно с беспримерной дерзостью потребовал, чтобы дежурный офицер постучал в закрытую дверь спальни Жоффра и разбудил его. Прежде чем «великий» человек вернулся досыпать свою неизменную порцию сна, он разрешил де Кастельно отправиться в Верден, не ограничивая ничем его полномочия. Покинув той же ночью Шантильи, де Кастельно несся на автомобиле к штабу командующего армейской группой Лангля де Кари. Жоффр за это время протелеграфировал, что фронт севернее Вердена должен удерживаться во что бы то ни стало. «Каждый командир… отдавший приказ об отступлении, будет подвергнут военному суду». Он предоставил Ланглю де Кари решить, следует ли оттянуть правый фланг назад или отойти на высоты на берегу реки Маас, и последний действовал в связи с этим разрешением.

Первый день, проведенный де Кастельно в Вердене, сулил мало радости. Дело в том, что 25-го числа имело место странное происшествие с фортом Дуомон, знаменовавшее первый кризис долгого сражения. Как и большинство других фортов, этот форт не имел гарнизона, за исключением команды в 23 артиллериста, занимавших одну башню. Но все же, когда прилив германского наступления докатился до форта, генерал Кретьен, командовавший правым сектором, отдал приказ, которым линия фортов назначалась главной линией сопротивления.

Приказ был отдан незадолго до полуночи 24-го числа. К несчастью, штаб ждал составления нескольких схем для приложения к приказу и тем самым задержал передачу его частям до 9:45 утра 25 февраля. За это время дозор бранденбуржцев, увидев, что подъемный мост опущен и нет никаких признаков оборонявшихся (артиллеристы спали там, где были, мертвым сном), вошел в форт и овладел им без единого выстрела.

Торжествующее сообщение германского правительства трубило о захвате Дуомона «штурмом» в присутствии кайзера. Этот образчик официальной напыщенности оказался превзойденным и еще более смешным, когда вследствие плохо понятого донесения, переданного по телефону, правительственное сообщение от 9 марта объявило о захвате форта Во — опередив таким образом фактические события на три месяца. Но квинтэссенция этого анекдота достигла апогея, когда командир дивизии, который передавал донесение, и офицер, который не взял форта, получили от кайзера высший прусский орден «Pour le merite».[76] И испорченный телефон иногда бывает полезен!

25 февраля Петэн принял командование над Верденом, и в тылу стало собираться ядро резервной армии. Первая задача, разрешением которой пришлось заняться Петэну, относилась скорее к снабжению, чем к обороне. Огонь германских тяжелых орудий нарушил все пути подвоза, за исключением одной слабой железнодорожной ветки и шоссе от Bap-ле-Дюк к Вердену. Последнее вошло в историю под названием «Крестного пути» или «Дороги в рай».

Сосредоточение войск бесполезно, если их невозможно кормить и снабжать боеприпасами. Дороги уже не выдерживали напряжения беспрестанного движения. Поэтому сюда были переброшены отряды территориалов, которые должны были чинить дорогу, поддерживать ее в исправности и прокладывать параллельные пути. С этого времени поток сообщений возрос до 6000 грузовиков в сутки. Сам фронт Петэн разделил на определенные секторы, каждый со своей тяжелой артиллерией, и начал новые контратаки. Хотя контратаки эти почти не приводили к выигрышу местности, они смущали атакующих германцев и являлись для них помехой.

Другим фактором, помогавшим французам, было то, что чем дальше германцы продвигались вперед по восточному берегу реки, тем больше они подставляли себя под фланкирующий огонь французской артиллерии, развиваемый через реку.

В итоге время было упущено. Наступление потеряло свой порыв, стало затихать. Как рассказывает нам Цвель, на германской стороне уже стал «проявляться мрачный пессимизм».

Теперь германское командование с опозданием пыталось расширить фронт наступления. 6 марта, после двух дней артиллерийской подготовки, войска кронпринца начали атаку на западном берегу реки Маас, а 8 марта к этому последнему и решающему усилию примкнули и войска на восточном берегу. Успех не оправдал потерь: на западе усилия атакующих разбивались о высоту Морт-Ом, а на востоке — о высоту Пуавр. Все надежды на прорыв померкли, так как оборона французов была теперь укреплена и силы уравновешены.

Что бы мы ни думали о событиях этих дней, не вызывает никакого сомнения, что невозмутимый темперамент Жоффра сыграл большую роль, успокаивая возникшую в те дни панику, а в Петэне он нашел как раз того человека, который был здесь нужен. Вдобавок французам помогли еще две большие удачи: успешное подавление французскими дальнобойными орудиями всех германских 17-см гаубиц и взрыв крупного германского артиллерийского парка близ Спинкура, где хранилось 450 000 тяжелых снарядов. Генерал Палат, к примеру, считает, что оба эти события в совокупности спасли Верден.

Начиная с 9 марта и далее не вызывает уже никаких сомнений, что тактика германцев в первую очередь была нацелена на измор. Поскольку объектом действия являлся Верден, это стало чисто моральной целью. Общественность придавала Вердену символический смысл, несоизмеримо более высокий, чем его действительное военное значение. Надо сознаться, что эта хитрая стратегия почти удалась. Наступления были небольшими, но эффект их был сложным, собирательным, представляя собой сумму многих факторов. Что еще хуже — соотношение потерь было не в пользу обороняющихся: около трех французов на двух германцев. Петэн делал все, что мог, чтобы смягчить тяготы обороны, быстро подавая подкрепления и сменяя измолотые в германском огне части так быстро, чтобы каждая дивизия оставалась в огне минимум времени. Но в результате большая часть французских сил была провернута сквозь эту «мясорубку», а истощение французских резервов почти свело на нет их участие в приближавшемся наступлении на Сомме.

На германской стороне неутешительный исход операции сказался еще раньше. В конце марта Фалькенгайн запрашивал, имеется ли хоть какой-то шанс на успех наступления в пределах разумного времени; как альтернативу он рассматривал одновременную атаку под Ипром. Но кронпринц уверенно заявил, что большая часть французских резервов уже исчерпана, и он «полностью убежден, что судьба французской армии будет решена под Верденом». Кроме того, старая идея относительно единого командования была отвергнута с мотивировкой, что «французские резервы… уже исчерпаны, у них нет больше людей, также как и оборудования и снаряжения». Фалькенгайн согласился с этим.

Таким образом кронпринц при поддержке Шмидта фон Кнобельсдорфа продолжал лить кровь солдат, в то время как Фалькенгайн тратил время на изучение возможных альтернативных вариантов действий. Но к концу апреля бесплодность многочисленных атак и огромные потери сделали ясной необходимость изменения тактики.

Прежняя тактика настолько явно показала свою бесполезность, что даже Шмидт фон Кнобельсдорф согласился с бессмысленностью дальнейших атак. Но когда он посетил Фалькенгайна, намереваясь признать свою неправоту, то обнаружил, что последний также изменил свои взгляды — на полностью противоположные. В итоге Шмидту фон Кнобельсдорфу было предписано продолжить наступление. Но исчерпание германских ресурсов теперь было компенсировано ошибкой Жоффра, приказавшего любой ценой отбить форт Дуомон; Жоффр также сместил Петэна с поста командующего армией и передал район Вердена в прямое подчинение Нивеля.[77] Бросая своих солдат в повторенные бессмысленные атаки, Нивель теперь играл на руку Фалькенгайну.

7 июля после героического сопротивления, форт Во действительно пал. Из-за новой германской телефонной ошибки опять боевую награду получил не тот офицер. Но успех этот позволил германскому приливу затопить большую полосу местности. Испуганным наблюдателям казалось, что это действуют стихийные силы, а не простые люди. 11 июня Петэн был вынужден попросить Жоффра поторопиться с «освободительным» наступлением на Сомме. 20 июня немцы впервые использовали снаряды с новым отравляющим веществом дифосгеном, и им удалось парализовать французскую артиллерийскую поддержку.

23 июня было днем последнего кризиса. В этот день наступление привело германцев почти к высоте Бельвиль, последнему внешнему укреплению Вердена. Беспрестанные контратаки Манжена смогли только затормозить это наступление, и Петэн все подготовил для эвакуации восточного берега, хотя не показывал войскам никаких признаков беспокойства и все время повторял бессмертные теперь слова «On les aura!»[78]

Но в стратегическом отношении оборона достигла своей цели, так как на другой день, 24 июня, Фалькенгайн остановил поток боеприпасов, притекавших в Верден. В этот день на Сомме британцами был открыт артиллерийский огонь — подготовка к долго готовившейся атаке, которая наконец началась 1 июля.

С этого дня германцы в Вердене не получали свежих дивизий, и их наступление буквально умерло от истощения. Этим была подготовлена почва для осенних блестящих контрударов французов, которые большими кусками вернули себе все, что раньше теряли по крохам.

Не будет унижением для честной обороны признание, к которому мы должны прийти: во-первых, Сомма спасла Верден, во-вторых, германцы, отказавшись от возможного и быстрого успеха и развив наступление на слишком узком фронте, четырьмя месяцами раньше были на волосок от успеха!

Сцена 2. Брусиловское наступление

5 июня 1916 года началось наступление на Восточном фронте, которому суждено было стать последним действительно крупным военным достижением России. Оно широко известно под названием «Брусиловского наступления». Наступление это имело вначале настолько разительный успех, что возродились радостные мечты о непреодолимом русском «паровом катке», который был величайшим и наиболее опасным заблуждением войны. Вместо этого конечный результат этого наступления явился предвестником гибели России, ее похоронным звоном. Наступление, парадоксальное по своим последствиям, являло еще большие парадоксы в своем развитии. Это — конгломерат обманчивых целей, ошибок, ведших к успеху, и успехов, ведших к поражению, которые отметили быть может наиболее неустойчивую войну в истории.

В начале 1915 года Антанта все свои надежды возлагала на Россию. К концу года рассчитывать на русскую армию было больше нельзя: разбитая и истощенная, она с трудом избежала полного разгрома, прибегнув к бесконечному отступлению. Когда Фалькенгайн повернул в 1916 году, чтобы приступить к атаке Вердена, он оставил Россию надломленной, но не сломленной. Россия с изумительной, хотя быть может, и искусственной, быстротой оправилась от поражения, и это позволило ей сорвать планы германцев на 1916 год. Уже в марте Россия провела атаку у озера Нарочь (на фланге у Балтийского моря), сделав красивый жест, жертвуя собой, чтобы ослабить нажим на Францию. Затем русское командование подготовило на том же северном секторе крупное наступление на июль. Но прежде, чем к нему подготовились, тяжелое положение союзников еще раз заставило Россию очертя голову ринуться в бой.

В то время как напряжение под Верденом с каждой минутой становилось все серьезнее, австрийцы воспользовались представившейся возможностью, чтобы развить в Трентино удар против итальянцев. Италия обратилась за помощью к своему союзнику — России — с просьбой помешать австрийцам извлечь новые силы с Восточного фронта и тем самым умножить угрозу в Трентино.

Тем временем царь 14 апреля собрал военный совет со своими командующими группами армий. На нем было решено, что главное русское наступление будет осуществляться центральной группой армий Эверта, в то время как северная группа Куропаткина сдвинется внутрь, чтобы помочь главному наступлению. Было предложено, чтобы южная группа Брусилова ушла в жесткую оборону, поскольку ее фронт был плохо пригоден к наступлению. Но Брусилов считал, что именно этот фактор и является причиной, по которой удар надо наносить именно здесь, где он будет совершенно неожиданным. Он заявлял, что отсутствие успеха в прошлом было следствием того, что русские армии позволили врагу без противодействия использовать его центральное положение.

По итогам обсуждения Брусилов получил разрешение действовать по своему плану, а также необходимые для этого ресурсы. Наступление должно было вестись «каскадом», уводя внимание противника от места главного удара, запланированного на севере, возле Молодечно. Понимая, что лучшим шансом на успех является неожиданность, Брусилов начал приготовления к атакам в более чем двадцати местах — так, чтобы дезертиры или перебежчики не могли открыть противнику место главной атаки. Вместо концентрации своих резервов он разделил их.

По просьбе союзников России подготовка к наступлению была ускорена. 24 мая Алексеев по телеграфу запросил Брусилова, как скоро тот может начать атаку. Брусилов ответил, что будет готов к наступлению к 1 июня, при условии, что Эверт также начнет наступление. Однако войска Эверта не могли быть готовы к этому сроку; в конце концов было согласовано решение, что Брусилов начнет действовать 4-го, а Эверт — на десять дней позже. Ночью 3-го Алексеев позвонил Брусилову и выразил сомнение в успешности столь нетрадиционной схемы действий. Он предложил все-таки сконцентрировать ударную группировку на узком фронте вместо распределения ее на широком пространстве. Брусилов отказался менять свой план, и Алексеев в конечном счете согласился с ним, сказав: «Бог с вами, делайте то, что считаете нужным».

Войска были выдвинуты на исходные позиции в течение последней ночи. Все это наступление стало азартной игрой, в которой главным фактором стала неожиданность и непредсказуемость.

Обращение Италии ускорило выступление Брусилова. Силы его были примерно равны силам противника — 38 русских дивизий против 37 австрийских. Специального сосредоточения сил для этой операции сделано не было, поэтому трудно было ждать решающего развития успеха. С другой стороны, отказ от всякого стягивания сюда войск не позволил австрийцам распознать нависшую угрозу. Когда 4 июля 8-я русская армия Каледина перешла в наступление вблизи Луцка — вернее, повела разведку боем, — австрийцы были захвачены врасплох. Фронт сломался при первом же прикосновении, как хрупкое печенье, и русские, почти не встречая никакого сопротивления, вклинились между 4-й и 2-й австрийскими армиями. К следующему дню было взято 40 000 пленных, и их численность быстро возрастала.

И хотя 11-я русская армия (Сахаров) потерпела неудачу под Тарнополем, две другие армии, наступавшие южнее, столь же быстро одержали успех, как и 8-я армия под Луцком. 7-я армия (Щербачев) отбросила австрийцев за Стрыпу, а 9-я армия (Лечицкий), прорвавшись в Буковине, овладела Черновицами — наиболее южной точкой фронта австрийцев. К 20-му Брусилов взял уже 200 000 пленных.

Никогда, со времени падения стен Иерихона от звуков труб, простая демонстрация не приводила к такому потрясающему успеху.

Австро-германским армиям на юге, оба фланга которых были разгромлены, угрожал еще более страшный Танненберг. Для этого русским требовалось только развить свой успех. Но все их резервы были сосредоточены на севере для предполагавшегося основного наступления, и хотя от него быстро отказались, бедная сеть рокадных дорог в тылу помешала перебросить эти резервы Брусилову, прежде чем германцам удалось спешно подвезти подкрепления, чтобы остановить прилив.

Германское командование проявило свое умение быстро ориентироваться и использовать все возможные резервы для контрудара у Линзингена, против северного фланга прорыва у Луцка. Это в самую последнюю критическую минуту остановило наступление русских. На юге, в Буковине, наступление русских продолжалось, пока не было остановлено естественным препятствием — Карпатами.

В конце июля атаки русских возобновились — сначала в центре против Бродов и Львова (армия Сахарова), затем дальше к северу — в районе реки Стоход и Ковеля (русская гвардия). Но благоприятное время было уже упущено, и хотя атаки тянулись весь август, незначительный выигрыш местности ни в коей мере не соответствовал тяжелым потерям войск. Итак, операция, начатая в весеннем блеске, погасла в осеннем унынии!

Косвенные результаты этого наступления все же были значительнее прямых, хотя эти преимущества принесли пользу в первую очередь не России. Наступление это заставило Фалькенгайна снять часть войск с Западного фронта, отказавшись от плана произвести выпад против готовящегося британского наступления на Сомме и от надежды продолжать обескровливавшие французов атаки Вердена. Оно подтолкнуло Румынию принять роковое для себя решение — вступить в войну на стороне Антанты. И в конце концов, это наступление привело и к падению Фалькенгайна, который «погубил корабль за мазок дегтя».

Эти косвенные результаты (не все они оказались удачными) были куплены слишком дорогой ценой. Брусилов овладел Буковиной и большей частью Восточной Галиции; он захватил 350 000 пленных, но потерял больше миллиона солдат, и тем самым скорее морально, чем материально, подорвал боеспособность России. Неизбежным следствием этого должна была стать революция и разложение русских вооруженных сил.

В последний раз Россия пожертвовала собой ради своих союзников, и несправедливо забывать, что они являются за это неоплатными должниками России.

Сцена 3. Наступление на Сомме

Битва (ИЛИ, если выражаться стратегически более аккуратно, серия частных наступлений франко-британских армий) в Пикардии, начавшаяся 1 июля 1916 года, потребовала участия всех сил британцев на Западном фронте и той части сил французов, которая оказалась налицо после изнурительного напряжения и тягот долгого оборонительного «сражения» под Верденом. Кампания эта стала славой и вместе с тем кладбищем «армии Китченера» — тех граждан-добровольцев, которые, немедленно отозвавшись на клич, раздавшийся в 1914 году, образовали первую национальную британскую армию.

Наступление на Сомме берет свое начало от конференции союзного командования, состоявшейся 5 декабря 1915 года в Шантильи. Жоффр, оценивая обстановку, утверждал, что осенние наступления в Шампани и Артуа (включая Лоос) привели к «блестящим тактическим результатам», и приписывал плохой погоде, а частично временной нехватке боеприпасов, то обстоятельство, что не удалось развить этот тактический успех в стратегический.

Самым важным для успеха предстоявшей операции было требование, чтобы «главное командование не имело никаких опасений в отношении боеприпасов», поэтому операция не могла быть предпринята раньше, чем через три месяца. В начале февраля Жоффр пришел к заключению, что срок операции должен быть еще отложен, так как важно было, чтобы русские одновременно начали атаку и чтобы соответствующее участие в ней приняли также британцы со своими вновь организованными армиями. На совещании с Хейгом Жоффр изложил свою точку зрения, говоря, что широкий фронт наступления — ключ к успеху. Для этого он хотел совместного наступления французов и британцев «bras dessus bras dessous»[79], чтобы фронт атаки одного из союзников продолжал фронт другого. Жоффр намечал наступление французов 40 дивизиями на фронте в 25 миль, от Лассиньи до Соммы, а британцев — дальше к Гебютерну примерно 25 дивизиями на фронте в 14 миль.

Британская официальная история отмечает, что решение Жоффра начать наступление в секторе, который «мог рассматриваться как самый укрепленный» на всем Западном фронте, «возможно, было связано исключительно с надеждой на участие британских войск. Прочие резоны, двигавшие генералом Жоффром, едва ли можно постичь». Даже Фош, обычно не склонный обращать внимание на тактические трудности, охарактеризовал выбранный сектор как стратегически тупиковый. Хейг предпочел бы провести атаку во Фландрии (на том самом месте, где он сделал это в 1917 году), подкрепив удар высадкой на бельгийском побережье.

В последующей дискуссии Жоффр непрестанно нажимал на британцев, требуя, чтобы они провели подготовительную атаку севернее Соммы и во взаимодействии с французами и бельгийцами между Ипром и бельгийским побережьем, чтобы, вклинившись здесь, сковать резервы противника и этим облегчить проведение главного франко-британского удара. Хейг предпочитал организовать один мощный удар, использовав для него все имевшиеся силы и развив его тогда, когда все для этого будет полностью готово.

Хотя точка зрения Хейга оправдывалась неполнотой его ресурсов и бесплодностью таких же подготовительных атак прошлой осенью, критик должен признать, что на стороне Жоффра был опыт истории и что опыт войны должен был показать всю тщетность решительных наступлений, пока резервы противника не отвлечены демонстрацией на каком-либо другом направлении. Но если Хейг сдался, неохотно уступив давлению Жоффра и внеся при этом свои изменения, он был безусловно прав, отстаивая свою точку зрения, что любое подготовительное наступление, чтобы отвечать поставленным ему целям, должно предшествовать главному на десяток дней, но не больше.

Он считал, что британцы могли бы организовать одну такую атаку, если французы организуют другую. Но эта идея не вдохновила Жоффра, который, по словам Пуанкаре, теперь «держал в уме войну на истощение, которая должна в основном вестись нашими союзниками — Англией, Россией и Италией». Поэтому обсуждения продолжились. Забавно отметить, что британский Генштаб относился к ситуации следующим образом: «Британская армия готова нести свою долю трудностей, но мы не можем справиться с политическими деятелями, которые являются нашими самыми большими врагами после немцев».

В конечном счете на конференции 14 февраля было достигнуто соглашение, по которому Хейг принимал план Жоффра, предусматривавший наступление на Сомме, назначенное на 1 июля, в то время как Жоффр согласился с его требованием организовать предварительные наступления.

В результате этой отсрочкой наступления союзники уступили инициативу германцам, и атака Вердена с 21 февраля и дальше помешала всем планам союзников и их кампании 1916 года.

22 февраля Жоффр вновь стал требовать, чтобы британцы немедленно развили подготовительные атаки и заняли более широкий участок фронта: Хейг не считал себя в состоянии исполнить первое требование Жоффра, и до июльской атаки никаких действий предпринято не было. Чтобы удовлетворить второе требование, он поспешил сменить французскую 10-ю армию, стоявшую у Арраса и зажатую между 1-й и 3-й армиями Хейга. 3-я армия Алленби передвинулась к северу, а вновь организованная 4-я армия под начальством Раулинсона взяла на себя защиту фронта между Марикуром и Гебютерном. Британцы теперь занимали непрерывный фронт от Ипра почти до самой Соммы.

Поскольку французы истощали свои силы под Верденом, постольку рассеивалась как дым их доля участия в плане наступления на Сомме. В конечном счете фронт их атаки сократился с 25 миль до 8, а силы — с 40 дивизий до 16, из которых 1 июля атаковало только 5. С этого времени британцам пришлось взвалить всю тяжесть кампании на Западном фронте на свои плечи, и уже одно это сделало 1 июля 1916 года новой вехой в истории войны.

Остается вопросом, насколько оперативные стремления Хейга были ограничены этим уменьшением ресурсов и его материальными возможностями. Его приказы больше уже не ставили неограниченных целей, как в боях у Лооса и в Шампани, не предвидели они также быстрого прорыва, который затем оказывался миражом. Хейг набросал даже план для переброски в случае полного поражения своей резервной армии на север к Ипру. Но по-видимому, он не предвидел случая, когда частичный успех перемежается с частичным поражением, — обычно же это наиболее распространенное явление на войне. Именно отсутствие такой гибкости помешало выполнению плана Хейга при проведении его в жизнь.

Возможно, что план страдал и от отсутствия реализма: во-первых, британское командование питало «умеренные» надежды прорвать фронт германцев между Марикуром и Серром, во-вторых, оно хотело овладеть высотами между Бапомом и Жинши, причем одновременно французы захватывали высоты у Сайли и Ранкур; в-третьих, зайдя слева, свернуть фланг германцев вплоть до Арраса, расширив этим прорыв. Для этой цели все имевшиеся части, включая конницу, должны были быть брошены вперед в северном направлении с линии Бапом — Миромон, а удар объединенными силами проводился против германского фронта юго-западнее Арраса. В-четвертых, рассчитывали на переход в общее наступление на Камбрэ — Дуэ.

Что за контраст между намерениями и претворением их в жизнь!

В стратегическом отношении план был задуман хорошо, и Хейг был прав, заглядывая так далеко вперед. Но при этом он, видимо, потерял способность решить ближайшие задачи. Самая уверенность в таких далеких возможностях говорит о неумении оценить действительную обстановку. В основе этого плана была заложена нереальность, так как он, отбрасывая старое и вечно новое преимущество — внезапность, не пытался ничего выдвинуть взамен.

Главная атака на 15-мильном фронте между Марикуром и Серром была поручена 4-й армии Раулинсона, состоявшей из 18 дивизий. Из них 11 должны были повести атаку, а 5 остаться в ближнем резерве. В армейском резерве имелось всего 2 пехотных дивизии и 3 кавалерийских дивизии. Дополнительно Хейг передавал в распоряжение Раулинсона для развития успеха две кавалерийские дивизии под командованием Гуфа вместе с прибывающим за ними корпусом в две дивизии. В районе боя размещены были корпус в составе 3 дивизий и штаб резервной армии с командующим, причем эта группа считалась резервом главного командования. Две дивизии 3-й армии должны были провести вспомогательную атаку на участке фронта у Оммекура. Всего было сосредоточено 1537 орудий, из них 467 тяжелых.

В среднем одно орудие приходилось на каждые 20 ярдов фронта. Для того времени это являлось большим достижением — хотя последующим массированием артиллерии рекорд этот был далеко превзойден. Мощь артиллерии была такой же, как мощь германской артиллерии при крупном прорыве на Дунайце — но нельзя было сравнивать силу укреплений русского фронта год тому назад с сетью проволоки и окопов на фронте реки Соммы. Другим ярким контрастом являлось то, что у французов было 900 тяжелых орудий, а британцы, атакуя на более широком фронте, имели меньше половины этого числа — одно на 57 метров фронта.

Британская официальная история отмечает: «Главная задача союзников фактически состояла в штурме крепости. Согласно историческому опыту и прецедентам, здесь должна была присутствовать главная атака самыми крупными силами (или в самом слабом месте), несколько вспомогательных ударов на второстепенных участках — которые сами по себе должны были являться достаточно сильными, чтобы поддержать основную атаку, — и ложные атаки». Вместо этого распределение сил было столь же равномерным, сколько стереотипны оказались методы атак. Артиллерия, в любом случае недостаточная, была равномерно размазана по всей линии фронта. Почему же так произошло, что стало причиной подобной слепоты Главной квартиры? Причины имели еще довоенную основу. «Следует признать, что задачи войны, которая носила бы в значительной мере осадный характер и требовала высокой концентрации артиллерии, необходимой для атаки мощных фортификационных сооружений, никогда не изучались Генеральным штабом на практике. Под влиянием генерала Г. Г. Уилсона (позднее сэр Генри Уилсон) имело место следование французским представлениям о природе будущей войны. Практически игнорировалась вся полученная от разведывательной службы информация о приготовлениях немцев и методах, отрабатывавшихся ими на маневрах».

Для того, чтобы понять проблему и развитие этого боя, необходимо вначале кратко описать местность этого театра военных действий. Во многих сражениях на Западном фронте топография имела исключительное значение и сильно влияла на сознание борющихся сторон. От Перонна, где Сомма под прямым углом заворачивает на юг, в северо-западном направлении тянется ряд холмов. Холмы эти образуют водораздел между Соммой и бассейнами рек Скарпы и Шельды. Этот хребет, прорезанный естественной долиной маленькой речки Анкр, был в руках германцев с октября 1914 года — со времени знаменитого «бега к морю». Хребет этот позволял противнику господствовать над окружавшей местностью и просматривать как позицию союзников, так и местность в ее тылу. В первый год этот недостаток не имел большого значения, ибо, когда британские гости сменили здесь в июле 1915 года французов, фронт выглядел здесь так мирно и настроения были столь миролюбивы, что это даже ошеломляло людей, привыкших к не прекращавшимся стычкам под Ипром или Ла-Бассе.

Донесения гласят, что на некоторых участках солдаты союзников уходили dejeuner[80] в деревни сразу позади линии фронта, почти не тронутые войной. В окопах оставались только часовые. В одной деревушке, оказавшейся на «ничьей земле», каждую ночь враждующими сторонами соблюдалась полюбовная очередь на право переночевать с удобствами. Я сам могу поручиться за достоверность того, что в первые месяцы после занятия британцами этого фронта батальоны могли без всяких помех проводить занятия (учения) в поле, на виду у германских позиций. А шесть месяцев спустя точно там же биваки, расположенные в нескольких километрах за линией фронта, обстреливались постоянным артиллерийским огнем.

Политика французов в этом году (за исключением, конечно, активных столкновений) руководствовалась мудрым изречением: «Живи и жить давай другим». Оглядываясь на прошлое, можно с уверенностью сказать, что политика эта была разумнее политики британцев — беспрестанного «подливания масла в огонь» (беспокойства противника). Ибо в тех случаях, когда позиция германцев позволяла им господствовать над местностью и они обладали превосходством в средствах и боеприпасах, такая тактика изнуряла британские войска сильнее, чем войска противника, так что в конечном счете «измор» оказывался не там, где было желательно. Вдобавок такой тактикой англичане вынуждали германцев укреплять их систему обороны, искусственно развивая естественные преимущества позиции, в результате чего наступление вместо сравнительно слабой сети обороны, существовавшей осенью 1915 года, наталкивалось на почти непреодолимую крепость.

Мазефильд в своей книге «Старая линия фронта» удачно и точно описывает эту обстановку:

«Почти на каждом участке этого старого фронта наши бойцы, двигаясь в атаку, вынуждены были карабкаться в гору… Противник обладал великолепными средствами наблюдения — наблюдательными вышками, дававшими прекрасный далекий обзор и связанное с этим чувство превосходства. Наши бойцы находились совсем внизу, и взорам их открывался только ряд оплотов обороны противника — холмы, возвышавшиеся прямо над ними и с каждым днем все сильнее и сильнее укреплявшиеся».

В настоящее время хаотическое запустение и разорение, которое когда-то было ареной боев на Сомме, прошло. Хотя Мазефильд переоценивает фактор времени, инстинкт его верен. Он говорит, что когда:

«Окопы сравняются, и по ним пройдется плуг, местность потеряет вид войны. Одно лето с его цветением скроет большинство разрушений, которые смог сделать человек, и затем места эти, откуда начался откат противника, трудно будет отыскать даже при помощи карты».

Но если уже трудно восстановить в памяти, как эта местность выглядела во время войны, то все же и теперь большое впечатление производит крутизна подъема этого хребта и господство его над местностью. Впечатление это еще сильнее, чем в те дни, когда успех измерялся метрами, а рельеф местности осматривался бойцом, зарывшимся в землю. С артиллерийской точки зрения атака вверх по холму давала то преимущество, что окопы германцев сильнее подставлялись действию артиллерии, но со всех остальных точек зрения это являлось и физическим, и психологическим препятствием не только для атакующей пехоты.

Внезапность, трудно достигаемая, когда имеешь перед собой такую господствующую над местностью позицию, затруднялась еще и тем, что войска до сих пор не овладели искусством скрытой подготовки и маскировки. В результате сооружение новых укрытий по обоим берегам реки Анкр в феврале дало германцам первую нить к распознаванию намерений союзников. С этого времени признаки все больше и больше умножались. Фалькенгайн намечал даже попытку сорвать британское наступление, но вскоре убедился, что ему не удастся выделить для этого нужных войск.

Если обширная подготовка и не выдала британского наступления целиком, то бомбардировка, продолжавшаяся неделю, безусловно говорила о надвигавшемся штурме. Но еще раньше неосторожная речь английского министра труда Артура Гендерсона, 2 июня обратившегося с призывом к рабочим снарядных заводов, позволила германскому командованию угадать намерение союзников перейти в ближайшем будущем к активным действиям.

Единственным ограничивающим фактором было то, что Фалькенгайн, несмотря на верные предсказания и предостережения о готовящейся атаке, исходившие как от командующего 2-й армией, так и от заграничных агентов, продолжал верить, что это лишь прелюдия, введение к настоящему решающему наступлению, которое начнется севернее. Фалькенгайну казалось, вероятно, что британская подготовка слишком вызывающа, чтобы быть истинной. В соответствии с этим он задерживал подкрепления. Только 5 июля он убедился, что Хейг действительно выбрал ареной своих действий Сомму. За этот промежуток времени он успел отстранить от должности начальника штаба 2-й армии — за то, что тот справедливо требовал «все больше и больше».

Расхождение во взглядах среди немецкого командования дало британцам шанс, которого они лишились из-за расхождения во мнениях своего собственного командования. Степень этих разногласий и их последствия стали известны только в последние годы. Наступление продолжалось всего несколько недель, когда официально вдохновленные апологеты уже начали распространять рассказы о том, что Хейг всегда стремился к кампании на истощение и не мечтал о «прорыве». Эта версия рьяно отстаивалась в течение многих лет после войны; она представляет собой одно из самых продуманных искажений исторической правды, какое знает мир. «Дымовая завеса», состоящая из частиц бессовестно перетасованной истины, была наконец рассеяна с публикацией официальной истории в 1932 году.

Из этой публикации видно, что Жоффр только рассматривал возможность битвы на истощение, и Раулинсон склонялся к той же точке зрения, в то время как Хейг, являясь посредником, стремился к прорыву и верил в него. Его решение определило цель Британии. Но сомнения Раулинсона привели к тому, что британский план стал компромиссом разных методов, что сделало его практически непригодным для достижения любой цели. Из-за своих «сравнительно небольших ресурсов» в артиллерии и глубины германских позиций Раулинсон предпочел длительную артподготовку и наступление в несколько этапов. Первое неизбежно снижало шансы на неожиданность, которая наилучшим способом могла скомпенсировать недостаток ресурсов, в то время как второе стало препятствием для развития любых достигнутых успехов, давая противнику время восстановить целостность обороны и подтянуть резервы.

Хейг правильно понимал эту проблему и также склонялся к короткой бомбардировке; но, похоже, будучи кавалеристом с нетехническим складом ума, он пренебрег проблемой ликвидации проволочных заграждений, которые закрывали подход к позиции противника. После обсуждения Раулинсону разрешили его долгую бомбардировку — но ему было приказано одним залпом накрыть часть второй немецкой позиции вместе с первой.

Официальная история, показывая, что прорыв едва ли имел бы решающее значение, и даже предполагая, что тот просто создал бы опасный выступ, подразумевает, что этот прорыв был возможен. Но не так, как он был предпринят. Нацелившись на прорыв, Хейг фактически полагался на единственное средство — в котором он был, по всеобщему мнению, слишком ограничен. Его специалист по артиллерии сказал ему, что он чересчур «растягивает» свою артиллерию. Раулинсон «выразил опасение», что он «просит слишком большую часть» доступных войск, что его огневая мощь будет слишком размазана для оказания нужного эффекта и что попытка откусить кусок от второй позиции будет «авантюрой». Тем не менее именно для этой авантюры Хейг решил задействовать своих командиров и их людей.

По мере того, как день сражения приближался, Хейг выказывал «растущий оптимизм», хотя французские ресурсы и, следовательно, доля их участия неуклонно сокращались из-за утечки под Верден. Возможно, еще более примечательным является то, как его основные подчиненные присоединились к этому оптимистическому хору и пели так громко, словно хотели заглушить свои собственные сомнения, возникшие у них во время хладнокровного рассмотрения этой проблемы. Они не просто уступили мнению Хейга, они разделили его. Большей лояльности и быть не могло.

«Неофициально» Раулинсон «был убежден, что они [распоряжения Хейга] были основаны на ложных посылках и преувеличенном оптимизме». Тем не менее, он «внушал на всех конференциях и в других случаях… „что после бомбардировки в области, охваченной ею, ничто не уцелеет“ а пехоте останется только прийти и вступить во владение». Это текущий оптимизм был принят и его подчиненными, в результате чего даже после того, как бомбардировка оказалась неэффективной, батальонам, «которые сообщали, что вражеские пулеметы не подавлены, люди из дивизий отвечали, что они слишком пугливы». Ужасные слова для официальной истории, поскольку сказаны они были людьми, готовыми платить жизнью за такое пренебрежение своими словами!

Из-за своих катастрофических последствий причины этого фантастического оптимизма требуют более подробного анализа. В отношении некоторых офицеров в значительной степени — и, возможно, большинства офицеров в некоторой степени, — это могла быть забота о своих личных интересах. Говоря беспристрастно, это нельзя поставить в особенный упрек солдатам, поскольку в любой профессии, предполагающей пожизненную карьеру, человеку свойственно следовать командам, отданным свыше.[81] Но более общей причиной, пожалуй, был именно самообман. В некоторых случаях он, возможно, имел причиной смутную идею лояльности — «слепой лояльности» — которую поощряла военная система XIX века; даже здесь инструкции 4-й армии, в которых было упущено так много тактических моментов чрезвычайной важности, прилагали все усилия, чтобы особо подчеркнуть, что «вся критика со стороны подчиненных… приказов, полученных от вышестоящей власти, в конечном счете скажется на самих критиках…» Но в других случаях оптимизм был настолько жизнерадостным, что не нуждался в инициации свыше. Поэтому когда Хейг, тревожась о недостаточной готовности одного из армейских корпусов, направил туда генерала Чартериса с правом отменить приказ о наступлении, «поскольку у него было мало шансов на полный успех», его эмиссар обнаружил, что командир «более чем доволен» и восторженно сообщает, что он чувствует себя «как Наполеон перед битвой при Аустерлице». В итоге Чартерис уступил его желанию, хотя и «вернулся обратно, полный мрачных предчувствий».

Официальная история наводит на мысль, что истоки этого рокового оптимизма среди высшего командования могут быть связаны с поразительной неспособностью понять главный урок предшествующих событий — урок, который давно уже усвоило большинство полковых солдат. «Неудачи прошлого объясняются иными причинами, нежели активным использованием пулеметов противником и его научно спланированной обороной». Подобное экспертное «рассуждение», безусловно, является одним из самых примечательных зафиксированных в истории случаев, когда за деревьями не был замечен лес.

С рациональной точки зрения предположение, что в результате бомбардировки в противоположных окопах никого не останется в живых, кажется совершенно необъяснимым. Ибо, помимо изначальных сомнений Раулинсона, имеется и тот факт, что он сам равномерно растянул по фронту свою ограниченную артиллерию «без оглядки на силу и важность той или иной части», в результате чего «огонь неизбежно был настолько рассеян, что многие опорные пункты и пулеметные посты так и не были им затронуты». Кроме того, большая часть доступных тяжелых орудий была устаревшего образца и малой дальности стрельбы, в то время как значительная часть боеприпасов оказалась некондиционнной. Таким образом, снаряды не могли проникнуть в блиндажи, в которых укрывались, пережидая обстрел, немецкие пулеметчики. Но только исходя из предположения о потенциально подавляющем эффекте бомбардировки, мы можем полностью понять тактику, принятую британским командованием. Вряд ли можно поверить, что кто-то, обладая крупицей здравого смысла или хотя бы каким-то пониманием предшествующих событий, повел бы войска в атаку таким способом, если бы не был опьянен уверенностью в действенности бомбардировки. Этот способ определенно представляет собой наглядный пример предельного отрыва от реальности.

Официальная история продолжает: «В начале обсуждения Хейг заявил, что корпус не будет атаковать, пока их командиры не посчитают, что оборона противника достаточно разрушена; но похоже, что впоследствии это условие было отброшено». Эта небрежность в поддержании условий, необходимых для всей войны, особенно осады, представляет собой еще один удивительный факт. И в этом тоже заключается вина командующего кампанией.

Ради справедливости стоит отметить меру предосторожности, которую можно считать неким оправданием — или то, что могло стать таковой мерой. Хейг заранее предложил, что прежде чем пехота будет массово пущена в дело, результаты бомбардировки и состояние защиты следует проверить, отправив вперед разведывательные патрули или небольшие группы, подобные тем, что немцы использовали под Верденом. Но это предложение было «отклонено его командирами».

Было ли что-нибудь, что могло привести к благополучному исходу или, по крайней, мере уменьшить жертвы? Да — если бы британская пехота смогла добраться до траншей противника до того, как защитники откроют огонь. Этого можно было достичь двумя способами. Солдатам следовало преодолеть расстояние до врага, прежде чем он мог увидеть их, чтобы открыть огонь, или прежде чем он изготовиться к стрельбе. Без тумана, природного или искусственного, единственный шанс первого подхода заключался в нападении в темноте или в тусклом предрассветном свете. Мы знаем, что «некоторые командиры… хотели, чтобы нападение было произведено по крайней мере при первых лучах, прежде чем вражеские пулеметчики смогут увидеть свою добычу». Нам говорят, что «Раулинсон сам принял» это предложение «и добился согласия от своих французских соседей». Но они удвоили количество его тяжелых орудий и хотели хорошего наблюдения за ними. Поэтому он согласился на более поздний час, хотя и, очевидно, с некоторым опасением.

Остается вопрос, могла ли британская пехота пересечь нейтральную полосу до того, как начнется заградительный огонь? Это была гонка со смертью — величайшая из таких гонок, в которой на первом этапе участвовало почти 60 000 человек. И эта гонка была безнадежно проиграна. Вся масса, состоящая из плотных человеческих волн, должна была стартовать одновременно, не подозревая о том, что бомбардировка действительно парализовала сопротивление. Согласно указаниям командования 4-й армии эти волны должны были наступать с постоянной скоростью, симметрично выровненными, подобно рядам кеглей, готовых к тому, чтобы опрокинуться. «Необходимость пересечения нейтральной полосы в хорошем темпе, чтобы добраться до бруствера до того, как до него доберется враг, не была упомянута». Но сделать это было невозможно физически, и самым тяжелым препятствием из всех стало то, что «пехотинцы были нагружены столь тяжело, что не могли передвигаться быстрее, чем шагом». Каждый человек нес на себе около 66 фунтов — более половины массы своего тела, «что мешало им выбраться из траншеи и делало невозможным передвижение более быстрое, чем неспешная прогулка, и не давало возможности быстро встать и лечь». Даже армейские мулы, пресловутые естественные вьючные животные, предназначены для перевозки только трети от своего веса!

«Гонка» была проиграна еще до того, как она началась, а бой вскоре после этого. Заградительный огонь продолжался, пехота не могла идти дальше, артиллерийский огонь не удавалось возобновить, и пехотные подкрепления были оттеснены туда, где пехота не могла продолжать действовать — вот трагическая череда ошибок.

Бомбардировка началась 24 июня. Атака была намечена на 29 июня, но затем отложена до 1 июля из-за испортившейся погоды. Эта отсрочка, сделанная по просьбе французов, не только была совмещена с растягиванием боеприпасов на более долгий период и с уменьшением насыщенности огня. Она вызывала также большее изнурение и большее напряжение ударных частей, поднятых уже для атаки, но ждавших ее еще 48 часов, скучившись в окопах, при утомительном грохоте огня своей артиллерии и потерях, наносимых огнем противника. Условия эти ухудшались проливным дождем, буквально затопившим окопы.

1 июля уже рассвет обещал томительный зной. К 7 часам утра бомбардировка достигла своего апогея. Получасом позднее пехота выступила из окопов. Но прежде чем германские окопы были вообще достигнуты, тысячи британцев усеяли своими телами нейтральную полосу. Ведь их противником были германцы 1916 года, в большинстве своем — упорные и искусные бойцы. Снаряды сравнивали с землей их окопы, но они укрывались в убежищах или воронках, а затем, когда огневой вал продвигался дальше, вытаскивали свои пулеметы и обрушивали стальной град на слишком плотные волны атакующих.

1916 год знаменателен как год, когда искусство пехотной атаки упало наиболее низко. Из-за формализма военных и отсутствия возможности к маневру на поле боя он возродил боевые порядки, которые более соответствовали XVIII веку. Батальоны атаковали четырьмя или восемью волнами, каждая на расстоянии не более сотни ярдов от другой. Люди в каждой волне шли плечом к плечу, в симметричном и хорошо выдержанном равнении. Их учили наступать спокойно во весь рост, медленным шагом, держа винтовки наперевес — то есть именно так, чтобы было как можно удобнее целиться противнику. Это стало полным подражание пехотным «автоматам» времен Фридриха — с той лишь разницей, что наступление велось уже не против ружей, обладающих эффективной дальностью огня не более чем в сотню шагов.

Поэтому не удивительно, что к ночи 1 июля многие батальоны не насчитывали и сотни бойцов. Хейг приказал применять методы действий германцев под Верденом: перед тем, как главная масса пехоты попадет под удар, сильные дозоры должны нащупывать пути и проверять результаты артиллерийской подготовки. Но начальник его штаба Киггель, несмотря на это распоряжение, все равно приказал наступать «волнами». И лишь когда эти волны разбились об огонь противника, британцы получили возможность атаковать.

Дело в том, что человеческая природа и первобытные инстинкты восстали против указанной выше тактики. Наиболее предприимчивые и менее запуганные бойцы, уцелевшие во время этой передряги, стали образовывать маленькие группки. Обычно каждой такой группкой руководил случайный командир. И группки эти пробирались вперед короткими скачками, переползая от одной воронки к другой, прокрадываясь мимо пулеметов противника и обтекая их, часто проникая таким образом даже на значительную глубину и неся сравнительно небольшие потери. Но в результате во многих местах оказались оставлены неподавленные группы противника и пулеметные гнезда. Под их огнем тяжко расплачивались подкрепления, выступавшие в прежних плотных построениях.

В конечном счете, за исключением южного сектора боя, силы наступающих постепенно уменьшались, пока атака наконец не захлебнулась совсем.

Фрикур — центр правого фланга наступления — стал поворотным пунктом как атаки на этом участке, так и успеха в этот день. Французы южнее Соммы и севернее ее, вплоть до Марикура, овладели всеми объектами атаки, понеся небольшие потери. Успехом этим они были обязаны отчасти своей более гибкой тактике и более мощному сосредоточению артиллерии, а отчасти меньшей силе германской обороны. Наконец, определенную роль сыграла здесь и тактическая внезапность, так как германцы ожидали атаки только на британском фронте.

Между Марикуром и Фрикуром британский XIII корпус (30-я и 18-я дивизии), хотя и со значительными потерями, тоже достиг поставленных ему целей, захватив Монтобан. Слева от него XV корпус частично выполнил свою задачу, ликвидировав сопротивление противника в лесу и деревне Фрикур. 7-я дивизия свернула один фланг, захватив Маметц, а на другом фланге 21-я дивизия проникла вглубь германской позиции на полмили, удержавшись на узкой полоске земли, причем оба ее фланга были обнажены до тех пор, пока на следующий день не пал Фрикур.

Но 21-я дивизия была последней, отметившей предел успеха. Севернее же все завершилось поражением — причем поражением, в котором британцы понесли потери, не превзойденные ни в один из других дней войны. Большое значение при этом сыграло то, что здесь ширина нейтральной полосы была больше. 34-я дивизия (III корпус) наступала мимо Ла-Буассель к Контальмезону, но ей пришлось отойти назад, так как ее фланг попал под жестокий фланкирующий огонь со стороны Овиллера, против которого тщетно разбивались волны атаковавших частей 8-й дивизии. Севернее X корпуса (32-я и 36-я дивизии), британцам также удалось проникнуть на некоторое расстояние вглубь позиции противника. Часть 36-й Ольстерской дивизии достигла даже Гранкура, но поддержкам не удалось продвинуться вперед; передовые части оказались отрезаны от них, и когда спустилась ночь, в руках ольстерцев оставались лишь небольшая часть германских окопов близ Тьепваля.

Атака VIII корпуса (29-й, 4-й и 31-й дивизий) на левом фланге была совершенно отражена — и значительно быстрее, хотя и здесь несколько изолированных групп просочились вплоть до Бомон-Гамеля и Серра.

Неудача с подведением мины под позиции противника привела к использованию тяжелой артиллерии, открывшей огонь за десять минут перед атакой пехоты — с фатальным исходом. Что же касается вспомогательного удара VII корпуса у Жоммкура, то неудача 46-й дивизии свела на нет весь успех, достигнутый 56-й дивизией, в то время как тяжелые жертвы, понесенные корпусом в целом, оказались бессмысленными на фоне провала главного наступления.

Количество пленных, прошедшее в этот день через корпуса, до некоторой степени является показателем достигнутого вначале сравнительного успеха: XIII корпус (Конгрев) — 934 пленных; XV корпус (Хорн) — 517 пленных; III корпус (Пюлтени) — 32 пленных; X корпус (Морланд) — 478 пленных; VIII корпус (Хантер-Уэстон) — 22 пленных. Числа эти демонстрируют, что на севере X корпус проник глубоко в расположение противника, хотя 36-я дивизия была вынуждена позднее выпустить из своих рук захваченную местность из-за поражения и отхода соседей на обоих ее флангах. Для сравнения — французы захватили 4000 пленных сравнительно небольшой ценой.

Наступление их XX корпуса рядом с британцами началась под прикрытием речного тумана, позволившего пересечь нейтральную полосу, и быстро захлестнуло первую линию немецкой обороны. Французы хотели продолжить движение дальше, но вынуждены были остановиться, поскольку их британские соседи сдержали свое наступление в соответствии с приказами вышестоящего командования. Французские атаки южнее Соммы двумя дивизиями Колониального корпуса и одного дивизией из XXXV корпуса также достигли успеха благодаря их полной неожиданности. В итоге наступление французов не только достигло всех своих целей, но и смогло продвинуться до второго рубежа германской обороны.

Для французов, которые понесли в этот день незначительные потери, 1 июля может считаться победой. Но главный удар проводился британцами, и германцы могут справедливо заявлять свои претензии на успех, так как, имея налицо всего шесть дивизий, то есть по грубым прикидкам, только по одному полку на каждый британский дивизионный сектор, они потеряли от действия 13 британских дивизий только 1983 человек пленными и узкую полоску местности.

Воздушные замки, преждевременно построенные, развеялись в прах. Месяцы долгой подготовки и работы дали лишь горькие плоды. Хотя 1 июля и оказалось военным поражением, но вместе с тем оно стало героическим эпосом — и, что еще важнее, доказало высокое моральное качество новых британских армий. Принеся великую жертву войне, они подверглись наиболее жестокому и кровавому испытанию, но вышли из него не потрясенными. Эти бывшие штатские выдерживали такой процент потерь, который не в состоянии была вынести ни одна профессиональная армия прошлых войн, не потеряв при этом своей боеспособности. И они продолжали в течение пяти месяцев столь же ожесточенную и тяжелую борьбу. Опыт усовершенствовал их тактику действий, руководство высшего командования улучшилось, но ничто из последующих подвигов не могло превзойти высокий моральный уровень, показанный этими войсками 1 июля.

«В течение всего этого дня маленькие группки британцев выходили из залитых кровью окопов и двигались по нейтральной земле. Не все они успевали достичь окопов врага, многие же вообще так и не пересекли этой безобидной зеленой лужайки, многие погибли на проволоке врага, многим пришлось вернуться назад. Некоторым же удавалось добраться до цели; они продвигались дальше и теснили противника от одного рубежа к другому, пока сражение на Сомме не закончилось отступлением противника».

Это отступление все же заставило себя ждать долго. И когда враг наконец отошел, это произошло в такое время, что скорее повредило атакующим, чем послужило им на пользу.

Почему Хейг упорно продолжал цепляться за Сомму даже после того, как его действия здесь приняли столь бедственный оборот, вместо того, чтобы попытать успеха на севере? Официальная история имеет «мало сомнений, что атака Мессина, столь успешно осуществленная в 1917 году, дала бы в 1916-м куда лучший шанс, чем наступление на верхней Сомме, особенно если бы проводилась одновременно с атакой на прибрежном участке». Уже 5 июня Хейг предупредил Раулинсона, что если атака 4-й армии «встретит серьезное сопротивление, он сам будет решать, останавливать или продолжать Мессинскую операцию». Опыт 1 июля это продемонстрировал. Возможно, упрямство Хейга лучше всего можно объяснить «бульдожьими» свойствами его характера. Он испытывал отвращение к такой тактике, когда в случае отказа ослабляют захват там, где почувствовалось сопротивление. Если его наступление было отражено повсюду, он мог бы перенести его севернее, к Мессину. Но, вцепившись в линию немецкого фронта, Хейг лишь сильнее сжимал свои зубы. Почему же тогда он не сжал их еще сильнее на одной, самой мягкой его части? Отчасти это объясняется туманом войны, который усиливался непредсказуемостью человеческого фактора.

Далеко от фронта вышестоящие командиры составляли отчеты, стремясь придать тусклым фактам наиболее оптимистические краски. «В первую очередь сообщалось о захвате пленных, а не о собственных тяжелых потерях». Отсутствие информации в таких условиях было естественно, но обман куда менее простителен. А тем временем возможность развития успеха на юге исчезла.

Поздно вечером 2 июля Хейг, убедившись в том, что обстановка стала критической, решил усилить атаки там, где был уже достигнут успех, а не предпринимать новый фронтальный штурм нетронутой обороны противника к северу от Овиллера. Тактический опыт последующих лет и опыт прежней истории подтверждают правильность этого решения. Единственный вопрос, который невольно напрашивается: почему успех, достигнутый на юге, не был развит более быстро? Было бы лучше, если бы часть многочисленной пехоты, усеявшей трупами ничейную землю, была сохранена и умножила собой резервы на случай такой возможности.

Но даже при том германцы оказались сильно потрясены, и если у британцев мало было резервных дивизий, то у германцев, как это показали задержки с организацией контратаки, резервов было еще меньше. Увы, 4-я армия не пыталась даже продвинуть резервы через секторы, где сопротивление противника было более слабым, и в 10 часов утра 1 июля просто приказала своим корпусам продолжать атаку «равномерно на всем фронте». К счастью, оба командира левофланговых корпусов указали на безнадежность свежей атаки без предварительной подготовки. Затем вмешался Хейг, и план был изменен. Но вмешательство это несколько запоздало. Все, что сделал Хейг, заключалось в переподчинении обоих левофланговых корпусов (X и VIII) Гауфу, не изымая их в то же время окончательно из состава 4-й армии.

Так как эти корпуса не были в состоянии вторично атаковать непоколебленную оборону, то 2 июля ничего нового не произошло. В это время XIII корпус, которому на крайнем правом фланге действительно удалось проникнуть довольно глубоко, был остановлен. Эта пассивность была тем более обидной, что во взаимодействии с французами корпус только что отбил нерешительную контратаку, проводившуюся германской дивизией, спешно подтянутой сюда от Камбрэ, — единственным резервом, который противник мог немедленно ввести в бой.

Благоприятная возможность еще раз представилась 3 июля, когда Раулинсон отдал приказ о возобновлении атак на левом фланге при одновременной атаке центра. План этот Хейг одобрил, но изменил, причем далеко не все внесенные им изменения оказались удачными. Теперь он обратил свое внимание вправо и сузил атаку, готовившуюся на следующее утро, до ударов, проводимых небольшими отрядами с целью прорвать фронт противника у Тьепваля и Овиллера. Данное изменение усилило невыгоды, связанные с отказом от единого руководства наступлением. Правда, атаки эти не выродились в слабые усилия, но и проводились они без всякого взаимодействия. В итоге атаки не привели ни к каким результатам, за исключением разве новых потерь.

Тем временем справа пехота XIII корпуса вошла в лес Бернафэ, почти не встретив никакого сопротивления, но затем была остановлена. Дальше продвинуться ей не удалось. Вследствие этого французский XX корпус, сосед XIII корпуса, также был обречен на бездеятельность. Но южнее Соммы французы овладели второй линией германских позиций и высотами, господствующими над Перонном.

Теперь Хейг мог убедиться в правильности сосредоточения всех усилий на правом фланге. Но в этом он встретил резкий отпор со стороны французов. И Жоффр и Фош — последний непосредственно руководил всеми французскими войсками, участвовавшими в этом наступлении — требовали, чтобы Хейг первым делом овладел в центре хребтом, идущим от Позье к Тьепвалю. Это должно было послужить предпосылкой к атакам справа или в секторе Лонгеваль. Возражения Хейга, что у него слишком мало боеприпасов, чтобы действительно поддержать новую атаку на всем фронте, а оборона хребта у Лонгеваля значительно слабее обороны у Тьепваля, не произвели никакого впечатления. Жоффр заявил, что, если британцы атакуют сам Лонгеваль, они потерпят поражение. Жоффр пошел так далеко, что отдал Хейгу прямой приказ атаковать в центре. На это Хейг ответил, что он отвечает перед британским правительством, и хотя готов следовать стратегии Жоффра, однако в вопросах тактики будет руководствоваться собственным мнением. Это решило вопрос.

Все же последовал долгий перерыв, пока 4-я армия снова готова была к атаке второй линии германской обороны. Перерыв этот затянулся еще больше потому, что Хейг считал необходимым до начала главного удара ликвидировать все опорные пункты и гнезда сопротивления противника, лежавшие впереди этой линии, пытаясь овладеть ими рядом непрерывных бивших в одну точку атак. В то же время X и VIII корпуса на левом фланге были окончательно изъяты из 4-й армии Раулинсона и переданы резервной армии Гауфа. Последнюю затем сделали 5-й армией, а имевшиеся в распоряжении резервы и орудия сосредоточили на фронте 4-й армии, весьма ослабленной всеми этими мероприятиями.

Таким образом в дни, непосредственно следовавшие за 1 июля, когда на южном секторе Монтобан-ля-Буассель оборона германцев была сильно поколеблена, новые атаки были незначительны и судорожны. Германцы смогли перевести дух, реорганизоваться и укрепить оборону. Передышка дала им возможность закрепиться на командующем хребте Жинши-Позье, где проходила вторая линия обороны.

Наступление британцев было чрезвычайно медленным, а лес Маметц представлял собой особо труднопреодолимое препятствие. Наступлению британцев должны были предшествовать три дня коротких атак, проводимых 38-й Уэльской дивизией. Связанная с этим задержка сама по себе должна была неблагоприятно повлиять и на главный удар. Но еще большая помеха пришла сверху.

Если британское главное командование до 1 июля отличалось излишним оптимизмом, то теперь оно, пожалуй, ударилось в обратную крайность. Все-таки удалось убедить Раулинсона, что необходимы смелые и решительные действия, раз они хотят взять укрепления германцев и остановить их работы, которые восстанавливали в тылу фронт обороны скорее, чем британцам удавалось силой проложить себе дорогу. Если бы британцы ждали, пока линия их фронта будет достаточно близко подведена ко второй линии германских окопов, чтобы тогда накоротке развить штурм, то они натолкнулись бы на преграду такой же крепости и стойкости, с какой им пришлось иметь дело 1 июля.

Раулинсон разработал план атаки и прорыва германской обороны на фронте протяжением в 4 мили, ограниченном справа лесом Дельвилль, а слева — лесом Бозентен-ле-Пети. Правый фланг Раулинсона находился в 3/4 мили от второй линии германских окопов, а между флангом и германцами находился еще важный в тактическом отношении лес Трон. К левому флангу Раулинсона полоса «ничьей земли» постепенно суживалась, так что на участке леса Маметц ширина ее была всего лишь 300 ярдов. Но лес Трон фланкировал здесь большую часть фронта наступления. Если бы остановились на простейшем решении и развили атаку только на левом фланге, то вряд ли она могла обещать успех. Опыт 1915 года показал, что атака на узком фронте против неприятеля, защищенного достаточным числом орудий, может быть вначале успешной, но затем успех этот быстро испаряется, как только орудия противника оживут и сосредоточат свой огонь по захваченному участку. Это даже облегчит им борьбу с атакой.

Вместо того, чтобы остановиться на очевиднейшем и простейшем решении, Раулинсон избрал другой путь, который, несмотря на весь связанный с ним сознательный риск, все же в действительности был более безопасен и обещал большую экономию сил.

Войска должны были ночью скрытно пересечь угрожаемую полосу нейтральной земли, а на рассвете броситься в атаку, предваряемую ураганным артиллерийским огнем продолжительностью всего лишь в несколько минут. План этот оживлял надежды на внезапность, остававшуюся без использования в течение большей части войны и успевшую покрыться ржавчиной, пока наконец в последний год войны — после Камбрэ и дальше — оружие это не нашло вновь применения.

Для 1916 года идея внезапного ночного наступления с такой короткой артиллерийской подготовкой была так нова и так свежа в своем возрождении, что производила потрясающее впечатление и ортодоксальному мышлению казалась рискованным предприятием. То, что Раулинсон хотел попытаться провести этот маневр с бойцами новой армии, которые менее чем два года назад были сугубо штатскими людьми, лишний раз подчеркивало правильность его замысла.

Главнокомандующий резко возражал против этого плана, предпочитая обычные методы наступления — но Раулинсон решительно отстаивал свою точку зрения, тем более, что уверенность его зиждилась на доверии к командирам частей и убеждении, что они смогут успешно провести операцию. Хорн, способность которого соглашаться во всем с главнокомандующим была так же постоянна и неизменна, как и его карьера, на этот раз продемонстрировал исключение из традиции, выступив против своего непосредственного начальника и поддержав Раулинсона. Этот небывалый факт, видимо, помог склонить чашу весов в пользу последнего.

Раулинсон добился своего — но вместо того, чтобы атаку эту, уже раз отложенную, организовать 13 июля (как он это предполагал), сопротивление главного командования вызвало новую задержку, и атаку пришлось отложить на 14 июля. Задержка была всего на один день, но и он по своим последствиям имел огромное значение.

Другой помехой являлось отсутствие в данной операции взаимодействия французов, — помеха, вызванная отсутствием у последних доверия к успеху этой попытки.

Ударные части составляли: на правом фланге — 9-я и 3-я дивизии XIII корпуса (Фюрс и Хальдан), на левом фланге — 7-я и 21-я дивизии XV корпуса (Уатте и Кэмпбелл). Еще одной дивизии, 18-й на крайнем правом фланге, была поставлена задача очистить от сопротивления противника лес Трон. На крайнем левом фланге III корпус обеспечивал фланг наступления, расположившись уступом между лесом Базентен-ле-Пети и Контальмезон. К фронту наступления были подтянуты кавалерийские дивизии и переданы в распоряжение обоих ударных корпусов.

Германский фронт в этом месте защищали только 6 батальонов смешанных дивизий группы генерала Штейна, а южнее Бапома стояла в резерве 6-я дивизия. Окопы германской позиции Браун Стеллунг проходили как раз впереди леса Дельвилль и местечек Лонгеваль, Базентен-ле-Гран и Базентен-ле-Пети. Несколько позади, как темная туча на горизонте, был виден лес Хай-Вуд, господствовавший над всей зоной наступления. Оттуда германцы могли наблюдать местность на несколько миль дальше старой линии фронта британцев 1 июля.

13 июля, через несколько часов после наступления темноты, на правом фланге были высланы специальные команды, которые обозначили путь наступления белыми лентами, чтобы войска ночью не сбились с пути, проводя сближение на 1000 метров. Затем готовые к наступлению войска были расставлены под прямым углом, параллельно фронту к направлению наступления, чтобы отметить исходную линию, с которой войска перейдут в штурм. Сделано это было для того, чтобы войска пошли в атаку перпендикулярно к целям, которыми они должны были овладеть. Эта рискованная и трудная задача была выполнена успешно, и вскоре после полуночи батальоны собрались в укрытиях долины Катерпиллер, двигаясь оттуда дальше гуськом длинными, напоминавшими червяков, линиями рот или взводов.

В 3:20 утра огневой вал обрушился на окопы германцев, а пять минут спустя весь фронт наступления ринулся вперед. Расчет, объединявший внезапный удар с большой и глубокой работой штаба, целиком оправдался. Вся вторая позиция германцев была быстро смята, и атаковавшие части прошли сквозь нее. 21-я дивизия, нажимая слева направо через лес Базентен-ле-Пети, атаковала деревню того же названия. 7-я дивизия очистила от сопротивления противника лес Базентен-ле-Гран и двинулась вверх по склону к Хай-Вуду. 9-я дивизия проложила себе путь, хотя и со значительными трудностями, через Лонгеваль к опушке леса Дельвилль.

На правом фланге каждый шаг вперед встречал ожесточенное сопротивление; в течение нескольких последующих дней южноафриканские части в дебрях леса Дельвилль приносили себя в жертву войне. Но на левом фланге благоприятные возможности и открытая местность прямо напрашивались на то, чтобы их использовали. Вскоре после полудня сопротивление германцев перед фронтом 7-й дивизии стало заметно ослабевать.

Была сделана попытка развить успех, хотя и оказалось упущено несколько часов. 7-я дивизия двинулась вперед вскоре после 6 часов утра; 2 эскадрона конницы наступали на флангах — первое после 1914 года применение британцами кавалерийских частей в конном строю на поле сражения. Радужные надежды уже рисовали приближавшуюся на горизонте возможность маневренных действий, но это оказалось еще одним миражом в пустыне войны. Войска славной 7-й дивизии были утомлены боем, а их поредевшие ряды пополнились еще не обстрелянными людьми.

Как бы то ни было, но наступление не отличалось должным порывом и напором, и хотя большая часть леса была очищена в этот же вечер, но северный угол фланкировавших окопов остался в руках германцев. Хуже всего то, что отсрочка наступления на 24 часа позволила прибыть свежим германским подкреплениям. И по мере их прибытия сопротивление германцев возрастало, а натиск британцев слабел.

К вечеру 15 июля под давлением германских контратак лес был эвакуирован. Прошло два месяца, прежде чем удалось им вновь овладеть. Внезапный штурм «бастилии» Соммы 14 июля чуть не привел британцев к стратегическому решению. Оно висело на волоске. После этого усилия их выродились в бои, целью которых уже был измор.

После печального окончания удара 14 июля Хейг стал продолжать игру, делая уже меньшие ставки. Беспокойство вызывало истощение запаса снарядов, сам же главнокомандующий не мог придумать ничего нового, кроме орудийной бомбардировки, чтобы действительно вскрыть запертый фронт противника. В начале июня Хейг изучал возможность передвижки решающего наступления на сектор Мессина во Фландрии, если бы германские резервы задержали его на Сомме. Корпус АНЗАК даже был двинут туда, чтобы подготовиться к такому случаю. Но 7 июля Хейг изменил свою точку зрения и решил взамен этого сосредоточить все свои резервы в районе Соммы и теперь же бросить все свои силы непосредственно в наступление в этом районе.

Все же Хейг отдал приказ о ряде местных атак на севере в качестве средства отвлечь внимание противника, притянув туда его резервы и таким образом уводя их от Соммы. Такая тактика представляла собой не более как военный самообман. Если скрытая обширная подготовка для широкого наступления вызывает у противника определенные предположения и подозрения, то естественно, что проведение частичной атаки на узком фронте может лишь подчеркнуть ее ложность.

Одним из последствий этой атаки было то, что 5-я австралийская дивизия была вдребезги разбита у Фромелле в бессмысленно руководимом бою, который явился последним звеном в неразберихе, приведшей к поражению.

Остальная часть корпуса АНЗАК была переброшена к Сомме, где Хейг предполагал расширить свои позиции на главном хребте. Он решил попытаться воспроизвести третью фазу задуманной операции — обойти фронт германцев в северном направлении, хотя необходимых для этого предпосылок не удалось добиться, так как в распоряжении Хейга не было достаточно места, чтобы развернуть необходимые для такой попытки силы. Вместе с тем это направление уводило и от общей линии взаимодействия с французами. Поэтому Хейг решил продолжать главный нажим правым флангом, наступая на восток навстречу фронту наступления французов, а на левом фланге пытался с направления Позьер — Тьепваль овладеть краем хребта и тем самым расширить расположенные на нем английские позиции.

Для этой цели в распоряжение Гауфа был передан корпус АНЗАК (Бёрдвуд), часть которого 23 июля была брошена против Позьера. Одновременно три корпуса 4-й армии возобновили наступление на всем узком фронте от Гильемона до Базентен-ле-Пети. Наступление это полностью провалилось; слева 1-я австралийская дивизия закрепилась в Позьер.

После этого Хейг вернулся к тактике постепенного «отгрызания». Тактика эта в итоге была развита в определенную и достаточно осмысленную стратегию измора, ее сторонники отстаивали такой образ действий, ссылаясь на слишком радужные и ошибочные подсчеты потерь германцев.

Следующие два месяца продолжались тяжелые бои. За все это время британцы добились очень немногого, дорого заплатив за это. Пехота обеих сторон служила концентрированной пищей для артиллерии. На левом фланге главная тяжесть работы при проведении этого нового плана «методического наступления» легла на корпус АНЗАК. К чему же это привело? На этот вопрос лучше всего дают ответ скупые слова австралийской официальной истории:

«Без сомнения, у главнокомандующего, а возможно, и у Кабинета пользование терминами, исподволь подразумевавшими наступление, вызвало некоторую приятную уверенность в известной экономии как жизней, так и боеприпасов. Но на фронте такая система наступления просто возродила таранную тактику — попытку десять, пятнадцать раз таранить пехотой все ту же часть позиции противника, чтобы углубиться на милю или, возможно, на две мили в лабиринт его укреплений…

Если этим стремились обеспечить равномерность нажима на противника и не позволять нажиму этому ослабевать, то даже человеку, только начинающему изучать военное дело, трудно примириться с этой тактикой и бросать части корпуса, бригаду за бригадой… двадцать раз подряд против сильнейших пунктов обороны противника. Этот способ можно, конечно, назвать „методичным“, но совершенно не оправдывается притязание на экономность такого рода действий».

В этих попытках было потеряно 23 тысячи бойцов. Окончательный результат после 6 недель боев выразился в выигрыше узкого языка местности глубиной всего лишь в милю. А каковы были моральные результаты?

«Хотя большинство австралийских солдат было настроено оптимистично либо принципиально воздерживалось от громких высказываний или даже затаенного недовольства, все же не удивительно, что у некоторых наиболее смышленых людей в результате сложилось горькое убеждение, что их бессмысленно приносят в жертву.

„Ради бога, напишите книгу о жизни пехотинца, — сказал один из них… — Сделав это, вы предупредите повторение ужасных трагедий“. То, что офицер, который геройски и славно сражался, мог в предсмертном своем письме говорить о гибели многих его друзей „из-за некомплектности, равнодушия, самовлюбленности и личного честолюбия тех, кто сидит наверху“ — даже если не принимать его слова буквально, все же говорит, что старшим командирам многого недоставало…

„Мы только что покинули место, столь чудовищное, — писал один из наиболее выдающихся офицеров австралийских войск, — что даже сумасшедший в бреду никогда не сможет себе представить ужаса последних наших тринадцати дней“».

История отмечает, что Бёрдвуд потерял большую часть своей приобретенной в Галлиполи популярности из-за неумения противодействовать настойчивому желанию Гауфа добиться быстрого решения и вообще из-за необдуманности действий последнего. Быть может, это послужило фактором, заставившим австралийцев отклонить личный призыв Бёрдвуда: они выступали против призыва на военную службу новых людей для пополнения Австралийского корпуса, чтобы им не пришлось подвергнуться тем ужасам, которые войска только что испытали.

Позьеру соответствовал на другом фланге Гильемон — ныне мирная деревушка среди полей, а тогда место бойни, где ужас усугублялся неизвестностью. От леса Трон надо спуститься по одному склону и подняться по другому; теперь это несколько сотен метров проселочной дороги, тогда же — в июле и августе 1916 года — воистину бесконечное расстояние. Дивизия за дивизией пытались пересечь это расстояние и чувствовали уже добычу в своих руках, но затем откатывались назад, не будучи в состоянии удержать захваченное. Когда же им, наконец, удалось 3 сентября овладеть этой деревушкой, то другое местечко, Жинши в нескольких сотнях метров дальше по склону, стало подобным же препятствием, павшим только к 9 сентября.

Теперь наконец фронт британцев выправился и тянулся на 70 миль на северо-запад от леса Лейзе-Вуд, господствовавшего над Комбле, и затем соединялся с французским фронтом. Британцы распространили фронт своих атак южнее Соммы и дальше на юг; они атаковали три мили старого германского фронта близ Шольна, захватив при этом 7000 пленных.

30 августа Раулинсон записал в своем дневнике:

«Шеф во что бы то ни стало хочет затеять примерно 15 сентября рискованную игру всеми имеющимися силами, поставив себе целью сломить сопротивление германцев и пройти насквозь до Бапома».

И несколько нелогично добавил:

«У нас не будет резервов, за исключением усталых частей, но на этот раз успех… может привести бошей к концу».

Несмотря на проповедуемую им «стратегию измора», Хейг вынужден был теперь играть на сокрушение.

Осью атаки должен был стать левый фланг — армия Гауфа. Основная цель главного удара, проводимого Раулинсоном, должна была заключаться в прорыве того, что первоначально было последней германской линией между пунктами Морваль и Ле-Сар. Одновременно французами должен был проводиться удар к югу, между Комблем и Соммой, изолируя таким образом Комбль, Курселетт и расширив фронт. Если бы первоначальная попытка увенчалась успехом, то атака британцев должна была развернуться к северу, чтобы овладеть Курселетт и Мартепюиш.

Для первоначальной атаки намечали 8 дивизий, а 2 выделяли для «расширения». Характерной особенностью явилось первое применение здесь танков — бронированных машин повышенной проходимости, которые были изобретены как средство против препятствий обороны — пулеметов и проволоки. Вопреки мнению изобретателей танка и несмотря на первоначальное согласие с этим мнением, британское главное командование решило использовать столько машин, сколько есть, видя в этом средство улучшить начавшие уже меркнуть перспективы наступления на Сомме.

Во Францию было доставлено только 60 из построенных 150 машин. Фактически было использовано лишь 49, и вводились в дело они небольшими группами по 2–3 машины, что явилось новым противоречием принципам, установленным полковником Суинтоном.

Недостаточная и слишком торопливая подготовка танков привела к уменьшению и этого числа из-за механических дефектов этих первых образцов. На исходную позицию прибыло только 32 танка; из них 9 пошли в атаку впереди пехоты, 9 не поспели за пехотой, но помогали в очистке захваченной местности, 9 сломались, а 5 застряли в воронках, усеивавших поле боя. Первые 9 танков оказали пехоте эффективную поддержку, особенно при захвате Флера — но дорогая цена, отказ от большой внезапности, явилась тяжелой пошлиной, которую пришлось заплатить за незначительное уменьшение неудачи наступления на Сомме.

После трех дней бомбардировки атака началась на рассвете 15-го числа при легком тумане. Этот туман помешал германским артиллеристам вести прицельный огонь и в какой-то мере облегчил задачу британцев. XV корпус, наступавший в центре, быстро достиг хороших результатов: в 10 часов утра левофланговая дивизия корпуса была уже за Флером. Этот успех, в немалой степени достигнутый благодаря применению танков, так описывается в одной германской полковой истории:

«Появление на сцене танков оказало потрясающее воздействие на людей. Они ощутили свое бессилие перед этими монстрами, которые самым малым ходом двигались вдоль траншей, прочесывая их непрерывным пулеметным огнем. Танки сопровождались небольшими группами пехотинцев, забрасывавших ручными гранатами всех, кто остался в живых».

Но справа XIV корпус нес тяжелые потери и долго задерживался противником, пока удалось подойти к Морвалю и Лебефу. III корпус слева также не достиг поставленных ему целей наступления, хотя 47-я дивизия корпуса все же очистила от противника так давно желанный лес Хай-Вуд. На крайнем левом фланге было проведено в жизнь заранее намеченное расширение атаки и были захвачены как Мартеипьюш, так и Сурселет.

В результате этого боевого дня везде, за исключением правого фланга, войска овладели хребтом, т. е. господством над местностью и удобством обзора, которыми так долго пользовались германцы.

Неудача на правом фланге была исправлена 25 сентября второй крупной атакой, которая в связи с одновременной атакой французов заставила германцев эвакуировать Комбль. На следующий день Тьепваль наконец-то был захвачен атакой четырех дивизий армии Гауфа. Германские донесения объясняют, что это произошло главным образом «по причине появления трех британских танков… на окраине деревни Тьепваль».

Хейг не переставал требовать нажима «без перерыва», и в результате дальнейших небольших успехов германцы в первую неделю октября отошли уже на свою последнюю линию обороны, которая проходила от Сайли-Сейлиосель направо через Ле-Транслуа и перед Бапомом. Они поспешно строили новые линии обороны в тылу, но пока эти линии еще не были готовы.

С другой стороны, в течение тех же дней выявился непрестанный рост сопротивления немцев, а достигнутый ограниченный успех давал мало надежд на возможность действительного прорыва или его развития. Дожди и артиллерийские обстрелы превратили грунт в болото, в котором увязали орудия и обозы. Даже легко снаряженная пехота с большим трудом и крайне медленно пробиралась вперед. Атаки крайне затруднялись, а если какой-нибудь окоп и захватывался, то трудности, связанные с закреплением успеха, сводили на нет выигрыш местности.

12 октября Хейг, видимо, наконец, убедился, что ему не удастся в этом году прорвать германскую оборону. Но Жоффр и Фош продолжали его подстегивать, и Хейг продолжал развивать по грязи новые атаки в направлении на Ле-Транслуа, пока против этого не стал резко возражать лорд Каван, командир XIV корпуса, который поинтересовался, не собираются ли просто пожертвовать правым флангом британцев для поддержки левого фланга — французов, и едко добавлял: «Тот, кто не был на фронте, не может себе представить степень истощения, до которого доведены войска».

Но другие командиры корпусов обладали меньшим гражданским мужеством, и Раулинсон уступил настояниям командования вопреки своим более здравым рассуждениям. В результате оба корпуса — III и АНЗАК — продолжали серию безнадежных мелких атак вплоть до 16 ноября. Безрезультатность этих атак несколько была сглажена, а их неуместность и абсурдность затушеваны удачными действиями армии Гауфа, которая в последнюю минуту достигла столь желанного успеха. Но и тут была обратная сторона медали — этот успех, подняв репутацию Гауфа, в то же время подготовил почву для новых жертв под Ипром в следующем году.

Клин медленно вбивался в восточном направлении между реками Анкр и Сомма, превратив первоначальные германские позиции севернее реки Анкр в ясно выраженный выступ. Некоторое время армия Гауфа готовила атаку против этого выступа, а временное улучшение погоды позволило начать эту атаку 13 ноября, причем в дело были введены 7 дивизий. Были захвачены Бомон-Гамель и Бокур-сюр-Анкр, причем взято 7000 пленных — но слева местечко Серр еще раз оказалось неприступным. Хейг был доволен, так как это «развязывало руки британским представителям» на приближавшемся военном совещании союзников в Шантильи. Поэтому наступление на Сомме можно было наконец-то остановить. Честь была спасена.

Бессмысленность последней фазы действий — после 25 сентября — заключалась в том, что захватив наконец хребет и получив господство над прилегающей местностью, британцы затем отказались от всех связанных с этим преимуществ, пробивая себе дорогу в долине за этим хребтом. Из-за этого войска были вынуждены провести всю зиму в окопах, затопленных водой. «Грязь Соммы» вскоре стала общеизвестна.

Таким образом, бездарно задуманная и так же проведенная операция на Сомме закончилась в атмосфере отчаяния и привела к такому истощению британских сил, что это затушевало даже аналогичное перенапряжение, которое эти бои вызвали у немцев. Истощение германских сил в большой степени зависело от негибкости и упрямства старшего германского командования — в частности, генерала фон Белова, командовавшего 1-й армией. Он отдал приказ, что каждый офицер, уступивший врагу хотя бы один сантиметр окопа, будет предан военному суду, а всякий потерянный метр окопа должен быть возвращен контратакой.

Если ошибки германцев и не превысили ошибок британцев, то все же они привели к бесцельному расходу жизней и, что еще хуже, к подрыву боевого духа войск. Это уравновешивало потери британцев. В итоге 23 августа Белов был вынужден отменить свой приказ и изменить тактику обороны с приходом к власти новых людей — Гинденбурга и Людендорфа.

Сцена 4. Трудное детство танка

15 сентября 1916 года получил свое боевое крещение новый инструмент войны. Данным событием британская атака в этот день выделилась из общего наступления на Сомме, став одной из исторических вех войны 1914–1918 годов.

Эта атака была одной из немногих, при изучении которых для обнаружения достигнутых успехов не требуется карты крупного масштаба или увеличительного стекла. День этот знаменателен был и тем, что тень его легла на все будущее войны. И подобно тому, как день этот стал скорее вехой в истории войны, чем в истории операции на Сомме, он и в будущем останется яркой вехой в истории войн вообще.

Новое оружие изменило лицо войны, заменив мощным мотором слабые ноги человека, возродив применение брони как средства защиты и заменив ею кожу человека или закапывание его в землю. До этого боец не мог стрелять, если он хотел двигаться, и не мог двигаться, если он хотел оставаться укрытым.

15 сентября 1916 года были объединены в одно целое три преимущества, которые в современной войне могли использоваться только в сражении на море: огневая мощь, движение и защита. Но хотя морская тактика могла и на суше стать отличительной чертой действий танка, а намек на это был сделан уже первоначальным названием танка «сухопутный корабль» (landship), все же вначале на танк смотрели более узко, и конструктивный замысел этого оружия преследовал более непосредственные практические цели. Основная цель заключалась в создании средства против пулемета, который в союзе с колючей проволокой привел военные действия к застою, а военное искусство — к вырождению.

Лекарство это было британской разработкой и стало наиболее выдающимся достижением британской мысли за всю Мировую войну. Однако данное достижение имеет важную трансатлантическую связь — символическую с точки зрения ассоциации, которой вскоре суждено было выявиться на поле боя. Дело в том, что источник и яда, и противоядия был американским. Застой окопной войны был вызван в первую очередь изобретением американца Хайрема Максима. Имя это резче запечатлелось в истории Мировой войны, чем имя любого другого человека. Императоры, государственные мужи и генералы могли привести к войне, но закончить ее они были не в силах. Завязав войну, они оказались беспомощными марионетками в руках Хайрема Максима. Своими пулеметами он парализовал мощь наступления. Все усилия сломать оборонительную мощь пулеметов были напрасны. В результате этих усилий воздвигались лишь новые и новые могильные холмы — но не триумфальные арки.

Когда же наконец был найден способ покончить с этим застоем позиционной войны, то он оказался также американского происхождения. Трактор Бенджамина Хольта, предназначенный для сельскохозяйственных работ, одновременно стал и предтечей танка. Ирония судьбы — плуг, перекованный на меч…

Эффект действия танков лучше всего можно оценить, изучая свидетельские показания тех лиц, которым пришлось иметь дело с танками. Разве сам Людендорф не говорил о дне 8 августа 1918 года, как о «черном дне германской армии в истории войны», добавляя, что «массовые атаки танков… стали после этого нашими самыми опасными противниками»? Еще более красноречивы комментарии генерала фон Цвеля: «Не гений маршала Фоша побил нас, а генерал Танк». И нельзя утверждать, что эти мысли были впоследствии навеяны впечатлениями поражения, так как наиболее яркое подтверждение этого, как бы еще светящееся на наковальне боя, мы находим в знаменательном докладе, переданном 4 октября 1918 года представителям германской Главной военной квартиры руководителям рейхстага:

«Верховное командование было вынуждено принять чрезвычайно важное решение и объявить, что, учитывая человеческие возможности, нет больше никаких надежд навязать противнику мир. Помимо прочего, на такой исход решительно повлияли два фактора: и первый из них — танки…»

Для истории интересны два вопроса: как появился танк и почему до 1918 года откладывали возможность использовать его решающее действие? Первый из них скорее затуманен, чем разъяснен вопросом, который так широко дебатировался во время войны и сразу после нее: «Кто же изобрел танк?»

Иные добивались этой чести с некоторыми основаниями, большинство же — без всяких оснований. Общественное мнение было введено в заблуждение. При этом нельзя сказать, что правительство приложило много усилий, чтобы со своей стороны установить истинную картину изобретения танка: может быть, от этого его удерживали казначейские интересы — желание не платить изобретателю.

Таким образом, истина была установлена лишь в 1925 году на основании данных, зафиксированных Королевской комиссией по авторским вознаграждениям в 1919 году. Столько времени потребовалось Казначейству, чтобы наконец-то установить обоснованность претензий на вознаграждение.

Историческая эволюция танка также запутывалась отсутствием четкого определения — что такое танк и зачем он нужен? Эта неточность определения отчасти обязана тому, что пока не придумали маскировочного названия «танк», машина была известна как «сухопутный корабль» или «сухопутный крейсер». Последнее название возникло из-за того, что в младенческие дни танка им занималось Адмиралтейство. Но имя, данное танку при «крещении», не оказалось пророческим с точки зрения перспектив танка в его далеком будущем, оно совершенно не соответствовало его действительному настоящему — использованию танка в мировой войне.

С точки зрения зарождения идеи сухопутного корабля или даже бронированной боевой повозки происхождение танка теряется в тумане Давности. В число его предшественников можно включить и древние боевые повозки гуситов, которые образовывали знаменитые «вагенбурги». С некоторым основанием можно присоединить сюда и боевых слонов Пирра или средневековых рыцарей, закованных в латы.

Если же ограничить поиски самодвижущимися машинами (в отличие от машин, передвигаемых силой человека или животных), то предтечами танка можно назвать боевые повозки Валтурно, приводившиеся в движение силой ветра и изобретенные им в 1472 году, или же приписать идею танка многостороннему гению Леонардо да Винчи, предложившему такую машину своему патрону Лодовико Сфорца. В 1599 году Симон Стевин соорудил для принца Оранского два сухопутных судна на колесах и с парусами, а в 1634 году Давид Рамсей взял первый патент на самодвижущуюся повозку, годную для применения и на войне. Таким образом, происхождение танка можно проследить на бесконечной цепи опытов.

Сама гусеница (в общественном мнении — главная отличительная черта танка) должна быть отнесена к первым годам XIX столетия или к изобретению Ричарда Эджворта (1770 год).

Если еще больше сузить определение танка и считать, что он является машиной для военных целей с двигателем внутреннего сгорания — машиной тракторного типа, то первородство американского трактора Хольта может оспаривать трактор Хорнсби, испытанный для военных целей в Олдершоте в 1908 году. Если же критерием должно служить применение этих «танкоподобных» машин как оружия, то первенство надо отдать Уэллсу — хотя пророческий рассказ его, появившийся в 1903 году в журнале «Strande Magazine» сам был на двадцать лет опережен писаниями и рисунками Альбера Робида[82] в журнале «Ла Карикатюр». Если, наконец, искать тождественность замысла, то можно вспомнить модель мистера Моле, даже более совершенную, чем танк 1916 года, проекты которого тонули в дебрях военного министерства с 1912 года. Ко всему этому добавим историю ноттингемского слесаря, любимым коньком которого была постройка игрушечных машин подобного рода, и чертежи которого, переданные военному министерству в 1911 году (тоже, как и следовало ожидать, положенные под сукно), были раскопаны после войны, причем на бумагах, подшитых в деле, была обнаружена следующая краткая, но выразительная резолюция: «Это — сумасшедший».

Такой исторический обзор убеждает нас в тщетности попытки определить, кому мы обязаны происхождением этого решающего оружия мировой войны, если только не будем исходить из ясного понимания и определения особых целей этого оружия. Леонардо да Винчи и ноттингемский слесарь могут претендовать на место среди родоначальников механических боевых средств войны — но для того, чтобы установить родственную связь с современным танком мировой войны, мы должны предъявить более жесткие требования. Критерий происхождения танка должен быть скорее тактическим, чем техническим. Ведь танк явился специальным лекарством против специальной болезни, которая впервые бурно выявилась в Мировой войне. Этой болезнью был полный паралич наступательного порыва, сломленного оборонительной мощью многочисленных пулеметов, и болезнь эта обострилась наличием проволочных заграждений.[83] Эта болезнь приговаривала мужское население нации к медленной и тяжелой смерти, причем конец оттягивался только способностью страны или империи поставлять свежих людей для этого бесполезного заклания. Слова Уичерли «нужда — мать изобретательности» никогда не находили более верного подтверждения, и это ведет нас к установлению главной нити происхождения танка в мировой войне.

Первым военным врачевателем, поставившим диагноз болезни и задумавшимся о противоядии, был полковник Эрнест Суинтон, известный писатель, чей литературный псевдоним «Оле-Лук-Ойе»[84] стал известным после выхода книг «Зеленая дуга» (The Green Curve) и «Брод Даффлера» (Duffler's Drift) — исследований, которые в фантастической форме предлагали читателю пилюлю военной мысли, обернутую в оболочку увлекательного чтения. Одновременно его работа над составлением британского официального исторического описания русско-японской войны позволила Суинтону проанализировать тенденции современной войны и сделать вывод, что доминирующую роль в ней должны будут сыграть пулеметы.

Позднее он интересовался опытами с гусеничными тракторами Хольта, и оба этих профессиональных увлечения вскоре сложились вместе, как два сегмента одной окружности. Вскоре после начала Мировой войны Суинтон был послан во Францию в ставку главнокомандующего в качестве официального представителя английского командования и оказался там вполне на месте. Он был как раз тем человеком, который обладал должной подготовкой, чтобы распознать первые симптомы грозного паралича позиционной войны — и предложить лекарство.

20 октября 1914 года, вернувшись в Лондон, Суинтон посетил полковника Мориса Ханки, тогдашнего секретаря Комитета имперской обороны. Обрисовав ему обстановку — доминирующую роль обороны, основанной на пулеметах, — Суинтон высказал свои предположения о средстве, предназначенном для борьбы с этим явлением. В кратком изложении предложения эти касались усовершенствования существовавшего трактора Хольта и преобразования его в бронированный вездеходный «истребитель» пулеметов, вооруженный одной или несколькими скорострельными пушками.

Ханки обладал живым и восприимчивым умом. При второй беседе на следующий день они пришли к соглашению, что полковник Ханки будет продвигать этот вопрос в Англии, а полковник Суинтон — во Франции. 23 октября последний имел по этому же поводу беседу в главной штаб-квартире, но здесь вопрос не сдвинулся с мертвой точки.

В то же время полковник Ханки изложил эти соображения лорду Китченеру, но также без всякого результата. Кроме того он передал премьер-министру (мистеру Асквиту) доклад о различных стратегических и тактических способах, при помощи которых можно преодолеть застой позиционной войны. В этом докладе, помимо прочего, шла речь и о предложении Суинтона.

Доклад этот попал в руки Черчилля. Тот уже ранее задумывался над усовершенствованием бронемашин с целью придать им способность движения по изрытой местности и через окопы, так как имел касательство к отряду броневиков, приданных морской авиации и действовавших на бельгийском побережье. 5 января 1915 года Черчилль написал письмо премьер-министру, особенно подчеркивая и поддерживая ту часть доклада Ханки, где говорилось об использовании бронированных гусеничных тракторов для преодоления окопов. Это письмо было переслано Асквитом Китченеру. По случайному стечению обстоятельств полковник Суинтон 4 января также обратился в военное министерство с просьбой обсудить его предложение, к этому времени значительно глубже проработанное благодаря продолжавшемуся изучению условий боевых действий во Франции.

Семена, брошенные в военное министерство двумя сеятелями, упали на каменистую почву. Возбудив вначале некоторое внимание, они вскоре заглохли. Большую роль при этом сыграло расхолаживающее заключение, вынесенное сэром Кепель-Холденом, директором Управления механического транспорта.

К счастью, сама идея сохранила свою жизненность на другой почве, ибо Черчилль в феврале 1915 года образовал при Адмиралтействе комитет, позднее получивший известность как «комитет по сухопутным кораблям». Но комитет, проделав большую исследовательскую работу, дал мало практических дельных указаний, так как его энергия одно время в самом деле растрачивалась на сооружение сухопутного судна с гигантскими колесами. Уход Черчилля из Адмиралтейства, вызвавший упадок его прозорливости и энергии, неблагоприятно сказался на ходе работ комитета, хотя в силу влияния Черчилля исследования все же продолжались. К счастью, в это время комитет под руководством Теннисон д’Эникура (директора Кораблестроительного управления) вернулся на правильный путь — к использованию гусеницы. Но даже при этом конкретные результаты работы тормозились, а энергия падала из-за отсутствия каких бы то ни было точных указаний о военных требованиях к этой машине, так как в схеме научной войны тактические требования имеют преимущество перед техническими.

Эти чрезвычайно существенные, но до того времени отсутствовавшие указания пришли в докладе из Ставки главнокомандующего и были переданы комитету через военное министерство 30 июня 1915 года. Как только они дошли до назначения, наступил быстрый и практический прогресс в деле создания танка. Докладная записка была составлена Суинтоном, который преодолел преграды недоверия и предубеждения, обратившись непосредственно к главе английских войск во Франции — Джону Френчу.

В записке были сформулированы требования, предъявляемые к такого рода машинам. Получив эти указания, вновь созданный объединенный комитет в составе представителей военного министерства и Адмиралтейства приступил к работе.

19 июня Суинтон вернулся в Англию в роли секретаря Военного комитета при кабинете министров и вошел в контакт с объединенным комитетом. Позднее с санкции премьер-министра он созвал междуведомственное совещание, чтобы согласовать работу по созданию новой машины. 19 сентября в Линкольне был произведен осмотр первой опытной машины «Маленький Вилли», но эта машина была Суинтоном забракована как не отвечающая требованиям, поставленным Военным министерством. Затем на рассмотрение была предъявлена полноразмерная деревянная модель уже более крупной машины, которая была специально спроектирована мистером Триттоном и лейтенантом Уилсоном в соответствии с последними указаниями, полученными от армейского командования.

Эта модель и была принята. Она отвечала двум основным требованиям министерства: взбираться на вертикальную поверхность высотой в 1,5 м и пересекать канаву шириной в 2,4 м. Было решено приступить к производству опытной машины этого типа.

Наконец 2 февраля 1916 года в Хетфильде было произведено официальное испытание этой машины, прозванной «Матерью», или «Большим Вилли». По итогам испытания было заказано 40 таких машин; затем число это было увеличено до 150.

Французы, в свою очередь, приступили к самостоятельным изысканиям в этой области. Инициатором здесь явился полковник Этьенн. Проект его был утвержден Жоффром 12 декабря. Хотя и замысел, и сама машина вызревали во Франции медленнее, чем в Англии, но интересно отметить, что резким контрастом политике Англии явился первый заказ французов — сразу же 400 машин. Вскоре заказ этот был удвоен.

За лето 1916 года готовились команды для обслуживания новых машин. Подготовка эта велась в строжайшем секрете на обширном замкнутом участке близ Тетфорда в Норфолке, оцепленном вооруженной охраной. Команды были сведены в подразделения, получившие название «тяжелый взвод пулеметного корпуса». Чтобы сохранить тайну, было выбрано обозначение и для машины. Требовалось найти название, достаточно маскирующее и при этом вполне правдоподобное для постороннего наблюдателя, который мог бы увидеть покрытые брезентом машины во время перевозки их по железной дороге. Обсудив три названия: «бак», «цистерна», «резервуар», остановились на первом.

Благодаря тщательному сохранению тайны удалось добиться внезапности, когда танки впервые появились на поле боя. К сожалению, эта внезапность совершенно не была использована. В этом и состоит трагедия 15 сентября 1916 года. Произошло это из-за того, что официальные опекуны танка не посчитались с просьбами его родителей и настояли на применении танка в бою раньше, чем он механически созрел, и до того как появилось достаточное количество танков. Этим они не только поставили под вопрос дальнейшее использование танков и полезность их как боевого средства, но и потеряли возможность захватить противника врасплох, когда он еще не подготовил никаких контрмер. В результате война затянулась, и население дольше страдало под ее гнетом.

Ответ, которым обычно защищаются от этого обвинения, подчеркивает механические дефекты, которыми страдали первые танки, застревавшие на поле боя. Отсюда вытекала необходимость — прежде чем приступить к массовому производству какого-либо оружия, испытать его в боевых, а не только в полигонных условиях.

Концепция эта правдоподобна, но неприемлема именно в данной ситуации. Танк, впервые введенный в дело на хаотически изрытом снарядами поле сражения на Сомме и против глубокой и сложной оборонительной позиции 1916 года, был построен согласно требованиям, выработанным летом 1915 года. Тогда система окопов была развита значительно слабее, а артиллерийская бомбардировка не достигала еще такой силы, чтобы превращать почву в болотистую трясину, как это уже случалось в 1916 и 1917 годах.

Более того, защитники противоположной точки зрения делают главный упор на то, что танки были слишком поспешно доставлены во Францию и брошены в бой раньше, чем их экипажи были в достаточной степени подготовлены — и прежде чем командиры во Франции смогли изучить и обдумать данные им инструкции, как следует использовать танки. Но вероятность того, что процент механических поломок этой ранней модели танка будет высок, безусловно, являлся достаточным логическим доводом для производства большого числа танков. Тогда на поле боя могло бы выжить достаточное количество танков и пожать плоды внезапности.

Британский народ платил несколько миллионов фунтов стерлингов в день за удовольствие наблюдать за германским фронтом, а при случае и постучаться в его наглухо закрытые ворота. Без сомнения, можно было рискнуть истратить стоимость еще одного дня сверх обычного, чтобы получить средство, которое, как ключ, позволило бы отпереть замки этих ворот.

Попытаемся проникнуть несколько глубже в тайну преждевременного использования этого незрелого инструмента. В декабре 1915 года Черчилль набросал соображения для применения танков. Оно было напечатано для Комитета государственной обороны, а копия его была послана главнокомандующему во Франции. В феврале 1916 года, как только общий проект конструкции и вооружения машины был определен достаточно точно, чтобы на его основе уже вести более подробные расчеты, Суинтон разработал более полное и детальное наставление. В нем указывалось, что существеннейшим фактором является сохранение производства танков в секрете, пока масса этих машин не сможет быть введена в дело для внезапного и решающего удара, и что ни в коем случае их не следует применять отдельными небольшими группами по мере их производства.

Весной Хейг выразил свое полное согласие с этим наставлением — но в августе он внезапно решил использовать уже имевшиеся к тому моменту 60 танков. К этому времени наступление на Сомме фактически выдохлось, и донесения о незначительном выигрыше, купленном ценой тяжелых потерь, неприятно резали слух обществу.

Решение Хейга было воспринято кабинетом в Англии как гром среди ясного неба. Ллойд-Джордж, теперь военный министр, энергично протестовал, а Монтегю, его преемник в министерстве боеприпасов, отправился в главную штаб-квартиру, тщетно пытаясь предупредить преждевременное использование танков. Хейг остался непреклонным, и беспомощные родители вынуждены были развести руками над будущим своего отпрыска.

Таким образом, история может заподозрить, что танки были введены в дело лишь ради достижения яркого успеха на Сомме. Успех этот мог бы произвести большое впечатление на общество — а заодно приглушил бы растущий ропот недовольства. Но тем самым ценнейший приз был отдан в уплату за небольшое достижение на Сомме. Хейга на такой поступок подтолкнуло похвальное, хотя и неразумное желание сберечь свою пехоту, не отказываясь в то же время от наступления. Вполне естественно, что он горячо хватался за всякую возможность получить поддержку. Но поведение некоторых работников его штаба нельзя объяснить тем же.

Полный разрыв с принципами использования танков как оружия внезапности еще не исчерпывает ошибок главной штаб-квартиры. Докладная записка Суинтона ставила ряд условий применения танков, которыми пренебрегли в сентябре 1916 года. Приняты эти условия были лишь после того, как необходимость их была доказана горьким опытом.

Следовало максимально тщательно выбрать сектор для развития танковой атаки в соответствии с возможностями нового оружия. На это условие не обращали внимания и его не выполняли вплоть до ноября 1917 года — до наступления у Камбрэ. Пути подхода танков должны были специально подготавливаться, так же как и пригодные для перевозки танков товарные платформы или баржи. Несмотря на предупреждение, сделанное за 6 месяцев, подготовка эта не начиналась до августа, когда танки уже прибыли.

Суинтон подчеркивал необходимость иметь резерв танков — но урок этот не был усвоен и ко времени Камбрэ, не понимали его вплоть до августа 1918 года. Говорилось и о тактике взаимодействия танков с пехотой. Это также упускалось из вида, и это проглядели еще до Камбрэ. В дополнение к фугасным снарядам пушки танка должны были также стрелять картечью. Так было запланировано вначале, но проведение всего этого в жизнь задерживалось, пока за это, уже после наступления на Сомме, не высказалось английское командование, находившееся во Франции.

Некоторые танки должны были иметь радиостанции. Проекты были разработаны, и началась подготовка радистов — главная квартира не позволила отправить это оборудование во Францию, и оно было напрасно растрачено.

Деятельность и интеллектуальный уровень работников главной штаб-квартиры хорошо иллюстрирует широко распространенная в свое время история. Один из генералов из штаба Хейга отдал распоряжение, чтобы танки были доставлены на фронт по определенной железной дороге. Технический эксперт, которому было поручено руководство перевозкой, указал, что это невозможно из-за габаритных размеров. Генерал ответил: «Это еще что за чертовы размеры?» Офицер объяснил и указал, что, выбрав другой путь подвоза танков, можно избежать двух туннелей, которые исключали возможность доставки танков по этому пути. Но генерал упорно отказывался признать невозможность этого и просто приказал: «Ну, тогда расширьте туннели!»

Испытания, которым подверглись танки на Сомме, оказались не последними. 1000 танков нового образца были только что заказаны в Англии Министерством снабжения. Но противники танков (под которыми мы имеем в виду не германцев, а английское командование во Франции) поспешили послать донесение, составленное в таких неблагоприятных тонах, что военное министерство отозвало свой заказ обратно.

К несчастью для намерения военного министерства, но к счастью для Англии, офицер, которому было поручено наблюдение за производством танков, майор Альберт Стерн, не являлся военным профессионалом, а временно состоял на военной службе. Его постоянное положение в Сити позволило ему хладнокровно противостоять переменчивым настроениям его временного начальства. Вопреки приказу и порядку подчинения он сам отправился к военному министру. Выяснилось, что отмена заказа была сделана без ведома Ллойд-Джорджа. Убедившись, что Ллойд-Джордж против такой безумной меры, и удовлетворившись этим, Стерн затем поехал к начальнику Имперского Генерального штаба Уильяму Робертсону и просто поставил его в известность, что он не собирается выполнить приказ об отмене заказа.

К чести тех, кто являлся противниками танков в главной квартире необходимо отметить, что если они и не обладали достаточной изобретательностью, чтобы найти средство, которым можно было разбить германцев, зато проявили громадное искусство и плодовитость, изобретая средства, которыми можно было бы разбить защитников танка. Суинтон являлся простым солдатом, противник из него был несерьезный, и его почти моментально сместили с должности командующего танковыми силами в Англии. В июле 1917 года и Эйнкур, и Стерн были под благовидным предлогом исключены из состава членов комитета при военном министерстве, который теперь разбирал новые проекты танков и руководил их производством. Оставшиеся же три члена комитета (военные) не имели ни малейшего понятия о танках и даже увидели их впервые за несколько недель до начала работы комитета. Совершенно естественно, что программа постройки 4000 танков для кампании следующего года была сокращена на две трети. А в октябре под давлением генералов Стерн был снят со своего поста в министерстве боеприпасов и заменен адмиралом, который никогда в жизни не видел танка.

Генеральный штаб явно выиграл от общения со своими французскими коллегами. Во всяком случае, он усвоил самое важное: если тебе докажут, что ты не прав, следует как можно скорее избавиться от неудобного «пророка», оказавшегося правым.

Тот же метод, которым руководствовались, убирая Суинтона, чтобы оправдать безумие Генерального штаба, бросившего первые образцы танков в сражение на Сомме, применили, выбрав Стерна как жертву, чтобы искупить безумную тактику применения танков следующих образцов в болотах Пашендаля. Вместо того, чтобы потерять веру в правильность своих суждений, Генеральный штаб вновь потерял веру в танк.

К счастью, на фронте танками занимались военные, находившиеся в меньших чинах. Преодолев свои первоначальные сомнения и осознав недостатки применения танков при Пашендале, они стали искать случая дать этим машинам показать себя с хорошей стороны. Случай этот представился в ноябре под Камбрэ — в сражении, в котором, наконец, были соблюдены поставленные еще в феврале 1916 года требования, касавшиеся применения танков.

Хотя из-за нехватки танков, непростительно растраченных под Пашендалем, успех сам по себе явился малореальным, это все же была реальная победа танка — победа, которую нельзя было больше оспаривать.

1917 год был годом реабилитации танка; 1918 год — годом его триумфа. Необходимо все же сказать, что количество потерь, которыми оплачивался успех, могло бы быть меньше, если бы имелись не сотни, а тысячи танков. Число танков, изготовленных по урезанной программе 1917 года, оказалось достаточным, чтобы привести к победе, но они не могли вернуть погибших. Пусть грустное «детство» танка послужит наглядным уроком для будущих поколений, чтобы в случае вспышки новой войны они учились бы на ошибках других, а не расплачивались за них сами.

Сцена 5. Поглощенная Румыния

Румыния вступила в войну 27 августа 1916 года, а падение Бухареста, последовавшее 6 декабря 1916 года, ознаменовало фактическое прекращение ее участия в войне — и неуместность ликования, которым было встречено ее вступление в войну на стороне союзников. Кампания эта менее известна и изучена, чем другие кампании Мировой войны. Между тем она представляет собой особый интерес и заслуживает гораздо большего внимания, чем ей уделялось, так как в ней с особенной яркостью выявляются основная слабость союзников и сила германцев — зло, присущее коалиционной системе ведения войны по сравнению с сосредоточением усилий и экономией сил, вытекающими из единства управления.

Но не только в этом состоит поучительность Румынской кампании. Есть и другие уроки, имеющие большую практическую ценность, так как они легче поддаются использованию. Здесь выявилась обманчивость числа, вследствие чего сильно потрепанное изречение Наполеона: «Господь на стороне больших батальонов» получило в данном случае опровержение, основанное на принципе превосходства качества над количеством. Еще раз сочетание превосходящей ударной мощи с превосходящей подвижностью уничтожило армию, которая все свои упования возлагала исключительно на количество «живого мяса».

Более того, быстрое (всего лишь за три месяца) завоевание немцами Румынии заслуживает особого внимания и изучения именно со стороны англичан, так как это была преимущественно маневренная война, проводимая в трудных естественных условиях (и топографических, и климатических), для действия в которых небольшая британская армия обучается, и действовать в которых она должна быть готова.

В течение первых лет войны общественное мнение в Румынии постепенно укреплялось в смысле вступления в войну на стороне союзников. Ионеску и Филиппеску встретили мощную поддержку в желании румынского народа избавить своих соотечественников в Трансильвании от иностранного управления — значительно более тяжелого и гнетущего, чем то, которому подверглась Эльзас-Лотарингия. Летом 1916 года яркий, но, как нам теперь известно, эфемерный успех наступления русских под руководством Брусилова толкнул Румынию сделать решительный шаг в бездну.

Пожалуй, для Румынии было выгоднее объявить войну раньше, когда Сербия еще представляла собой активную силу, а Россия фактически была таковой. Два года выжидания удвоили румынскую армию, но фактически уменьшили относительную ее эффективность, так как с одновременным развитием у противника под давлением горького опыта огневых средств и оборудования изолированность Румынии и бездарность ее военного руководства мешали превращению ее армии из плохо вооруженной милиции в современную вооруженную силу.

Румынская пехота не имела автоматических винтовок, противогазов, газового оборудования и окопных мортир. Пулеметов было мало: в 10 активных дивизиях имелась только обычная довоенная пропорция — 2 пулемета на батальон, а из 13 новых дивизий 8 вовсе не имели пулеметов. Артиллерия румынской армии была неоднородна, а авиация незначительна.

К моменту вступления Румынии в войну она имела только шестинедельный запас боеприпасов. Взрыв арсенала в Бухаресте уничтожил 9 000 000 патронов, а союзники Румынии не сдержали своего обещания доставлять ей ежедневно 300 тонн боеприпасов. Громоздкость дивизий румынской армии плюс невысокое качество ее офицерского корпуса сами по себе уже являлись препятствием к маневренным действиям.

Стратегическое положение Румынии представлялось другим источником ее слабости. Территория Румынии имела вид обратной латинской «L», причем нижний участок — Валахия — был зажат между Трансильванией и Болгарией. Более того, протяжение границ Румынии совершенно не соответствовало глубине страны. Румыния имела ограниченное число рокадных железнодорожных линий, а столица ее находилась всего лишь в 30 милях от болгарской границы. Далее, у Румынии на другой стороне Дуная, в Добрудже, имелась полоска местности[85], которая представляла собой удобные ворота для вторжения противника.

Эти внутренние и географические недочеты усиливались разноречивыми советами союзников о том, как следует действовать Румынии. Британский Генеральный штаб одобрял наступление в южном направлении против Болгарии — наступление, которое могло бы раздавить вооруженные силы болгар между румынской и салоникской армиями. Русские настаивали на наступлении в западном направлении, которое могло бы находиться в более тесном взаимодействии с их наступлением в Буковине. Политические и моральные преимущества наступления в Трансильванию заставили румын остановиться на втором решении — и каким бы горьким ни оказалось их поражение, безумие этого решения не было так уж велико, как это утверждали критики.

Территория Болгарии представляла собой множество препятствий для успешного вторжения столь дефектного инструмента, каким оказалась румынская армия, а болгары имели в своем распоряжении достаточно пространства, чтобы сорвать усилия Саррайля, двинувшегося навстречу румынам.

С другой стороны, теперь мы знаем, что более быстрое вторжение румын в Трансильванию поставило бы австро-германцев в тяжелое положение, особенно тогда, когда им, к несчастью, дали возможность перевести дух, так как германцы почти выбились из сил в попытках наскрести войска для этого нового фронта. Ошибка Румынии была не столько в выборе цели наступления, сколько в неспособности нанести быстрый и мощный удар.

Наступление румын началось в ночь с 27 на 28 августа тремя колоннами, каждая в составе примерно четырех дивизий. Колонны эти двигались в северо-западном направлении через Карпатские перевалы. Замысел заключался в том, чтобы сделать осью захождения левый фланг, а правым флангом, когда будет достигнута равнина Венгрии, зайти на запад, выровняв его на одну линию с левым. Три дивизии были оставлены для прикрытия Дуная и еще 3 дивизии — на «заднем дворе» в Добрудже, куда русские обещали прислать одну кавалерийскую и две пехотных дивизии. Румыны рассчитывали, что русские пришлют им до 150 000 бойцов.

Медленное и осторожное наступление румынских колонн, задерживаемое плохими горными дорогами и мостами, разрушенными австрийцами, но не сопротивлением неприятеля, остановилось перед пятью слабыми австрийскими дивизиями, прикрывавшими границу. Это позволило главному командованию противника подтянуть сюда пять германских и две австрийских дивизии и сосредоточить их по линии реки Марош, чтобы перейти в контрнаступление.

Во исполнение другой половины плана Фалькенгайна 2 болгарских дивизии (позднее должны были добавиться еще 2 дивизии) с германским отрядом и австрийским мостовым парком были подчинены Макензену. Войскам этим было поставлено задание занять Добруджу. Фалькенгайн добавляет, что были сделаны приготовления, чтобы «в изобилии снабдить армию Макензена таким оружием, которого до сих пор не знали румыны — тяжелой артиллерией, минометами и газами».

Таким образом, вначале Румыния имела 23 дивизии против 7 дивизий противника — но через неделю она уже должна была иметь дело с 16 дивизиями противника. Ясно, что шансы на успех всецело зависели от быстроты ее действий.

В то время как румынские колонны ползли на запад, в Трансильванию, Макензен 5 сентября атаковал предместные укрепления Туртукая, разбив три румынских дивизии, прикрывавших фронт на Дунае. Обеспечив свой фланг, Макензен поспешил на восток, вторгшись в Добруджу. Это стало сильным моральным ударом, так как стратегическим эффектом его явилось отвлечение румынских резервов, предназначенных для поддержки наступления в Трансильвании, причем наступление это было сорвано именно из-за отсутствия питающих его резервов. А рассредоточение сил привело к тому, что румыны сделались слабы повсюду.

Таким образом, когда 18 апреля Фалькенгайн прибыл, чтобы руководить австро-германским наступлением в Трансильвании, он нашел, что движение румын вперед почти приостановилось, а колонны их разбросаны далеко друг от друга на фронте протяжением более 200 миль. Необходимо отметить, что на данный момент Фалькенгайн был сменен на должности главнокомандующего Гинденбургом и Людендорфом, и руководство этой операцией было поручено бывшему главкому в виде утешения.

Первым решением Фалькенгайна было сосредоточить большую часть своих сил против южной румынской колонны, которая пересекла перевал Ротер-Турм, а меньшей частью сдержать наступление других колонн. Даже учитывая превосходство разведки австро-германцев, он шел на большой риск и пережил много тревожных минут — но успех, как это часто бывает на войне, стал уделом более смелого. Альпийский корпус, пройдя по горам за три дня 50 миль, обошел южный фланг румын и принял участие в искусном маневре резервов, чтобы ударом в лоб отбросить румын от Сибиу (Германнштадт) и заставить их отступить через горы.

Второй шаг Фалькенгайна был облегчен тем, что румынское главное командование слишком разбрасывалось. Оно позволило своей трансильванской армии бездействовать, а резервы отвлекло для недолгой попытки форсировать Дунай в районе Рахово, чтобы ударить по тылу Макензена. Это позволило Фалькенгайну сосредоточить свои силы против центральной колонны румын в Брасове (Кронштадт), и 9 октября он уже ударил по тылу румын, но упустил при этом более заманчивую цель — окружить и разбить колонну противника, что открыло бы ему свободный путь в Румынию.

Неудача эта подвергла опасности весь план германцев и почти спасла Румынию. Пока перевалы через горы оставались в руках Румынии, войска ее стойко отражали все попытки австро-германцев прорваться сквозь хребет и заставляли противника поджидать подкреплений. Попытка Фалькенгайна быстро зайти несколько южнее и проложить себе дорогу через перевалы Вулкан и Чурдук тоже была сломлена румынами, а начинавшийся снегопад вот-вот должен был приостановить операции. Но в последнюю минуту Фалькенгайн сосредоточил все свои силы и между 11–17 ноября прорвался в том же самом месте.

Быстро последовавшее преследование через долины Валахии отбросило румын назад на линию Трансильванских Альп.

Отступление это явилось сигналом для следующего момента этого искусно разработанного и скоординированного плана; Макензен, оставив небольшой отряд, чтобы удерживать северную часть Добруджи, оттянул главное ядро своих сил на запад к Оистову, где 23 ноября он форсировал Дунай и автоматически обошел фланг румынского фронта по линии реки Альт.

Быстрый и хорошо задуманный контрудар румын, вдохновителем и инициатором которого являлся генерал Персон (новый румынский начальник Генерального штаба), на некоторое время создал серьезную угрозу войскам Макензена; даже почти удался охват их фланга. Но когда этот контрудар был отражен, то охватывающий натиск Макензена и Фалькенгайна сумел сломить последние отчаянные попытки румын сопротивляться на линии Аргес, и 6 декабря австро-германцы вступили в Бухарест. Преследование быстро оттеснило румын и русских (действия которых в Добрудже оказались безрезультатными) на линию от Серета до Черного моря. Большая часть Румынии с ее плодородными и нефтеносными землями оказалась в руках противника. Румынская армия была разбита, а союзники Румынии получили моральный удар, значительно более сильный, чем любые материальные выгоды, на которые можно было рассчитывать в итоге вступления румын в войну.

Для военной истории эта короткая кампания представляет собой наглядное доказательство того, что люди не значат больше, чем машины. Наоборот, хорошая машина, управляемая хорошим специалистом, может свести на нет ценность «больших батальонов». Оружие и подготовка значат несоизмеримо больше, чем одна только численность.

Сцена 6. Захват Багдада

Вступление британцев в Багдад 11 марта 1917 года явилось событием, которое произвело большое впечатление на весь мир — как вследствие романтичности занятия знаменитого города «Тысяча и одной ночи», так и потому, что событие это явилось первым проблеском рассвета, осветившим тьму, которая тяготела над действиями союзников в течение всего 1916 года.

Если историческая дата, которую мы теперь имеем, потеряла блеск непосредственно, вызванного у общества впечатления и потускнела, показав, что военное достижение было не столь уж блестяще, как это тогда казалось, все же моральное значение и ценность этой даты не уменьшились.

Но давая оценку действиям тех, кто боролся и потерпел неудачу, следует осознать ключевую ошибку, лежащую в основе современного мнения: действия, которые привели к падению Багдада, в реальности были столь же обоснованны, как и те, что завершились сдачей Кута.

Стратегический замысел и организация этой кампании были несоизмеримо более здравы и надежны, чем ее тактическое выполнение. Кампания эта отмечается рядом упущенных возможностей, несмотря на большое превосходство сил. Признавая трудности, которые представляла для действий здешняя местность, у историка все же создается впечатление, что здесь пытались кузнечным молотом прихлопнуть блоху. Пока молот опускался, блоха, конечно, ускользнула. Но если измерять искусство армии ее качеством, а не количеством, то сравнение приводит нас к выводу, что наступление и отход 6-й дивизии Таусенда перед лицом превосходящих сил противника — при недостаточном снаряжении войск, примитивных средствах связи и полной изоляции в самом сердце страны противника — вписало действительно славную страницу в британскую военную историю.

Успехи 1917 года, помимо всего прочего, обязаны стратегическому руководству, а также искусству и энергии тех, кто правильно поставил организацию снабжения и транспорта. Более того, преимуществ этих было достаточно, чтобы достигнуть намеченных военных целей без всякого дальнейшего невыгодного выдергивания войсковых частей из более важных театров войны. Общее руководство операциями на этом фронте теперь всецело перешло в Лондон.

После капитуляции Таусенда в Куте, несмотря на героические, но дорого стоившие попытки его спасти, начальник Имперского Генерального штаба Уильям Робертсон резко выступал за оборонительную стратегию в Месопотамии. Робертсон склонялся на отход к Амара как на простейший и наиболее дешевый способ сохранить в своих руках нефтеносные участки и контролировать две речные артерии — Тигр и Евфрат.

Но новый командующий Мод, выбранный лично Робертсоном, ознакомившись с обстановкой, настаивал, что выдвинутая вперед позиция у Кута удобна с военной и разумна с политической точки зрения. Его поддержали Дафф и Монро, главнокомандующий в Индии. Робертсон сдался, согласившись с точкой зрения людей, находившихся на месте.

Психологически глубоко интересно изучение того, как сильная воля Мода и военные успехи, которые он шаг за шагом одерживал, незаметно изменили его оборонительную тактику, превратив ее в наступательную. Некоторое влияние оказал также мираж взаимодействия с Россией. Наступление это началось просто как поддержка русского наступления, но затем оно превратилось в чисто британское.

Все лето и осень 1916 года были посвящены тщательной реорганизации и подготовке, начатой еще Лэйком, но развитой и усиленной его преемником Модом. Он поставил себе целью улучшить не только материальное состояние своих войск, но и их подготовку, усовершенствовать ненадежные коммуникационные линии и сосредоточить возможно больший запас предметов снабжения и боеприпасов. Таким образом Мод весьма тщательно создавал надежную базу для своего последующего наступления, согласно заветам Наполеона.

Его план операций также был замечателен, соединяя в себе элементы дерзости и осторожности. Изучение его приказов как до начала операции, так и во время ее показывает, что в недостатке энергии и воли Мода нельзя упрекнуть. В вину ему можно поставить исключительную централизацию и чрезмерную секретность. По-видимому, чрезмерное увлечение тайной отчасти явилось причиной досадной задержки у Азизии на пути к Багдаду.

Даже генерал-инспектор военных сообщений впоследствии жаловался, что он вовсе не был предупрежден о готовившемся движении войск, а потому не мог вовремя провести необходимую подготовку.

Это «незаметное» наступление началось 12 сентября 1916 года, когда был сделан первый шаг к серии хорошо продуманных окопных стычек, методически и неторопливо проводимых на западном берегу реки Тигра. Когда они начались, Мод атаковал турецкие окопы под прямым углом к Тигру и постепенно завернул левым плечом, сделав осью захождения реку и одновременно распространяя свой фронт все дальше и дальше вверх по реке. Наконец к 22 февраля 1917 года он очистил западный берег реки, а растянувшийся фронт британцев стоял теперь против главных сил турок на другом берегу реки от Санна-и-Ят до Шумрана в районе Кут.

Туркам приходилось опасаться не только прямого удара с юга по их укрепленной позиции у Санна-и-Ят, но и удара через реку с запада, а последнее угрожало их коммуникационным линиям. Длительность этого перехода и чисто осадных действий, которыми он сопровождался, объясняется не только сложностью оборонительных сооружений или стойкостью сопротивления слабых турецких отрядов на западном берегу реки. Дело в том, что Робертсон не проявлял склонности идти на дальнейший риск. Его инструкции, присылаемые из Англии, были составлены так, чтобы пресекать всякие попытки в этом направлении. У историка, изучающего приказы и операции, создается впечатление, что действия Мода имели целью не только преодолеть турецкие позиции, но и — прямо или косвенно — обойти также инструкции Робертсона.

В результате этих неторопливых и экономных операций Мод к третьей неделе февраля оказался в столь выгодном положении, что рискнул на более крупную ставку. План его заключался в сковывании левого фланга турок у Санна-н-Ят и одновременном ударе по их коммуникациям форсированием реки в районе Шумрана (Бенд), где кончался правый фланг, а путь отступления противника удлинял бы его линию фронта. Мод правильно понял, что удар только у Санна-и-Ят окажется бесполезным. Необходима действительная одновременная угроза обоим флангам врага, чтобы надежно сковать турок, пока те не будут отрезаны от своих сообщений. К несчастью, намерения его не были претворены в жизнь. Как ни геройски части форсировали реку у Шумрана, все же задача была слишком трудна. Наступление затягивалось. Атака же у Санна-и-Ят не могла сковать обороняющегося на необходимый период.

Но даже при этом положение турок было столь серьезным, что, как они сами потом признались, «только медлительность противника» спасла их от полного разгрома. Главная причина заключалась в запоздалом и вялом преследовании, которое вела конница. Отчасти это было вызвано слишком централизованным руководством Мода, отчасти же недостатком энергии и инициативы у кавалерийских начальников. Сыграла здесь роль и присущая коннице уязвимость в условиях современного боя.

24 февраля, когда представилась блестящая возможность превратить отступление противника в его полный разгром, кавалерийская дивизия оторвалась от противника и стала биваком в 7 часов вечера, потеряв всего лишь 23 бойца. В последующие дни действия дивизии были не более успешны.

Кое-кто пытается оправдать это недостатком воды и препятствием, которое представляет собой современное огнестрельное оружие. Подобные утверждения скорее углубляют, чем сглаживают вывод об ограниченной ценности конницы в современных условиях, даже в Азии. Только смелое преследование речной флотилии вносило смятение в планомерное отступление турок. Английская флотилия действовала на реке так, как несколько вездеходных бронированных машин могли бы действовать на суше.

По крайней мере стратегическая победа дала Моду разрешение свыше попытаться захватить Багдад. 5 марта началось его наступление от Азизии. Когда произошла задержка на фронте наступления у Дияла, Мод перебросил свою кавалерийскую дивизию и 7-й корпус на западный берег для охватывающего фланг движения прямо на Багдад. Ряд ошибок со стороны наступавших помог туркам противостоять этой угрозе, но, учтя свое безнадежное меньшинство сил и неизбежный конец, к которому должно было привести двойное мощное наступление противника, сходившееся в одной точке, турки ночью 10 марта оставили Багдад и отступили к северу, вверх по реке. На следующий вечер Мод вступил в город, и в список бесчисленных завоевателей Багдада было внесено еще одно имя.

Для престижа Британии и подъема настроения у всех союзников захват Багдада являлся необходимой моральной поддержкой, ради которой стоило провести эту операцию, сознательно, пожалуй, закрывая глаза на цену усилий, которыми был куплен этот успех.

Сцена 7. Поединок слепцов — Ютланд

Только раз за все четыре года войны британский Гранд-флит и германский Флот Открытого моря встретились в бою. Правильнее было бы сказать, что они мимоходом приветствовали друг друга салютом — но салют этот был громким и произвел большое впечатление, вдохновившее многих работников пера. Ни одно сражение во всей истории не вызывало впоследствии таких потоков чернил.

Днем 31 мая 1916 года флот, который был создан, чтобы оспаривать господство в море, наткнулся на флот, который владел этим господством на протяжении целых столетий. Ранним вечером оба эти величайших в мире флота, построились друг против друга, сошлись, разошлись, вновь сошлись и вновь разошлись. Затем их скрыла тьма ночи. И когда забрезжил рассвет «славного первого июня», в пустом море демонстрировал себя совершенно сбитый с толку Гранд-флит.

Основное различие между высшим морским и сухопутным военным руководством заключалось в том, что адмиралы сознательно не хотели вступать в бой, если не было разумной уверенности в начальном успехе операции — генералы же обычно готовы были очертя голову идти в наступление, каковы бы ни были связанные с этим невыгоды. Придерживаясь такого образа действий, адмиралы были верны принципам военного искусства, генералы же поступали наоборот.

Любой человек, обладающий достаточным авторитетом или вдохновением, может повести или бросить людей в бой, особенно если он обеспечен технически грамотными помощниками, которые помогут ему управлять войсками во время маневра и ведения огня. Опытный демагог в этих случаях даст много очков вперед заурядному косноязычному командиру-профессионалу. Обычай применения для этого профессионалов основан на убеждении, что профессионал, овладев военным искусством, сможет меньшей ценой достигнуть больших успехов.

Лишь одно соображение может побороть верность командира основным истинам военного искусства. Этим соображением является целесообразность тех или иных действий с точки зрения национальных интересов. Дело самого правительства, а не мелкого служащего, решать, требуют ли нужды политики принесения в жертву военного искусства, а вместе с тем и принесения в жертву человеческих жизней.

Любопытно, что в Мировую войну генералы были охвачены таким воинственным пылом и так рвались в бой, что добровольно приносили в жертву военное искусство, повторно завязывая явно невыгодные бои наперекор желаниям правительства, которое затем вынуждалось идти у них на поводу. Адмиралы, напротив, были так преданы принципам военного искусства, что подчас умышленно игнорировали распоряжения политиков или уклонялись от выполнения явного желания правительства дать бой — хотя последнее знало, что преимущество над врагом не обеспечено.

Если понимание адмиралами реальной обстановки и было отрадным, оно все же вело к перекладыванию большей части тягот войны и потерь на армию. Однако необходимо отметить, что армия не несла бы таких чудовищных потерь, если бы генералы не подставляли с такой исключительной готовностью свои спины. Возможно, что различие это объяснимо тем, что адмиралы управляли своими силами, находясь в передовой зоне, рядом с боем — а генералы сидели в штабах, находившихся в далеком тылу. Несомненно, что понимание обстановки обостряется при личном соприкосновении с ней: таким образом командиру легче оценить, где больше и где меньше видов на успех, и он быстрее улавливает, что возможно и что вообще невозможно.

Естественно ожидать, что моряки должны были в результате этого различия проявлять большую склонность к тактике, а солдаты — к стратегии. Фактически же вышло наоборот. Объяснение этого парадокса, видимо, лежит в различном опыте подготовки мирного времени: сухопутный военный несет службу в малых гарнизонах и проводит учения на тесных участках, моряк же пересекает широкие океаны и учится навигации, приучаясь видеть в ней основной элемент своей силы.

С начала войны морская стратегия Британии руководствовалась главным образом тем соображением, что принципиальнее обеспечить господство на море, чем разгромить германский флот. Это господство на море стояло на первом плане. На этом были основаны все боевые усилия Британии и ее союзников, ибо от этого зависело само существование страны. Черчилль увековечил тогдашнюю обстановку яркой фразой: «Джеллико — единственный человек, который может проиграть войну в один вечер». Поэтому стремление разбить германский флот всегда отодвигалось на второй план. Если бы это удалось, то значительно ускорило бы победу союзников и могло даже явиться вестником поражения центральных держав. Коллапс России и почти удавшееся германским подводным лодкам сведение Англии к полуголодному существованию можно расценить как признаки неспособности британского флота раздавить германский. Но если бы, пытаясь разбить германский флот, британский потерял свое стратегическое превосходство, поражение оказалось бы неминуемым.

Целью германской морской стратегии с августа 1914 года являлось стремление избежать риска решающего столкновения, пока британский флот не будет ослаблен настолько, что шансы на успех из маловероятных станут обнадеживающими. Мины и подводные лодки были теми средствами, которыми германцы надеялись ослабить британский флот.

Боязнь подводного оружия и опасение, что случайно или преднамеренно оно изменит соотношение сил на море не в пользу британского флота, внесло в осторожную стратегию последнего еще большую осмотрительность. В письме от 14 октября 1914 года Джеллико с пророческим предвидением писал Адмиралтейству, что если дело дойдет до боя, он всякое уклонение германского флота будет принимать за попытку заманить его в западню, где его будут поджидать расставленные мины и подводные лодки врага. Он писал, что не хочет попасться на такую хитрость и быстро продвинется к одному из флангов. Другими словами, Джеллико собирался отступить, чтобы не быть захваченным врасплох. Таким образом он не только выбьет из рук противника его лучшее оружие, но, возможно, выведет его этим из равновесия. Расчет этот является одним из указаний того, как тщательно Джеллико продумал свою тактику действий.

Доминирующие замыслы как германской, так и британской стратегии верно учитывали объективные условия и реальные возможности. Но обстановка в мае 1916 года, после почти двух лет войны, была такой, что британский флот все еще ждал благоприятного случая, чтобы дать сражение — германский же флот был дальше, чем в начале войны, от осуществления даже своей предварительной задачи: ослабить британцев до начала решающего боя.

Несмотря на потери, вызванные минами и подводными лодками, британский флот улучшил соотношение сил, которое имелось в начале войны. В возможном столкновении он мог выставить 37 «капитальных» судов (линейных кораблей и линейных крейсеров) дредноутного типа против 23 германских. Что касается орудий, то разница здесь была еще больше: 168 орудий калибра 13,5-15 дюймов и 104 орудия калибра в 12 дюймов могли быть выставлены против 176 германских орудий только 12-дюймового калибра.

Правда, германский флот включал еще 6 броненосцев додредноутного типа — но в составе действующего флота суда эти вряд ли могли сослужить какую-либо пользу. Скорее они стали бы просто мишенями для более тяжелых орудий британцев. Более того, своим присутствием они существенно уменьшали скорость хода и так уже менее быстроходного германского флота.

Британцы обладали также значительным превосходством в крейсерах и эскадренных миноносцах: 8 броненосных и 26 легких крейсеров против 11 легких крейсеров, 80 миноносцев — против 63.

Другое преимущество, которое было достигнуто за годы войны, касалось информационной области. Дело в том, что британцы не только имели более полное представление о способностях и возможностях оружия противника, но и получили его сигнальный код. В августе 1914 года германский легкий крейсер «Магдебург» погиб в Балтийском море. Русские нашли в руках утонувшего германского унтер-офицера судорожно зажатые книги шифра и сигнального кода германского флота и разделенную на квадраты карту Северного моря. Эти документы были посланы в Лондон; после этого, перехватывая шифрованные радиосообщения противника, британская разведка могла заранее получать сведения о многих передвижениях противника.

Хотя подозрительность заставила противника внести различные изменения в коды и карты, все же его попытки положить конец утечке информации были сорваны развитием радио как средства получать информацию о расположении и направлении движения вражеских судов. Именно это и привело к единственному морскому сражению Мировой войны — Ютландскому бою.

В январе 1916 года был назначен новый командующий германским Флотом Открытого моря. Это был адмирал Шеер — кандидат, предложенный адмиралом фон Тирпицем, сторонник более агрессивной боевой политики. Гнет британской блокады и ослабление под давлением президента Вильсона германской подводной кампании явились стимулом к более решительным действиям. А слух о разделении британского флота для защиты побережья от вражеских рейдов послужил толчком к проявлению активности прямо сейчас.

К середине мая у Шеера окончательно выкристаллизовался его план. Было решено совершить рейд крейсеров к Сандерленду, чтобы выманить часть британского флота для парирования этого удара. В засаде должны были развернуться германские подводные лодки, а Флот Открытого моря расположиться сразу за ними — готовый с налету броситься на эту часть британского флота. Подводные лодки были заблаговременно отправлены в море, но плохая погода помешала разведке германской авиации. А без этой предосторожности Шеер не хотел делать решающего шага.

Подводные лодки истощили свой запас топлива и должны были вернуться. 30 мая Шеер решил отказаться от своего плана использовать свои подводные лодки для иной задачи. Заключалась она в посылке разведывательной группы линейных и легких крейсеров под началом адмирала Хиппера для демонстрации у норвежских берегов. За этой группой должен был следовать вне поля зрения и сам Шеер. Он рассчитывал, что угроза британскому блокадному патрулю из крейсеров и других легких сил завесы сможет привлечь сюда часть британского флота, и таким образом германцам представится случай его уничтожить.

Хиппер вышел на север на рассвете 31 мая. В 50 милях за ним следовал Шеер. Уже в предшествующий вечер о выходе германского флота — хотя и не о его намерениях — стало известно британскому Адмиралтейству, а потому Гранд-флит получил приказ приготовиться к походу. Джеллико с большей частью Гранд-флита вышел в море в 10:30 вечера, двинувшись на восток — к сборному пункту, расположенному примерно в 50 милях от норвежского побережья. По пути к нему присоединилась эскадра Джеррама из Инвергордона. Битти со своими линейными крейсерами и дредноутами, усиленными четырьмя новейшими линейными кораблями типа «Куин Элизабет», также вышел из Росайта (близ Эдинбурга), получив приказ Джеллико к 2 часам утра 31 мая достигнуть точки в 69 милях юго-юго-восточнее главного пункта сбора.

Отсюда, если бы не удалось обнаружить противника, Джеллико должен был двинуться на юг, направляясь к Гельголандской бухте, а Битти был отдан приказ идти на соединение с Джеллико и следовать за ним, не теряя его из виду.

Битти достиг указанной ему точки в назначенный час и поворачивал на соединение с главными силами, когда «Галатея», один из его легких крейсеров завесы, заметил торговый пароход. Вместо того, чтобы повернуть вместе с остальными, крейсер продолжал двигаться на восток-юго-восток, чтобы задержать и обыскать это судно. Это оказалась первая из многочисленных шуток судьбы. Дело в том, что германский легкий крейсер «Эльбинг», прикрывавший левый фланг Хиппера, также заметил пароход и решил познакомиться с ним поближе. Через несколько мгновений оба ничего не подозревавших врага обнаружили друг друга и уведомили об этом своих высших начальников.

Таким образом, иностранный торговый пароход не только привел к Ютландскому бою, но и, вероятно, стоил британцам решающей победы. Если бы не было этой случайной встречи, оба флота, скорее всего, встретились бы значительно севернее — когда германцы были бы дальше от укрытия и ближе к пасти Джеллико.

Теперь дорога была каждая минута. Существуют противоречивые мнения относительно того, как их следовало использовать — но большая часть критики, даже высказываемой профессиональными моряками, не учитывает всей неопределенности условий, создавшихся в Северном море в полдень 31 мая 1916 года.

В 2:20 дня «Галатея» сообщила:

«Противник в поле зрения: два крейсера, по всей вероятности вражеские, двигаются с юго-востока, курс неизвестен».

Едва был услышан звук орудийных выстрелов с далекой «Галатеи», как Битти в 2:32 вновь повернул на юго-восток, чтобы отрезать путь отступления крейсерам противника. К несчастью, сигнал Битти о повороте, переданный флагами, из-за дыма и отсутствия ветра не был прочтен эскадрой линейных кораблей Ивен-Томаса, которая шла за Битти на расстоянии 5 миль. Поэтому Ивен-Томас повернул только в 2:40 дня, очутившись в 10 милях позади броненосных крейсеров Битти.

Высказывалось мнение, что подача сигналов могла проще и эффективнее быть сделана вспышками прожекторов — довод, который нечем опровергнуть. Говорилось также, что Ивен-Томас должен был повернуть по личной инициативе, когда увидел (так как он не мог этого не видеть), что Битти поворачивает, — довод, который можно подвергнуть серьезной критике, если учесть приказы, полученные Ивен-Томасом, а также незнакомство его с тактическими намерениями Битти.

Другие утверждают, что, во-первых, Битти сам должен был действовать поспешнее, а, во-вторых, он должен был дать возможность Ивен-Томасу нагнать его либо продолжать двигаться в северном направлении, пока Ивен-Томас заворачивал; либо, что еще лучше, остановиться и подождать его подхода прежде чем самому повернуть. Но это идеальное решение совершенно не учитывает условий обстановки — ни физических, ни психологических.

И Джеллико, и Битти двигались не спеша. И по мере того, как проходили часы, надежды на встречу с врагом все более и более меркли. Существенную роль здесь сыграла также передача Адмиралтейством по радио сообщения, что германский флот все еще находится в местах своих стоянок.

Если должным образом учитывать неясность обстановки, то Битти, по-видимому, принял свое решение достаточно быстро и обдуманно. Что касается самого решения, то он имел все основания, учитывая предшествующий опыт, опасаться, как бы германские крейсера не ускользнули из его рук. Имелось мало оснований подозревать, что эти крейсера маскируют более значительные силы. В худшем случае Битти мог рассчитывать столкнуться с германскими линейными крейсерами, последних же было только пять, тогда как он имел их шесть.[86] Хотя Битти и обладал скорее порывистым, чем расчетливым темпераментом, его прошлый опыт, как и общая стратегическая обстановка, здесь, пожалуй, оправдывали его действия — решение отказаться от дополнительной силы ради выигрыша нескольких лишних минут.

Решив, что вражеские крейсера, по-видимому, следуют за «Галатеей» на северо-запад, Битти сам постепенно стал менять курс, пока не повернул на северо-восток. Вследствие этого он и Хиппер оказались идущими навстречу друг другу. Около 3:30 минут дня они увидели друг друга. Хиппер быстро повернул, чтобы отступить к своим главным силам, но Битти также правильно повернул и пошел параллельным курсом. В 3:45 обе стороны открыли огонь с дистанции около 9 миль. Благодаря тому, что солнце било им в глаза, британцы ошиблись в определении дистанции и не только потеряли преимущество, даваемое их орудиями, бьющими дальше германских[87], но и вообще отвратительно стреляли.

Британский же флот хорошо проецировался на западной стороне небосклона, поэтому условия стрельбы складывались для германцев благоприятнее. Вскоре после 4 часов дня британцев постигла катастрофа. Снаряд с «Лютцова», флагманского судна Хиппера, попал в среднюю башню «Лайона» — флагманского судна Битти. Один из моряков, майор Харви, которому снарядом оторвало обе ноги, уже умирая, успел передать по переговорной трубе приказ затопить пороховые погреба и этим спас крейсер от взрыва. Но тем временем «Индефатигебл» был поражен тремя снарядами с «Фон дер Танна» и выкатился из строя, а после новых попаданий перевернулся и затонул с 1000 моряками. К счастью, в этот критический момент Ивен-Томас, срезав угол, приблизился на дистанцию эффективного огня. Его меткие выстрелы несколько понизили точность германского огня, хотя плохое качество британских снарядов (которые взрывались, не пробивая брони[88]) спасло германцев от серьезных повреждений.

В 4:26 немцы добились нового успеха: в «Куин Мэри» попал залп противника. Крейсер взорвался и затонул со всей командой в 1200 человек. Их могила была отмечена гигантским столбом дыма, поднявшимся вверх на 800 футов.

Таким образом, у Битти против пяти крейсеров врага осталось только четыре крейсера. К этому времени и «Принцесс Ройал» почти мгновенно исчезла в зловещем облаке дыма и водяных брызг, а сигнальный с «Лайон» лаконически донес: «„Принцесс Ройал“ взорвалась, сэр!» На это Битти также кратко сказал своему флаг-капитану: «Четфилд, что-то чертовски не везет сегодня нашим судам. Возьмите на два румба левее к противнику!»

Это был красивый жест и демонстрация геройской выдержки — но со вступлением в бой эскадры Ивен-Томаса кризис фактически уже миновал. Появление эскадры линкоров расстроило ловушку, в которую Шеер собирался поймать Битти. Вместо того, чтобы захватить Битти в тиски, образуемые Хиппером и своими главными силами, Шеер вынужден был отправиться непосредственно на помощь Хипперу.

В 4:33 эскадра легких крейсеров Гуденафа, двигавшаяся в 2 милях впереди «Лайона», заметила флот Шеера на юго-востоке и сообщила об этом Битти. Гуденаф продолжал смело идти тем же курсом, пока ему не удалось установить, что это именно германский Флот Открытого моря. Затем он отправил радиодонесение непосредственно Джеллико, который уже увеличил скорость своего движения и шел навстречу Битти.

Битти продолжал идти прежним курсом, пока не заметил корабли Шеера. Повернув в 4:40 дня на 180°, он поспешил на север, навстречу Джеллико. Поворот был сделан своевременно, чтобы суда Битти, служившие теперь приманкой, были видимы Шееру, но вместе с тем не попадали бы в сферу эффективного огня противника. Но сигнал о повороте, снова переданный флагами, опять-таки не был замечен Ивен-Томасом, который продолжал придерживаться своего курса на юг, пока не прошел точку поворота Битти на север. Благодаря этому он попал под огонь головных линейных кораблей Шеера, став одновременно приманкой для Шеера и щитом для Битти во время движения последнего на север.

Опасность, которой подвергалась группа судов Битти во время последовательного поворота в одной точке, частично была устранена геройской отвлекающей атакой противника британскими миноносцами. Два из этих кораблей были искалечены и, беспомощные, оказались на пути движения германского флота. Со славным бесстрашием они выпустили в неприятеля свои последние мины, пока не были буквально изрешечены снарядами. Германские миноносцы все же рыцарски остановились и подобрали уцелевших.

Между тем оба огромных флота мчались навстречу друг другу: Шеер — в полном неведении, а Джеллико — зная о приближении врага, но не зная точно его курса. Однако от этого должны были зависеть распоряжения Джеллико. К несчастью, над Северным морем стоял не только реальный, но и психологический туман. Битти, возглавлявший к кильватерной колонне эскадру линейных кораблей, потерял при повороте на север соприкосновение не только с флотом Шеера, но даже с Хиппером. Между тем последний шел в тумане параллельным курсом к Битти. Ивен-Томас, хотя все еще поддерживал соприкосновение с Шеером, не слал об этом донесений. Единственные донесения, которые получил Джеллико, пришли в самый момент отхода: четыре — от Гуденафа и одно — от Битти, радиоантенна которого была снесена снарядом. Поэтому Битти пришлось передавать свои донесения через третьи руки.

Но значение этого отсутствия информации о противнике было преувеличено. Дело в том, что германский флот не изменил своего курса, а путаница в действительности возникла от того, что британцы не могли толком установить свое собственное местоположение: обнаружилась большая неувязка между счислением Битти и Гранд-флита. В результате, когда оба флагманских судна сблизились и увидели друг друга, оказалось, что «Лайон» находится в 7 милях дальше к западу, чем считал Джеллико. А в довершение всего противник был обнаружен с правого борта Гранд-флита англичан вместо того, чтобы оказаться прямо перед ним. Более частые донесения Битти о своем местоположении могли бы, посредством вывода средних данных, привести к меньшему просчету.

Джеллико двигался на юг компактной массой, широким строем фронта, подивизионно шестью параллельными колоннами, как гигантский гребень с шестью зубцами; расстояние от одного его фланга до другого составляло 4 мили. Но это было не боевое построение, так как при нем лишь незначительное число всех имевшихся орудий могло при встрече с противником стрелять вперед. Для того, чтобы развить максимум огня, суда должны развернуться бортом к противнику и быстро перестроиться в кильватерную колонну по правой или левой дивизии. Если противник открылся бы прямо по носу, то флот должен был последовательным поворотом дивизий направо или налево развернуться и дать залп по неприятелю всеми бортовыми орудиями. Гранд-флиту для такого развертывания надо было только 4 минуты, но при этом требовалось, чтобы противник открылся прямо по носу.

Другое дело, если бы противник оказался справа или слева. Тогда одна из колонн, обычно крайняя, должна была быстро вырваться вперед, а остальные завернуть и идти ей вслед. И в этом случае флотилия смогла бы образовать кильватерную колонну в течение 4 минут. Но чтобы выровняться, ей пришлось бы затратить значительно больше времени.

Посмотрим теперь, что же фактически случилось. Джеллико послал 3-ю эскадру линейных крейсеров Худа на поддержку Битти, но из-за ошибки в счислении эскадра вышла не прямо к месту боя, а прошла слишком далеко на восток. Поэтому, сама того не сознавая, эскадра Худа стала верхней челюстью капкана, в который не подозревавший опасности Хиппер готов был всунуть свою голову. Между тем Хиппер все еще продолжал двигаться параллельным курсом к Битти, но вне поля его зрения. В 5:40 вечера Хиппер внезапно вновь увидел Битти с западной стороны и, попав под огонь, несколько уклонился к востоку. Затем он услышал грохот орудий эскадры Худа, открывшей огонь по его легким крейсерам. Встревоженный Хиппер в 6:34 повернул, чтобы попытаться уйти в юго-восточном направлении, Но ему это не удалось: его легкие крейсера были атакованы четырьмя эскадренными миноносцами Худа. Хиппер решил, что это передовые разведчики главных сил флота Джеллико, поэтому он вновь отклонился на юго-запад.

Между тем Джеллико и Битти обнаружили друг друга лишь незадолго до 6 часов вечера, хотя их передовые крейсера установили взаимную визуальную связь еще в 5:30 вечера, находясь тогда в 5 милях друг от друга. В 6:01 Джеллико запросил: «Где флот противника?» Ответа на это ему дано не было. Битти был весь поглощен исчезновением своего собственного противника, следуя за ним по длинной охватывающей дуге, которая случайно вела Битти поперек фронта Джеллико. В 6 часов 10 минут вечера Джеллико повторил свой вопрос. 4 минуты спустя Битти почти одновременно с Ивен-Томасом донес о местоположении противника. Оба эти донесения позволили Джеллико приблизительно определить позицию Шеера, но не курс, которым он шел. Курс этот фактически был северо-западным, вслед Хипперу.

Не прошло и минуты после получения донесения Битти, как Джеллико принял решение и отдал приказ о развертывании влево. 2 минуты спустя его правый фланг, выполняя захождение налево, открыл огонь. Кое-кто утверждал, что Джеллико должен был развернуться раньше — но это значило бы действовать, имея крайне неточную и недостаточную информацию, рискуя поставить себя в невыгодное положение. Возражали также, что он должен был развернуться по правому флангу. Но это означало рисковать тем, что противник пересечет голову его фронта раньше, чем самому Джеллико удастся перерезать линию фронта противника и быть заранее уверенным, что пока линия не выправится (а на это уйдет 22 минуты), только часть — хотя и большая часть — его судов сможет вести огонь. Возражали (и это возражение выдвинул Черчилль), что Джеллико должен был развернуться по одной из своих центральных дивизий. Этим он сэкономил бы 7 минут, а кроме того, воспользовался бы преимуществом развертывания несколько ближе, хотя и не слишком близко к подходившему противнику. Но этот маневр был более сложным и крайне редко практикующимся, вдобавок он приводил к тому, что огонь левого разветвления хвоста колонны был бы временно затруднен.

На деле развертывание, проведенное Джеллико, обеспечивало достаточно времени, чтобы пересечь голову колонны судов противника, проделав исторический и убийственный маневр «палочка над „Т“». Во-вторых, огонь любого его крейсера или корабля не был бы стеснен другими судами во время выравнивания в линию.

По-видимому, несправедлива и критика, утверждающая, что неразумно было отказаться от выгод, которое могло дать развертывание дальше от противника. Между тем это скорее стало преимуществом. Дело в том, что Шеер намеревался сразиться с Гранд-флитом только в том случае, если ему будет обеспечено преимущество.

Действительно, достаточно было Шееру увидеть, что линия судов Джеллико, скрытая в течение некоторого времени дымом крейсеров завесы, находящихся между вражескими флотами, видимо, собирается сделать «кроссинг „Т“», как в 6:30 вечера он решил резко повернуть «все вдруг» и лечь на противоположный курс. Это было ловким маневром: корабли поворачивались кругом каждый в своей точке, в итоге вся линия судов в кратчайший срок могла выйти из сферы эффективного огня противника. Поспешность Шеера объясняется тем, что он ошибся и принял линейные крейсера Худа за головные суда главных сил Джеллико. Он решил, что маневр британцев разворачивается быстрее, чем это было на самом деле — но его ошибка оказалась невыгодна для британцев.

Фактически же Джеллико в 6:29 вечера дал сигнал кораблям повернуть на юго-юго-восток по полудивизиям с целью ближе подойти к противнику. Но он задержал свой приказ, убедившись, что хвост колонны еще не выровнялся. Выравнивание это так и не было достигнуто, когда Шеер под прикрытием атаки миноносцев и выпущенной ими дымовой завесы проделал свой поворот «все вдруг», и через несколько минут его поглотил туман. Хотя несколько головных судов германской колонны серьезно были повреждены снарядами, но целиком был потерян лишь один из легких крейсеров Хиппера — «Висбаден». Но прежде чем исчезнуть, Хиппер уничтожил еще один британский линейный крейсер, «Инвинсибл», а также потопил один броненосный крейсер.

Наиболее важным по своему значению фактом при отступлении Шеера было то, что он повернул на запад, прочь от своей базы. Если бы он заметил на своем фланге линейный флот британцев — а это случилось бы, если бы Джеллико иначе провел развертывание, — то Шеер, естественно, повернул бы не «все вдруг», а направо, и таким образом начал отход в базу. Поэтому лучшим оправданием решения Джеллико является то, что это позволило ему отрезать путь отступления Шеера. Вдобавок решение это заставило германский флот оказаться на светлой западной части неба.

Джеллико быстро использовал этот удобный случай. Непосредственная охота на Шеера, когда английский флот находится в 6 милях за германским, а в распоряжении остается только 2 часа дневного света, сулила немного шансов на успех. Вдобавок подвергла бы линейный флот риску нарваться на мины, поставленные противником, и на атаку его миноносцев, а этого Джеллико хотел избежать.

Вместо этого он в 6:44 вечера приказал каждой своей дивизии взять курс на юго-восток. В результате этого маневра флот вновь выстроился шестью колоннами, расположенными уступом назад подобно лестнице, слева направо.

В следующие четверть часа Джеллико сделал еще два частичных поворота. Это привело его к маневрированию между невидимыми германцами и их линией отступления, в то же время подводя его ближе к противнику.

Только надвигавшаяся темнота и сгущающийся туман могли сорвать выгоды, выигранные Джеллико его искусным маневром. Все же одно критическое замечание кажется вполне уместным: по инициативе Битти либо по приказу Джеллико линейные крейсера Гранд-флита, главная роль которых заключалась в том, чтобы быть его «щупальцами», должны были резко развернуться и попытаться сохранить соприкосновение с противником. Фактически же линейные крейсера были еще дальше от противника, чем главные силы Гранд-флита.

Однако противник сам, на свою беду, собирался установить боевое соприкосновение с британцами. Ускользнув из одной западни, он чуть не попал в другую, созданную главным образом его собственными просчетами. Дело в том, что, пройдя на запад около 20 минут, Шеер внезапно изменил свой курс и вновь лег на восток, появившись из тумана почти на том же месте, что и раньше. В своих последующих воспоминаниях он утверждает, что собирался нанести второй удар, сохранив таким образом инициативу и поддержав престиж германцев.

Утверждение это не делает ему чести, так как ни один хороший тактик не пошел бы ради такой цели в середину превосходившего его британского флота. Логически маневр этот скорее объясняется тем, что Шеер планировал прорезать хвост британской флотилии, получив одновременно возможность отрезать часть его и прорваться на дорогу, ведущую домой. Ведь, как ранее указано, он ошибся, приняв эскадру Худа за головные суда главных сил Гранд-флита. Таким образом он переоценил расстояние, на котором шел Гранд-флит. И когда Шеер вынырнул из тумана в 7:10 вечера, то оказался против центра расположенной «лестницей» линии британцев.

Концевая эскадра англичан первая открыла огонь с дистанции всего лишь 5 миль. В ближайшие минуты к этому огню присоединилась большая часть британского флота. Но Джеллико, быть может, слишком опасаясь потерь, приказал своей концевой эскадре построиться позади него — говоря техническим языком, повернуть на восток и идти ему вслед. Этим он оттянул эскадру дальше от противника. А в этот момент и Шеер решил уйти. Он так торопился вырваться из лап Джеллико, что не только совершил новый поворот «все вдруг» (правда, уже менее чисто, чем первый), опять-таки пользуясь прикрытием дымовых завес и атак миноносцев, но и бросил свои линейные крейсера в «рейд смерти».

Это оказалось наиболее эффективным средством спасения, так как, еще издалека увидев, как миноносцы выпускают мины, Джеллико изменил свой курс двумя быстрыми поворотами по два румба каждый (в сумме 22,5°). Этот поворот был маневром, который большинство во флоте признало наилучшим выходом — хотя меньшинство ядовито указывало, что угроза атак миноносцев была переоценена, и пользование этим маневром ведет к отрицанию наступательной ценности линейных кораблей и крейсеров.

Трудно решить здесь, кто прав, а кто нет. Можно прийти только к логическому выводу, что если такая предосторожность была необходима, то вместе с тем она являлась признанием слабости и подтверждала, с какой легкостью наступательные попытки крейсеров и дредноутов могут быть парализованы несоизмеримо более дешевым боевым средством — эскадренными миноносцами. В данном сражении эта предосторожность может быть оправдана тем, что лишь один британский линейный корабль получил торпедное попадание. Оправданием мнения меньшинства может служить то, что этот линейный корабль был поврежден незначительно и остался в строю.

Как средство спасти германский флот эта атака эскадренных миноносцев оказалась не только наиболее действенной, но и наиболее дешевой, поскольку всего лишь один из них оказался потоплен огнем британских легких крейсеров. Между тем германские линейные крейсера пострадали серьезнее. «Лютцов» был выведен из строя еще раньше, чем начался «рейд смерти», а остальные четыре крейсера получили несколько попаданий снарядами британцев в те немногие минуты, пока сигнал Шеера об отбое не приостановил исполнения над ними смертного приговора. Тактический эффект атаки миноносцев выразился исключительно в том, что когда германский флот шел на запад, британский Гранд-флит уходил в противоположную сторону.

Четверть часа спустя, решив, что мины уже выпущены и опасность больше не грозит, Джеллико выправил свой поворот, уводивший его от противника, понемногу меняя курс к югу. Только в 8 часов вечера он повернул на запад. Это промедление, безусловно, заслуживает критики. Ведь для того, чтобы сохранить свое тактическое преимущество, которое заключалось в том, что он оказался поперек пути отступления противника, желательно было одновременно отогнать его прочь от побережья и не терять с ним соприкосновения. Тогда у противника было бы меньше шансов проскользнуть в темноте мимо подвижного заграждения британцев.

Критики особенно упирают на тот факт, что после того, как Битти в 7:40 вечера снова увидел противника, он десять минут спустя послал по радио следующее донесение Джеллико:

«Предлагаю приказать, чтобы головные линейные корабли следовали за мной. Тогда мы сможем отрезать весь неприятельский флот».

Но как красиво это ни звучит, и как ни великолепен был замысел, историческое значение этого предложения умаляется тем, что прежде, чем оно было расшифровано и вручено Джеллико, последний уже сам повернул на запад, а сам Битти продолжал держать курс на юго-запад, как это явствует из его последующих донесений. Более того, германский флот был уже отрезан от своей базы. Быть может, Битти послал донесение Джеллико сгоряча, еще не разобравшись в обстановке. Его следующий приказ своим легким крейсерам, предлагавший отыскать голову колонны противника, шедшего теперь на юг, как будто свидетельствует за такое объяснение. Более того, ему удалось самому нащупать противника, так как, попав под огонь его эскадры после 8:23 вечера, германцы вновь быстро уклонились на запад. А то, что они благодаря этой встрече потеряли свой курс на юг, только помогло им позднее удачно проскользнуть мимо британского хвоста.

Лучший и безусловно единственный шанс сблизиться с германцами был упущен в те полчаса, которые последовали за их поворотом назад в 7:20. Теперь же основным вопросом являлось, удастся ли Джеллико преградить дорогу германскому флоту в течение ночи и сможет ли он с рассветом вновь атаковать, имея впереди целый день для боя и используя свое стратегическое преимущество, к которому теперь прибавилось и преимущество в силах.

Когда около 9 часов вечера покров тьмы спустился над морем, он не только усилил туман всего этого дня, но превратил его в непроницаемую пелену. Британский Гранд-флит потерял преимущества, которые ему давали его дальнобойные орудия; миноносцы выигрывали, так как они могли с меньшим риском сближаться с неприятелем, а флот в целом с трудом мог отличить друга от недруга.

Джеллико благоразумно отказался от ночного боя, так как это означало бесцельно рисковать своими силами. Поэтому он решил помешать противнику найти свободный путь домой в течение пяти с половиной часов ночи до рассвета.

Имелось три вероятных пути отступления немцев, причем каждый из них вел по расчищенному каналу между минными полями, покрывавшими подступы к Гельголандской бухте и германским гаваням. Один путь на востоке вел на Хорнс-Риф и дальше вниз к датским берегам. Другой, более центральный, также вел мимо Гельголандской бухты. Третий — на крайнем юго-западе — начинался близ германского побережья и вел на восток. Расстояние до него было 180 миль. Это был самый дальний путь, а потому меньше всего можно было рассчитывать, что противник им воспользуется.

Джеллико справедливо мог опасаться, что хитрый противник захочет воспользоваться именно этим маршрутом, если бы этому не препятствовало одно очень важное обстоятельство: меньшая скорость хода германского флота по сравнению с британским.[89] Если бы германский флот обладал равной или большей скоростью, последний путь предоставил бы германцам больше шансов и пространства, чтобы избежать британского охранения в течение ночных часов. Но этих данных не было, и германцы оказались достаточно умны, чтобы пойти на больший непосредственный риск, связанный с более короткой дорогой.

Джеллико не хотел совсем снять охранение с одного пути, чтобы лучше прикрыть два остальных. И он выбрал метод «облавы», который до известной степени примирял трудности прикрытия всех дорог. Такой метод действий оставлял германцам только один выход — прокрасться за Джеллико между колоннами главных английских сил и их арьергардами и проложить курс прямо на Хорнс-Риф.

Следовательно, можно было полагать, что Джеллико проявит особое внимание к любым признакам попытки врага пройти позади него.

В 9:17 вечера Джеллико отдал флоту приказ на ночное крейсерство. Линейные корабли были сведены в три параллельные колонны, двигавшиеся курсом на юг со скоростью в 17 узлов. Миноносцы были сосредоточены в 5 милях позади главных сил. Такое построение удлиняло поисковый барьер и вместе с тем защищало тыл флота от атак миноносцев противника, а главное — предупреждало риск ошибок при установлении в темноте идентичности того или иного судна. Если бы линейные корабли заметили миноносцы, или же, наоборот, миноносцы заметили крупные корабли, то каждый мог уже знать, что туманные формы, движущиеся в темноте — это противник. Сам Битти занял свое место на западном фланге Гранд-флита, то есть на фланге, обращенном к противнику, выдвинув вперед свои крейсера.

Историческое значение этого ночного построения было в том, что оно исключала возможность всяких попыток со стороны германцев обогнуть британцев либо пройти южнее их. Таким образом, это построение могло стать еще одной причиной для особенной бдительности к малейшим попыткам противника пройти за спиной британского флота.

Построение Гранд-флита можно символически и метафорически сравнить со строением традиционного британского льва: линейные и легкие крейсера Битти были его носом и ушами, а эсминцы — хвостом. Но, увы, нос ничего не почуял, уши лишь кое-что слышали, хвост слегка трепетал, однако лев как целое оставался столь же величественно неподвижен, как и львы, окружающие колонну Нельсона.

Необходимо предварительно остановиться еще на одном моменте, а именно на решении Шеера. Оно было простым и нехитрым, что до некоторой степени облегчало задачу его парирования. Создается такое впечатление, что именно отчаяние в предвидении мрачных перспектив завтрашнего дня вдохновило Шеера на такое решение. Он остановил свой выбор на кратчайшем пути домой — через Хорнс-Риф, готовый понести тяжелые потери, но прорваться во что бы то ни стало. В противовес Джеллико он, по крайней мере, чувствовал, что счастье ночной встречи скорее улыбнется ему и окажется другом его смелой попытки.

Чтобы повысить шансы на удачу и увеличить свою безопасность, Шеер поместил поврежденные линейные крейсера и старые линейные корабли в хвост колонны и прикрыл их миноносцами и легкими крейсерами.

Сцена была подготовлена для действия. Но примет ли вызов владычица морей и ринется ли она вслепую в бой? Она горела нетерпением — но со сцены, приготовленной для спектакля, был слышен только звон шутовского колокольчика. А когда взошло солнце, сцена уже была пуста…

В 9:32 «Лайон», флагманский корабль Битти, запросил световыми вспышками другой крейсер «Принцесс Ройал»: «Пожалуйста, отзовитесь и отвечайте теперь открыто, так как их нет!» По-видимому, ответ оказался частично виден и судам противника. Получасом позднее несколько немецких крейсеров было замечено с «Кастора», лидирующего британскую флотилию эскадренных миноносцев. Немцы окликнули флотилию, воспользовавшись для этого перехваченным ими британским секретным световым кодом. Затем крейсера замигали прожекторами и открыли огонь. «Кастор» ответил таким же недружественным образом, но несколько миноносцев задержались с пуском торпед из-за вполне естественного сомнения в идентификации крейсеров. Однако эффект этой неудачи и упущенного удобного случая был далеко превзойден позднейшими событиями.

Дело в том, что с 10:20 до 11:30 вечера британский «хвост» неоднократно ввязывался в огневой контакт с противником, пытавшимся силой проложить себе путь. В 10:20 минут противник пытался протиснуться через строй легких крейсеров Гуденафа, но отошел после того, как легкий крейсер «Фрауэнлоб» затонул, получив торпеду с сильно поврежденного английского миноносца «Саутгемптон». В течение следующего часа британские эсминцы действовали с беспримерной лихостью, но и сами несли потери. Легкий крейсер «Эльбинг» попал под форштевень германского линейного корабля «Позен» и начал тонуть, а британский миноносец «Спитфайр» оказался достойным своего имени, протаранив германский линейный корабль «Нассау». После этого дерзкого и отчаянного поступка миноносец не только ушел целым и невредимым, но и унес на своем носу как вещественное доказательство своей удали длинную полосу брони «Нассау». Германский флот еще раз отошел, но около 11:30 вечера, переменив курс, вновь ринулся вперед, — и на этот раз прорвался, хотя британские «шершни» тревожили его более часа, и немцы поплатились четырьмя кораблями.

Однако тут было проявлено много героизма, но мало ума. Единственное донесение об этих стычках, которое получил Джеллико, было отправлено Гуденафом в 10:15 вечера. Поскольку радиоантенна на «Саутгемптоне» была снесена снарядом, донесение попало к Джеллико лишь в 11:38. Можно найти еще некоторое оправдание легким судам, которые вели жаркий бой с противником и потому не сумели послать донесения. Однако, даже те суда, которые не вели боя, ни словом не обмолвились о том, что они видели.

5-я боевая эскадра Ивен-Томаса также находилась позади главных сил Гранд-флита, образуя промежуточное звено. Она великолепно знала о не прекращавшихся атаках, а два концевых линейных корабля фактически увидели даже уходящие германские линкоры.

В 11:35 вечера «Вэлиант» заметил, как «два германских крейсера с как минимум двумя трубами и подъемной стрелой между ними на полной скорости уходят в восточном направлении». Подъемные стрелы позволяли опознать линейные корабли типа «Вестфален», поэтому ошибочное предположение, что это были крейсера, кажется невероятным, но это так. С «Малайи» пятью минутами позже заметили «крупные вражеские суда на три румба позади траверза по правому борту, идущие тем же курсом, что и мы». Это очевидно были вражеские линейные корабли, поскольку они совершили быстрое уклонение от атаки эскадренного миноносца. Была отмечена «хорошо заметная стрела» у головного судна, на основании чего сделан правильный вывод, что это был «очевидно тип „Вестфален“». Ни «Вэлиант», ни «Малайя» не сообщили об увиденном — очевидно, считая, что идущий впереди «Бархэм», их флагман, видел то же самое. Как «Бархэм» умудрился ничего не заметить, никто так и не объяснил. В итоге эскадра так ничего и не сообщила командующему флотом о своей встрече.

Но разве Джеллико совсем не получал разведывательных донесений, которые могли бы усилить его подозрения и стать основой для каких-то действий? Он действительно получил два сообщения, посланные Адмиралтейством. Это были перехваченные радиодонесения немцев. Первое указывало расположение германского флота к 9 часам вечера. Сообщение это не имело ценности, так как из-за ошибки позиция, указанная в нем, была явно неверной. Это обстоятельство заставило Джеллико недоверчиво отнестись и ко второму сообщению — которое, к сожалению, оказалось чересчур верным. В нем указывалось, что германскому флоту в 9:14 вечера был отдан приказ повернуть домой, и указывались диспозиция, курс и скорость хода. Но из-за другой несчастной случайности в нем был пропущен наиболее важный факт, присутствовавший во многих радиограммах противника, которые были здесь сведены воедино, а именно — что Шеер просил на рассвете провести воздушную разведку близ Хорнс-Рифа. Это, безусловно, достаточно ясно говорило, что он хочет воспользоваться данной лазейкой.

Сообщение это было получено в 11:05 вечера и прочтено после расшифровки около 11:30. Другое донесение пришло Джеллико около 11 часов 30 минут вечера и, таким образом, было прочтено уже после получения сообщения Адмиралтейства. Оно было прислано легким крейсером «Бирмингем» и гласило, что «замечены бронированные крейсера, видимо, неприятельские, отходящие на юг и на запад». К несчастью, «Бирмингем» заметил их в тот момент, когда они уходили от атаки британских миноносцев.

Если Джеллико не был склонен доверять сообщению Адмиралтейства, которое не побудило его ни к каким действиям, то вполне естественно, что два последних донесения, поступившие от «Саутгемптона» и «Бирмингема», только усилили его сомнения. Интересно, но нелегко объяснить, почему Джеллико так упорно не хотел принять явных указаний на боевые действия, завязавшиеся позади. Ведь, помимо этих двух донесений, слышали возникшую перестрелку, а вспышки выстрелов видны были как на его флагманском судне, так и на других кораблях. Огонь этот явно велся легкими орудиями. Правда, это еще не говорило о присутствии линейных крейсеров противника, но не являлось и доказательством того, что их тут нет, так как крейсера, завязав ночью бой с легкими британскими силами, вполне естественно должны были ввести в дело свое более легкое вооружение.

Любопытен и тот факт, что Джеллико сделал только одну попытку (в 10:46 вечера) запросить, что является причиной стрельбы, а формулировка его сигнала сразу наводила на мысль, что это была просто атака миноносцев противника. Таким образом, можно прийти к выводу, что если отсутствие у Джеллико ясного понимания обстановки является результатом небрежности его подчиненных, то недостаток подозрительности всецело лежит на его ответственности. Это и спасло Шеера.

Но пока германский флот не оказался в безопасности и на свободе, произошло еще одно более серьезное столкновение. В тусклом предрассветном освещении приближение врага заметила 12-я флотилия миноносцев кэптена Стирлинга. Стирлинг (как исключение, когда это должно было быть правилом!) послал по радио одно донесение Джеллико в 1:52 ночи, до того, как вступил в бой с противником, а другое — во время самого боя. Атакой его миноносцев был потоплен германский линейный корабль «Поммерн» — это было больше, чем удалось всему Гранд-флиту англичан.

Но указанные донесения не дошли до Джеллико. Таким образом, британский Гранд-флит безмятежно продолжал крейсировать, держа курс на юг, а германцы в это время были уже на пути домой. Когда начало светать, Джеллико в 2:39 утра повернул кругом и поплыл на север, надеясь увидеть германский флот, а нашел пустое море. Затем пришло новое сообщение от Адмиралтейства, в котором говорилось, что германский флот находится близ Хорнс-Рифа. На этот раз сообщению поверили. Поискав отставшие суда противника и не найдя их, Гранд-флит, в свою очередь, направился домой.

В конечном итоге он потерял 3 линейных крейсера, 3 броненосных крейсера и 8 эсминцев. Немцы потеряли: 1 линейный крейсер, 1 линейный корабль[90], 4 легких крейсера и 5 эсминцев. Потери британцев в офицерах и матросах составили 6097 погибших; пленных не было. Германцы потеряли 2645 моряков погибшими и 177 пленными.

В конечном счете ценность единственного морского «сражения» мировой войны оказалась ничтожна во всех отношениях. Установить какую-либо связь между этим сражением и окончательной и бескровной сдачей германского флота, последовавшей 2,5 года спустя, абсурдно, а говорить об этом смешно.

Если Ютландский бой мог воодушевить германцев искать решительного столкновения в открытом море, то вместе с тем он должен был и разочаровать их. Немцы выиграли первую ставку, поставив на свои линейные крейсера, а их превосходная артиллерийская стрельба дала им честь оказаться «вне конкурса». При второй ставке, их обошли, а поставив третью ставку, немцы выкинули несколько хитрых ходов, в итоге всего лишь сорвав игру.

Как молодое и еще неопытное создание, германский флот, безусловно, чувствовал себя слабее флота, который мог похвастаться непревзойденным списком побед и нельсоновскими традициями. Ютландский бой рассеял этот страх неопытного «новичка» перед известным «неизвестным».

Через 3 месяца германский флот вновь сделал смелую попытку захватить врасплох британцев. Под прикрытием воздушных дозоров германский флот 19 августа подошел почти вплотную к английскому побережью с целью обстрелять Сандерленд и этой приманкой заманить Гранд-флит в ловушку к югу, где его поджидали подводные лодки. Бой опять был сорван чрезмерной осторожностью и случайным происшествием. Один из передовых крейсеров Битти подорвался на мине, и Джеллико, подозревая, что впереди устроено новое минное заграждение, повернул обратно, в течение двух часов держа курс на север. Когда он вновь лег на юг, германский флот уже ушел. Уход его был вызван тем, что Шеер получил сообщение о приближении крупных британских сил. На самом деле с юга подходила эскадра легких крейсеров из Гарвича, и Шеер сгоряча решил, что это Гранд-флит. Если это было верно, то британский флот не только избегал западни, но в свою очередь угрожал теперь отрезать германский. Поэтому Шеер повернул домой.

Для британского флота было бы лучше, если бы Ютландский бой вовсе не происходил. Он безусловно подорвал в глазах союзников морской престиж Британии и поколебал доверие к нему в самой стране. Этому не могли помочь отдельные геройские поступки и тот факт, что Британия не потеряла своего господства на море. Господство это обеспечило неизбежное падение сил Германии и неспособность ее продолжать войну. Но победоносного, решающего морского сражения не было — а именно оно должно было помочь сократить тяжелый и дорогой процесс изнурительной бойни на суше. Ютландское сражение просто обеспечило то, что фактически уже было обеспечено и без сражения, поскольку британский флот и раньше сохранял свое пассивное превосходство сил.

Но это общие рассуждения. С технической же стороны Ютландский бой более интересен, хотя и дает меньше поводов для энтузиазма. Он продемонстрировал, что германские достижения в артиллерийском деле намного выше, чем это признавало общественное мнение в Англии. Сражение это заставляло также менее благоприятно думать о британской морской артиллерии.

В материальной части Ютландский бой показал, что Адмиралтейство и его технические советники не сумели предвидеть или использовать имеющийся опыт так же хорошо, как это удалось германцам. Помимо более низких бронебойных свойств британских снарядов, необходимо отметить и недостаточную защиту британских судов против пожаров — особенно против проникновения в пороховые погреба огня от взрывов в орудийных башнях. Именно это, по всей вероятности, стало причиной таинственной внезапной гибели «Куин Мэри» и «Индефатигебла». Возможно, это стало следствием такой конструкции линейных крейсеров, в которой часть брони принесена в жертву ради небольшого увеличения скорости. Быстроходность сама по себе в значительной степени косвенно дает защиту — но главным образом защиту обеспечивает уменьшение размеров цели из-за большей трудности для противника поразить ее. Таким образом, в этом смысле для эффективной защиты необходимо уменьшение размера, а не просто некоторое уменьшение брони ради выигрыша нескольких лишних узлов.

Тактическая сторона Ютландского боя вызвала гораздо больше критики и привела к большим противоречиям, чем техническая.

Критику основного замысла парировать труднее, чем критику фактического руководства этим боем. Пренебрежение моряков к изучению тактики, отсутствие морских тактических учебников и тайна, которой принято окружать скудные инструкции, всегда вызывали изумление у сухопутных военных, которые из истории и опыта хорошо знают, что гибкая тактика в армии является главным образом продуктом бесконечного размышления и дискуссии многих умов. La critique est la vie de la science.[91]

Изучающим военную историю известно, что попытка держать тактику в секрете губительна и ведет к гибели того, кто этим пользуется. Никакой тайной не была окружена тактика, при помощи которой Александр Македонский, римляне, монголы, Густав-Адольф, Фридрих Прусский и пехота Веллингтона неоднократно одерживали свои блестящие победы. Только беспримерная гармония в действиях, достигаемая частой практикой и взаимным пониманием, давала им такие преимущества, которых не мог добиться ни один соперник и подражатель. Секретность ведет к окостенению тактики; открытая дискуссия и критика — к гибкости и разумной инициативе подчиненных при встрече с неизвестным в боевой обстановке.

Самое существенное в критике морской тактики за время мировой войны заключается в том, что здесь недооценивался основной тактический принцип — гибкость. Более того, флот сражался при Ютландии как одно целое и действовал так, как действовали армии в донаполеоновские времена, пока Наполеон не развил системы самостоятельных дивизий. Тактически флот оказался безруким калекой. Поэтому, как бы искусно Джеллико ни маневрировал своим флотом, он не мог безусловно надеяться сковать противника. А сковывание противника — жизненно необходимая предпосылка к решающему маневру. Это действие дает двойное значение старой истине: «Разделяй и властвуй!». Британский флот, к сожалению, оказался слишком «единым и неделимым».

В первую очередь это и тяготело над Джеллико. Поэтому его руководство флотом 31 мая — если мы учтем всю неясность обстановки — может быть оценено как искусные, но чрезмерно осторожные действия.

В 1916 году неясность обстановки достигла своего предела, так как воздушная разведка не была еще соответствующим образом развита как корректив, к далеким дистанциям, возникшим благодаря прогрессу артиллерии.

Что касается часто критикуемого развертывания Джеллико на левом фланге, то оно, по всей вероятности, в данной обстановке было наиболее удачным, хотя восхваляющие это решение склонны проглядеть то обстоятельство, что проведено оно было не без помех (и здесь были теневые стороны). При таком развертывании крейсерам Битти требовалось больше времени, чтобы уйти с линии фронта. Таким образом они мешали ведению огня и вызвали ряд задержек — те же недочеты, которые были выдвинуты и против предложения Черчилля, развертывания из центра.

Уроки этой ночи были подытожены нами выше. Единственный оставшийся еще вопрос заключается в том, не следовало ли Джеллико воспользоваться предоставившейся возможностью предупредить попытку противника к прорыву, используя свои миноносцы наступательно, а не оборонительно, как довесок к боевому порядку?

Но если, не обращая внимания на всю критику, мы согласимся, что руководство боем Джеллико является безупречным мастерством, с чем соглашаются многочисленные поклонники флота, то это признание лишь усиливает убеждение: худшая ошибка Ютландского боя в том, что он вообще был затеян!

СИЛЫ СТОРОН В ЮТЛАНДСКОМ БОЮ[92]

.

Глава седьмая

1917 год — НАПРЯЖЕНИЕ УСИЛИЙ

Несмотря на провокации, не прекращавшиеся в течение двух лет со времени инцидента с «Лузитанией», президент Вильсон продолжал придерживаться своей политики нейтралитета. Хотя его чрезмерное терпение и возмущало многих американцев, оно, по крайней мере, сплотило общественное мнение Америки и убедило народ в необходимости вмешаться в войну. Все это время президент старался своими речами и при посредничестве полковника Хауза, своего неофициального посланника, найти общий язык для разговоров о таком мире, на которые согласились бы пойти враждовавшие стороны.

Но все его попытки были заранее обречены на неудачу, так как Вильсон не понимал разницы между психологией народа в состоянии войны с кем-либо и народа, целиком втянутого в войну. Вильсон все еще мыслил понятиями обычной традиционной войны — войны двух правительств, — между тем как борьба давно уже втянула в свою орбиту целые нации, от мала до велика. Примитивные инстинкты уже разгорелись и, по его собственному выражению, оказались прикованы к механизированной колеснице Марса.

Объявление неограниченной кампании подводной войны достаточно убедительно подтвердило полную бесплодность надежд на мир и раскрыло действительные намерения германцев. Когда за этим последовали систематическое и сознательное потопление американских судов и попытка спровоцировать Мексику на выступление против Соединенных Штатов, президент Вильсон перестал колебаться, и 6 апреля 1917 года Америка объявила Германии войну.

Потенциально ее мощь в людях и средствах была значительна. Но так как Америка была еще менее готова к войне, чем Британия в 1914 году, то много воды должно было утечь, пока она, помимо моральной, смогла оказать своим союзникам эффективную военную поддержку. Германия же втайне мечтала, что подводная война даст решающие результаты в течение одного или двух месяцев. Достижения Германии в этой области в 1917 и 1918 годах подтверждают, как близки были к истине ее расчеты.

1916 год окончился для Антанты уныло и беспросветно. Одновременное наступление на всех фронтах, задуманное еще в предшествующем году, не удалось. Дела французской армии были плохи. Операциям на Сомме не удалось достичь видимых результатов, которые хоть сколько-нибудь окупили бы ту высокую цену, которая была за них заплачена. Еще один новый союзник оказался разгромленным и выведенным из строя. На море результаты Ютландского сражения тоже были разочаровывающими, на очереди стояла вторая подводная кампания Германии, еще более серьезная, чем первая.

Антанта могла похвастаться только захватом далекого Багдада и ограниченным успехом Италии в Гориции в августе 1916 года, причем вся ценность последнего заключалась в том, что он послужил моральным стимулом для самой Италии.

Среди народов Антанты и их политических представителей росло ощущение депрессии. С одной стороны, оно выливалось в форму недовольства тем, как велась сама война, с другой стороны — в неверие и отказ от надежды победоносно ее закончить и в стремлении путем переговоров обсудить возможные условия мира. Первая из указанных тенденций прежде всего была отмечена в Лондоне — центральной пружине механизма политики союзников, сменой власти 11 декабря. Это событие имело чрезвычайно важное значение. Дело в том, что Ллойд-Джордж был выдвинут на новый пост как представитель тех сил, что требовали более энергичного, равно как и более эффективного ведения войны.

Вторая тенденция получила толчок, главным образом, в германской мирной инициативе от 12 декабря, появившейся после падения Бухареста, когда Германия предложила открыть мирные переговоры. Это предложение было отвергнуто союзными правительствами как неискреннее, но оно позволило президенту Вильсону, по поручению которого полковник Хауз давно уже зондировал враждующие правительства с целью склонить их к переговорам воспользоваться этим случаем как поводом, чтобы предложить союзникам уточнить свои требования. Это могло бы явиться предварительной стадией к открытию переговоров.

Германия ответила уклончиво, а ответ Антанты был оценен ее противниками как неприемлемый; таким образом, попытка к миру заглохла. Но в то время как эта волна депрессии прокатилась по «внутреннему фронту», на внешних фронтах союзные командующие не теряли своего оптимизма. В ноябре Жоффр устроил в Шантильи новое совещание командующих, которое единогласно решило, что положение германцев на Западном фронте крайне тяжело, а положение союзников благоприятнее, чем когда-либо.

Боевая сила британской армии во Франции возросла до 1 200 000 человек, и рост ее продолжался. Боевая сила французской армии увеличилась включением в нее туземных войск до 2 600 000 человек. Таким образом, включая бельгийцев, союзники располагали около 3 900 000 человек против 2 500 000 германцев.

Однако Жоффр все же заявил, что французская армия сможет сохранить свою мощь еще лишь для одного крупного сражения, после чего мощь армии будет прогрессивно уменьшаться, так как Франция больше не имеет достаточного числа мужчин, годных для военной службы, чтобы возмещать потери. Поэтому он предупредил Хейга, что в течение грядущего года тяготы войны все больше и больше должны будут лечь на плечи британской армии.

В результате военные руководители пришли к выводу, что вследствие этих обстоятельств относительное превосходство союзников на Западном фронте к весне 1917 года будет большим, чем в любое другое время в будущем. Решено было воспользоваться первым удобным случаем, чтобы развить выгоды, полученные на Сомме, и продолжить процесс истощения резервов противника как подготовку к операции, которая должна стать решающей.

В качестве альтернативы генерал Кадорна предложил организовать совместные действия французских и британских сил с итальянского фронта против Австрии — с целью разгромить и вывести из войны этого более слабого противника. Но предложение это было отклонено французскими и британскими генералами, несмотря на то, что Ллойд-Джордж поддержал Кадорну на январской конференции союзников, состоявшейся в Риме. Возражения заключались в том, что такая операция была связана с новым отвлечением сил с главного фронта борьбы, ибо только здесь, по их мнению, успех мог привести к решающим результатам.

Наступление на Вену требовало преодоления огромных трудностей, чтобы просто преодолеть пространство громадной страны; но в оценке возражений этому плану историк вынужден отметить, что франко-британские стратеги не выказали знания основного правила стратегии; концентрация сил в одном месте вряд ли окажется успешной, если не будут предприняты адекватные меры для привлечения внимания противника к другому месту. Их может оправдать лишь убежденность, что главный удар Франции и Англии должен быть нанесен на Западном фронте; но они, судя по всему, даже не задумались о том, чтобы использовать возможности Италии, дабы отвлечь противника от собственных действий. Однако ситуация в России требовала срочных действий. Когда Робертсон категорически заявил, что первым уроком истории является требование сконцентрировать все имеющиеся силы на главном театре, и что любое отступление от этого правила неизменно приводит к поражению, он продемонстрировал лишь собственное незнание истории. Ллойд Джордж мог бы напомнить ему об эффективности, с какой Итальянский театр использовался Евгением Савойским при поддержке герцога Мальборо как рычаг против Франции в Войне за Испанское наследство, а также Наполеоном Бонапартом как рычаг против Австрии в войнах Первой коалиции.

Это было удивительным качеством современных стратегов — имея лучшие средства поддержки, они воспринимали как непреодолимые те природные препятствия, которые их предки неоднократно с успехом преодолевали. Чтобы использовать Итальянский театр как эффективное средство отвлечения противника в пользу западных союзников, от них требовалось скорее качество оказываемой итальянцам помощи, нежели ее количество. Первоначальная задача прорыва фронта на Изонцо потребовала бы сконцентрировать там тяжелую артиллерию с Западного фронта, но обещала гораздо больший эффект, нежели то же количество артиллерии на Западном фронте. Последующее наступление зависело уже не столько от количества сил, сколько от качества войск, как это всегда бывает в горной войне. При распределении сил, как и при распределении основных резервов, главная проблема стратегии союзников заключалась в том, что они занимались подсчетом сил и попытками максимального их сосредоточения вместо того, чтобы озаботиться наиболее эффективным использованием имевшихся у них инструментов.

Бедность мысли, а не бедность ресурсов вызвала банкротство схемы, заложенное на конференции в Шантильи. Военный шкаф был полон людьми и военным имуществом, но на его полках не имелось конструктивных идей, которые рождаются только из глубокого понимания войны и знания ее истории. Союзные народы требовали чего-то нового и свежего, и это был верный инстинкт. Но все, что объединенные интеллектуальные ресурсы Шантильи могли им предложить, было скелетом, облаченным в набор ветхих банальностей.

Планы Антанты на 1917 год вскоре осложнились сменой командования. Французское общественное мнение устало от ничтожных результатов стратегии измора, проводимой Жоффром. Метод ограниченных наступлений впал в немилость, так как они были сопряжены с громадными потерями, которые не компенсировались никакими реальными, осязаемыми результатами. Французское общество сравнивало медленные и жалкие достижения стратегии Жоффра с блестящими результатами, достигнутыми Манженом под Верденом осенью, под руководством Нивеля. В итоге Жоффр уступил свое место Нивелю, который обещал добиться настоящего прорыва. Уверенность его настолько заразила Ллойд-Джорджа, нового британского премьер-министра, что на время предстоявшей операции Хейг был подчинен Нивелю — акт, в корне противоречивший аксиоме, что генерал не в состоянии успешно руководить армией, если он одновременно руководит в дополнение и другой армией.

При выполнении плана, построенного, главным образом, на дерзости, Нивелю мешали еще два серьезных препятствия: ему не удалось склонить к своей точки зрения часть своих подчиненных; кроме того он обладал меньшей самостоятельностью перед правительством, чем его предшественник. По плану Жоффра британцы должны были взять на себя главную тяжесть операции. Нивель же отказался от этой политики, его желание сохранить всю славу победы для Франции взяло верх над здравой оценкой того, как сильно была уже перенапряжена боевая мощь французов.

План Жоффра предполагал атаку с двух направлений, сходившихся затем в одну точку. Удар должен был наноситься на широком участке германского фронта — Ленс — Нуайон — Реймс. Вначале удар наносился по западному, а затем и по южному флангу этого участка. Британцы должны были атаковать севернее реки Соммы — не только включая, но и расширяя старое поле сражения: французы — южнее этого района, к реке Уазе. Атака должна была начаться в первых числах февраля, двумя неделями позже за ней должно было последовать небольшое наступление французов в Шампани, между Реймсом и Краонном.

Французы имели в виду цели на сравнительно небольшом удалении, поэтому, если бы немецкое сопротивление неожиданно рухнуло, большую часть британских войск предполагалось затем перебросить во Фландрию для нового наступления. Анализ фактов не подтверждает мнение о том, что шанс на быструю победу союзников был утрачен из-за отказа от плана Жоффра. Сильные морозы, ударившие в конце января, способствовали бы его раннему осуществлению, но тогда было еще слишком мало возможностей для одновременного наступления на других театрах военных действий. Хотя такое наступление, возможно, помешало бы исполнению немецкого плана, германцы были лучше, чем союзники, подготовлены для того, чтобы сплотиться в тылу и воспользоваться своими преимуществами.

План Нивеля шел дальше, нежели план Жоффра. Нивель намеревался провести концентрическую атаку против обоих флангов большого выступа Ленс — Нуайон — Реймс, где сами французы должны были наносить главный удар в Шампани сразу же после того, как британские и французские атаки севернее и южнее Соммы отвлекли бы внимание противника и его ресурсы. В этом «подготовительном» наступлении замысел Нивеля состоял в том, чтобы избежать старого поля боя на Сомме и вместо того ударить по обе стороны от него. Ширина фронта Хейга таким образом сокращалась, а в ответ Нивель хотел, чтобы тот взял на себя участок французского фронта к югу от Соммы вплоть до Ройе, чтобы высвободить дополнительные французские силы для главного удара в Шампани, где Нивель надеялся добиться решающего прорыва.

Хейг довольно скептически относился к такой возможности, высказываясь в пользу более поздней даты наступления, но признавал определенные преимущества нового плана — в особенности то обстоятельство, что он подразумевал более масштабные усилия французов. С другой стороны, Хейг решительно возражал против расширения своего фронта, поскольку это уменьшило бы британские войска, которые можно было использовать для осуществления его заветной идеи — наступления во Фландрии. Это возражение обеспечило первую трещину в плане Нивеля. На настойчивое письмо Нивеля от 21 декабря Хейг ответил неопределенно, сказав, что он может помочь французам, только если сам получит шесть дополнительных дивизий; тогда Нивель, понимая, что не может терять время, обратился к британцам через свое правительство. В результате в середине января в Лондоне состоялась конференция: на ней требование Хейга о необходимости ждать майских атак русских и итальянцев было отклонено, и установлена дата не позднее 1 апреля. Было также решено, что Хейг должен помочь французам к югу от Соммы, и для этого ему обещали еще две дивизии — после дальнейших дискуссий он в конце концов получил восемь. Хейгу было поручено выполнить это соглашение «согласно букве и духу».

Но проблемы, в особенности те, что затрагивали личные отношения, сгладить не удалось. Напряженность в отношениях между французской и британской штаб-квартирами росла: из первой жаловались на препятствия в работе, а из второй — на попытки доминирования. Эта напряженность еще усилилась из-за британского недовольства французской железнодорожной службой, и по этому вопросу Хейг теперь обратился к своему правительству, что привело к новой конференции в Кале 26 февраля. Но тут, к его удивлению, французы воспользовались возможностью, чтобы более широко поставить вопрос о едином контроле над операциями и подготовили план, согласно которому британские войска будут для этой цели отданы в подчинение Нивелю, чьи приказы будут передаваться через британского начальника штаба из его штаб-квартиры.

Разумеется, Хейг и Робертсон возражали против этого предложения, и после жарких дискуссий был достигнут компромисс, в результате которого Хейг согласился во время предстоящего наступления действовать под командованием Нивеля, при условии права обжаловать его распоряжения. Но возможность мирного разрешения вопроса была сведена на нет застарелыми подозрениями британского высшего командования, а их, в свою очередь, обостряло то обстоятельство, что некоторые из сторонников Нивеля агитировали за отстранение Хейга.

Спустя несколько дней Хейг, уязвленный довольно категорическим тоном письма с распоряжениями от Нивеля, нашел повод воспользоваться своим правом на обжалование — в признаках отвода немецких войск на фронте Соммы. Он делал акцент (возможно, чрезмерный) на возможность того, что немцы могут перебросить войска на север и напасть на него во Фландрии; он также уведомил британское правительство и Нивеля, что ему, возможно, придется уменьшить свою долю в наступлении или вообще отложить его осуществление.

Нивель, естественно, чувствовал, что Хейг уклоняется от своих обязанностей, поэтому 12 марта в Лондоне была созвана еще одна конференция. Теперь в соглашение были включены некоторые дополнительные гарантии, но в дискуссии главным образом обсуждали форму, а не существо распоряжений Нивеля, и после личного разговора между двумя командирами проблема с тонкостями формулировок был решена. Нивель мог наконец сосредоточиться на плане предстоящего наступления.

Прежде чем вообще удалось начать операцию, германцы уже угадали ее. Первым шагом Людендорфа было разработать полную программу реорганизации германских сил и системы снабжения. В то время как разворачивалась эта работа, он намеревался придерживаться обороны, надеясь, что новая подводная кампания или приведет самостоятельно к решению, или же подготовит путь для решающей операции на суше, когда будут готовы необходимые для этого людские и материальные резервы.

В качестве «фактора безопасности» против нового наступления на Сомме Людендорф заранее приказал соорудить специальную линию обороны, сделав ее возможно более сильной. Линия эта должна была быть построена поперек хорды дуги Ленс — Нуайон — Реймс. Сразу же после нового года, учтя возможность возобновления наступления армий Антанты на Сомме, Людендорф поспешил с усовершенствованием имевшейся здесь тыловой полосы обороны и согласовал вопрос о полном разрушении и разорении всей местности внутри этой дуги. Кодовое название этой программы разрушений — «Альберих» (имя хитрого пигмея из «Сказания о Нибелунгах») — говорило об определенном юмористическом или сатирическом таланте лица, выбравшего это название.

Кронпринц Рупрехт вначале заявил, что сложит свои полномочия, но не выполнит эти крайние мероприятия. Однако в конце концов он успокоил свою совесть тем, что отказался подписать приказ о проведении этих мероприятий в жизнь. Дома уничтожались, деревья вырубались, колодцы отравлялись, а в развалинах были устроены многочисленные ловушки, начиненные взрывчатыми веществами.

Этому отходу 23 февраля предшествовало локальное оставление неудобного выступа перед Бапомом. Этот своевременный шаг освобождал немцев от британского давления и от риска прорыва. Хотя такой шаг давал союзникам ясный сигнал, они оказались не в состоянии воспользоваться преимуществом этого предупреждения. Нивель не рассчитывал, что отход распространится и на его фронт, в то время как Хейг полагал, что при современных условиях осуществима только тщательно подготовленная атака. Однако немцы попросту уклонились от такой атаки.

В ранние часы 12 марта германцы начали постепенное отступление на новую линию, названную ими «линией Зигфрида», а союзниками — «линией Гинденбурга». 16 марта основной отход был завершен. Маневр этот был совершенством, хотя жестокость при его выполнении была, возможно, несколько излишней. Маневр показывал, что Людендорф обладает моральным мужеством добровольно отдавать территорию, если этого требовали обстоятельства.

Британцы, увидев перед собой пустыню, вполне естественно помедлили с преследованием. Их подготовка к атаке на этом фронте была выбита из колеи и вынуждена была ограничиться только сектором вокруг Арраса, где фронт остался без изменений.

9 апреля 3-я армия Алленби начала здесь весеннее наступление, захватив так долго сопротивлявшийся Вимми-Ридж. Но Алленби не удалось развить свой начальный успех, и атака была возобновлена им с большим опозданием, когда сопротивление противника уже окрепло.

Эти дорого стоившие действия продолжались с большим упорством, чтобы облегчить положение французов. Дело в том, что удар французов между Соммой и Уазой также был остановлен сопротивлением германцев, а основная атака 16 апреля восточнее и западнее Реймса закончилась еще неудачнее, с весьма опасными последствиями. Это стало едва ли не самой страшной ошибкой Нивеля — упорно, la folie de grandeur[93] проводить в жизнь изначальный стратегический план, уже опрокинутый событиями и не оправдавший надежд, когда условия существенно изменились. На тактическом уровне его тщательно разработанный и негибкий план не позволил достичь даже незначительного успеха против врага, который был предупрежден о наступлении. Увы, при длительной бомбардировке приходилось отказаться от самой мысли о быстром прорыве, поскольку заранее терялись всякие надежды на внезапность. Вдобавок это позволило немцам заблаговременно подтянуть к месту вражеского наступления свои резервы.

Таким образом, операция была заранее обречена на неудачу — и чем больше были надежды, возлагавшиеся на нее, тем сильнее оказалась реакция разочарования. Войска устали от того, что их без всяких видимых результатов непрерывно бросали на колючую проволоку и пулеметы противника. Во французских войсках тут и там начали вспыхивать мятежи, вызванные недовольством солдат и еще более обостренные различными служебными неполадками.

Беспорядки охватили ни много ни мало 16 корпусов. Впервые пламя восстания вспыхнуло 3 мая в одном из полков 2-й колониальной дивизии. Хотя оно почти мгновенно было затушено, однако вскоре широко распространилось снова. Восстание проходило под лозунгами: «Мы будем защищать окопы, но не хотим атаковать»; «Мы не так глупы, чтобы идти на пулеметы!»

Тот факт, что восстание всегда вспыхивало тогда, когда войска получали приказ идти в атаку, является лучшим доказательством, что действительной причиной мятежей были недоверие и неприязнь к своим командирам, а не разлагающая пропаганда. Знаменательным фактом стало и то, что число случаев дезертирства во французской армии возросло с 509 в 1914 году до 21 174 в 1917 году.

Беспорядки оказались настолько серьезны и распространились так широко, что, по словам военного министра, на фронте в Шампани можно было положиться только на две дивизии, а местами окопы были почти совершенно пусты.

Положение спас генерал Петэн, а средством, которым он для этого воспользовался, было изменение политики в сторону большего внимания к психологии бойца. 28 апреля правительство назначило его начальником Генерального штаба как сдерживающее начало против опрометчивого и безрассудного наступления, проводимого Нивелем. 15 мая правительство пошло на более разумный и более честный шаг, назначив Петэна на место Нивеля. В течение месяца он разъезжал по фронту на автомобиле, побывав почти в каждой дивизии, уговаривая как офицеров, так и солдат громко высказывать все свои жалобы, все что у них наболело. Ведя себя доброжелательно, но не заискивая, Петэн располагал к себе и внушал доверие к своим обещаниям.

Несение службы в окопах было упорядочено и уравнено; была обеспечена равномерность смены частей, были улучшены лагеря, где отдыхали сменившиеся войска. Не прошло и месяца, как спокойствие было восстановлено ценой всего 23 расстрелов, еще свыше сотни зачинщиков мятежей были отправлены в колонии.

Но хотя французская армия и выздоравливала, Петэну все еще оставалось возродить ее боеспособность и уверенность в своих силах. Для этого он в первую очередь реорганизовал подготовку войск и изменил тактику, положив в ее основу принцип, что огонь должен экономить живую силу. Затем он испробовал свой вновь отточенный меч в ряде легких стычек, в которых не было риска подвергнуть войска новому кровопусканию. Таким образом, до конца года британцам пришлось нести на себе основную тяжесть кампании. Сила их во Франции теперь была предельной — 64 дивизии, в изобилии снабженные артиллерией и боеприпасами.

Все же напряжение, которому они подвергались, усиливалось тем, что Россия из-за революции, вспыхнувшей в марте, оказалась больше не в состоянии действительно помочь союзникам нажимом на Германию. Хейг решил сковать германцев, выполняя первоначально задуманный план наступления в Бельгии, но, хотя принцип был верен, метод и выбор места удара противоречили всему опыту истории.

Первым шагом была атака Мессинского хребта с целью ослабить участок фронта у Ипра и отвлечь резервы противника. Атака эта, проведенная 7 июня 2-й армией под начальством Плюмера (начальник штаба — Харрингтон), являлась образцовым примером «ограниченного наступления», при котором эффект взрыва 19 крупных мин, дополненный ураганным артиллерийским огнем исключительной силы, был использован в самое короткое время, пока вызванное всем этим оцепенение германцев не стало проходить.

За этим ударом 31 июля с большим опозданием последовало основное наступление в районе Ипра. Проведение этого наступления было сорвано начавшимися проливными дождями, но оно и так было заранее обречено на гибель разрушением сложной системы осушения этого района в итоге своей же бомбардировки.

Британское командование в течение 2,5 лет придерживалось тактики массированной предварительной бомбардировки, полагая, что в количестве выпущенных снарядов заложен ключ к успеху и что, не в пример великим полководцам истории, они могут отказаться от использования фактора внезапности. Наступление под Ипром, захлебнувшееся в конечном счете в Пашендальских болотах в первых числах ноября, еще резче, чем прежде, показало, что такая бомбардировка преграждает путь наступлению, а не прокладывает ему дорогу. После такой бомбардировки местность попросту становится непроходимой.

Неудача была еще более усилена новой оборонительной тактикой немцев — уменьшением гарнизона передовой линии обороны и использованием высвобожденных таким образом людей для быстро проводимых локальных контратак.

Немецкая оборона строилась на костяке из пулеметов, распределенных по блиндажам и сильно эшелонированных в глубину. У британцев бесполезные потери, вызываемые этой борьбой в грязи, до некоторой степени были смягчены лучшей работой штаба, когда руководство наступлением поспешно было передано 2-й армии Плюмера.

Уже закончился третий месяц этой ужасной борьбы, но британцы ни на йоту не приблизились к поставленной цели — оттеснить германцев от баз их подводных лодок в бельгийских портах. И хотя атаки истощили силы германцев, но сами британцы измучились несоизмеримо больше.

Кампания 1917 года на Западе завершилась если и не достижениями, то все же более радостными видами на будущее. Оценив с первых же дней бесцельность и бесплодность применения танков в болотах Фландрии, штаб танкового корпуса все время искал участок, где можно было бы заново попытаться ввести танки в дело. Штаб разработал проект широкого рейда для очищения замкнутого каналом «кармана» у Камбрэ, где слегка понижавшаяся местность была вполне пригодна для действий танков. В основу была положена мысль бросить на противника рой танков без всякой подготовительной бомбардировки, которая могла бы предупредить врага об атаке. Когда надежды британского командования, возлагаемые на Ипр, померкли, оно пошло на этот план, превратив его в наступление с далеко поставленными целями, но для этого, учитывая истощение, вызванное Ипром, у командования не было достаточных ресурсов. Новая операция должна была выполняться 3-й армией Бинга (6 дивизий). Срок ее начала был назначен на 20 ноября.

Проведенная почти 400 танками, эта атака явилась для неприятеля полной неожиданностью. Несмотря на некоторые неудачи, прорыв получился значительно глубже и обошелся намного дешевле, чем во время любого из предыдущих британских наступлений. Но все имевшиеся войска и танки были брошены в первую же атаку, и под рукой не осталось резервов, чтобы развить успех. Конница, как и всегда на Западном фронте, не смогла выполнить свою задачу.

Наступление понемногу выдохлось, и 30 ноября германцы организовали контрудар против флангов дуги, образованной британским наступлением. На севере этот контрудар был отражен, но на юге германский прорыв удался, и британцы лишь с трудом избежали катастрофы. Но хотя наступление у Камбрэ и закончилось разочарованием, все же оно показало, что внезапность и танки — сочетание, при помощи которого можно пробить стену германских окопов.

Одновременно Петэн, отремонтировав свой инструмент — французскую армию, старался испробовать готовность ее для кампании 1918 года. В августе удар армии Гильома под Верденом вернул остатки местности, потерянной в 1916 году, а в октябре армия Мэстра сгладила юго-западный выступ фронта германцев, овладев хребтом Шмен-де-Дам.

Крушение России. Временное понижение боеспособности французской армии было еще не самым худшим из ряда несчастий, которые в совокупности свели на нет усилия Антанты в 1917 году. Паралич России — вначале частичный, а затем и полный — был потерей, которую в течение долгих месяцев не могло возместить даже вступление в войну Америки. И прежде чем удалось восстановить равновесие, западные союзники России были на волосок от гибели.

Непомерные потери, которые несла Россия, явившиеся следствием недостатков ее военной машины, а также ее самопожертвование ради союзников, подорвали моральный дух армии сильнее, чем ее физическую выносливость. В марте вспыхнула революция, внешне направленная против порочного entourage[94] царя, но в глубине ее таились более серьезные причины. Царь был вынужден отречься от престола, и у кормила власти стало умеренное Временное правительство, которое, однако, не смогло удержать ее в своих слабых руках. Это правительство явилось временным суррогатом; в мае его сменило другое — более социалистическое по своим настроениям, руководимое Керенским. Ратуя за всеобщий мир и заменив армейскую дисциплину системой контроля со стороны солдатских комитетов, более уместной в профсоюзе, чем на поле боя, Керенский воображал, что он сможет вести войска на врага только своими зажигательными речами.

На должности главнокомандующего Алексеева сменил Брусилов. 1 июля русская армия достигла ряда первоначальных успехов в наступлении против австрийцев — главным образом, в районе Станиславова. Но при встрече с действительным сопротивлением она сразу же остановилась, а контратака германцев мгновенно обратила ее в бегство. К началу августа русские были изгнаны из Галиции и Буковины, и австро-германские силы лишь по политическим соображениям остановились на границе России.

Со времени отъезда в 1916 году Гинденбурга и Людендорфа действительное руководство операциями на Восточном фронте осуществлял Гофман. Умелым сочетанием стратегии и политики он сделал много, чтобы привести Россию к параличу и тем самым освободить германские войска для использования на Западе. В сентябре германцы воспользовались случаем, чтобы испытать новые методы ведения артиллерийского огня для последующего применения их во Франции. Внезапная атака немцев, возглавляемая Гутье, привела к захвату Риги, причем русские почти не оказали сопротивления. В следующем месяце большевики под руководством Ленина сбросили говорливого Керенского, установив собственный режим, и в декабре заключили сепаратное перемирие с Германией.

Прорыв в Италии. Выходом России из войны не окончилась цепь неудач Антанты. Каждую осень, с деморализирующей аккуратностью, Германия взяла себе за правило «съедать» по одному из слабых своих противников. В 1915 году была проглочена Сербия, в 1916 году — Румыния, а теперь настала очередь Италии — по крайней мере, так считали германцы.

Решение Людендорфа, принятое им в сентябре, было вызвано просьбами австрийцев, которые видели, что их войскам не вынести напряжения еще одного оборонительного сражения на итальянской границе. В мае Кадорна вновь начал наступление на фронте Изонцо, но контрудар австрийцев в секторе Карсо свел на нет часть в целом и так небольших итальянских успехов. Потери же при этом были понесены большие.

Вопрос о взаимодействии союзников на итальянском фронте был поднят вновь, и опять безрезультатно. Но Кадорна, несмотря на это, наметил на август «одиннадцатое сражение на Изонцо». 2-я армия Капелло захватила большую часть плато Байнзица к северу от Гориции, но Длительные усилия не привели ни к каким дальнейшим результатам, и Кадорна после месяца борьбы был вынужден оборвать наступление, которое настолько истощило сопротивление тщедушных австрийцев, что, по словам Людендорфа, «необходимо было решиться на атаку в Италии, чтобы не допустить крушения Австро-Венгрии».

Людендорфу приходилось решать трудную задачу: Россия еще не сложила оружие; фронт против нее и так уже сравнительно с его протяжением был занят крайне слабо, британское же наступление во Фландрии не позволяло снять большое число войск с французского фронта. Людендорф смог наскрести только шесть германских дивизий, а боевые качества австрийских войск были ниже, чем когда-либо. Поэтому Людендорф пришел к выводу, что единственная возможность успеха заключается в том, чтобы наметить для удара особенно слабый сектор, обещавший простор для стратегического развития прорыва. Такие условия были найдены на участке Тольмино — Капоретто.

24 октября после короткой артиллерийской подготовки был нанесен удар, и немецко-австрийские войска по западным склонам гор двинулись вглубь Италии, угрожая итальянским силам как с юга, так и с севера. 28 октября наступление достигло Удине — бывшего местоположения итальянской главной квартиры, а 31 октября был занят Тальяменто.

Не последней характерной чертой этого наступления был путь, которым оно было подготовлено, — путь моральной бомбардировки. В течение ряда месяцев противник пользовался пропагандой как средством подорвать дисциплину итальянской армии и ее волю к сопротивлению. И действие этой пропаганды нельзя преуменьшать. Наиболее серьезной, как это было и у французов в апреле, оказалась пропаганда, поставляемая стратегией измора, применяемой итальянским командованием. Стратегия эта утомила войска своими ограниченными результатами, достигаемыми ценою неограниченных потерь.

Но результат наступления оказался неожиданным и для Людендорфа. Он со своими слабыми силами не рассчитывал на такие далекие цели. Теперь же о них можно было не только мечтать. Во время развертывания прямого преследования Людендорф, хотя и с опозданием, пытался перебросить войска с левого фланга к армии Конрада, которая с севера примыкала к венецианскому участку. Но попытка эта была сорвана слабой сетью железных дорог. И все же Кадорну, центр которого был прорван, спасли только фланги, постепенно отступившие на линию реки Пьяве и прикрывшие Венецию. Однако в руках противника оказалось 250 000 пленных.

В тот же день Диаз сменил Кадорну в должности главнокомандующего. Союзники Италии начали стремительно подбрасывать ей подкрепление: два корпуса — один британский и один французский. 5 ноября политические и военные вожди Антанты собрались на конференцию в Рапалло. Здесь было решено создать союзный совет в Версале и — как конечный результат — единое командование.

Противник оторвался от своих тылов, и итальянцам, подстегнутым угрозой родине, удалось удержать в своих руках линию Пьяве, несмотря на ряд штурмов. Энергичные попытки Конрада обойти итальянский левый фланг у Трентино также не удались. К началу сентября британские и французские войска, до того ожидавшие в резерве на случай нового прорыва, двинулись вперед, чтобы занять наиболее уязвимые сектора, но атака немцев была возобновлена только на севере, а 19 декабря с первым снегом она окончилась.

Хотя сражение у Капоретто стало поражением Италии, оно же явилось для нее и оздоровлением. После некоторого периода восстановления сил и укрепления, Италия реабилитировала себя у Витторио-Венето.

Захват Иерусалима. И вновь отдаленный театр войны дал единственную за весь год победу Антанте — теперь это была Палестина. Вторая неудача у Газы привела к смене здесь командования. На смену Мюррею пришел Алленби. Он оказался достаточно умелым и удачливым, чтобы получить необходимые войска, которых тщетно добивался Мюррей. Британское правительство хотело яркого сенсационного успеха, который мог бы противодействовать унынию и депрессии, вызванным неудачей Нивеля и закатом России. В то же время британский Генеральный штаб хотел сорвать попытку турок вернуть Багдад, отвлекая оттуда их резервы.

Алленби прибыл в Палестину в июле и первые три месяца посвятил напряженной подготовке к осеннему наступлению, когда погода станет для этого благоприятной. В систему управления войсками было внесено много изменений; были развиты пути сообщения, а штаб командующего продвинут из Каира вперед к фронту. Сохранением своих намерений в тайне и рядом уловок Алленби удалось ввести турок в заблуждение и скрыть направление предстоявшей атаки.

Укрепления Газы стали обстреливаться с 20 октября, атака же последовала 1 ноября, имея целью сковать противника и привлечь сюда его резервы. 31 октября охватывающим маневром был захвачен бастион Беершеба — необходимая предпосылка к эффективному удару.

Это стало прелюдией к решающей атаке 6 ноября, когда английские войска прорвали ослабленный центр противника и вышли на равнину Филистии. Фалькенгайн, командовавший теперь в Алеппо, также задумал наступление, но лучшие пути сообщения на участке действий британцев решили вопрос в их пользу. И хотя Фалькенгайн пытался остановить натиск противника контрударом против Беершебы, прорыв его центра привел к общему отступлению германцев.

Преследованию мешало отсутствие воды; тем не менее к 14 ноября турецкие войска были расколоты преследованием на две группы, которые отступали по расходившимся направлениям. Порт Яффа был захвачен, и Алленби повернул свои главные силы направо, чтобы двигаться внутрь страны на Иерусалим. Он овладел узким перевалом через хребет раньше, чем туркам удалось его занять, и после необходимой паузы, ушедшей на улучшение дорог, подтянул сюда резервы для нового наступления, которое и привело к захвату Иерусалима 9 декабря.

Ко времени начала зимних дождей британцы распространились в данной области и закрепились на ней. С точки зрения морального успеха победа была значительной, но с точки зрения стратегической, она безусловно являлась кружным путем к цели.

Если турок представляется как согнувшийся старец, то британцы, после того, как не смогли нанести удар по его голове — Констанинополю, и упустили возможность атаковать его сердце — Александретту, теперь оказались подобны питону: двигаясь через пустыню, они постепенно заглатывали свою жертву от ног до самой головы. Этому трудному процессу поглощения противника сильно помогал паралич, распространившийся по телу врага от уколов отравленной иглы — действий Лоуренса и арабов.

Очищение Восточной Африки. 1917 год принес еще один успех на заморских театрах — очищения Германской Восточной Африки, хотя этим кампания здесь не закончилась. Более года прошло после неудачи у Танга, прежде чем была сделана следующая серьезная попытка отнять у Германии ее последний оплот на Африканском материке. Выделить войска с главных театров войны было трудно, и решение вопроса здесь было возможно лишь при лояльной поддержке южноафриканского правительства.

В феврале 1916 года командующим экспедицией был назначен генерал Смэтс. Он разработал план рейда с севера на юг внутрь всей страны, хотя местность в глубине материка представляла для наступления больше трудностей. Сделано это было для того, чтобы избежать гнилых, зараженных лихорадкой, равнин побережья.

Во взаимодействии с этим клином, вбиваемом в центре, бельгийский отряд под начальством Томбера должен был наступать от озера Танганьика на восток, а небольшой британский отряд, под начальством Нортея — ударить от Ньясаленда в юго-западном направлении.

Германцы, во главе которых здесь стоял Леттов-Форбек, имели небольшую численность, но руководство ими было организовано мастерски. Кроме того на их стороне были все преимущества акклиматизации в экваториальном климате и большей приспособленности к действиям на бездорожной местности, частью гористой и покрытой непроходимыми лесами и кустарниками. Все это должно было тяжело сказаться на пришельцах, еще не привыкших к климату и условиям местности. От Дар-эс-Салам на побережье до Ужижи на озере Танганьика через центр колонии проходила единственная настоящая железная дорога. Оттеснив германцев назад за границу и овладев горным проходом Килиманджаро, Смэтс двинулся напрямик к этой железной дороге на Моронгоро, находящемуся в 300 милях, а отряд под начальством Ван Девентера он послал широким обходным движением к западу, чтобы перерезать железную дорогу глубже внутри страны и затем обратиться против Моронгоро. Леттов-Форбек помешал выполнению этого маневра, сосредоточив свои силы против Ван Девентера — однако прямое наступление Смэтса заставило его поспешно оттянуть свои войска назад, позволив этим Ван Девентеру отрезать железную дорогу.

Все же Леттов-Форбек избежал попытки окружения и в сентябре отступил в горы Улугуру, к югу. Бельгийцы и Нортей очистили запад, и петля стягивалась все уже и уже, оттесняя Леттов-Форбека в юго-восточную часть колонии. В начале 1917 года Смэтс вернулся в Англию, и Ван Девентер руководил последними операциями, которые закончились тем, что Леттов-Форбек вновь избежал окружения, проскользнув в последнюю минуту за границу в Португальскую Африку. Отсюда он продолжал вести партизанскую войну, длившуюся весь 1918 год до общего перемирия.

Отряд его состоял всего из 5000 человек, причем только 5 % из них были белыми. Против него противник был вынужден ввести здесь в дело 130 000 человек и израсходовать 72 миллиона фунтов стерлингов.

Конец подводной кампании. Военная сторона кампании 1917 года оказалась затенена ее морской, вернее сказать, экономической стороной. Основное значение здесь имело сохранение равновесия между нажимом германских подводных лодок и сопротивлением британцев. В этом отношении наиболее тяжелым месяцем явился апрель.

Из каждых четырех судов, покидавших острова Британии, одно наверняка не возвращалось назад. Союзники в общей сложности потеряли около миллиона тонн водоизмещения, причем 60 % из них составляли британские суда. И хотя германский флот не выполнил своего обещания, что к концу месяца победа будет на его стороне, все же было совершенно ясно, что в конце концов продолжавшаяся тем же темпом потеря тоннажа обрекла бы на голодную смерть гражданское население Англии и автоматически ликвидировало бы приток пополнений в армию. Дело дошло до того, что запас продовольствия в Британии ограничивался шестинедельной потребностью.

Правительство пыталось предупредить эту опасность косвенными мерами, нормируя потребление, увеличивая производство внутри страны и расширяя строительство судов. Прямые меры выражались в системе конвоирования транспортов военными судами и организации действий против подводных лодок с помощью новых средств для обнаружения их присутствия, а также в использовании тысяч и тысяч мелких судов для несения дозорной службы.

Самая эффективная контрмера — запереть германцев в базах, минируя ближайшие к этим базам части моря, — затруднялась тем, что британцам не удалось решающей победой обеспечить свое безусловное господство в Северном море. Флотилии британских эсминцев дерзко ставили тысячи мин в Гельголандской бухте, минируя проходы, оставленные германцами свободными, но их непрестанные усилия в значительной части сводились на нет германскими минными тральщиками, которые легко могли работать под защитой своего флота. Тем не менее, мины эти стесняли, тормозили проход подводных лодок и увеличивали нервное напряжение, деморализовавшее команды последних. Это являлось одной из причин ослабления интенсивности подводной войны. В конце концов недостаточное количество подводных лодок и обученных команд по сравнению с размерами поставленной задачи и вытекавшее отсюда слишком большое перенапряжение как материальной части, так и людей, привело к параличу подводной кампании.

Но кризис, грозивший Британии весной 1917 года, был преодолен скорее оборонительными, чем наступательными действиями. Система конвоирования транспортов была основным фактором, приведшим к спасению. Система патрулирования целых участков, несмотря на ее явную бесплодность в 1916 году, продолжала существовать и в начале 1917 года. Как говорит Черчилль: «В апреле великая дорога к юго-западу от Ирландии превратилась в настоящее кладбище британских судов». Другие «кладбища» по сравнению с этим терялись. Помимо 516 000 тонн британских судов[95], в волнах только за один апрель было погребено 336 000 тонн союзных и нейтральных судов, а связанные с этим потери Англии в продовольствии и сырье усугублялись возраставшей неохотой нейтральных судов рисковать ради снабжения такого потребителя. От настоящего голода Британию спасли только усилия ее торгового флота, который шел в море, несмотря на то, что неоднократно нарывался на мины.

Грубейшая ошибка британского Адмиралтейства заключалась в противодействии введению системы конвоирования транспортов, сопротивлении этому даже тогда, когда все другие методы оказались бессильными предотвратить надвигавшееся бедствие. Наконец голоса младших офицеров, высказывавшихся за систему конвоирования транспортов, получили решительную поддержку со стороны Ллойд-Джорджа. В апреле, в виде опыта, было применено конвоирование транспортов на морских путях в Гибралтаре и Северном море.

Первая группа судов, конвоируемых таким образом, отправилась из Гибралтара в Англию 10 мая. Попытка эта увенчалась блестящим успехом. Система конвоев была введена и на трансатлантических морских путях, когда прибытие американского флота во главе с адмиралом Симсом увеличило число истребителей, имевшихся здесь для несения этой службы. Потери судов при таком конвоировании составляли всего лишь 1 %, когда же в августе эта система была распространена и на иностранные суда, доставлявшие товары в Англию, то потери британцев упали в следующем месяце ниже 200 000 тонн.

Между тем наступательная кампания, усиленная специальными судами для уничтожения подводных лодок, авиацией и новыми рогатыми минами, все больше уничтожала подводные лодки. К концу 1917 года угроза хотя и не была совершенно исключена, но была по крайней мере значительно ослаблена. Хотя британскому народу пришлось туже затянуть пояса и пойти на нормирование продовольствия, но все же теперь ему больше не грозила голодная смерть.

За первые месяцы 1918 года число германских подводных лодок уменьшилось, пока, наконец, за один май не было уничтожено 14 подводных лодок из 125 действовавших в море. Эффективность же продолжавших оперировать подводных лодок падала еще быстрее. В целом немцы за время войны потеряли 199 подводных лодок, из которых 175 стали жертвами британского флота. Из них на долю мин следует отнести 42, а на долю эсминцев — 31 подводную лодку.

Изгнанные этой травлей в начале из узких морей, подводные лодки в последнюю фазу войны вообще не смогли проникать и в океан. Путь туда им преграждало широкое минное поле, поставленное главным образом американским флотом поперек широкого 180-мильного прохода между Норвегией и Оркнейскими островами. Оно состояло не менее чем из 70 000 мин, из которых британцы установили 13 000. Это в основном и сорвало работу подводных лодок по пресечению снабжения Великобритании с моря.

Короткие удары более слабых подводных лодок противника (обладавших небольшим радиусом действия) со стороны бельгийского побережья были сорваны большим заграждением, устроенным поперек Дуврского пролива, героической атакой флотилии адмирала Кея в ночь на 22 апреля 1918 года, на время закрывшей противнику выход из Зеебрюгге, а также прогрессирующей деморализацией команд подводных лодок. Однако все эти меры не устранили угрозы возобновления блокады в будущем.

Кампания 1917 года была начата всего 148 подводными лодками и велась в крайне неблагоприятной стратегической обстановке. Великобритания, как огромный волнорез, лежала поперек морских путей, ведущих к северу Европы. Подводным лодкам приходилось выбираться через узкие и зорко наблюдаемые проходы, чтобы бить по артериям, снабжавшим Великобританию. И однако же подводные лодки едва не остановили биение сердца Англии.

Экономическое укрепление. В деле восстановления кровообращения Англии скорая помощь, поданная ей Америкой, оказалась важным фактором еще задолго до того, как Америка стала оказывать Антанте непосредственную военную поддержку. Эта скорая помощь выражалась в предоставлении легких судов для усиления британских сил, боровшихся с подводными лодками, и в развивавшейся быстрым темпом постройке новых торговых судов. Главным же образом имела значение финансовая помощь Америки.

К июлю 1917 года расходы выросли до 7 000 000 фунтов стерлингов, тяготы субсидирования союзников, равно как и оплата своих расходов, становились слишком тяжелы для возможностей Англии. Именно в этот момент помощь Америки несколько ослабила эти тяготы.

В первые месяцы после вступления в войну требование займов явились для американского конгресса неприятной неожиданностью. Опыта войны не было, театр военных действий был удален, население не имело ни малейшего представления о неизбежной стоимости войны. Поэтому у значительной части американского общества невольно создалось впечатление, что новые союзники Америки стараются слишком глубоко запустить руку в объемистые карманы «дяди Сэма».

Мистер Мак-Аду, секретарь казначейства, не мог угодить ни союзникам, ни американскому обществу. Одни обижались, говоря, что он урезает их расходы до минимума; другие вопили, что он, как пьяный матрос, швыряется национальными деньгами. Поэтому конгресс решительно высказался против всяких новых займов. Нортклиф довольно точно, хотя и несколько гиперболически, подвел итог сложившейся обстановке. «Если остановят займы — остановится война», телеграфировал он.

Фактически к середине июля Соединенные Штаты авансировали союзникам до 229 000 000 фунтов стерлингов — с условием, что деньги эти будут уплачены за предметы снабжения, купленные в Соединенных Штатах. Британия за этот же период добавила 193 000 000 фунтов стерлингов к 900 000 000 фунтам стерлингов, уже данных ею в долг своим союзникам. Однако последним она не ставила такого ограничения, как это сделала Америка в отношении ее. Это новое финансовое напряжение вызвало страх, что придется продать ценности, чтобы покрыть прежний «заем Моргана», а это скверно отразилось бы на кредите Британии. Бальфур, секретарь министерства иностранных дел, был настолько встревожен, что телеграфировал полковнику Хаузу:

«Мы, видимо, накануне финансового бедствия, которое окажется серьезнее, чем поражение в бою. Если нам не удастся сохранить свой золотой паритет, то ни мы, ни наши союзники не смогут выплатить наши долги в долларах. Мы лишимся золотого запаса, закупки в США немедленно прекратятся, и кредит союзников будет поколеблен».

Эта опасность была предотвращена американским казначейством, продолжавшим, невзирая на оппозицию, ежемесячно авансировать Англию, пока не был создан объединенный внутрисоюзный финансовый совет. Создали также официальную закупочную комиссию, которая взяла на себя неофициальные функции, прежде выполняемые Морганом и К° от имени британского правительства. В Вашингтон как политический и финансовый представитель был послан лорд Ридинг, чтобы искренностью и симпатией смазать скрипучую машину, требующую денег и снабжения.

Не меньшую помощь оказала и проводимая кампания добровольного размещения военных займов. Авансировать союзников было разрешено не более чем на 500 000 000 фунтов стерлингов ежемесячно. К концу года проблема еще больше осложнилась. Учитывая большие потребности и расходы американского правительства на свою собственную армию, союзники стали шире снабжаться Америкой кредитами и менее охотно — продуктами производства и полуфабрикатами. Теперь трудности союзников заключались в том, чтобы найти сырье, необходимое для производства боеприпасов, хотя деньги на покупку у них и были.

Вступление Америки в войну улучшило позицию союзников, но раньше, чем на чашу весов были брошены ее армии, она дала союзникам и другое большое преимущество.

Мертвой хватке блокады, душившей Германию раньше, мешали претензии нейтральных государств. Теперь поддержка блокады Америкой и ее помощь дали Британии точку опоры в чужой стране, благодаря чему противник скоро должен был еще больше ослабеть. Вступив в войну, Соединенные Штаты пользовались экономическим оружием — блокадой — с решительностью, далеко превосходившей самые смелые требования Британии в предшествующие годы. Производился беспощадный досмотр всех нейтральных торговых судов, пусть и наперекор правам нейтральных стран. В итоге с ослаблением подводной блокады Британии кольцо блокады союзников стало все теснее охватывать Германию.

Авиация. Применение этого нового средства войны достигло своего апогея одновременно с подводной кампанией. Если подводная лодка в первую очередь была экономическим оружием, то самолет стал оружием психологическим. Разрывная пуля решительно положила конец рейдам цеппелинов в 1916 году, но с начала 1917 года налеты аэропланов на Лондон становились все чаще и чаще, пока, наконец, к маю 1918 года противовоздушная оборона не достигла такой степени совершенства, что самолетам пришлось отказаться от Лондона как цели своих рейдов.

Хотя стойкость гражданского населения и сыграла большую роль, чтобы вырвать жало у этого оружия, тогда еще переживавшего свое младенчество, но все же косвенное влияние налетов авиации было весьма значительным, нарушая хозяйственную жизнь страны и срывая производительность промышленных центров. Вместе с тем для защиты метрополии привлекалось большое количество авиации с фронта. Поэтому британское правительство организовало в Англии небольшие Независимые воздушные силы. Авиация была даже выделена в отдельный род войск. Этот отряд под начальством Тренчарда в последние месяцы войны, в свою очередь, проводил глубокие налеты в Германию с заметным влиянием на психологию населения, разлагая таким образом «внутренний фронт» противника.

Пропаганда. Начало 1918 года знаменовало развитие и тщательную организацию другого оружия — психологического. Когда лорд Нортклиф, стоявший во главе британской военной миссии в Соединенных Штатах, был назначен «руководителем пропаганды во враждебных странах», наконец-то был осознан весь размах и все возможности использования этого оружия.

Как лучшим своим мечом Нортклиф воспользовался речами президента Вильсона, в которых прямо проводилось различие между германской политикой и германским народом. Особенный упор делался на то, что цель политики союзников — освободить все народы, включая германский, от милитаризма.

Меч этот, отточенный умелым мастером — полковником Хаузом, Нортклиф использовал, пытаясь подсечь им узы, связывающие народы противника с их правителями. Но узы эти оказались достаточно прочными. Они противостояли действию любого меча и в конце концов были порваны гнетом войны в целом. В июле 1917 года речи президента Вильсона об усталости от войны и росте антимилитаризма в Германии вызвали волнения в германском парламенте, и последний, направляемый Эрцбергом, принял мирную резолюцию, которая соглашалась даже на территориальные уступки. Но единственным результатом этого решения было падение Бетмана-Гольвега — несчастной игрушки, которую вырывали друг у друга из рук военная и политическая партии. Парламентские представители германского народа были столь же бессильны в попытке противостоять железной воле Генерального штаба, как и Австрия, теперь всецело пропитанная отрицательным отношением к ею же начатой войне и во что бы то ни стало желавшая ее прекратить.

Все эти мирные шаги встречали незначительный отклик у противника. Президент Вильсон, выразитель идеалов демократии, теперь отступил и твердо заявлял, что не будет никаких разговоров о мире с военными автократами. Он призвал народы противника сбросить иго своих властителей. Это был великолепный рецепт, но совершенно бесполезный на деле, когда его адресовали тем, кто был так прочно скован.

Правда, в январе 1918 года была сделана многообещающая попытка к восстанию. Более миллиона германских рабочих объявили общую забастовку. Но она быстро была ликвидирована, а ее итоги — стерты моральным подъемом, вызванным большим германским наступлением.

Только когда сама военная машина начала скрипеть, ее рабы смогли освободиться от ее мертвой хватки. Быть может этому несколько помогла и пропаганда. И лишь тогда активная воля к миру придала действенность пассивной усталости от войны.

Сцена 1. Запнувшееся и парализованное наступление — Аррас, апрель 1917 года

9 апреля 1917 года британские армии во Франции начали то, что они считали последней и решающей кампанией Мировой войны. Для обыкновенного наблюдателя этот день выглядел счастливым контрастом всем предыдущим наступлениям. Однако и он оказался лишь миражем в бесплодной пустыне военных усилий.

Корни Аррасского наступления уходят глубоко в историю боев на Сомме в 1916 году. Стратегическая концепция этого наступления вытекала из Соммы, так как в связи с другими атаками, мертворожденными или безвременно погибшими, намеченными на весну 1917 года, это была попытка сломить мощь Германии и истощить ее запас людской силы. Считалось, что лишь наступление зимы помешало осуществить это на Сомме. Стратегическая неудача Аррасского наступления частично вытекала из обстановки, сложившейся после Соммы, отчасти же обязана неспособности старшего командования забыть непроизводительные методы действий, применявшиеся ими на Сомме.

План наступления у Арраса зародился еще во время Соммы. В июне 1916 года план, известный под названием «Блеревильского проекта», был разработан для удара в районе Арраса с целью овладеть местностью в дополнение к наступлению на Сомме. Из-за огромных потерь, вызванных операцией на Сомме, план этот был отложен. Теперь Сомма — «водосток» человеческих жизней — притягивала все имевшиеся резервы.

В октябре план был пересмотрен и расширен. Его сделали частью плана весенних операций. Медленное британское наступление к востоку от Соммы оставило между Соммой и Аррасом выпиравшую дугу, занятую германцами. Точкой, сильнее всего выдвинутой на запад, на этой дуге был Оммекур. Эта выпяченная дуга, казалось, так и просит удара слева и справа — двойного охвата, сходящегося к Камбрэ. Если бы удар этот удался, то он не только отрезал бы германцев, занимавших эту дугу, но и создал бы прорыв такой ширины, что германским резервам едва ли удалось его закрыть. Таким образом была бы расчищена дорога для наступления на Валансьен и удара по сообщениям противника и путям его отступления через бельгийский «желоб».

18 ноября 1916 года союзные главнокомандующие встретились в Шантильи, чтобы обсудить свои планы на 1917 год. Результатом этого явилось решение: в начале февраля британскими 4-й и 5-й армиями возобновить наступление на Сомме с южной стороны дуги — у Оммекура, а 3-й армией (Алленби) ударить с северной стороны — от Арраса. После захвата Монши-ле-Пре Алленби должен был развить наступление на юго-восток, чтобы отрезать пути отступления германцев вдоль долины реки Кожель (Cojeul), а если удастся — то и в долине реки Сансе. Одновременно 1-я армия Хорна должна была немедленно перейти в атаку севернее 3-й армии и прикрыть ее фланг, а французы — атаковать южнее Соммы. Три недели спустя французы должны были организовать свой главный удар в Шампани, что безусловно являлось ненужной отсрочкой, если хотели, чтобы оба эти удара протекали во взаимодействии, помогая этим друг другу.

Но вся эта схема был разбита объединенными усилиями французов и германцев. Усилия французов выразились в смещении своего главнокомандующего Жоффра, репутация которого лопнула как мыльный пузырь из-за откровенно плохой подготовки Вердена и менее справедливо — из-за поражения на Сомме. Жоффр был сменен Нивелем, популярным героем Вердена. Назначение его вызвало изменения в плане кампаний на 1917 год в том смысле, что французам теперь была отведена более пассивная роль — роль болельщика.

В соответствии с этим британцы должны были взять на себя значительно больший участок фронта. Между тем возникли трения, вызванные диктаторским поведением Нивеля по отношению к своим союзникам. Помог здесь и штаб Нивеля, интриговавший за смещение Хейга.

Худшим в этой перемене плана было то, что она вызывала задержку с наступлением союзников. И раньше, чем наступление это могло начаться, германцы подсекли его в корне, не только проведя стратегическое отступление, но и отойдя со всей прежней разведанной линии фронта между Аррасом и Суассоном. Была сделана глупая попытка изобразить это как победу британцев и как плод — правда, несколько запоздалый, — наступления на Сомме.

Если это и был плод, то не в том смысле, в каком это толковало британское командование. Дело в том, что система мелких, ограниченных наступлений, продолжавшаяся союзниками всю осень, предоставила германцам широкую возможность вырыть — в буквальном и переносном смысле — яму для нападавшего на них противника. Выпрямив свой фронт отступлением на вновь выстроенную «позицию Гинденбурга», они заставили британцев сделать своим новым тылом трудно проходимую пустыню, которую создали сами германцы, искусно и тщательно все здесь разрушив. Это отступление свело на нет подготовку союзников к атаке, ограничив виды на будущее наступление секторами на обоих флангах эвакуированного германцами района.

Таким образом центр тяжести наступления британцев ложился на 3-ю армию под командованием Алленби. Если бы ему удалось прорваться сквозь старую полосу укреплений как раз на севере, где кончалась «позиция Гинденбурга», он мог бы автоматически обойти эту новую позицию с фланга и тыла.

Но, предвидя такую попытку, германцы вырыли параллельную линию окопов от Кеана (у северного края «позиции Гинденбурга») мимо Дрокура, чтобы прикрыть тыл старых укреплений севернее Арраса. Таким образом все виды Алленби на стратегический успех всецело зависели от того, удастся ли ему достигнуть этой лишь частично доведенной до совершенства промежуточной позиции, лежащей в 5 милях за передовой линией обороны, и прорвать ее, прежде чем сюда подойдут в достаточном числе германские резервы.

Проложить дорогу могла только внезапность. Поэтому действительная трагедия наступления у Арраса заключается скорее в предварительном планировании этой операции и в подготовке к ней, чем в самом сражении.

От внезапности, если не считать 14 июля, отказались и при наступлении на Сомме. Это лучшее оружие всех великих полководцев истории было в загоне и покрывалось ржавчиной с весны 1915 года. Два способа, которыми могла быть обеспечена внезапность и вовремя достигнута промежуточная позиция Дрокур — Кеан, заключались в массированной атаке танков или ураганной бомбардировке, короткой, но мощной. Первое средство оказалось невозможным из-за медлительности в поставке новых танков после мало обнадеживавших донесений, поступивших об их работе в 1916 году. Удалось наскрести только 60 старых машин.

Алленби и его артиллерийский советник Холланд хотели добиться по возможности более короткой бомбардировки и предложили вначале, чтобы она длилась только 48 часов. Если это, учитывая последующие нормы, оказалось на 40 часов больше, чем следовало, то все же оказалось лишь робким шагом в сторону достижения внезапности. Главное командование сохраняло веру в эффективность длительной бомбардировки, питая глубокое отвращение ко всяким нововведениям.

Несмотря на это, Алленби стойко придерживался своей точки зрения, пока главная квартира не выбила у него почву из-под ног, назначив его артиллерийского советника на другое место и заменив его человеком, разделявшим взгляды главного командования. Тогда был принят план пятидневной артиллерийской подготовки, предшествуемой трехнедельным прорезыванием проходов в проволоке, что опять-таки говорило о полном отказе не только от внезапности, но и вообще от действительного прорыва. Это, наряду с чересчур заметными приготовлениями, повлекло за собой гибель всех надежд на достижение внезапности. В бомбардировке приняло участие 2879 орудий (в том числе 989 тяжелых) — одно орудие на 9 ярдов фронта.

Самое яркое впечатление от британского пренебрежения внезапностью под Аррасом можно найти в немецком отчете о контрподготовке, который фиксирует итоги последних трех недель перед наступлением:

«Полевая и тяжелая артиллерия в длинных колоннах выдвигается по дорогам из глубокого тыла; авиационные и пулеметные отряды… все это пришло в движение. Бесчисленные партии рабочих-землекопов день и ночь занимаются… обновлением старых защитных сооружений и строительством новых. Ночью и денем из глубины страны к фронту беспрерывным потоком, один за другим, двигаются поезда со снабжением и военным имуществом… горы снарядов накапливаются на складах боеприпасов… Строительство защитных сооружений и обустройство войск закончено… Враг может атаковать, пехота готова сказать свое слово».

Сам Людендорф посетил сектор и остался доволен: даже если британцы ценой огромных потерь смогут занять передовые линии, они увязнут во вновь созданной глубокой системе германской обороны.

Однако не все трудности были германского авторства. Генерал Чартерис, глава разведывательной службы Хейга, в своих дневниковых заметках сообщает такую информацию, относящуюся к указанному времени: «Алленби разделяет с Дугласом Хейгом одну особенность: он не может хоть сколь-нибудь внятно сформулировать, каковы его планы. На переговорах между ними это выглядит довольно забавно. Д. X. с трудом формулирует свои соображения, а сентенции Алленби, хотя и выглядят законченными, в действительности не позволяют понять ход его мыслей».

«Они прекрасно понимают друг друга», — правда, другие свидетельства подвергают сомнению это утверждение, — «но, поскольку штаб каждого из них воспринимает только поверхностный смысл сказанного другим, впоследствии приходится утрясать множество деталей… На этих армейских совещаниях никакое другое мнение не может быть высказано…»

Но Алленби, хотя и с меньшим упорством, старался все же как-нибудь спасти внезапность. Он планировал связать между собой подземные канализационные трубы и каменоломни Арраса, Сен-Совера и Ронвиля, чтобы укрыть там две дивизии, которые должны были пройти под землей и перепрыгнуть через головные дивизии.

Другая характерная особенность этого плана заключалась в том, что после прорыва тремя атакующими корпусами 3-й армии первой полосы системы обороны противника, кавалерийский корпус (Кавана) и XVIII корпус (Максе) должны были в центре развивавшегося наступления протиснуться через человеческую гущу и броситься вперед к промежуточной позиции. Ради скрытности частично пошли на смелый риск и решили провести эти силы, предназначенные для преследования противника, через город Аррас, дома которого почти вплотную подходили к линии фронта.

Намерения эти, свежие и оригинальные, были на деле сорваны не только отсутствием начальной внезапности, но и сравнительно узким фронтом первоначальной атаки — всего около 12 миль. Таким образом прорыв в центре был настолько узок, что Людендорф легко мог его закрыть. Сам Людендорф под Вильно осенью 1915 года воспользовался лучшим методом действия — двойным прорывом, как бы протыкающим вражеский фронт двумя рогами, через широкий промежуток между которыми неожиданно для противника появились преследующие войска.

Фундаментальным недостатком плана Аррасского наступления была, кроме того, ширина базы операции по сравнению с шириной участка фронта, на котором проводился удар. Все дороги, по которым текли снабжение и поддержки, сходились в Аррасе. В результате этого узкое отверстие горловины оказалось совершенно забито.

Когда начальным атакам не удалось продвинуться вперед так успешно, как это предполагали, затор еще более увеличился прибытием в передовую зону конницы, хотя опыт 1915 и 1916 годов должен был с достаточной наглядностью показать, что выбрасывание вперед конницы совершенно бесцельно, пока ей не расчищена широкая дорога для преследования.

Но если стратегический смысл наступления фактически и был утрачен еще до того, как 9 апреля пробил час «зеро», начальный тактический успех являл собой яркий и воодушевлявший контраст по сравнению со всеми предыдущими британскими наступлениями. Новые британские снаряды, начиненные отравляющими веществами, весьма удачно парализовали артиллерию немецкой обороны. Они не только заставили орудийные расчеты надеть противогазы и не снимать их часами — от действия газов лошади гибли, как мухи, поэтому немцам не удавалось подвозить боеприпасы.

Атаку начали VII, VI и XVII корпуса 3-й армии и Канадский корпус 1-й армии. На крайнем правом или южном фланге находился VII корпус Сноу; 21-я дивизия корпуса, расположенная у Круазиля, образовывала ось наступления остальных частей корпуса — 14-й, 30-й и 56-й (Лондонской) дивизий. Слева был расположен VI корпус Хальдана, где 3-я, 12-я и 15-я дивизии шли в атаку, а 37-я дивизия ожидала в резерве, чтобы затем прыгнуть через передовые дивизии и овладеть основной позицией германцев у Монши-ле-Пре.

Правый и левый британские фланги разделяла болотистая долина реки Скарп — разграничительная линия между VI корпусом и его соседями. Севернее реки Скарп атака была поручена XVII корпусу Фергюссона. Ее должны были вести 3-я, 34-я и 51-я дивизии, а 4-я дивизия пройти впоследствии через 9-ю дивизию на правом фланге корпуса. Еще севернее канадский корпус Бинга должен был штурмовать пользовавшийся дурной славой зловещий гребень Вими-Ридж, который вот уже столько времени был непреодолимой преградой для союзников. Поэтому захват большей части этого гребня 9 апреля стал особо шумно известен — по причине дурной славы, с которой у союзников был связан этот гребень.

Подвиг канадцев хорошо был подготовлен и также хорошо проведен. Все же справедливо отметить, что, с одной стороны, задача здесь решалась легче, чем южнее, так как сам факт атаки вниз под гору давал атакующим лучшие возможности для артиллерийского наблюдения и более сухую почву, нежели частям, которым приходилось продвигаться по вязким болотистым участкам вблизи реки Скарп.

В 5:30 минут утра атаковавшая пехота на всем фронте атаки двинулась вперед под прикрытием ползущего огневого вала, прекрасно рассчитанного по времени. Менее чем через час была захвачена почти вся передняя полоса обороны германцев. Севернее реки Скарп наступление развивалось довольно успешно, так что когда головные дивизии достигли указанных им трех последовательных целей, 4-я дивизия прошла через них на правом фланге корпуса и, овладев Фампу, прорвала последнюю германскую позицию впереди промежуточных укреплений Дрокур — Кеан.

Но южнее реки Скарп, вначале у железнодорожного треугольника, затем у Телеграфного холма, наконец, на линии Ванкур — Феши сопротивление германцев, поддержанных пулеметным огнем с холма Монши-ле-Пре, оказалось настолько сильным, что оно значительно задержало наступление 12-й и 15-й дивизий, хотя совершенно сломить его германцам не удалось. В итоге резервная 37-я дивизия не смогла в этот день пройти вперед, кроме того совершенно напрасно подошла сюда и конница, еще больше загромождая и без того забитый войсками район.

Результаты первого дня наступления оказались более значимыми (как по числу пленных, так и по пройденному пространству) и достигнуты быстрее, чем при любом из предшествовавших наступлений. Но все же эти результаты заставили окончательно померкнуть слабые надежды на стратегический прорыв. Помогло этому и неправильное применение танков. Было бы разумнее, имея только 60 машин, сосредоточить их на основном направлении для захвата Монши-ле-Пре, вместо того чтобы разбрасывать их по всему фронту наступления. Ошибка эта была повторена и во второй фазе операции. Если бы все имевшиеся танки были сосредоточены на южной стороне сектора, образовавшегося в итоге наступления первого дня, то они смогли бы ударить по германцам с фланга и разгромить их оборону.

10 апреля 3-я армия тщетно билась, пытаясь сломить усиливавшееся сопротивление неприятеля, но артиллерия находилась слишком далеко, чтобы поддержать пехоту. Только утром 11 апреля прибытие четырех танков помогло одному из батальонов 37-й дивизии овладеть Монши-ле-Пре, вклинившись в расположение противника. К сожалению, клин этот был и слишком узок, и слишком поздно вбит.

В то же утро часть 5-й армии начала атаку на «позицию Гинденбурга» с юга, пытаясь этим ослабить сопротивление германцев на фронте 3-й армии. Это была отчаянная попытка выйти из безнадежного положения. Дело в том, что армия, медленно и с трудом преодолевая очищенное германцами пространство, не имела времени на проведение штурма долговременных укреплений «позиции Гинденбурга». Не было времени даже на то, чтобы провести подготовку к наступлению или подтянуть артиллерию, необходимую хотя бы для обычной стычки в условиях позиционной войны. Неизбежные трудности привели к попытке по-новому применять новое оружие — попытке, в которой уже можно было найти зародыш методов действий, позднее с таким триумфом и с таким успехом применявшихся у Камбрэ.

Но вместо 381 танка, как под Камбрэ, собрать удалось только одиннадцать. Поскольку артиллерийская поддержка была недостаточной, эта горстка машин вынуждена была действовать как подвижный огневой вал, а также разрушала проволочные заграждения, поддерживая 4-ю австралийскую дивизию при штурме линии Гинденбурга возле Буллекура.

Азартная игра потерпела неудачу — приготовления были слишком поспешными, ресурсы неадекватными, а фронт наступления слишком узким. В течение нескольких часов сохранялась иллюзия успеха. Если танки прибыли слишком поздно для назначенной им роли, они по крайней мере помогли отвлечь внимание врага и создали панику, которая «охватила часть немецкого гарнизона, бросившегося бежать через сельскую местность». Австралийцы ворвались на линию Гинденбурга, но сразу же были контратакованы со всех сторон, в то время как иллюзия широкого прорыва помешала оказать им артиллерийскую поддержку.

Если бы прикрытие фланга наступления было лучше обеспечено, то захваченное удалось бы удержать. Но британцы вряд ли могли сделать больше: упорное сопротивление немцев в Энинеле и Ванкуре, справа от 3-й армии, совершенно исключало возможность соединения обеих армий.

На следующее утро героическим штурмом 21-я и 56-я (Лондонская) дивизии овладели обоими этими бастионами, но все возраставшая сила германских контратак привела 14 апреля к завершению первой и главной фазы этого наступления. Стратегический успех не был достигнут, но все же удалось захватить 13 000 пленных и 200 орудий.

Вторая фаза наступления привела к незначительным результатам, если сравнить их с подавляющим итогом потерь британцев. Зато французское наступление 16 апреля на реке Эн, прологом к которому служила атака у Арраса, оказалось еще более тяжелой катастрофой, уничтожившей легкомысленные надежды и предсказания Нивеля, и под своими развалинами похоронившей его карьеру.

Британцам удалось возобновить свое наступление лишь неделю спустя. Хотя Хейг и решил «всеми силами продолжать британское наступление… чтобы поддержать наших союзников…», к этому времени французы все еще не перешли в наступление. Нечего и некого было поддерживать.

23 и 24 апреля Алленби, неся тяжелые потери и встречая энергичное сопротивление, несколько продвинул свой фронт вперед, заняв Гемапп и Гавре ль.

На совещании командующих армиями 30 апреля Хейг сообщил, что у него мало надежд на возможность дальнейшего наступления французов, но он решил все же продолжать наступление британских частей, «чтобы методично продвигаться вперед» до хорошего оборонительного рубежа.

Несмотря на бесплодные дальнейшие атаки и большие жертвы 3 и 5 мая, а также невзирая на скороспелые штурмы, где войска проявляли больше упорства, чем искусства или осмотрительности, рубеж этот так и не был достигнут.

Наконец, отказались вообще от наступления, имевшего такой печальный конец. Центр тяжести действий британцев был перенесен тогда к северу, чтобы 7 июня вспыхнуть блестящим достижением у Мессина, а затем жалко погаснуть 6 октября в болотах Пашендаля.

Сцена 2. Шедевр осадной войны — Мессин

7 июля 1917 года у Мессина произошел бой, воспринятый всеми как выдающееся военное достижение, и который сегодня, не в пример многим прикрашенным историей «шедеврам» войны 1914–1918 годов, все еще не потускнел. И сейчас мы признаем, что захват Мессинского хребта 2-й армией генерала Плюмера является почти единственной операцией, где в «осадной» войне действительно были применены осадные методы действий. Это была также одна из немногих атак (не считая атак конца 1918 года), где методы, примененные командованием, полностью соответствовали реальной обстановке.

Но если сегодня историческое значение этого боя лежит именно в соответствии методов его проведения сложившейся обстановке, то в свое время это было не так очевидно. Однако следует оценивать значение этого боя и как лекарства, укрепившего моральный дух союзников. Быть может, это явилось даже слишком сильным возбудителем для тех, кто непосредственно не руководил этой операцией — что привело к преувеличенным надеждам, возлагавшимся на последующие операции под Ипром, где условия были иными, иными были и методы действий.

Но эти размышления не должны бросать тень на ценность успеха, достигнутого у Мессина. Эта победа была укрепляющим лекарством, совершенно необходимым после депрессии, вызванной печальным концом весенних наступлений у Арраса и на реке Эн.

В то время как Петэн старался спаять и омолодить французскую армию, Хейг решил перенести главную тяжесть своих ударов во Фландрию. Причем в качестве подготовительного шага к предстоявшим основным действиям в районе Ипра он хотел выполнить давно задуманный план — овладеть холмистой местностью у Мессина, чтобы создать опору для фланга ипрского наступления. Пока местность эта была в руках германцев, она позволяла противнику полностью просматривать британские окопы и передовые артиллерийские позиции. Она позволяла также германцам господствовать над путями сообщений к мирскому участку и простреливать фланговым или даже тыльным огнем окопы на нем.

Подготовка операции началась примерно на год раньше, хотя по-настоящему она развернулась только с зимы. Таким образом, когда 7 мая Хейг спросил Плюмера, скоро ли он будет готов, чтобы развить атаку Мессин, Плюмер смог ответить: «Через месяц, считая с сегодняшнего Дня». И он точно выполнил свое обещание. Спокойная уверенность этого делового утверждения ничего не говорит об опасениях, в действительности переживаемых им, не говорит о силе воли, которая потребовалась Плюмеру, чтобы до конца довести эту операцию.

Основным фактором успеха стал последовательный взрыв 19 больших мин, содержавших 600 тонн взрывчатых веществ. Эти мины потребовали прокладки 8000 метров подземных галерей, что и делалось с января, несмотря на активную противоминную деятельность противника.

За несколько месяцев до атаки Плюмеру донесли, что германцы находятся в 18 дюймах от мины, подводимой под высоту 60, и что остается лишь взорвать мину. Плюмер был непоколебим и наотрез отказался от этого. С равной стойкостью он выдерживал томительный поток чудовищных слухов и донесений, затоплявший его в течение всех последующих недель. Кто был прав, выяснилось в 3:10 утра 7 июня, когда эта мина планомерно взорвалась с 18 другими минами — лишь одна из 20 подведенных мин была преждевременно взорвана германцами.

Другой пример силы воли Плюмера дает его противодействие энергичному и коварному нажиму главного штаба с целью сменить его артиллерийского советника. Перед наступлением у Арраса то же случилось и в 3-й армии, когда план артиллерийской подготовки, разработанный Алленби, был коренным образом изменен. Это привело к полному отказу от всякой внезапности.

Но у Мессина Плюмер дал стойкий отпор всем попыткам произвести замену его советника. Он решительно пресек все интриги, заявив, что пока ответственность за операцию лежит на нем, он будет иметь тех работников, которых считает нужным. И хотя Плюмер оказался достаточно сильным, чтобы сопротивляться советам, имея свою точку зрения и даже противопоставляя ее мнению экспертов, но ни один командир с таким рвением и охотой не собирал эти советы, как он, и никто тщательнее не взвешивал все «за» и «против», прежде чем прийти к определенному решению. Начальником его штаба был Харрингтон, в котором ум сочетался с приветливостью в общении с другими людьми. Эти счастливые качества являлись залогом сработанности и спаянности, царивших в штабе 2-й армии и передававшихся войскам.

Доверие и восприимчивость к новым идеям и к осмысленной критике были отличительными чертами 2-й армии. Эти качества культивировались в школах и курсах переподготовки, существовавших при армии, где всячески поощрялись любознательность и свободная критика, а на любой вопрос давался не только ответ, но и его обоснование.

К этим методам прибегали, готовясь и к данной операции. Там, где другие старшие начальники просто указывали ряд последовательных целей, овладеть которыми должны будут войска, Плюмер придерживался совсем иного метода. Он намечал известные рубежи со сроками их достижения, а затем подробно обсуждал их до мельчайших деталей с командирами задействованных корпусов и дивизий, уточняя отдельные цели по местным условиям и мнениям высказывавшихся. Наконец, в процессе этой работы составлялось по частям, как мозаика, окончательное решение, единодушно всеми поддерживаемое.

Беспристрастный здравый смысл суждений Плюмера виден и из того факта, что, хотя он сопротивлялся техническим советам главной квартиры, когда они шли вразрез с реальностью, он охотно принимал их, когда они были целесообразны. Западный фронт в 1914–1918 годах был по преимуществу ареной саперной войны. Между тем историки будут смущены той незначительной ролью, какую играли инженерные войска в руководстве этой войной, а также господством доктрин конницы и пехоты в попытках разрешать задачи, которые ставила эта война. Мессин явился резким контрастом с такой ситуацией. Здесь методы действий и подготовка в значительной степени основывались на руководстве, составленном работниками инженерных войск на основе их специальных знаний и опыта осадной войны. Мессин стал резким контрастом всем этим операциям, использованные там методы во многом базировались на руководстве S.S.155, систематизировавшем инженерный и специальный опыт осадной войны.

Мессин должен был стать чисто осадной операцией — захватом укрепленного района ценой минимального расхода человеческих жизней и максимальной замены в подготовке, в средствах и в выполнении операции человеческих тел — живого «пушечного мяса» — работой ума. Мины, артиллерия, танки и отравляющие вещества — все это должно было сыграть свою роль. Но противный ветер сорвал большую часть схемы поддержки операции газами, а эффект взрыва мин и действий артиллерии оказался таким подавляющим, что танкам почти ничего не оставалось делать. На фронте в 9 миль было сосредоточено 2338 орудий, в том числе 828 тяжелых. Кроме того, имелось 304 траншейные мортиры. Только на участке наступления одного центрального корпуса протяжением в 3 километра было в общем сосредоточено 718 пушек и гаубиц, 192 окопных мортиры и 198 пулеметов. Плотность артиллерии составляла примерно одно орудие на семь ярдов фронта или 240 орудий на милю; 5,5 тонн боеприпасов приходилось на один ярд фронта.

Атака должна была вестись с двух сторон выступа, чтобы отрезать его. Это увеличивало шансы на успех, но осложняло работу штабов, войск и артиллерии по подготовке наступлений. Дело в том, что из-за этого сектора каждого атакующего корпуса были различной глубины и сужались все больше и больше по мере приближения к конечной цели наступления, которую представляла собой хорда дуги, образующей выступ. Но так как это была чисто осадная операция без цели шире развить успех или даже создать прорыв, то здесь легче было избежать заторов и скопления войск, чем у Арраса, где нечто подобное и произошло. Проблема упрощалась еще и планом, согласно которому сектора были распределены таким образом, что пять дивизий получили полосы наступления равной ширины как на фронте, так и в тылу, а четырем дивизиям, заполнявшим промежутки, были поставлены более ограниченные задачи. Затем, когда главный хребет оказался бы захваченным, свежие войска должны были «перепрыгнуть» через передовые части и овладеть последним рубежом Ооставерн, лежавшим в основании дуги, которую этой операцией хотели ликвидировать.

Детальной организацией и глубокой продуманностью была отмечена вся подготовка к операции. Но это основывалось на личном общении. Работники штаба постоянно посещали части и окопы: бумажных донесений и инструкций было сравнительно немного. Другой характерной чертой операции явилась специальная организация разведывательной работы. Данные, получавшиеся от опроса пленных, от наземной и воздушной разведки, путем аэрофотосъемки, перехвата радиосообщения, работы звукометрических аппаратов — все это многообразие информации быстро перебрасывалось в армейский разведывательный центр, выдвинутый на две недели в Локр-Шато. После тщательной проверки, эти сведения распространялись в сводках и наносились на карты.

Бомбардировка и «резка проволоки», начавшись 21 мая, усилились 28 мая и завершились семидневным ураганным обстрелом, вперемежку с «учебной» организацией огневых валов, чтобы проверить, эффективна ли подготовка. Связанный с этим отказ от внезапности не играл роли при Мессинском ударе, явившемся в сущности ограниченным наступлением. Не так было при наступлении у Арраса, где отказ этот явился роковым для успеха.

Хотя у Мессина и не было внезапности в прямом смысле этого слова, но здесь был внезапный эффект от взрыва мин и от подавляющего огня артиллерии. Длился этот эффект достаточно долго, чтобы позволить войскам овладеть поставленными им ближними целями. Степень и различие между фактической внезапностью и внезапным эффектом в теории военного искусства имеют большое значение.

9 пехотных дивизий с тремя дивизиями в ближнем резерве должны были под прикрытием огневого вала двинуться на штурм. На правом (южном) фланге находился II корпус АНЗАК (Годли) в составе 3-й австралийской, новозеландской и 25-й дивизий; 4-я австралийская дивизия оставалась в резерве. В центре наступал IX корпус (Гамильтон-Гордон), атаку здесь вели 36-я, 16-я и 19-я дивизии, 11-я дивизия составляла резерв. На левом фланге стоял X корпус (Морланд) — 41-я, 47-я и 23-я дивизии; в резерве была 24-я дивизия.

В 3 часа 10 минут утра 7 июня были взорваны 19 мин. На воздух взлетел большой участок германского фронта. Одновременно окопы накрыл огневой вал. Когда осели обломки и земля и утихли взрывы мин, пехота двинулась вперед. Не прошло нескольких минут, как вся передовая полоса обороны противника была пройдена почти без всякого сопротивления. Сопротивление усиливалось по мере углубления наступления, но хорошая подготовка пехоты и эффективность огневого вала, построенного на тончайшем расчете, позволили пехоте развивать свое наступление. Через три часа весь гребень был в руках британцев.

Новозеландская дивизия очистила промежуточные укрепления самого Мессина; здесь скорость движения огневого вала была установлена в 15 минут для 100 м вместо его общей скорости — 100 м в 3 мин. Некоторое время противник держался в Витшает и Уайт-Шато. Но первая деревня после героической борьбы была захвачена соединенными усилиями частей 36-й (Ольстерской) и 16-й (Ирландской) дивизиями. Самым трудным сектором, пожалуй, был сектор наступления 47-й (2-й Лондонской) дивизии, которой надо было не только захватить сильно укрепленную позицию у Уайт-Шато, но и преодолеть канал Ипр — Комин — важную преграду на пути наступления дивизии. Дивизия все же справилась с этими трудностями, и к 10 часам утра атакующие части достигли на всем фронте атаки цели первой фазы наступления.

В то время как закреплялся достигнутый рубеж, вперед было выдвинуто около 40 батарей, чтобы огнем своим поддержать следующий скачок войск.

В 3:10 дня резервные дивизии и танки прошли через передовые части. Не прошло и часа, как были достигнуты все конечные цели наступления. Было захвачено около 7000 пленных, не считая убитых и раненых; атакующим это обошлось в 16 000 человек.

Успех был настолько полный, что в этот день противник предпринял лишь слабые попытки контратаки. Когда на следующее утро на всем фронте началась ожидаемая контратака, она повсюду сломалась, наталкиваясь на быстро и прочно организованную оборону. А когда неприятель откатился назад, британцам удалось даже еще несколько продвинуться вперед.

Исключительное значение Мессинского наступления (не в пример боям 1918 года) состоит в том, что методы действий 7 июня 1917 года действительно соответствовали условиям подавления противника, тогда еще вполне мощного и непоколебленного.

Сцена 3. Дорога к Пашендалю

31 июля началось то, что называется «Третьим Ипрским сражением». Для всего хода этого сражения и его исхода знаменательно то, что в общественном мнении оно получило имя Пашендальского. В действительности этим именем просто обозначалась последняя сцена самой мрачной драмы на протяжении всей британской военной истории. Хотя сражение это и называют третьим, строго говоря, оно было не сражением, а скорее целой кампанией — с боями, характерными для боев во Фландрии и вообще в Нидерландах.

Это сражение, как и германские предшественники этих боев в 1914 и 1915 годах, не привело ни к чему, кроме потерь. Оно было столь бесплодно по своим результатам, и в то же время так гнетуще и кошмарно по руководству, что слову «Пашендаль», обозначившему наступление 1917 года, суждено было, как Валхерен сто лет назад, стать синонимом военного поражения — названием, отмеченным в истории британской армии траурной каймой. Даже исключительная выносливость и самопожертвование, проявленные войсками, и даже лучше руководство ими со стороны командования, которое в последние периоды операции много сделало, чтобы уменьшить страдания солдат, не померкли, а совершенно сгладились в памяти из-за бесплодности замысла и результатов этой операции.

Как же проходило это сражение, и какова была цель «Третьего Ипра»? Наступление на этом участке входило первоначально в намерения Хейга как лепта, вносимая в план действий союзников на 1917 год. Фактическое проведение этого наступления затормозилось несчастливым течением событий на других участках. Когда за неудачей начального наступления весной в Аррасе и Шампани последовала угроза паралича французской армии как боевой силы, то «первая помощь», оказанная Хейгом, выразилась в распоряжении, отданном 3-й британской армии, — продлить проводимое ею наступление у Арраса еще на несколько недель с общей целью держать германцев на этом направлении скованными, и с частной целью — достигнуть удобного оборонительного рубежа.

Рядом последовательных ударов против неприятеля, уже бывшего теперь настороже и усилившегося, достигнуть Арраса не удалось; тогда Хейг решил перенести центр тяжести усилий британцев севернее, во Фландрию, как он первоначально и собирался. Лояльность к союзникам и большая щепетильность к общим интересам вдохновили его придерживаться наступательной политики и дальше, хотя бы при этом французы и не оказывали ему никакого содействия. Его замечания на конференции командующих армиями 30 апреля показывают, что сам он фактически махнул рукой на возможность действительного участия французов в операции 1917 года, записав долю их участия в реестр безнадежных долгов.

Справедливо будет отметить, что в мае мнение Хейга о наступательной политике, которой следует придерживаться, было поддержано и премьер-министром, который, приняв участие в азартной игре Нивеля за победу, теперь горел желанием продолжать наступление. Но надо также отметить и то, что, несколько поостыв и поразмыслив, министр тщетно пытался остановить политику, которой он сам раньше содействовал.

Хотя тяжелое положение, явившееся следствием ослабления французской армии, а также вызванный подводной кампанией кризис на море и потребность поддержать все еще возможное наступление России и могли оправдать такое решение Хейга в мае, но к 31 июля, когда фактически началось это наступление, обстановка коренным образом изменилась.

На войне решающий фактор — время. К июлю французская армия под влиянием лечения, проведенного Петэном, несколько и оправилась, однако, выздоровление было еще не полным. Тяжелые последствия подводной кампании были уже в прошлом, а паралич русской армии как следствие революции не вызывал больше никаких сомнений.

Тем не менее, планы британского верховного командования остались неизменными. Историк может смело утверждать, что урокам истории, недавнему опыту и материальным факторам уделялось недостаточное внимание. Это наблюдалось как при решении вопроса о больших наступлениях, так и при выборе направлений, где эти наступления следовало развивать. В данной операции ось наступления не приводила, а уводила от основных коммуникаций германцев, то есть наступление не могло серьезно подорвать позиции противника во Франции.

Странно, что Хейг в 1917 году выбрал такое эксцентрическое направление наступления. Между тем через год по его совету Фош и Першинг отказались от точно такого же направления на другом фланге Западного фронта. Наступление на бельгийском побережье не обещало никаких широких стратегических выгод. По этой причине оно вряд ли было лучшим направлением хотя бы как средство с выгодой для себя сковать и истощить мощь противника. Больше того, мысль, будто спасение Британии от голода зависит от захвата баз подводных лодок на этом побережье, давно уже была развенчана, так как подводная кампания базировалась главным образом на германские порты. История возникновения этого заблуждения сама по себе весьма любопытна.

В середине июня Хейг имел телефонный разговор с членами кабинета министров, которые были крайне недовольны его планом наступления. Министры оказались едины в желании отложить серьезные действия, пока французы не восстановят свою боеспособность, а на фронт в течение 1918 года прибудут американские войска, которые обеспечат решающий перевес над противником. Хейг вступил в спор с их аргументами и высказал «частное мнение, что, если борьба продолжится в таких же масштабах еще на протяжении шести месяцев, то. Германия исчерпает всю свою людскую силу». Здесь он пошел даже дальше оптимистических оценок его разведывательной службы, которая, по крайней мере, ставила такой прогноз в зависимость от интенсивности усилий России. Поскольку Кабинет стал весьма скептичным относительно военной арифметики, аргументы Хейга не сумели оказать воздействие, на которое он надеялся. Внезапно Адмиралтейство выступило в поддержку этого плана, заявив кабинету, что «военно-морской флот не может в должной мере осуществлять свои операции, пока немцы удерживают в своих руках бельгийское побережье». Даже в высшем военном руководстве, как отмечал начальник разведывательной службы Хейга, «никто в действительности не поверил в эти чудесные планы». Но они оказали необходимое влияние на Кабинет — и обеспечили результат.

Реальным источником планов наступления, более сильным, нежели любой из перечисленных аргументов, судя по всему, была оптимистическая вера Хейга в то, что он способен нанести поражение германским армиям, действуя одной рукой — во Фландрии. В конечном счете это должно было быть сражение за престиж Британии. Если план одностороннего удара имел не слишком много шансов на успех, география Фландрии оставляла ему еще меньше. Схема операции, основанная более на вере, а не на ресурсах и расчете, должна была утонуть в грязи Фландрии. Фош, который сам в прошлом исповедовал стратегию «лечения верой», вынес свой приговор, когда назвал британское наступление «утиным маршем» и экспрессивно заявил, что «и бош плох, и грязь плоха, но бош и грязь вместе — совсем конец!»

Хейг решился на этот план после анализа многих факторов. Его метеорологические консультанты сопоставили погодную статистику, основанную на «записях последних восьмидесяти лет», и пришли к выводу, что можно надеяться на две, или в лучшим случае три недели хорошей погоды.

Хуже всего, что Ипрское наступление было обречено на неудачу Даже раньше, чем оно началось, поскольку оно сопровождалось сознательным разрушением сложной системы дренирования этой части Фландрии. Распространена легенда, что проклятые «Пашендальские болота» возникли в результате несчастного стечения обстоятельств и проливных дождей, представляя собой естественное непреодолимое препятствие, которое нельзя было предвидеть.

В действительности еще до сражения штабом Танкового корпуса была послана в главную квартиру докладная записка, где указывалось, что, если район Ипра и местная система дренирования будут разрушены артиллерийской бомбардировкой, то поле боя превратится в трясину. Эта докладная записка была составлена на основе информации, полученных от бельгийского общества «Ponts et Chaussees», и на основе произведенного на месте исследования, хотя столь важные факты должны были быть известны командованию еще с 1915 года и оценены им.

Район этот — болотистая местность — был осушен упорным трудом в течение многих столетий, и местные фермеры под страхом наказания были обязаны содержать в порядке плотины и дренажные канавы на своей земле. Земля здесь использовалась под пастбища, так как она часто затоплялась и была слишком сыра для земледелия. Невнимание к этому предостережению — основная и неизбежная причина ничтожных результатов Пашендальского наступления.

Быть может яркий блеск успеха 7 июня — наступления у Мессина — также пробудил необоснованные надежды, связанные с этой совершенно иной по замыслу и целям операцией. Прошло почти два месяца, пока закончилась подготовка к наступлению, и за этот промежуток времени немцы имели достаточно предупреждений, чтобы подготовить свои контрмеры. Эти меры включали и новый способ обороны, соответствовавший местности, пропитанной водой, как губка. Методы наступления британцев, напротив, совсем с этим не считались.

Не в пример британцам, совершенно не учитывавшим местности, германцы великолепно приспособили к ней свою оборону.

Вместо старой линейной системы окопов, они развили систему отдельных опорных пунктов и небольших блиндажей, сильно эшелонированных в глубину, причем местность должна была возможно больше удерживаться пулеметами и возможно меньше — людьми. Передовые позиции были слабо заняты, а сохраненные, таким образом, резервы сосредоточивались в тылу для быстрых контратак, выбивавших британские войска из захваченной в порыве наступления местности. И чем глубже проникали бы британцы, тем совершеннее и организованнее были бы перед ними оборонительные сооружения германцев. Более того, использовав иприт, германцы применили новый трюк, серьезно мешавший работе британской артиллерии и отравлявший даже районы сосредоточения войск.

Таким образом, когда, наконец, грянул давно ожидаемый противником удар, то он привел кронпринца Рупрехта в такое хорошее настроение, что, позабыв обычный для него пессимизм, он записал в своем дневнике:

«Я совершенно спокоен, думая об этой атаке, так как никогда еще мы не располагали столь сильными резервами — резервами, так хорошо подготовленными для предстоящей им задачи, как на данном участке фронта».

Фронт этот защищали войска 4-й германской армии, во главе которой стоял Сикст фон Арним. Уверенность, что немцы знают о готовящемся наступлении и собираются перебрасывать сюда резервы, довлела над руководством разведывательной службы Хейга. В результате атаку было решено начать на три дня раньше, «несмотря на то, что приготовления полностью не были закончены; это был наихудший выбор». Однако «командующие армией требовали задержки», и Хейг неохотно согласился с их требованиями. Имелись также разногласия по вопросу о первоначальных целях наступления. Гауф, подобно Раулинсону на Сомме, хотел предпринять серию ограниченных по масштабам атак, но Плюмер был уверен, что после столь длительной подготовкой надо идти до конца, используя все возможности, — и Хейг согласился с ним, лелея надежду на крупные достижения.

Центральная роль в атаке британцев была предназначена 5-й армии Гауфа, а один из корпусов 2-й армии должен был играть второстепенную роль на крайнем правом фланге.

22 июля началась артиллерийская бомбардировка, в которой участвовало 2300 орудий. Продолжалась она десять дней, пока в 3:50 утра 31 июля пехота не двинулась вперед на фронте в 15 миль, сопровождаемая проливным дождем. Левый фланг достиг существенного успеха: войска захватили Биксхоот, Сен-Жюльен, гребень Пикем-Ридж и достигли линии реки Стеенбек. «Зеленая линия» (третья цель) была достигнута в большинстве мест, продвижение достигло приблизительно двух миль. Однако на наиболее важном участке — у дороги на Менин — атака была отбита. А дождь продолжал лить день за днем, задерживая развитие следующей попытки смять фронт обороны и ускоряя превращение плохо осушиваемой местности в болото, в котором первыми и задолго до пехоты увязли танки.

Даже азартный Гауф «информировал главнокомандующего, что тактический успех при данных условиях невозможен или будет достигнут слишком дорогой ценой, и рекомендовал отменить атаку». Но Хейг уже принял решение и был настроен слишком оптимистично, чтобы обратить на это внимание. В результате ни один из командующих армиями не рискнул противостоять главнокомандующему. Одним из уроков войны, хорошо продемонстрированным итогами сражения при Пашендале, стала настоятельная необходимость допустить в рамках военной системы большую широту взглядов, поощряя интеллектуальную честность и моральную смелость. Так или иначе, Хейг продолжил отсылать Военному министерству уверенные отчеты о том, что враг находится «при последнем издыхании» и растрачивает остатки сил: фактически же в это время Людендорф производил приготовления не только для того, чтобы атаковать русский фронт под Ригой, но и для наступления в Италии, отправив восемь или десять дивизий, чтобы усилить австрийцев. Отчеты Хейга действительно «шли много дальше» той информации, что доставляла ему разведка.

Второй удар 16 августа был по своим результатам лишь ослабленным двойником первого удара. Левый фланг вновь продвинулся по небольшой лощине, образованной маленькой рекой Стеенбек, и прошел через развалины того, что когда-то называлось местечком Лангемарк. Но на правом фланге, где наступление только и могло иметь стратегический эффект, атакующие тяжелой ценой расплачивались за пустоту. Даже число пленных не превышало двух тысяч.

Войска чувствовали, что не только умелое сопротивление неприятеля и топкая грязь являются виновниками их бесполезного самопожертвования. Всюду раздавались горькие жалобы на руководство и работу штаба армии Гауфа. Справедливость этих жалоб, видимо, нашла должное признание. Хейг расширил фронт 2-й армии к северу, включив сюда и участок дороги на Менин, тем самым поручив Плюмеру руководство главным ударом, проводимым в направление гребня высот к востоку от Ипра.

В лучшем случае надо считать, что Плюмеру поставлена была неблагодарная задача. Опыт войны ясно указал на бесплодность усилий на тех направлениях, где уже прочно обосновалась неудача. Странной причудой судьбы явилось и то, что лавры, добытые армией у Мессина, должны были быть потеряны ею в болотах за Ипром.

Все же репутация Плюмера и штаба 2-й армии, возглавляемого Харрингтоном, помогла не тому, что армии фактически удалось осуществить, а скорее тому, что армия сделала больше, чем в таком безнадежном предприятии вообще можно было от нее ожидать. Определение талантливости как «способности бесконечно стараться из всех сил» находит себе пример и подтверждение в сочетании Плюмер — Харрингтон. Применяя здесь, как и у Мессина, методы действий осадной войны для решения задачи, которая скорее напоминала осаду, чем бой, они остановились на плане коротких атак, которые не развивались далее того пункта, где прекращалось действие артиллерийской поддержки, оставлял тем самым пехоту достаточно свежей, а артиллерию — достаточно близко, чтобы противодействовать неминуемым контратакам.

Плохая погода и необходимость подготовки задержали возобновление наступления до 20 сентября, но в это утро 2-я армия добилась успеха своей атакой на фронте в 4 мили именно там, где раньше следовали только поражения — по обеим сторонам дороги на Менин. Части шести дивизий (19-й, 39-й, 41-й, 23-й, 1-й и 2-й австралийских), в которых число пехоты было уменьшено до минимума, а артиллерия усилена до максимума, пошли в атаку в 5:40 утра. К 6:15 почти без серьезного сопротивления врага был достигнут первый рубеж. Сопротивлялись только один-два опорных пункта, овладеть которыми и не пытались. Третий и последний рубеж был захвачен вскоре после полудня, а все контратаки отбиты огнем.

Новый скачок 26 сентября и еще один скачок 4 октября (причем последний проводился уже на фронте протяжением в 6 миль) частями 37-й, 5-й, 21-й и 7-й дивизий, 1-й, 2-й и 3-й австралийскими дивизиями и новозеландской дивизией привели британцев к овладению главным гребнем восточнее Ипра, местечком Гелювельт, лесом Полигон-вуд и местечком Броодзейнд, несмотря на потоки дождя, превратившие поле боя в еще большее болото, чем раньше. В обоих случаях большинство контратак отражалось артиллерийским огнем — этот успех был достигнутым хорошей работой авиации по обслуживанию артиллерии и быстрым откликом последней на требования пехоты. В три приема атакующие взяли около 10 000 пленных. Такая «ненасытность» наступающих испугала противника. Он отказался от своей гибкой оборонительной тактики, усилив передовые позиции, и тем самым увеличив свои потери под огнем британской артиллерии.

Эти атаки в какой-то мере восстановили престиж союзников, хотя они почти не имели стратегического значения и не могли обеспечить успех операции, которая заранее была обречена на неудачу и в которой преимущества как времени, так и места для глубокого прорыва давным-давно были упущены. К несчастью, главное командование решило продолжать бессмысленное наступление в течение немногих оставшихся до зимы недель и этим расходовало резервы, которые еще могли бы спасти запоздалый эксперимент под Камбрэ.

Потратив напрасно все лето и истощив свои силы в грязи, где утопали танки и беспомощно барахталась пехота, Хейг в ноябре наконец-то решил выбраться на сухую почву к Камбрэ, но там решающий успех был упущен из-за нехватки резервов.

Под Ипром некоторый успех запоздалых сентябрьских атак стал причиной неудачного поворота событий. Вечером 4 октября руководитель разведывательного отдела сообщил, что по его сведениям не наблюдается никаких новых вражеских резервов «в пределах непосредственной досягаемости от боевых линий». Фактически же свежие немецкие дивизии уже на следующий день начали занимать линию фронта; перед следующей атакой 9 октября, «весь потрепанный фронт был пополнен свежими войсками новых дивизий». Даже обычно трезвомыслящий штаб Второй армии, казалось, на какой-то момент утратил связь с реальностью, и на пресс-конференции с военными корреспондентами Харингтон сказал, что гребень хребта превратился «в обглоданную кость». Австралийская официальная история отмечает впечатление одного из присутствовавших на этом совещании:

«Мне показалось, что официальная позиция заключалась в следующем: хребет Пашендаль является настолько важным, что завтрашняя атака должна быть проведена безотносительно к расчету на успех или на неудачу… Возникает подозрение, что они проводят грандиозный кровавый эксперимент — масштабную азартную игру… это чувствую и я, и большинство корреспондентов, ужасно беспокоясь… У меня создается впечатление, что здесь руководствуются одним правилом: „бить, бить, бить всякий раз, когда это позволяет погода!“ Если это так, то здесь искушение очень сильно».

Беспокойство корреспондентов было более оправданным, нежели надежды, питаемые военными начальниками. Каждый день, начиная с 4 октября, лил дождь, и в полдень 8-го он сделался совсем сильным; метеорологи заявили, что никакого улучшения погоды не ожидается. Все же Хейг принял решение начать атаку, и его командующие, хотя и сомневались в целесообразности наступления, все же не решились возражать. Так что следующим утром атака была начата снова на фронте в 8 миль, — и потерпела трагическое фиаско везде, кроме низменного участка на левом фланге. Любопытный образец военной логики демонстрирует дневник начальника разведывательной службы Хейга (запись от 8 октября): «При большом успехе завтра и хорошей погодой в течение еще нескольких недель, мы еще сможем очистить побережье и выиграть войну до Рождества». 10 октября он же записал: «D.H. вызывает меня… Он все еще рассчитывает на какой-нибудь успех, который дал бы нам некоторые основания для надежды на победу в этом году, но пока его не видно».

Однако новая атака была назначена на 12 октября — с еще более глубокими целями. Гауф сомневался в ее осмысленности, но Плюмер считал, что атака была возможна, и Хейг отдал соответствующие приказы 10-го. К этому моменту «уже немного был известен реальный опыт и результат недавней схватки» (австралийская официальная история). Все еще имелось время выяснить обстановку, но эта возможность, по-видимому, была проигнорирована. После того, как 11-го вновь хлынул дождь, Гауф, к его чести, позвонил Плюмеру и предложил отсрочить наступление. Но после консультации с Годли, наиболее компетентным корпусным командиром, Плюмер предпочел продолжить подготовку атаки. На следующий день претендовавший на сокрушительность удар под Пашендалем закончился печально: те пехотинцы, которым посчастливилось не погибнуть в грязи, были вынуждены отступить на прежние позиции.

Кажется, наконец-то Хейг понял, что нет никакой основы для достижения большого стратегического успеха. Но он был заворожен близостью Пашендаля, и бросил в бой канадский корпус. Тем временем 22 октября 5-я армия и французы попытались провести объединенную атаку, но опять достигли лишь незначительного успеха. 26 октября 2-я армия под потоками дождя сделала новое усилие, которое принесло лишь новое разочарование. Она пыталась снова наступать 30-го, в то время как 5-я армия продолжила свои усилия, честно пытаясь добиться недостижимого — «300 ярдов, или существующего предела».

Столь незначительное продвижение, даже меньшее, чем в прошлых атаках, объяснялось усталостью войск, вынужденных двигаться буквально по болоту, где грязь забивалась в винтовки и пулеметы. Оружие отказывало, а топь делала неэффективными разрывы снарядов. Трудности атакующих усугублялись массовым применением противником иприта и использованием немцами прежней тактики сохранения основной массы своих войск глубоко в тылу позиции для контрудара.

Когда 4 ноября внезапная атака 1-й дивизии и 2-й канадской дивизии привела лишь к ничтожным результатам (была, наконец, занята окраина деревни Пашендаль), занавес над плачевной трагедией, называемой «Третьим Ипром», наконец-то был опущен. Ненужное затягивание этой операции довело британские армии до полного истощения, вымотав у них все силы и даже разложив их, так как в это время в армии разыгрывались такие тяжелые инциденты, какие вряд ли когда-либо встречались в британской военной истории. Невольно создается впечатление, что в стремлении привлечь внимание противника и сковать его силы Хейг выбрал направление, представлявшее наибольшие трудности для него самого и наименее важное для противника. Пред полагая поглотить резервы противника, он поплатился своими собственными.

Хейг испытывал удивительный оптимизм, простиравшийся даже на его представление о цифрах потерь. После неудачной атаки 31 июля, он уверял правительство, что вражеские потери превысили британские «как минимум на сто процентов», в его последней депеше было объявлено, что «определенно, потери противника значительно превысили наши». Такой оптимизм усиливался незнанием ситуации, некоторая доля ответственности — в первую очередь моральной — лежит на его подчиненных, не приложивших усилий, чтобы показать главнокомандующему всю ситуацию в истинном свете.

Быть может наиболее сильный критический комментарий к плану, который заставил британскую армию искупаться в грязи и захлебнуться в крови, заключается в случайной вспышке угрызений совести у того, кто нес большую часть ответственности за все это. Этот высокопоставленный офицер из главного штаба впервые решил проехать на фронт, где протекала операция, к концу четвертого месяца боев на этом направлении.

По мере приближения машины к окрестностям поля боя, напоминавшим болота, он становился все взволнованнее и взволнованнее и, наконец, истерично разразился слезами, вскричав: «Боже мой, боже мой, неужели мы действительно посылали сюда людей сражаться…», на что его спутник ответил, что впереди местность еще хуже.

Если неожиданное признание генерала является данью его чувствительного сердца, то оно говорит и о том, насколько были велики оторванность от действительности и ничем не извиняемое невежество, на которых строилась его неукротимая «наступательная энергия».

Единственным светлым пятном во всем этом было то, что две недели позднее, — на другой сцене и с техникой, о которой говорили еще в начале августа, — начали постановку «интермедии», которой затем суждено было развиться в славную драму осени 1918 года.

Сцена 4. Танковый сюрприз под Камбрэ

19 ноября 1917 года германские войска, стоявшие перед Камбрэ, спокойно созерцали внешне обычный вид и сравнительное спокойствие позиции британцев. Они сравнивали свое благополучие и относительную безопасность в массивно укрепленных и благоустроенных окопах «позиции Гинденбурга» с несчастной долей своих товарищей, сражавшихся в изрытых снарядами, затопленных грязью ямах на фронте в районе Ипра. Они радовались не только неприступности своей знаменитой позиции, но и поздравляли друг друга с безумным упрямством англичан, которые, не поддаваясь никаким урокам горького опыта, так углубились в борьбу под Ипром, что можно было смело больше ничего не бояться: вряд ли до зимы здесь будет грозить опасность новой атаки.

20 ноября 381 танк, сопровождаемый сравнительно небольшим количеством пехоты, двинулся в предрассветных сумерках на изумленных германцев. Хотя бы из вежливости танки должны были предварительной бомбардировкой оповестить противника о своем скором приходе. Но этого не случилось. Германцы могли на этот раз обидеться за такую невнимательность и отсутствие предупреждения, которое обычно давалось им за четыре-пять дней и позволяло найти время, чтобы соответствующим образом подготовиться к приему гостей.

21 ноября колокола в Лондоне радостно возвестили о славном успехе, который, казалось, позволял уже предвкушать близкую решающую победу. Людендорф, вновь вставший во главе германского верховного командования, уже поспешно готовил на всякий случай инструкции для общего отступления. Увы, звон колоколов и поспешная работа Людендорфа были преждевременны. Однако они оказались пророческими, так как примерно через 9 месяцев именно так и случилось.

30 ноября германцы организовали отпор, столь грозный, что впоследствии общество с большим недоверием и неприязнью оценивало преждевременное восхваление еще незрелых успехов. Аплодисменты сменились упреками. Причина поражения начала расследоваться, и в представлении общества Камбрэ оказалось связанным скорее с последовавшим контрударом германцев и откатом британцев, чем с начальным успехом наступления.

В действительности же теперь лучшее знакомство с обстановкой позволяет прийти к выводу, что черным днем в календаре Англии должно было стать 20, а не 30 ноября. Как ни мрачна и тяжела эта страница истории Мировой войны, она являет собой один из разительнейших примеров, подтверждающих поговорку: «После каждого ненастья все-таки засверкает солнце».

Хотя 20 ноября 1917 года само по себе стало лишь рядом трагических ошибок, все же влияние событий этого дня на судьбы союзников оказалось благотворным, указав и подготовив путь победоносной тактике действий 1918 года. Если же на этот день смотреть с точки зрения исторической перспективы, то он становится одной из главных вех истории военного искусства, предвестником новой эпохи. В итоге мы можем сказать, что хотя веселый перезвон лондонских колоколов в этот день и был ошибкой, все же с точки зрения последующих событий этот день имел основание быть отмеченным радостью.

Напротив, немцы потерпели неудачу, не прислушавшись к предупреждению, и позднее заплатили за это огромную цену — что признают даже их официальные историки. В то время как более дальновидные германские офицеры говорили о необходимости ответа на новые британские методы действий, другие утверждали, что «дальнейшая механизация сражения» будет ослаблять боевые качества войск. Этот пылкий традиционализм породил мысль, что «страх перед танками отражал в большей степени призрачную, нежели реальную опасность». Успех контрнаступления подкрепил аргументы тех, кто не видел необходимости опасаться новых и нетрадиционных методов действий; в результате консервативное мнение возобладало, как это часто случалось в истории войн. Таким образом послевоенным историкам германской армии осталось с горечью констатировать, что это «внешне блестящее немецкое наступательное сражение стало прологом к огромной трагедии».

11 дней этого сражения являются, пожалуй, наиболее драматическими из всех эпизодов мировой войны. Как ни сенсационно развивались события в эти дни, резко переходя от успеха к поражению, действительной и правдивой истории «Камбрэ» все еще нет.

Во-первых, громадное значение представляет вопрос о корнях этого сражения, так как им открылся новый цикл в истории военного искусства. Первоначальные корни этого сражения надо искать примерно на два года раньше, а более близкие — примерно за 4 месяца до Камбрэ.

Руководящей мыслью тех, кто лелеял танк в его младенческие годы, было бросить новую машину в бой внезапно и ввести ее в дело в больших количествах. Мысль эта, как мы уже видели, не только была поставлена, но и подробно разработана еще в феврале 1916 года — за семь месяцев до того, как горсточка танков была брошена в бой на Сомме, причем брошена в таких условиях, которые противоречили всем основным инструкциям и положениям использования танков. К счастью, в 1917 году штаб британского Танкового корпуса во Франции (не в пример главной квартире, этот штаб даже не видел меморандума, разработанного Суинтоном в 1916 году) на опыте пришел к таким же выводам. При этом вечный, но, к сожалению, так часто недооцениваемый принцип внезапности прочно засел в умах работников этого штаба. Таким образом в первые же дни «Третьего Ипра» — наступления у Пашендаля — инстинкт сразу подсказал им всю бесполезность применения здесь танков. В итоге быстро родился новый проект.

Один из офицеров Генерального штаба, полковник Фуллер, разработал 3 августа 1917 года план большого рейда танков на более подходящем участке фронта. Во введении к этому плану читаем следующие знаменательные по своему предвидению строки:

«С танковой точки зрения Третью битву у Ипра можно считать гиблым делом. Продолжать применять в данной обстановке танки — это значит не только бесполезно терять хорошие машины и лучшие экипажи, но и возбуждать из-за постоянных поражений недоверие пехоты к танкам и недоверие экипажей к возможностям танков, морально разлагая и тех, и других. С пехотной точки зрения Третью битву у Ипра надо считать ненормальным, больным наступлением. Продолжать его возможно лишь ценою колоссальных потерь ради не стоящих этого успехов».

Затем шло новое предложение:

«С целью восстановить престиж британцев и нанести Германии до наступления зимы удар, обладающий шумным эффектом, предлагается немедленно начать подготовку к захвату Сен-Кантена».

Далее указывалось, что предлагаемая операция в стратегическом отношении разумна как подготовительный шаг к наступлению на Ле-Като, а затем к Валансьену в 1918 году.

При обсуждении этого проекта было выдвинуто возражение, что для этого требуется комбинированная операция британцев и французов. Это уже усложняло операцию, лишало ее необходимой простоты и могло поставить под вопрос слаженность подготовки и четкость работы, которые были необходимы, чтобы удалась новая, применяемая здесь впервые тактика действий.

Поэтому 4 августа был набросан другой проект танкового рейда к югу от Камбрэ. Слово «рейд» необходимо особо отметить, ибо, как вначале было задумано, целью операции являлось «уничтожить живую силу и орудия противника, деморализовать и дезорганизовать его, но не овладеть местностью». А в подготовительных заметках устанавливалось:

«Продолжительность рейда должна быть небольшой — 8-12 часов, чтобы противник для организации контратак не мог сосредоточить значительные силы или вовсе не успел бы этого сделать».

Если бы так и поступили, то едва ли нам пришлось бы оплакивать 30 ноября.

«Вся операция может быть подытожена как короткий удар и отступление. Такие глубокие рейды не только будут уничтожать боевую силу противника, но и подорвут его инициативу, мешая ему организовать крупные сражения, что весьма полезно для любой крупной операции, которая в это время сможет нами подготавливаться».

Для этого рейда намечались три танковые бригады двухбатальонного состава каждая и «одна или лучше две пехотные или кавалерийские дивизии» с усиленной артиллерией.

Рейд должен был вестись на фронте в 8 км. Целью его, как предлагал Фуллер, было «пройти по исходящему углу, образованному Л’Эско — Сен-Кантеном — каналом между Рибекуром — Крэвкером — Бантэ». Рейдирующие силы разделялись на три группы; главная из них должна была очистить местность в этом мешке, образуемом каналом, а две меньшие, ведя наступление на флангах, должны были прикрывать действия главной группы.

«Основное во всей операции — внезапность и быстрота движения. Через три часа после „X“ часа должно начаться отступление. Танки и авиация в это время должны будут действовать, как действует арьергард, прикрывая спешенную конницу, когда она отступает с захваченными пленными».

Предложенный участок операции приходился в районе действий 3-й армии генерала сэра Джулиана Бинга. 5 августа подробный проект был ему передан для осведомления одним из командиров бригад танкового корпуса. Бинг охотно пошел навстречу этому проекту, но склонялся к расширению его до настоящего прорыва, чтобы овладеть Камбрэ. На следующий день он отправился в главный штаб, увиделся с Хейгом и предложил осуществить внезапную танковую атаку Камбрэ, перенеся ее на сентябрь. Главнокомандующий отнесся к этому благосклонно, но его начальник штаба, генерал Киггель, резко возражал на том основании, что армия не сможет одержать решающий успех одновременно в двух местах, поэтому лучше сосредоточить все до последнего человека в секторе Ипра. Кстати, Киггель ни разу за всю войну не удосужился даже побывать в этом секторе, и суждения его были совершенно беспочвенны.

Таким образом расширение замысла операции вызвало отсрочку рейда. Отказ понять действительное положение вещей под Ипром затянул проведение атаки у Камбрэ, пока вообще не стало слишком поздно, чтобы оказался возможным какой бы то ни было решающий результат этого удара.

Историк, отдавая должное выдвинутому Киггелем на первый план принципу сосредоточения усилий, все же может усомниться в пригодности Ипра для претворения в жизнь этого принципа и встать на ту точку зрения, что отвлечение сил противника всегда было и будет существенным дополнением к принципу сосредоточения усилий, сбора всех своих сил на каком-либо из направлений.

Возражений Киггеля оказалось достаточно, чтобы и Хейг изменил свое мнение; к тому же он пока еще расценивал этот удар как второстепенное, подсобное средство. В итоге проект удара у Камбрэ был отложен на неопределенное время, а главное командование упорно продолжало действия в болотах Пашендаля, не понимая всей их безнадежности.

Но ни Бинг, ни Танковый корпус не соглашались так легко поставить крест над своим замыслом. Кое-кто с этим был согласен и в главной квартире. В конечном счете, по мере того как Ипрское наступление становилось все более и более ощутимой неудачей, охотнее стали прислушиваться к новому плану, который обещал поднять британский престиж. Наконец, в середине октября план операции у Камбрэ был одобрен, сама она была назначена на 20 ноября. Но теперь обстановка изменилась к худшему. Если бы даже план и увенчался успехом, его все же нельзя было бы реализовать из-за отсутствия резервов — Пашендальские болота поглотили их.

Но хотя главная квартира и упустила время, когда операция могла обещать успех, зато она теперь быть может лучше, чем командование 3-й армией, отдавала себе отчет в неизбежных рамках этой операции, которые ставились отсутствием необходимых средств для нее. Киггель указывал, что целью удара должна быть только высота Бурлон, а затем уже должно последовать развитие успеха в северном направлении. Хейг в свою очередь установил жесткие временные рамки для этой операции.

Но приказы 3-й армии были более честолюбивы как по масштабу операции, так и по целям наступления, несмотря на то, что все имевшиеся в распоряжении дивизии и танки бросались сразу же в первую атаку, которая должна была привести к прорыву. План Бинга заключался в том, чтобы:

1) прорвать систему германской обороны — знаменитую позицию Гинденбурга между каналом Л’Эско и Северным каналом (Канал дю Норд);

2) овладеть Камбрэ, лесом Бурлон и переправами через реку Сенсе;

3) перерезать коммуникации германцев на участке южнее реки Сенсе и западнее Северного канала;

4) развить успех в направлении на Валансьен.

Силы, выделенные для проведения этого самонадеянного плана, включали III (Пультеней) и IV (Вуллкомб) корпуса в составе трех пехотных дивизий каждый, Кавалерийский корпус (Кавана) из трех дивизий (плюс одна из IV корпуса). Подготовленные силы включали 381 боевой танк и — в округленных цифрах — тысячу орудий.

Таким образом от первоначального проекта остался лишь основной замысел — использование танков и направление удара. Одновременно были внесены заметные отклонения, и в этом кроется зародыш неудачи. Рейд превратился в большое по масштабу наступление с далекими целями. Вместо того чтобы «вырезать карман» и быстро скрыться, организовали целое наступление по узкой равнине, перерезанной двумя каналами. Каналы эти, являясь естественной защитой фланга при рейде, становились опасными при таком наступлении, стесняя действия танков и мешая построению уступами танков, наступающих на флангах.

В остальном местность, в большей части слегка наклонная, была хороша для действий танкам. На ней было всего лишь два ярко выраженных местных предмета — гряда холмов, тянущихся от Флескиера к Гаврикуру, и высота Бурлон.

Основная слабость общего плана все же заключалась не в топографических условиях местности, а в полном отсутствии резервов — нельзя же считать резервом две кавалерийские дивизии! Правильность такой точки зрения и здесь блестяще оправдалась полной неспособностью конницы в современном бою чем-либо повлиять на его ход.

Шесть дивизий, брошенных в первую же атаку, были всем, что командующий 3-й армией имел в своем распоряжении для выполнения плана, которым предусматривался глубокий прорыв за Камбрэ вплоть до Валансьена. Крайне трудно понять, что же думали о дальнейшем. Без резервов самый полный успех мог лишь означать создание узкого и глубокого «мешка», требующего нагромождения дивизий, чтобы его удержать. Правда, можно было освободить Гвардейскую и одну или две другие дивизии. В конечном счете их сюда и перебросили, но они оказались слишком далеко, чтобы быстро вмешаться в ход боя. Обстановка несколько напоминала собой обстановку наступления у Лооса. Как раз перед атакой французы также подтянули один корпус к району Санлис — Перонн, но после первого дня атаки им было сообщено, что поддержки не потребуется.

Лучшим комментарием относительно недостатка резервов может служить рассказ о случае с генералом Франшэ д’Эсперэ, передаваемый здесь со слов офицера, который говорил с генералом. Долгая поездка на автомобиле в поисках сведений о ходе боя привела его в британский штаб в местечке Альбер. Войдя, он обратился к старшему офицеру, оживленно забрасывая его рядом вопросом о ходе атаки, фронте, на котором она развертывается, глубине удара. Затем наступила очередь последнего и существеннейшего вопроса: «А где ваши резервы?» — «Мон женераль, у нас их нет»! Французский командир воскликнул: «Мон Дье!», развернулся и исчез.

Перейдем теперь к плану использования танков. Задача заключалась в обеспечении внезапности, в прорыве широкого и глубокого препятствия позиции Гинденбурга и в обеспечении взаимодействия между пехотой и танками для взаимной их безопасности. Тщательная подготовка и отсутствие предварительной бомбардировки позволили осуществить первое требование. Трудности, представляемые позицией Гинденбурга, были преодолены весьма хитроумно — применением особо прочных фашин, которые возились на носу каждого танка и сбрасывались при подходе к окопу. Танки, действуя группами по три, могли, таким образом, преодолевать встречаемые ими последовательные препятствия. В учебных атаках все было проработано до мелочей, и взводы практиковались в них, пока хорошо не усвоили опыт. В каждом взводе головной танк шел на 100 м впереди главных сил — остальных двух танков, подавляя огонь противника и защищая главные силы, которые прокладывали дорогу пехоте. Пехота, выполняя роль «чистильщика окопов» («moppers-up»), следовала непосредственно за главными силами танковых взводов. Танки расчищали дорогу пехоте сквозь глубокие пояса проволочных заграждений и подавляли неприятельский пулеметный огонь. Пехота помогала танкам окончательно уничтожить противника, кроме того на близких дистанциях защищала танки от огня орудий противника.

Единственная ошибка в плане действий танков заключалась в том, что вопреки советам экспертов танки были брошены в атаку равномерно на всем фронте операции, а не направлены против определенных тактических пунктов. Поэтому в распоряжении не осталось резерва танков для использования их в последующих стадиях операции.

Подготовка к операции была проведена с большим искусством и скрытностью. Чтобы ввести противника в заблуждение относительно размаха и фронта атаки, к северу и к югу от действительного фронта атаки на широком фронте проводились химические и дымовые нападения, демонстрации с макетами танков, рейды и ложные удары.

Тем не менее один человек едва не раскрыл секрет, хранимый тысячами. Пленный одного из ирландских полков дал противнику сведения о готовившейся атаке и сосредоточении танков. К счастью, ему не поверили, и командующий германской армией генерал фон Марвиц донес 18-го числа, что ничто не говорит за возможность атаки. Однако 19-го числа вблизи Бюлленкура был подслушан разговор британцев по телефону и слова: «Четверг, Фландрия», смахивающие на маскирующий шифр и определенную дату. Это возбудило подозрения германцев. Этой же ночью войскам было приказано быть особенно бдительными, и Марвиц поспешно использовал только что прибывшую с русского фронта дивизию для усиления своей позиции.

Германцы теперь считались с возможностью атаки, но они ожидали, как всегда, подготовительной бомбардировки.[96] Отсутствие этой подготовки и обеспечило британской атаке полную внезапность. Эффект внезапности — как это было почти при всех увенчавшихся успехом операциях Мировой войны — был усилен предрассветным туманом.

20 ноября в 6 часов 20 минут утра танки и пехота двинулись в атаку на фронте, протяжением примерно в 6 миль. Почти повсюду они достигли начального успеха и сильно деморализовали противника. Исключением явился лишь центр левого фланга, наступавший на Флескиер.

Основная причина этой единственной серьезной задержки заключалась в том, что командир 51-й дивизии Харпер предпочитал тактику действий и не придерживался строя и порядка, указанных Танковым корпусом и принятых всеми остальными дивизиями. Передовые танки были им названы «пиратами»; они шли намного впереди пехоты. Порядки, в которых наступала пехота дивизии, недостаточно хорошо обеспечивали взаимодействие с танками. В этом отношении порядки, предложенные Танковым корпусом, были значительно выгоднее.

Такой «сепаратизм», видимо, был обусловлен существовавшим у командира дивизии мнением (которое он даже не скрывал), что план операции у Камбрэ — «фантастический и совершенно не военный». К тому же, еще работая в главной квартире, Харпер являлся противником пулеметов, тормозя их внедрение, а вот теперь он исключительно скептически относился к танкам. В результате пехота его дивизии оторвалась от танков, потеряла проходы, сделанные танками в проволоке, и была остановлена пулеметами. Офицер, изучавший позднее поле сражения, смог найти здесь только три небольших кучки патронных гильз. Отсюда следует, что горсточка пулеметов остановила целую дивизию — факт, проливающий яркий свет на будущее действий пехоты на открытой местности.

Утрата взаимодействия между пехотой и танками явился также основной причиной потерь, которые понесли танки, когда они перевалили гребень и попали под прямой огонь нескольких германских батарей. Если бы пехота сопровождала танки, она могла бы обстрелять орудийные расчеты. Здесь случился знаменитый эпизод, когда, как рассказывали, один-единственный германский артиллерийский офицер «собственноручно подбил 16 танков». Рассказ этот надо отнести к разряду исторических легенд, так как на этом месте, когда атака продвинулась дальше вперед, было найдено лишь пять подбитых танков — а один из офицеров разведывательного отдела, исследовавший местность, нашел следы, ясно указывавшие, что здесь стояли на позиции три батареи, которые и могли обстрелять танки. Да, возможно, что все орудия, за исключением одного, и вся прислуга, за исключением одного офицера, были, согласно этому рассказу, выведены из строя — но следует помнить, что впечатления в пылу боя зачастую вообще весьма обманчивы.

Все же геройский поступок германского офицера имеет ту смешную сторону, что о нем раструбила по всему свету именно британская главная квартира. Удивительно, что в официальных донесениях британцев не удостоились упоминания другие подвиги неприятеля, совершенные его пехотой или конницей.

Эффект этого эпизода на поле боя также был раздут. Справа 12-я, 20-я и 6-я дивизии быстро овладели поставленными им целями, хотя 12-й дивизии пришлось ожесточенно сражаться в лесу Лато. 20-я дивизия захватила и выдвинулась за Мазниер и Маркоинг, обеспечив этим переправы через канал в обоих этих местечках, причем в последнем случае в целости и сохранности остался даже мост. Слева 51-я и 62-я дивизии блестяще наступали, пройдя к вечеру до Анне (в 2 милях за Флескиером). Таким образом германцы, еще сопротивлявшиеся в Флескиере, оказались отрезанным островком, охваченным с флангов волнами наступавших, которые, минуя Флескиер, докатились до Маркоинга, Анне и даже до опушки леса Бурлон.

Прорыв достиг глубины в 5 миль, что возмещало месяцы тяжелой борьбы и огромных потерь на Сомме и в Третьем сражении под Ипром. Уделом британских войск мог быть решающий успех. Три основные полосы оборонительных сооружений противника были пройдены. Впереди была лишь одна полузаконченная полоса обороны, затем — открытая местность. Но дивизии, совершившие атаку, а также экипажи танков были измотаны и выбились из сил, а для развития успеха две кавалерийские дивизии, за исключением одного эскадрона канадцев (Форт-Гарри-Хорс), ничего не могли сделать.

Германское официальное исследование подчеркивает тот факт, что огромный промежуток между Мазниером и Кревекером остался открытым и «в течение многих часов полностью не занятым». По их мнению, «это стало большой удачей, поскольку никакие подкрепления не могли бы достигнуть этого участка до вечера». Для немцев также стало удачей и то, что как раз к моменту атаки сюда прибыла дивизия, переброшенная из России; к полудню 20-го часть ее сил как раз оказалась в состоянии прикрыть подступы к Камбрэ. Кроме того, немецкое командование с присущей ему быстротой организовало переброску сюда пяти резервных дивизий с других участков фронта, еще шесть были подготовлены к переброске. Это была гонка со временем; к радости обеспокоенных немцев, их противники оказались удивительно медлительны. «Британцы не сумели использовать полдень и вечер; они могли бы по крайней мере окружить немецкие силы, охваченные у Флескиера. Но оборона… судя по всему, лишила 51-ю дивизию всей инициативы». Что касается действий британской кавалерии, то отмечается, что они оказались запоздалыми и были легко остановлены продольным огнем.

21 ноября локальные резервы вновь несколько продвинулись вперед. В первые предрассветные часы из Флескиера отошли немногие уцелевшие защитники. С рассветом 51-я и 62-я дивизии начали энергичный натиск, очистив весь участок, на котором германцы упорно сопротивлялись в первый день атаки. Прилив британского наступления достиг Фонтен-Нотр-Дам, продвинув его границу по сравнению с результатами 20 ноября еще на 1,5 мили вперед. Однако на правом фланге войскам удалось продвинуться лишь ненамного: сюда как раз вовремя прибыла свежая немецкая дивизия, закрывшая прорыв и занявшая тыловую полосу оборонительной позиции.

Срок в 48 часов, поставленный Хейгом для этой операции, истек. Учитывая все невыгоды новой позиции британцев, связанные с угрозой, которую представляла собой оставшаяся в руках противника высота Бурлон, а также надеясь, что противник отступит, и желая в то же время ослабить натиск германцев в Италии, Хейг решил продолжать наступление. С некоторым опозданием, если не сказать больше, он предоставил в распоряжение 3-й армии несколько свежих дивизий. Но Танковый корпус — основа быстрого успеха, ставшего, по-видимому, не меньшей неожиданностью для британцев, чем для германского командования, был совсем измотан: люди устали, а машины требовали ремонта, так как корпус целиком участвовал в первом дне атаки.

Новые атаки теперь в большинстве случаев стали оканчиваться неудачами: противник был готов к их отражению. 22 ноября германцы вернули себе Фонтен-Нотр-Дам; 23 ноября 40-я дивизия, поддержанная танками, овладела лесом Бурлон, но попытки захватить деревни Бурлон и Фонтен-Нотр-Дам не увенчались успехом. Последовала ожесточенная и затяжная борьба с переменным успехом — обе деревни то захватывались, то вновь терялись. А между тем германцы быстро, инициативно и с огромным искусством готовили смертельный контрудар.

К несчастью, высшее командование, за небольшими исключениями, видимо, было склонно не верить многочисленным предупреждениям о надвигавшейся грозе. Оно даже с особым удовольствием потешалось над страхами тех, кто видел, как собираются тучи. Излишнее самомнение главного командования отчасти было вызвано легким успехом 20 ноября, а отчасти — убеждением, что наступление у Пашендаля поглотило все резервы противника. Действительно, эффект Пашендаля все время переоценивался.

По контрасту, генерал Сноу, командовавший VII корпусом, находившимся на южном фланге клина наступления, вбитого в оборону немцев, уже за неделю угадал направление и день готовившегося германцами контрудара. Подчиненные ему командиры, в частности командир 55-й дивизии (Юдвайн), примыкавшей флангом к III корпусу, донес о множестве фактов, подтверждавших это предположение: германская артиллерия пристреливалась к таким точкам, которые раньше вовсе не обстреливались. Германская авиация летала над окопами в большом количестве, британские же разведывательные самолеты вовсе не допускались на некоторые участки, где противник мог скрыто сосредоточивать свои силы.

Вечером 29 ноября 55-я дивизия настолько убедилась в неминуемой угрозе, что Юдвайн просил своего соседа — III корпус — в качестве контрмеры обстрелять в предрассветные часы тяжелой артиллерией овраг Банте, но просьба его выполнена не была. Сосредоточение живой силы врага стало полной противоположностью танкам, другим сюрпризом, сходным по принципам, но иным по методу проведения его в жизнь.

Отказавшись от долгой артиллерийской подготовки, германцы коротким ураганным огнем с химическими и дымовыми снарядами проложили дорогу своей пехоте, умело просачивавшейся вперед. Это стало провозвестием германских наступательных методов весны 1918 года — в то время как атака британцев была провозвестием методов наступления союзников летом и осенью 1918 года.

Вынырнув из укрытых исходных позиций — оврагов Банте и «Оврага 22-х» — в тот самый момент, когда должен был начаться так и не открытый заградительный огонь британской тяжелой артиллерии, германская пехота просочилась сквозь слабые точки в позиции британцев, а затем разлилась широким потоком, затопив деревни Гоннелье и Виллер-Гюислен, сметая в своем стремительном движении к Гузокуру артиллерийские позиции и штабы. Войскам грозило бедствие, ужасное по своим последствиям, но к счастью, им удалось сломить атаки противника на севере участка у леса Бурлон, а опасность была несколько уменьшена блестящим контрударом Гвардейской дивизии, вернувшей Гузокур, и последующими усилиями 2-й танковой бригады.

Некоторое время даже казалось, что представилась возможность вернуть потерянное и тяжело поразить германцев, расстроившихся и еще не приведших себя в порядок после одержанного британцами успеха. Но командующий армией, отклонив просьбу Сноу об организации удара конницей во фланг, направил ее в лоб германцам. Таким образом германцы смогли укрепить захваченное и даже возобновить атаки британских позиций. В последующие дни не прекращавшиеся успехи германцев, особенно в направлении на Виллер-Плюлып, и отсутствие у британцев резервов поставили британские позиции на участке Мазниер — Бурлон в столь тяжелое положение, что пришлось эвакуировать большую часть местности, захваченной 21 ноября.

До сих пор еще не рассеяна тень, наброшенная на войска и подчиненных командиров старшими начальниками, стремившимися обелить себя. Официальное расследование отнесло всю вину на счет войск на позициях, сочтя, что именно из-за их небрежности немецкий контрудар явился столь неожиданным, и утверждая, вопреки фактам, что войска вовремя не забили тревогу, не подали сигнала «SOS». Даже Бинг заявил: «Я приписываю местный успех противника одной и только одной причине — недостаточной подготовке наших младших офицеров, унтер-офицеров и солдат».

Хейг, которого держали в неведении относительно поступавших от войск тревожных предостережений, все же оказался исключением из общего правила. Посылая в Англию донесение о случившемся, он великодушно взял свою вину на себя, что не помешало ему одновременно отстранить от должности и отослать в Англию нескольких генералов.

Долг историка, основываясь на сохранившихся в архивах донесениях, сообщить, что многие младшие командиры остро чувствовали надвигавшуюся опасность и предупреждали о ней своих начальников. Что же касается оказанного войсками сопротивления, то в этом случае было сделано больше, чем кто-либо вправе был ожидать и требовать от войск, непрестанно сражавшихся с 20 ноября — дня первой атаки.

Для военной истории уроки Камбрэ безусловно заключаются в том, что здесь желанное возрождение внезапности было сорвано нарушением не менее важного принципа военного искусства — экономии сил, при оценке как необходимых средств для достижения определенной цели, так и способностей и предела человеческой выносливости.

Сцена 5. Капоретто

В холодное, сырое и хмурое осеннее утро среди покрытых туманом вершин Юлийских Альп раздался грохот, и прежде чем последние отголоски его окончательно замерли, союзники и здесь потерпели серьезное поражение.

Первые слухи о бедствии — кстати сказать, совершенно не преувеличивавшие действительности, — как гром поразили союзников. Хотя неожиданными они не должны были быть для всех союзных лидеров операции, развивавшиеся ими в 1917 году на всех театрах войны, должны были приучить их к поражениям.

Год этот начался ожиданием верного успеха, который сулило широкое наступление. Оно должно было привести к полному разгрому Центральных держав. Хотя мираж быстрой победы постепенно померк перед очевидностью стойкого сопротивления врага и тяжестью понесенных потерь, все же общество было совершенно не подготовлено к резкой перемене ролей — переходу от наступления к обороне.

Меньше всего этого ожидали в Италии. Были бесспорные основания беспокоиться за Россию, но итальянцы вели атаки весь август и сентябрь, а по телеграммам создавалось впечатление, что бои развиваются явно в их пользу. На этот раз сведения о достижениях даже были верны, хотя обычно в военных донесениях преувеличений больше, чем достоверных фактов.

Хотя выигрыш местности и был незначителен, но моральный и материальный эффект атак итальянцев и уже истомленных войной австрийцев был весьма велик. Как писал Людендорф:

«Ответственные военные и политические деятели Австро-Венгрии убеждены, что ей не удастся вынести продолжение боя и 12-ю атаку на Изонцо».

И далее:

«В середине сентября необходимо было ради предупреждения паралича Австро-Венгрии решиться на наступление в Италии».

Необходимость эта была столь неотложна, что Людендорфу пришлось отказаться от проводимой им подготовки к наступлению в Молдавии, которое, как он намечал, должно было нанести coup de grace России, сопротивление которой постепенно слабело. Но откуда и где он смог найти достаточное количество войск, чтобы превратить трещавшую оборону австрийцев в мощное наступление?

Натиск британцев у Пашендаля и сама протяженность германских фронтов во Франции и России поглощали все ресурсы Людендорфа. Все, что ему удалось выделить, заключалось в небольшом общем резерве в 6 дивизий, которыми он только что воспользовался, чтобы отразить наступление Керенского, сломить последние затухающие усилия России и провести удар, которым была захвачена Рига.

Однако советник Людендорфа при стратегической разработке операций майор Ветцель придерживался мнения, что даже использования этих слабых сил в должном месте, где фронт противника не так стоек (на участке между Флитчем и Канале) будет достаточно, чтобы надломить, если не совсем ликвидировать угрозу дальнейших наступлений Италии.

Результаты показали, что он был прав. Эти результаты намного превзошли самые радужные ожидания. Местное наступление перешло в более честолюбивую по своим целям операцию, хотя средства и силы не увеличились по сравнению с тем, что первоначально намечалось в зародыше плана, который был 29 августа представлен германскому командованию офицером австрийского генерального штаба Вальдштеттеном.

Первоначальный план намечал прорыв у Тольмино, за которым должно было последовать свертывание фронта по реке Изонцо. Сражениям у Капоретто и при Камбрэ суждено было иметь любопытное сходство.

Людендорф послал генерала Крафта фон Дельмензингена со специальной задачей — разведать местность и донести о соответствии намеченного плана. Крафт руководил Альпийским корпусом во время кампании в Румынии и был большим специалистом в горной войне. Он обнаружил, что австрийцы сумели удержать в своих руках небольшое предмостное укрепление на западном берегу реки Изонцо у Тольмино, и это укрепление могло послужить хорошим исходным пунктом для предполагаемой атаки. Орудия подтягивались сюда большей частью вручную и ночью. Пехота подошла за семь ночных маршей, оставив обозы, а боеприпасы, снаряжение и продовольствие погрузив на людей или вьючных животных.

Сосредоточение 12 штурмовых дивизий и 300 батарей произошло незаметно для итальянцев. Частично это было обязано умелым мерам предосторожности, частично характеру местности, а отчасти и неудовлетворительной воздушной разведке противника.

Что же делалось у итальянцев? Главнокомандующий Кадорна, безусловно, был человеком, выделяющимся над общим уровнем, но, подобно некоторым другим великим полководцам, сила его интеллекта подрывалась отсутствием контакта с войсками и понимания их. Помимо этого у таких людей умственная оторванность зачастую усугубляется естественной изоляцией, в которой находится любой, кто занимает высокие военные посты. Учитывая сравнительную слабость сил противника, он верно рассчитал, что у него достаточно людей и орудий, чтобы успешно противостоять атаке. Но распределение этих людей на фронте не соответствовало обстановке и условиям действий в различных секторах. Войска, уже раньше сильно измотанные, долго задерживались на позициях, которые энергичнее всего атаковал неприятель. Сочетание ошибочного распределения войск с зорким глазом противника, безошибочно угадывавшего наиболее уязвимые места, привело вместе с другими факторами к такому успеху австро-германцев, который ни в коей мере не соответствовал введенным ими здесь в дело слабым силам и средствам.

Капелло, командовавший 2-й армией, недовольный оборонительными качествами позиции, на которой остановилось наступление итальянцев, захотел опередить атаку германцев ударом во фланг в северном направлении, с плато Байнзицца. Кадорна отклонил это предложение. К этому времени главнокомандующий не только отдавал себе отчет в малочисленности своих резервов, но и вообще, правда с некоторым опозданием, стал сомневаться в целесообразности придерживаться в дальнейшем наступательного образа действий. В этом он оказался по крайней мере умнее своего подчиненного, который по своему наступательному духу, по своим действиям как командир и как жертва германских новых наступательных методов, был своеобразным Гауфом итальянской армии.

Кадорна получал достаточно предостережений о намерениях противника от своих разведывательных органов и от дезертиров — чешских и трансильванских офицеров, — но он не был уверен в действительном направлении атаки противника, а потому не хотел преждевременно тратить свои резервы.

Как бы то ни было, но крайне любопытно, что, хотя разведывательные данные особо указывали на участок фронта в районе Капоретто, там на всем фронте протяжением в 15 миль оставалось только по два батальона на милю, между тем как несколько южнее на милю приходилось уже по восемь батальонов. Капелло резко отверг все просьбы своего левого фланга об усилении. Быть может, он не хотел выслушивать никаких доводов и проявил особую раздражительность, так как был болен, но тогда ему надо было лежать в госпитале. Взамен этого он с завидным упорством оставался в постели тут же в штабе и согласился передать бразды правления другому командующему лишь на следующий день после того рокового дня, когда фронт был уже прорван.

Приграничная итальянская область Венеции образовывала как бы язык, выдававшийся в Австрию. С юга к нему примыкало Адриатическое море, с востока и севера — Юлийские и Карнийские Альпы, за которыми находилось австрийское Трентино. 6 германских и 9 австрийских дивизий составили атакующую 14-ю германскую армию, во главе которой встал генерал Отто фон Белов; начальником штаба был Крафт — ум, питавший его. Эти войска должны были преодолеть горную преграду кончика «языка», а 2-я австрийская армия под начальством Бороевича должна была наступать вдоль полосы более ровной местности близ Адриатического побережья.

Трудности организации и развертывания атаки в горах были искусно преодолены. После продолжавшегося четыре часа обстрела химическими снарядами и одного часа общей бомбардировки войска двинулись вперед под моросившим мелким дождем и снегом. Во многих местах они быстро справились с сопротивлением пехоты, которая из-за повреждения телефонной связи местами поддерживалась своей артиллерией лишь с перерывами.

Но основным фактором успеха, как и в марте следующего года во Франции, стал туман. Именно он обеспечил внезапность — единственный и необходимый ключ, чтобы отомкнуть фронт противника и открыть дорогу наступлению. Хотя правый и левый фланги атаковавшей армии задерживались стойким сопротивлением тыловых позиций, центральная группа (4 дивизии), руководимая Штейном, совершила глубокий прорыв у Капоретто. Сквозь эту брешь уже вечером были двинуты резервы, и итальянцы не смогли больше держаться на всей оборонительной позиции. Этим была облегчена задача правого фланга (3,5 австрийских дивизии под начальством Краусса). Эти дивизии, почти не встречая никакой задержки, теперь тоже пошли вперед, спустившись вниз к кратчайшему пути в обход речной преграды, которую представляла собой река Тальяменто.

Это охватывающее наступление свело на нет усилия Кадорны закрыть прорыв, которые не могли также увенчаться успехом из-за трудностей, связанных с продвижением резервов по узким горным дорогам, уже забитым отступавшими деморализованными войсками. Это убедило Кадорну в необходимости дать приказ об общем отступлении к Тальяменто (как это раньше предлагал Капелл о). После двух критических дней 30 и 31 октября отступление это благополучно закончилось.

К счастью, преследовавший противник также страдал от заторов на дорогах и плохого подвоза продовольствия. Кроме того, мешали все возраставшие трения между германскими и австрийскими командирами. Попытки внезапно захватить перевалы не увенчались успехом. Хотя в энергичном порыве одна из австрийских дивизий (Краусса) перевалила через хребет у Корнино (2 ноября), однако, у Кадорны оказалось достаточно времени, чтобы подготовить дальнейшее отступление к реке Пьяве. Крупные части итальянцев были отрезаны клещами противника, но все же главным силам удалось к 10 ноября достигнуть реки Пьяве и здесь вновь построить свой фронт.

Но звенья цепочки, составившие этот фронт, оказались очень слабы. Было потеряно около 600 000 человек, а 2-я армия, по которой пришелся главный удар врага, фактически прекратила существовать как боевая сила. В такой обстановке Кадорна уступил свое место Диазу, основное преимущество которого заключалось в том, что он понимал солдата и знал, как поднять моральный дух войск. Он выполнил такую же роль, какую во Франции на год раньше фактически сыграл Петэн.

Тремя днями позднее над итальянцами нависла новая угроза. Это случилось 12 ноября. В этот день войска Конрада (10-я и 11-я австрийские армии) попытались ударить от Трентино в тыл итальянцам.

Но здесь подготовка к обороне велась Кадорной еще с давних пор. Позиции были сильно организованы и угроза не удалась. Людендорф с опозданием пытался перебросить Конраду подкрепления, но и эта попытка не увенчалась успехом из-за слишком редкой сети железных дорог и нехватки автомобильного транспорта. На самом деле основная причина неудачи все же лежит в слишком узком горизонте первоначального плана операции.

Между тем французские и британские дивизии поспешно перебрасывались по железной дороге в Италию. Еще до них прибыли Фош и Генри Уилсон. Но на сосредоточение этих дивизий нужно было время, а потому вначале они держались в резерве. Время, пока они не сменили дивизии своего сильно потрепанного союзника, было временем больших опасений и большого напряжения. Наиболее серьезная контратака имела место на участке между реками Пьяве и Брента. Здесь после пяти дней борьбы IX итальянскому корпусу Дадерши удалось остановить наступление германцев. В начале декабря корпус был сменен французами, а британцы под начальством лорда Кавана взяли на себя защиту сектора Монтелло.

Вопреки всем ожиданиям, противник ослабил натиск и оставил французов и британцев в покое. В течение оставшихся месяцев кампании этого года атаки врага ограничились новыми ударами войск Конрада и Краусса дальше к северо-западу в секторах Азиаго и Граппа. Хотя атаки эти и стали новой проблемой для измученных итальянцев, но все же с психологической точки зрения они были даже полезны, так как успешное и стойкое сопротивление, оказанное итальянскими войсками, позволяло им верить в свою боеспособность и тем самым закладывать основы для «реванша» Италии в 1918 году.

Рассматривая драму Капоретто в более четком свете истории, можно прийти к выводу, что совершенно напрасно в качестве причины поражения здесь выставляли на первый план разлагающее влияние на войска неприятельской пропаганды. Основная причина слабого сопротивления итальянцев была та же, что и во французской армии весной этого же года: войска морально устали от войны, а бесконечные и бесплодные атаки, когда их беспощадно гнали на пулеметы обороны, выхолостили боевой дух солдат. Когда же нависла непосредственная угроза стране, то это дало новый толчок бойцам и придало жертвенный оттенок долгу, который они, сражаясь на фронте реки Пьяве, схваченные за горло противником, выполнили с честью и героически.

С отступлением за реку Тальяменто, наиболее критический период в стратегическом отношении миновал, ибо то, что Клаузевиц называл «трениями войны», с этого времени так сильно влияли на нормальную работу коммуникаций атакующих, что их мощь и быстрота движения резко упали. Часть причин, приведших к этому, уже была указана выше. Однако необходимо подробнее остановиться на одной из них, сильно повредившей немцам и во Франции весной 1918 года. Переполненные снабженческие склады итальянской армии были слишком большим соблазном для питавшихся впроголодь солдат противника. Желание наесться взяло верх над желанием развить успех энергичным преследованием. Внезапные спазмы желудка усилили спазм наступления.

Знаменательно, что даже начальник германской дивизии генерал Лескюи мог восторгаться захватом кур, которых пришлось по две-три штуки на каждого из бойцов дивизии, больше чем захватом значительного числа пленных; обладание несколькими свиньями он расценивал как «верх человеческого блаженства!»

Панорама — война в воздухе

Рассказать о боевых действиях авиации невозможно, так как она применялась как вспомогательное средство во всех операциях, оказывая на ход военных действий значительное влияние, но не придавая им какого-либо особого, присущего свойствам авиации стратегического оттенка. Все же краткий очерк эволюции действий авиации на войне может помочь дополнить стратегическую картину ее использования.

Военные постепенно и медленно признали ценность авиации. Ее сторонникам пришлось вести тяжелую борьбу, чтобы добиться признания авиации военными сферами. Пока итальянцы не использовали авиацию широко в 1911–1912 годах, действуя против турок в Триполитании, общая точка зрения военных кругов на нее была верно отображена комментарием генерала Фоша в обзоре «Circuit de l’Est»: «Это великолепный спорт, но для армии аэроплан ни к чему». Даже в 1914 году доля военной авиации была крайне мала, а применение ее — еще ограниченнее, чем на это рискнули пойти итальянцы за два года перед тем.

В первые месяцы войны визуальная разведка была единственной задачей, которая ставилась авиации. Не было и мыслей о воздушном бое или бомбометании. Германские армии во время своего вторжения во Францию тяжело расплатились за недостатки своей авиации и добываемые ею неверные разведывательные данные. Но английский Королевский Воздушный корпус дважды оказывал войскам неоценимые услуги, хотя через Ла-Манш во Францию было переброшено только 44 самолета. Однажды разведка раскрыла попытку противника охватить фланг британской армии у Монса, другой раз она обнаружила историческое отклонение Клука к Марне.

В сентябре сфера деятельности авиации была расширена. Ей было поручено наблюдение целей для артиллерии и задачи связи — сперва зрительными сигналами, а затем и при помощи радио. В сентябре попытались также производить фотографирование с воздуха, но ценность аэрофотосъемок была понята главной квартирой лишь в 1915 году. В марте была создана специальная камера для фотографирования с самолета. С этого момента аэрофотосъемка стала непрерывно развиваться. Серьезным препятствием явилась зависимость от захваченных у германцев линз для крупных камер.

В 1915 году была сделана попытка найти новый вид взаимодействия авиации с наземными войсками, но полностью применен он был только в 1916 году. Это было применение самолетов в качестве воздушного дозора, благодаря чему командиры получали сведения о действиях и положении своей пехоты и о том, откуда угрожают контратаки противника.

Применение авиации для этих целей обеими враждовавшими сторонами, равно как и желание помешать наблюдению противника, естественно привело к борьбе с вражескими наблюдателями, а это в свою очередь — к борьбе за превосходство в воздухе. Вначале в распоряжении летного состава имелись только винтовки и револьверы. Бои самолетов носили характер азартного и полного случайностей нового вида охоты. Но скоро на самолетах были установлены легкие пулеметы, хотя в боевые могли быть превращены только такие самолеты, у которых пропеллер находился сзади, так как иначе он мешал ведению огня из пулемета прямо перед собой.

В мае 1915 года немцы создали новый быстроходный самолет типа «Фоккер» — боевую машину, снабженную автоматическим прерывателем стрельбы, который позволял вести огонь из пулемета сквозь орбиту вращавшегося пропеллера без опасения повредить его лопасти. «Фоккеры» подбили большое количество британских машин и на время завоевали для германцев господство в воздухе.

Союзники ответили на эту угрозу не только новыми машинами, но и новыми методами действий. Самолеты-«истребители» были сведены в специальные эскадрильи, которые должны были вести поиск противника за линией фронта, позволяя, таким образом, разведывательной авиации и артиллерийским корректировщикам работать спокойно.

Этот метод наступательных дозоров с успехом был испробован французами под Верденом в феврале 1916 года, а затем развит британцами на Сомме, где в течение нескольких недель, благодаря новой технике авиации, немцы почти совсем были изгнаны из воздуха. Наступательный образ действий был расширен: теперь в сферу ударов попали и аэродромы противника. Это расширение напоминает историческое морское изречение, что «граница Британии — побережье противника». Еще в октябре 1914 года морская авиация Британии, действовавшая с бельгийского побережья, устроила ряд налетов на ангары цеппелинов в Дюссельдорфе и Кельне, уничтожив один цеппелин. Другой цеппелин был уничтожен в следующем месяце рейдом из Бельфора на Фридрихсгафен.

Хотя налетами на аэродромы, предпринимаемыми с 1916 года и позже, редко удавалось вызвать серьезные повреждения материальной части, однако, они оказывали значительный моральный эффект. Раньше пилоты, благополучно вернувшись на свой аэродром, знали, что на этот раз чаша испытаний ими полностью испита. Теперь же надо было считаться с новой угрозой — нападением на земле, а это переносилось хуже, когда не было нервного подъема, вызываемого полетом, и когда опасность грозила пилоту в невыгодной для него обстановке — на земле.

В 1916 году союзники не смогли долго удержать свое господство в воздухе. Германцы ответили на него улучшенными типами одноместных истребителей и так называемой системой «круговой поруки». Формировались специальные эскадрильи истребителей, во главе каждой становился искусный летчик, который сам подбирал себе пилотов. Эскадрильи эти последовательно перебрасывались на те участки фронта, где главное командование хотело обеспечить господство в воздухе. Больше всего прославились при этом эскадрильи Бельке и барона фон Рихтгофена.

Идя таким путем, германцы уже в начале 1917 года добились преимущества в воздухе, хотя общее превосходство англичан в машинах составляло три к одному. И британцы трагически помогли этому успеху противника, под давлением верховного командования выпуская в бой большое количество не до конца обученных молодых английских пилотов. Но союзники превосходили немцев по количеству выпущенных самолетов, и постепенно, хотя и дорогой ценой, вновь смогли вернуть себе это господство, теперь уже сохранив его до конца войны. Однако никогда оно уже не было столь решающим, как летом 1916 года.

Из-за специфичности условий ведения войны в воздухе — борьбы в трех измерениях — ни разу не удалось достигнуть такого господства в воздухе, как это понимается, когда говорят о господстве на море. Целью воздушной войны являлось такое превосходство, которое могло в случае надобности обеспечить местное и временное господство в воздухе.

1917 год отмечен также ростом и усовершенствованием методов боя и полетов сомкнутыми соединениями, которые пришли на смену тактике, воспетой еще Гомером — борьбе отдельных чемпионов, чьи списки боевых побед возбуждали публику не менее, чем результаты футбольных матчей. Теперь «странствующие искатели приключений» выработали свою тактику, и воздушный бой стал наиболее распространенной формой ведения этой войны, хотя и проводимой в другой плоскости. К концу войны в схватках часто участвовало по 50–60 самолетов. Маневрируя в сомкнутом воздушном строю, они пытались расстроить и сломать боевой порядок противника.

Таким образом авиация сделалась как бы воздушной конницей. Сходство это усиливалось еще другой формой действий авиации, примененной в последний период войны. Это была атака наземных целей. Пока армии противника крепко сидели в окопах, атаки с воздуха не могли широко развернуться, хотя при случае они и являлись спасением для небольших групп пехоты, на которые сильно наседал противник. Но когда в марте 1918 года фронт британцев был сломан, то все имевшиеся эскадрильи истребителей — как французские, так и британские — были сосредоточены в одном месте, чтобы своими ударами остановить наступление германцев. Контратаки авиации во время этого критического периода сыграли огромную роль и помогли остановить германское наступление — это единодушно признано всеми военными историками.

Еще большие возможности представились, когда прилив противника осенью 1918 года отхлынул назад. После прорыва болгарского, турецкого и австрийского фронтов воздушные атаки отступавших колонии во всех случаях ускоряли и довершали их разгром.

Удары с воздуха по путям сообщения, бивакам, складам снабжения и боеприпасов предпринимались и значительно раньше. Сражение у Нев-Шапель в марте 1915 года явился первой организованной попыткой атакой с воздуха помешать прибытию подкреплений противника. В сражении у Лооса в сентябре того же года проводилась широко задуманная бомбардировка германских железных дорог. Результаты этой бомбардировки были незначительны — главным образом, из-за отсутствия соответствующего опыта, несовершенства оборудования самолетов и недостаточности их для того, чтобы обеспечить интенсивность бомбометания, необходимую для действительного повреждения железных дорог.

Удавалось перед боем повредить железнодорожные пути, однако не так, чтобы их нельзя было вовремя отремонтировать. И если ремонтные работы не срывались неустанной бомбардировкой, то снабжение и боеприпасы доходили до войск противника раньше, чем они начинали чувствовать в чем-либо недостаток. Этот первый урок запомнили и применили в последующих боях войны, когда обстрел с воздуха путей сообщений стал повседневным явлением. Но второй урок никогда не смогли полностью использовать, так как бомбовозов не хватало. Жадность, с которой армии набросились на авиацию как непосредственную помощь разведке, артиллерийскому наблюдению и защите этой работы, ограничила выделение авиации для самостоятельных действий. Все это мешало использованию авиацией бомбового оружия.

Быть может желание сконцентрировать все усилия авиации для решения задач непосредственной помощи армиям, отвлекло внимание от тех больших возможностей, которые могло дать ослабление противника, вызванное голодом. Германцы совершенно явно упустили возможность нанести в этом отношении вред своему врагу. Несколько лет назад об этом рассказал один из старших офицеров штаба 2-й британской армии. Эта армия снабжалась в основном из Кале и Булони, а впереди этих баз находился только трехдневный запас продовольствия и боеприпасов, если не считать трехдневного запаса, имевшегося при войсках. Подвоз к фронту проводился по двум двухколейным и одной одноколейной веткам. Чтобы обслужить нормальные потребности армии, надо было ежедневно отправлять 71 поезд, что составляло 3/4 пропускной способности этих трех веток. Чтобы создать здесь опасность, надо было совсем немного: повредить только один путь. Это вывело бы из равновесия всю систему снабжения, повреждение же двух путей привело бы к катастрофе. Повредить железную дорогу было тем легче, что по ту сторону Кале две ветки пересекались, а близ Сен-Омера два пути сходились. Более того, пробка у Арка близ Сен-Омера отрезала бы войска и от их трехдневного запаса продовольствия и снабжения, который был сложен в складах несколько дальше вдоль двух путей, сходившихся в этом месте. Нетрудно представить себе обстановку, которая могла бы создаться, если бы эффективные и длительные бомбардировки были начаты уже в апреле 1918 года, одновременно с наступлением германской армии, когда вся эта местность были забита британскими и французскими войсками, пытавшимися заткнуть прорыв фронта.

Союзное командование на Западном фронте не хотело выделить достаточное число авиации, чтобы на действительном опыте убедиться в эффекте забрасывания бомбами путей сообщения. И это имело место, несмотря на многозначный намек о перспективах таких нападений авиации — когда взрыв бомбой состава с боеприпасами на станции Тионвиль остановил на 48 часов все движение на важном для германцев участке. Это были как раз те самые 48 часов, которые предшествовали контрудару союзников на Марне, повернувшему весь ход войны.

На море немцы, всецело полагаясь на свои подводные лодки, к счастью, не использовали все возможности, открывавшиеся атаками с воздуха на суда или на порты, где суда эти выгружались. А союзники не могли это сделать, так как противник не пользовался такими судами. Все же беглый проблеск такого рода действий промелькнул в первые годы войны — 12 августа 1915 года. Британский гидросамолет, поднявшийся с авианосца близ Дарданелл, впервые в истории потопил судно. Наиболее ценная работа, проводимая морской авиацией во время войны, выражалась в дозорной службе против подводных лодок и в сопровождении транспортов, то есть в выполнении чисто охранных функций.

Еще за семь месяцев до Ютландского сражения коммодор Сюэтер из Морской воздушной службы предлагал Адмиралтейству санкционировать строительство 200 самолетов, способных нести торпеды самолета. Его настойчивость привела только к его переводу на другой театр — Адриатику. Лишь год спустя после Ютланда новый главнокомандующий Гранд-флитом выдал заказ на производство этих машин, причем как можно более быстрое. Увы, было слишком поздно. Если бы к мнению Сюэтера прислушались раньше, влияние нового средства борьбы на морскую войну могло оказаться решающим. Помимо того, при Ютланде был упущен еще один шанс на успех, когда большой авиатранспорт «Кампания» не был включен в состав Гранд-флита, вышедшего из Скапа-Флоу.[97]

Тем не менее, именно Морская воздушная служба впервые предложила использовать авиацию против индустриальных центров противника и осуществила такую попытку. Поначалу эта идея была отвергнута армейским командованием, и к ней вернулись лишь в октябре 1916 года под влиянием аргументов полковника Баре из французских военно-воздушных сил, высказанных им во время посещения Лондона. Представитель Адмиралтейства при воздушном командовании высказался за отправку военно-морским флотом во Францию для этой цели 200 бомбардировщиков. Но, согласно официальной истории, это предложение «встретило сильное противодействие сэра Дугласа Хейга… он заявил, что идея полковника Баре крайне необоснованна теоретически и не может быть выполнена практически». Противодействие Хейга ликвидировало прекрасную возможность поразить врага с воздуха — в противоположность тому потоку снарядов, что изливали на противника его войска. В 1917 году из пятидесяти авиационных эскадрилий во Франции, только две были предназначены для бомбометания, и те действовали лишь против локальных целей.

Лишь много позже со стороны союзников была сделана попытка атаковать «внутренний фронт» противника — если не считать отдельных рейдов, осуществлявшихся незначительными силами британской морской авиации, а также французами.

Опять-таки, пока это новое оружие было разделено между сухопутными и морскими силами и применялось ими, не в свойстве человеческой натуры было думать о самостоятельных действиях авиации.

И эта область не развивалась. Решающее сцепление отдельных элементов в единое целое было осуществлено только в апреле 1918 года, когда были созданы Королевские Воздушные силы (RAF). С этого момента авиация стала отдельным родом войск. Впоследствии в июне было организовано и отдельное Министерство авиации, во главе которого встал Тренчард — яркий и инициативный руководитель британской военной авиации во Франции. За немногие месяцы, остававшиеся до конца войны, повторные глубокие рейды британской авиации, руководимые Тренчардом, усилили разложение Германии и своим моральным эффектом — по крайней мере в Рейнской области — сорвали производство боеприпасов. Но даже и такое значение этого авиационного отряда скорее было в его возможных, чем в актуальных достижениях, ибо даже ко времени перемирия численно он едва насчитывал четверть предполагавшихся самолетов. Опять-таки влияние рейдов германских самолетов над Англией надо оценивать с точки зрения того факта, что самый крупный налет проводился менее чем 40 бомбовозами.

Возможности воздушных сил подтверждаются тем фактом, что семь главных германских центров производства вооружения в Руре и в Рейнской области находились в пределах досягаемости британских самолетов. До Эссена, главного арсенала Германии, было только 173 мили. Немецкие самолеты прилетели бомбить Лондон с авиабазы около Гента. До завода в Хагене, производившего две трети аккумуляторов для немецких подводных лодок, было 175 миль. Две крупнейших химических фабрики находились менее чем в 100 милях от фронта союзников. Но эта великолепная возможность нанести вред производству снаряжения для германских армий была принесена в жертву воздушному сражению над траншейным фронтом, то есть фактически возложена на походный алтарь «воздушного Клаузевица». Даже когда наконец-то были сформированы Независимые военно-воздушные силы, перед лицом неистового противодействия Главного командования их численность ограничили примерно до сотни машин (около 2 % от численности всех британских военно-воздушных сил), а больше половины их рейдов было направлено против тактических целей, вместо того чтобы поражать индустриальные мощности. При этом, помимо прямого ущерба, авиационные налеты достигали куда более широкого косвенного эффекта — например, только в августе одна снарядная фабрика, которую даже ни разу не бомбили, получила пятьдесят три ложных сигнала воздушной тревоги и недопоставила армии 3000 тонн боеприпасов! Но Главное командование упорно исповедовало доктрину концентрации всех воздушных сил на фронте — хотя одна лишь угроза подобных рейдов отрывала от фронта не менее двадцати немецких эскадрилий. Три или четыре раза случалось так, что с фронта приходилось снимать большую часть находящихся там машин!

Глава восьмая

1918 год — ПРОЛОМ

Середина мировой войны была в военном смысле борьбою тощего Геркулеса с мощным Цербером. Германский союз в численном отношении был слабее, но возглавлялся одной головой, тогда как Антанта была численно сильнее, но в руководстве ею участвовало слишком много голов. Учитывая свои исключительно высокие потери, распыление усилий и коллапс России, Антанта к концу 1917 года столкнулась с горьким фактом, что численное соотношение сил изменилось не в ее пользу, но при этом должно пройти много месяцев, пока ожидаемое появление новых американских дивизий вновь не изменит соотношение сил к лучшему. Сложившееся положение привело к единому командованию, но все же понадобилось несчастье, чтобы это единство командования действительно осуществилось.

На конференции в Рапалло в ноябре было решено создать Высший военный совет. Был определен его состав: руководящие министры союзников и их военные представители. Совет должен был постоянно заседать в Версале. Если основным недостатком такого решения было то, что оно просто превращало в официальный комитет существовавший до того неофициальный, то дальнейший изъян в нем был тот, что военные представители не обладали исполнительной властью. В области экономики, где скорее нужно было предвидение, а не прямые действия, совет добился значительных улучшений, повлияв на строительство нового тоннажа, запасов продовольствия и боеприпасов. Но в военной области он был бессилен, так как приводил к двойственности института советников: с одной стороны — представители в Версале, а с другой — начальники Генеральных штабов различных государств.

Справедливо будет здесь отметить, что работа комитета на таком «холостом ходу» обязана была, главным образом, возражениям британцев. И американцы и французы хотели дать этому комитету исполнительную власть и поставить во главе его человека, облеченного исполнительной властью. Петэн логично поддержал такое предложение, выдвинутое полковником Хаузом и генералом Блиссом. Но основной дефект этой, в общем, разумной идеи заключался в том, что здесь предполагался контроль государственных деятелей над стратегией, а намеченный состав совета повторял ошибки эпохи Нивеля.

Совет должен был состоять из главнокомандующих и начальников Генеральных штабов союзных государств, и тот из членов, который был бы выбран в председатели совета, неизбежно был бы стеснен в своих действиях и свободе суждений ответственностью за свою национальную армию и перед своей страной. Более того, проведение этого предложения в жизнь означало, что во главе совета стоял бы француз, как это понимали французы, когда они поддерживали это предложение, и как это понимали британцы, когда они выступали против него. Отвергая это предложение, Ллойд-Джордж руководствовался не только разумным возражением против создания чисто военного совета, но и чувствовал, что общественное мнение Британии еще не созрело для этого и что сопротивление Хейга против каких-либо новых решений Нивеля будет поддержано английским обществом.

Более того, предложение включить в совет начальников Генеральных штабов приводило и к персональному осложнению, так как Ллойд-Джордж меньше всего хотел усилить влияние на ведение воины Уильяма Робертсона. Скорее он надеялся обойти Робертсона, на которого он возлагал ответственность за бесплодную и дорого стоившую стратегию 1917 года, и выдвинуть вместо него Генри Уилсона, его ставленника в Версальском комитете.

В то время как Ллойд-Джордж пытался сделать Версаль независимым от узкого по своему кругозору британского генерального штаба, Клемансо в свою очередь собирался превратить комитет просто в микрофон для французского Генерального штаба, чтобы усилить его «голос».

Соглашение так и не состоялось. Военные представители — генералы Вейган, Уилсон, Блисс и Кадорна — стали просто техническими советниками. Но по мере того, как приближалась угроза германского наступления, а вместе с ней и потребность в совместных действиях, этот корпус советников превращался в военный исполнительный комитет, распоряжавшийся межсоюзным общим резервом. Все же это был только новый компромисс, который привел к двойственности в управлении: главнокомандующие и Версальский комитет.

В руководстве армиями отсутствовало как сосредоточение усилий, так и фактическое сосредоточение сил. С начала ноября поток германских воинских эшелонов, перебрасывавшихся с Востока на Запад, неуклонно возрастал. Когда началась кампания 1917 года, то налицо была пропорция около 3 союзных дивизии на 2 германских. В марте фактически имелось 178 британских, французских и бельгийских дивизий против 129 германских. Теперь же германцы обладали даже небольшим превосходством сил, и все говорило за то, что это превосходство будет и дальше расти. Но государственные мужи союзников, вспоминая, как часто их же наступления кончались поражением при равном или большем превосходстве сил, неохотно оценивали значение создавшейся угрозы и вяло реагировали на внезапное охлаждение пыла военных бросаться в наступление.

Итальянцы резко протестовали против снятия соединений союзников с их фронта, а французы возражали против любого уменьшения сил в Салониках. Ллойд-Джордж пошел дальше и потребовал наступления в Палестине. План этот утвердили при условии, что туда из Франции не будет переброшено никаких подкреплений. Но одновременно это означало, что и оттуда во Францию не прибудут никакие подкрепления.

Между тем силы германцев к концу января возросли до 177 дивизий, и ожидалось прибытие еще 30 дивизий. Силы союзников из-за отправки нескольких дивизий в Италию, потери боеспособности других и нехватки пополнений у французов понизились до 173 дивизий. Сюда же входили 4,5 американских дивизии полной численности, успевших прибыть во Францию. Дело в том, что французы и британцы были вынуждены последовать примеру немцев и уменьшить число батальонов в каждой дивизии с двенадцати до девяти.

Внутренние трения среди союзников создавали новые трудности. В частности, возникали разногласия относительно справедливого распределения участков фронта, занимаемых каждым из союзников. В кампании 1917 года британцы, взяв на себя основную тяжесть наступления, отвечали только за 100 миль линии фронта, в то время как французы в обороне держали другие 325 миль. В конце кампании Хейг пришел к соглашению с Петэном, что расширит свою зону до Баризиса, лишь южнее Уазы, что удлинит фронт в общей сложности до 125 миль. Ввиду его перехода к оборонительной тактике, столь незначительное увеличение зоны ответственности едва ли может рассматриваться как справедливое, однако в результате тяжелых потерь английские войска сейчас испытывали даже большее напряжение, чем это было в середине года, на пике их силы. Но прежде, чем это растяжение фронта было осуществлено, Клемансо, новый французский премьер-министр, вмешался с требованием, чтобы британцы взяли на себя еще дополнительные тридцать миль, вплоть до Берри-о-Бак. Клемансо угрожал, что подаст в отставку, если это требование не будет выполнено, но в конечном счете согласился на обсуждение его в Версальском комитете. Последний предложил компромисс: британцы должны занять приблизительно половину длины спорного фронта. В ответ Хейг сам пригрозил уйти в отставку; эта угроза вызвала кризис в Высшем военном совете и его консультативном комитете, в результате чего родился исполнительный комитет. Тем временем Хейг сам приехал к Петэну и достиг с ним договоренности, что британские войска возьмут на себя лишь участок до Баризиса — то есть тот, который причитался им по первоначальному соглашению. Это было примечательная уступка Петэна, которая способствовала возникновению духа доверия между командующими. 2 февраля Высший военный совет утвердил это соглашение между двумя верховными главнокомандующими, мудро проглотив оскорбление, нанесенное его собственному достоинству. В связи с описанными событиями странно выглядят заявления о том, что Хейг был вынужден «заниматься политикой» против своей воли, а также утверждения, что такое растяжение фронта стало причиной случившегося позже прорыва.

Однако ретроспективно определить соотношение сил между соответствующими фронтами теперь легче, чем согласовать их в то время. Имея 99 дивизий, французы должны были удерживать 300 миль фронта, в то время как британцы с 58 дивизиями (каждая из которых насчитывала несколько больше штыков), удерживали только 125 миль, даже после растяжения их зоны ответственности до Баризиса. Однако половина французской линии (от Сен-Михеля на восток) имела второстепенное значение. Если даже в этом случае французы могли высказать претензии по поводу соотношения протяженности зон ответственности, то британцы могли справедливо утверждать, что они имели перед собой более важные цели, а позади себя — меньшее пространство для отступления; наконец, на их фронте плотность сил противника тоже была больше. Но французы в свою очередь могли апеллировать к тому факту, что основная масса немецких резервов размещалась так, что могла быть брошена на любой из участков.

Взвешивание вопроса, составленного из столь разнообразных элементов, требовало стратегического анализа чистого научного свойства, принимая во внимание тот факт, что такой анализ должен был проводиться людьми, по определению скованными национальными предпочтениями и склонными в первую очередь обращать внимание на проблемы своей страны. Ллойд-Джордж в этом смысле являлся некоторым исключением, но широте его взглядов мешала его склонность быть нетерпимым к позиции его собственных людей, особенно когда она казалась ему узколобой или вредной.

Разногласия между ним и сэром Уильямом Робертсоном, его официальным военным советником, увеличились на протяжении 1917 года. Робертсон с подозрением относился к вмешательству политиков в военные планы и к неортодоксальным идеям Ллойд-Джорджа, в то время как тот чувствовал, что единственная стратегическая идея Робертсона состояла в том, чтобы слепо поддержать Хейга и отвергать любые альтернативные схемы. Результатом этой политики «открытого чека» стал Пашендаль и усиливающееся стремление премьер-министра получить себе нового военного советника. Это стремление привело к назначению в Высший военный совет и его военный комитет сэра Генри Уилсона, которого Ллойд-Джордж уважал как солдата, считая его более перспективным и заслуживающим доверия. Но когда новый орган был преобразован в исполнительный комитет, Робертсон потребовал, чтобы он, как глава Имперского Генерального штаба, тоже стал его членом. Премьер-министр возражал, что совмещение одним человеком двух постов нарушит сам принцип, по которому создавался Военный совет, объединив разные взгляды в один. В результате возрастающие разногласия достигли высшего накала. Премьер-министр решил эту проблему, назначив Робертсона британским представителем в Версале, в то время как Уилсон стал начальником Имперского Генерального штаба с урезанными функциями. Это стало полной неожиданностью для Робертсона, но в итоге спровоцировало его отказ. В свою очередь это стало причиной внутреннего кризиса в британском военном руководстве. После нескольких дней обсуждения Робертсону был предложен его прежний пост, но на новых условиях. Он отказался их принять и подал в отставку, одновременно апеллировав к военному руководству Метрополии.[98] Уилсон поддержал его, и в итоге в Версаль был назначен Раулинсон. Подобные конфликты взглядов, неизбежные в человеческой природе и особенно в совместной деятельности, в итоге сильно ослабили общий фронт. Вдобавок как только преодолевалась одна трудность, на горизонте появлялись новые источники разногласий.

Продолжавшаяся бесцельная трата солдатских жизней в болотах за Ипром привела Ллойд-Джорджа и его кабинет к задержке подкреплений из боязни поощрить дальнейшее расточительство. Это, безусловно, ослабило выносливость частей Хейга во время немецкого наступления. Необходимо, однако, отметить, что эта выносливость качественно и количественно была ослаблена в первую очередь потерей 400 000 человек при наступлениях во второй половине 1917 года. Между тем на правительстве лежала тяжелая ответственность за сохранение жизней нации.

Истинная почва для критики заключается в том, что правительство не обладало достаточной силой, чтобы сменить или наложить узду на командование, которому оно не доверяло, раз оно отказывало ему в подкреплениях, необходимых для обороны. За это отсутствие моральной силы вместе с правительством вину должно нести и общество, так как око показало себя слишком легковерным к жалобам на вмешательства политиков в дела генералов и слишком легкомысленным, веря, что политики всегда в таких случаях не правы. Безусловно, общество склонно недостаточно доверять военным в мирное время, но иногда проявляет излишнее доверие к ним на войне.

Эти политические препятствия, а равно и тенденции политиков окольными путями добиваться того, чего они не смели требовать открыто, сказались также на проекте единого командования. Премьер-министр пошел столь далеко в ноябре, потому что потерял веру уже и в им же рекомендованное лекарство. Взамен этого он пытался найти паллиатив в межсоюзном исполнительном комитете под председательством Фоша, который должен был распоряжаться общим резервом в 30 дивизий. Эта схема решительно была опротестована Хейгом. Когда к нему обратился Фош с просьбой выделить его долю — 7 дивизий, — он ответил, что не может выделить ни одной. Хейг предпочитал договориться с Петэном о взаимной поддержке друг друга.

Когда же настал час проверить это соглашение на деле, оно сразу лопнуло, и Хейг первый стал торопить с назначением генералиссимуса, резко поменяв свою точку зрения. Это изменение позиции имело своей причиной непосредственную цель — «целиком и полностью взять Петэна под контроль и добиться от французов подкрепления, которое предотвратило бы разделение британских и французских сил» (Чартерис).

За случившееся несчастие вину сообща приписали французам; Петэн совершенно ясно дал понять 24 марта Хейгу, что если германцы будут продолжать свое наступление тем же темпом, французские резервы будут использованы для прикрытия Парижа. Но из справедливости необходимо добавить, что хотя первоначальное соглашение говорило лишь о помощи 6 французских дивизий, Петэн фактически к 24 марта послал 9 дивизий, а 26 марта — 21 дивизию, включая 6 кавалерийских. Если эти подкрепления медленнее вводились в дело, чем они прибывали, то все же это не умаляет факта, что данное обещание было выполнено с избытком.

Германский план. У германцев подводную войну — патентованное средство для достижения победы — сменило новое патентованное средство уже в области чисто военной. Кроме того надежды на успех были несколько преувеличены неожиданным выходом из строя России. Хотя Людендорф и обещал победу в поле, он не скрывал того факта, что наступление на Западе будет значительно более тяжелой задачей, чем победа на Востоке. Он понимал, что это будет состязание в скорости между немецким наступлением и грядущим прибытием американских войск, и все же надеялся выйти из этого соревнования победителем.

Тыл этого наступления был обеспечен сепаратным миром, заключенным с правительством большевиков в России; кроме того, мир был навязан и Румынии. А для того чтобы по возможности обеспечить экономическую базу этого наступления, немцами была занята Украина с ее богатыми хлебными запасами. Операция эта почти не встретила никакого противодействия, за исключением сопротивления Чехословацкого корпуса, созданного из пленных солдат австрийской армии.

Второй задачей Людендорфа было определить место для ближайшего наступления. Выбран был участок между Аррасом и Сен-Кентеном, на западной стороне большого выступа, образованного германским фронтом во Франции.

В выборе руководствовались тактическими соображениями: этот участок был наиболее слабым местом фронта противника, а местность представляла наступающему меньше трудностей, чем где-либо. Людендорф хотел разделить союзные армии и отбросить британцев к побережью Канала, где они оказались бы скученными на узком пространстве и не смогли бы уклониться от его ударов. На опыте тщетных наступлений французов и британцев Людендорф пришел к выводу, что «интересы тактики важнее чисто стратегических целей, и бесполезно преследовать эти стратегические цели, если невозможно добиться тактического успеха».

Поэтому он разработал стратегический план, основанный на новых (или заново воскрешенных) принципах военного искусства — использовании тактических линий наименьшего сопротивления. Видимо, он надеялся затем твердым руководством придать этим тактическим движениям целеустремленность и направить их к определенной стратегической цели. Но это ему не удалось.

В чем же была его ошибка? Общая точка зрения на последний год войны сходится на том, что тактический успех заставил Людендорфа изменить направление удара и рассредоточить свои силы. Таким образом, если франко-британское командование раньше ошибалось, направляя все свои усилия на достижение определенных стратегических целей, но не уделяя достаточного внимания тактическим трудностям, то теперь германское командование последовало их примеру, сделав равную, хотя по существу противоположную, ошибку — сосредоточив все свои усилия на достижение тактических успехов за счет пренебрежения стратегической целью.

Более тщательное ознакомление с германскими документами, доступными теперь для изучения, а также с приказами и инструкциями самого Людендорфа проливает свет на этот вопрос. Создается впечатление, что действительная ошибка Людендорфа заключалась в том, что он не сумел на практике применить новые принципы, к которым он пришел в теории, и не сумел понять или испугался полностью на деле применить свою новую теорию стратегии. Поэтому фактически он распылил слишком значительную часть своих резервов, пытаясь поправить тактические неудачи, и слишком долго раздумывал, прежде чем решился развить достигнутый тактический успех.

Стратегия Людендорфа на Востоке была так искусна, дышала таким мастерством и обладала такой дальновидностью, что его нерешительность и близорукость на Западе просто трудно себе объяснить. Быть может он сам выдохся, руководя столь большим числом операций. Быть может ему не хватало стратегического вдохновения и рассудительного взгляда Гофмана, который, находясь у него под рукой в течение всей кампании 1914–1916 годов, остался на Востоке, когда Людендорф был назначен германским главнокомандующим. Модный порок «старшинства» помешал Германии полностью использовать возможности человека, который, видимо, был ближе к гениальности в военной области, чем любой иной генерал Мировой войны.

Как бы то ни было, но кампания 1918 года оставляет впечатление, что Людендорф не обладал прежней своей настойчивостью в преследовании определенной цели и не смог так же блестяще справляться с меняющимися условиями обстановки.

Но в деле организации наступления способности его остались на том же высоком уровне. Внезапность должна была стать ключом, открывавшим двери Западного фронта, столь долго остававшиеся замкнутыми. Были приняты самые тщательные меры для сохранения в тайне атаки, и было подготовлено все для развития успеха. Эффект внезапности короткой, но мощной бомбардировки был усилен широким использованием химических и дымовых снарядов. Далее, хотя Людендорф решил раньше нанести удар на реке Сомме, и этому удару было дано маскировочное название «Михель», он также начал подготовку к после-дующим атакам на иных направлениях. Последние не только позволяли ему быть готовым для будущего, но и помогали сбить с толку противника. Две таких атаки были запланированы на британском фронте и одна на французском: «Санкт-Георг I» — против участка Лис, «Санкт-Георг II» — против игарского участка и «Блюхер» — в Шампани.

Атаку «Михель» должны были проводить германские 17-я, 2-я и 18-я армии (всего 36 дивизий) на фронте протяжением в 43 мили: Аррас — Сен-Кантен — Ла-Фер. Центр тяжести этой атаки намеревались перенести севернее Соммы. После прорыва 17-я и 2-я армии должны были повернуть на северо-запад и прижать британскую армию к побережью. Река и 18-я армия обеспечивали фланги этих армий.

Атака началась 21 марта. Внезапности атаки много помог утренний туман. Хотя немцам и удалось полностью прорвать фронт противника южнее Соммы, где оборона была менее прочной, их наступление задержалось вблизи Арраса. Задержка эта неблагоприятно сказалась на всем наступлении севернее реки. Людендорф, отринув свои новые взгляды, потратил последующие дни на попытки оживить наступление, развернутое против сильного и крепко удерживаемого бастиона у Арраса, придерживаясь этого направления как центра тяжести всех своих усилий. Одновременно он сдерживал 18-ю армию, которая наступала южнее, не встречая серьезного сопротивления неприятеля. 26 марта он отдал приказ, запрещавший армии переправиться через реку Авр и регулировавший скорость наступления армии по продвижению ее соседа — 2-й армии, которая в свою очередь задерживалась весьма незначительными успехами 17-й армии у Арраса.

Таким образом, мы видим, что в действительности Людендорф был склонен сломать британскую армию прямым ударом, поразив ее наиболее сильный участок сопротивления. Будучи весь во власти этой идеи, он не сумел, однако, пока не стало уже слишком поздно, бросить свои резервы в наступление южнее Соммы — в направлении наименьшего сопротивления. Предположенное захождение на северо-запад могло увенчаться успехом, если бы оно было сделано после прохода фланга неприятельского фронта и, таким образом, было направлено против тылов укреплений Арраса.

26 марта атака севернее Соммы (левым флангом 17-й армии и правым флангом 2-й армии), в результате дорого и трудно обошедшихся ей успехов, явно стала ослабевать. Южнее Соммы левый фланг 2-й армии достиг (и отныне это должно было ему сильно мешать) старого поля сражения на Сомме — пустыни, которая тормозила наступление и работу тыла армии. Одна 18-я армия продолжала наступать с неослабевающим порывом.

Создавшаяся обстановка привела к принятию Людендорфом нового плана, хотя он не отказался и от старого. Он приказал на 28 марта атаковать в лоб высоты близ Арраса (атаку эту должна была проводить 17-я армия). Одновременно 6-я армия должна была перейти в наступление на севере, между Вими и Бассе. Многообещающая обстановка южнее Соммы заставила Людендорфа поставить добавочной важной целью Амьен. Но даже при этом он запретил 18-й армии до получения дальнейших приказов развивать свой натиск с целью свернуть фланг амьенских позиций.

28 марта была начата новая атака на Аррас. Этой атаке не помогал ни туман, ни внезапность. Она абсолютно не удалась, будучи сломлена хорошо подготовившейся к обороне 3-й армией Бинга. Лишь после этого Людендорф отказался от своего первоначального замысла и направил свои главные силы, а также часть оставшихся резервов к Амьену. Но вместе с тем он приказал 18-й армии приостановить на два дня свое наступление. Когда наступление возобновилось, оно уже слабо развивалось, встречая сопротивление, которому было дано достаточно времени, чтобы окрепнуть, и Людендорф, не желая быть втянутым в изнурительную затяжную борьбу, отказался от попытки достигнуть Амьена.

И все же еще немного усилий — и Людендорфу удалось бы перерезать важнейшие жизненные артерии противника и довести свое наступление до решающих результатов. К 27 марта германское наступление проникло на глубину 40 миль и достигло Мондидье, отрезав одну железную дорогу, ведущую к Парижу. К 30 марта прилив германского наступления почти захлестнул внешние укрепления Амьена. Захвачено было 80 000 пленных и 975 орудий. Раз фронт дрогнул, сама система сообщений, построенная за три года позиционной войны, способствовала быстрейшему отливу войск за передовой линией. Размах отступления в первую очередь говорил о том, что войска выпали из рук своих командиров, а последние выпустили части из рук, потеряв всякое влияние.

Несчастие заставило союзников пойти на запоздалый шаг. По просьбе Хейга и при вмешательстве лорда Мильнера 26 марта Фош был уполномочен «согласовывать» операции союзных армий. Хотя Фош впал в немилость из-за тяжелых потерь, к которым привели его атаки в Артуа в 1915 году, а также из-за бесплодного результата наступлений на Сомме в 1916 году, но сила его воли и его энергия вызывали и заслуживали доверия. 14 апреля он окончательно был назначен главнокомандующим союзными армиями. Но прежде чем это случилось, обнаружилась новая угроза со стороны германцев, хотя последние и сами этого не предвидели.

Людендорф использовал большую часть своих резервов, удерживавших широкий выступ фронта южнее Соммы, не придавая этому большого значения, для диверсии, чтобы помочь этим развиваемой им 9 апреля атаке «Санкт-Георг I». Изумительно быстрый успех этой диверсии против фронта, слабо удерживаемого противником, побудил его постепенно превратить это наступление в главный удар.

Британцы были безнадежно близки к морю; тем не менее сопротивление их остановило германцев, когда им удалось проникнуть вглубь на 10 миль. Немецкое наступление захлебнулось как раз перед важным железнодорожным узлом Хазебрук, а попытка расширить фронт наступления в направлении к Ипру была сведена на нет Хейгом, оттянувшим свой фронт назад, как раз перед тем как постепенно стали прибывать сюда французские подкрепления.

Хейг усиленно жаловался, что Фош слишком медлил с посылкой на север французских резервов, но события оправдали нежелание Фоша подвергнуть себя там риску и явный излишек оптимизма в заявлениях, что опасность миновала. Людендорф выпускал из своих рук резервы скупо, нередко слишком поздно и в весьма незначительных дозах для настоящего успеха. Он понимал, что новый выступ фронта станет новым мешком; поэтому после захвата высоты Кеммель, когда представлялись широкие возможности, он отказался от использования успеха из боязни контрудара франко-британских войск.

Таким образом, стратегический успех так и не дался Людендорфу. Зато он мог похвалиться большим тактическим успехом. Потери британцев превышали 300 000 человек. Британская армия была сильно искалечена, и хотя из Англии было переброшено 140 000 человек подкреплений, назад возвращались дивизии из Италии, Салоник и Палестины, но должно было пройти много месяцев, пока к армии могла вернуться ее наступательная сила.

10 британских дивизий временно перестали существовать, а силы германцев теперь возросли до 208 дивизий, из которых 80 все еще оставались в резерве.

Однако в будущем намечалось восстановление равновесия. Дюжина американских дивизий уже прибыла во Францию, а Америка, отвечая на просьбы союзников, прилагала все усилия, чтобы увеличить приток свежих сил. Во время кризиса в марте американский главнокомандующий Першинг даже ослабил свое упорное сопротивление против частичного или преждевременного использования американских войск и пошел очень далеко, заявив Фошу, что американские войска находятся всецело в распоряжении последнего для использования там, где это потребуется. Это был вдохновляющий жест, но на деле же Першинг продолжал твердо держать в своих руках американские резервы и, за редким исключением, разрешал им только полными дивизиями занимать те или иные участки фронта.

Для Германии время истекало. Людендорф понял это, и 27 мая начал свое наступление «Блюхер» между Суассоном и Реймсом. Внезапно атаковав 15 дивизиями 7 дивизий противника, германцы перекатились через реку Эн и 30 мая достигли Марны, где их порыв выдохся. На этот раз численное превосходство германцев не было так явно выражено, как раньше. Снова атаке не помогала естественная завеса — туман.

По всей вероятности, большой первоначальный успех наступления был обязан отчасти стратегической внезапности (полной неожиданности как во времени, так и в месте удара), отчасти же — безумной глупости местного командующего армией, который твердо придерживался давно применявшегося и устарелого метода: сосредотачивать все войска на передовых позициях, где они служили пищей для массированного огня артиллерии германцев.

И на этот раз Людендорф достиг успеха в таком объеме, которого он не желал и к которому он не был готов. Захватив противника врасплох, он и сам попал впросак. Наступление здесь было намечено просто как диверсия, дабы привлечь сюда резервы противника. Атака должна была послужить подготовкой к последнему и решительному удару по фронту британцев во Фландрии. Но ее начальный успех привлек туда слишком большую, хотя и недостаточную, часть германских резервов. С фронта дорогу атаке преграждала река. Была сделана попытка нажать в западном направлении, но эта попытка не удалась, встретив сопротивление союзников: у Шато-Тьерри появились американские дивизии и начали отчаянные контратаки.

Людендорф создал в своем фронте два больших выступа и один немного поменьше — в фронте союзников. Следующей его попыткой было откусить «язык» у Компьена, образовавшийся между выступами фронта в районе Амьена и Марны. На этот раз внезапность не удалась, и удар 9 июня с западной стороны «языка» запоздал, не совпав с натиском слева. Затем последовала месячная передышка.

Хотя Людендорф и горел желанием нанести свой долго лелеемый удар британцам в Бельгии, но он считал, что резервы их здесь все еще слишком сильны, и вновь решил остановиться на направлении наименьшего тактического сопротивления, надеясь, что мощный удар на юге оттянет резервы британцев. Ему не удалось откусить «язык» у Компьена на западе Марнского выступа. Теперь он собирался тот же способ действий применить на востоке, атакуя с обеих сторон Реймс.

Но ему необходим был перерыв в действиях для отдыха и для подготовки. А эта передышка как раз и оказалась для него роковой, давая британцам и французам время оправиться, а американцам — сосредоточить силы.

Британские дивизии, надломленные и выведенные ранее из строя, теперь были реорганизованы и вернули свою боеспособность, а в результате срочного обращения к президенту Вильсону в период мартовского кризиса и предоставления дополнительного количества торговых судов с конца апреля американские войска стали прибывать по 300 000 человек в месяц. К середине июля 7 американских дивизий были готовы, чтобы помочь отражению очередного и последнего удара германцев. 5 дивизий привыкали к фронтовой обстановке далеко в Эльзас-Лотарингии, а 5 дивизий были присоединены к британским силам. Наконец, еще 4 дивизии сосредоточивались в районе, где американские войска, после высадки, проходили подготовку.

Людендорфа погубил тактический успех своих же ударов. Слишком поздно начав действительно верить успеху, он затем каждый раз слишком долго и слишком глубоко продолжал развивать натиск, расходуя свои резервы и создавая ненужные и опасные промежутки между вбитыми в оборону противника клиньями.

Он вбил во фронт союзников три больших клина, но ни один из них не проник достаточно далеко, чтобы угрожать какой-либо важной артерии. Эта стратегическая неудача привела к тому, что германцы получили фронт, изломанный несколькими дугами, который так и напрашивался на фланкирующие контрудары.

Поворот прилива. 15 июля Людендорф начал новую атаку, но она уже не стала неожиданностью для его противников. Восточнее Реймса германское наступление разбилось о гибкую оборону; западнее Реймса германцы проникли за Марну, но это послужило только им на гибель, сильнее впутывая их в сети обороны, так как 18 июля Фош начал давно подготовленный контрудар против другого фланга марнского выступа. Здесь Петэн легко повернул ключ, открывавший германские окопы (именно этого ключа и недоставало Людендорфу), используя большое количество легких танков, чтобы провести внезапную атаку по образу и подобию удара, проведенного у Камбрэ.

Германцам удалось достаточно долго удерживать в своих руках основание этого выступа и вовремя оттянуть силы, выпрямив свой фронт. Но резервы были истощены. Людендорф был принужден 20-го числа отложить или даже совсем отказаться от наступления во Фландрии, и инициатива действий явно и окончательно перешла к союзникам.

Первой заботой Фоша было удержать эту инициативу в своих руках, не давая противнику передохнуть и в то же время накапливая свои резервы. Для этого он договорился с Хейгом, Петэном и Першингом о ряде местных наступлений с целью освободить рокадные железнодорожные коммуникации и усовершенствовать позиции на фронте, чтобы подготовиться к дальнейшим операциям.

Хейгу он предложил атаковать на секторе Лис — но Хейг взамен этого выдвинул район Соммы, считая его более подходящим. Раулинсон, командовавший 4-й британской армией, стоявшей перед Амьеном, несколько раньше передал Хейгу план широкой внезапной атаки в этом районе. Фош, отказавшись от своего предложения, согласился на этот план. Чтобы расширить атаку к югу, Фош передал в распоряжение Хейга французскую 1-ю армию (Дюбеней). Таким образом армия Раулинсона была удвоена. Искусные меры предосторожности позволили сохранить в тайне подготовку к атаке, пока, наконец, 8 августа она не началась, причем в дело были введены 456 танков.

Удар захватил противника врасплох. Южнее Соммы австралийские и канадские корпуса быстро прошли позиции германских передовых дивизий и рассеяли их. К 12 августа наступление остановилось, так как войска достигли пустыни старых полей сражений 1916 года, а также из-за отсутствия резервов. К этому времени 4-я армия только пленных захватила 21 000, потеряла же 20 000 человек!

В материальном отношении успех был велик, хотя и не был полностью использован. Еще значительнее успех этот был в моральном отношении. Людендорф сказал;

«8 августа было черным днем германской армии в истории войны… Он выявил бесспорное падение нашей боеспособности… Войну надо кончать…»

Людендорф поставил в известность императора и правительство, что необходимо приступить к мирным переговорам, пока обстановка не станет еще хуже. Заключение, к которому пришли на совете в Спа, сводилось к следующему;

«Мы не можем больше надеяться сломать военными операциями волю противника к сопротивлению… целью нашей стратегии должен быть постепенный паралич воли противника к борьбе, достигаемый стратегической обороной».

Другими словами, германское командование отказалось от надежд на победу или даже от надежд удержать в своих руках захваченное и рассчитывало только избежать капитуляции на позорных для страны условиях.

10 августа Фош издал новую директиву о подготовке наступления британской 3-й армии «в общем направлении на Бапом и Перонн». Вместе с тем он желал, чтобы Хейг продолжал фронтальный натиск 4-й армией, — но Хейг возражал против этого, считая такую попытку напрасной тратой жизней. Ему удалось отстоять свою точку зрения. С этих пор к выгодам новой стратегии, которой стали пользоваться, присоединились и выгоды экономии сил. Таким образом едва успели стихнуть действия 4-й армии, как двинулась 3-я армия.

С этого времени атаки французов не переставали таранить германский фронт. Фош наносил ряд быстрых ударов в различных точках; каждый из них был нацелен так, чтобы подготовить другой удар, а все вместе развивались достаточно близко друг от друга во времени и пространстве, чтобы оказывать друг на друга влияние. Этим была ограничена способность Людендорфа, резервы которого вообще истощились до предела, маневрировать ими, перебрасывая на угрожаемые направления.

10 августа 3-я французская армия ударила в южном направлении; затем 17 августа 10-я французская армия развила удар еще южнее. 21 августа в атаку перешла 3-я британская армия. За этим 26 августа последовал удар 1-й британской армии. Приказ Людендорфа об отступлении войскам, удерживавшим выступ фронта у Лиса, был ускорен атакой реорганизованной 5-й британской армии.

В итоге к первой неделе сентября немцы были отброшены назад на свою исходную линию — мощные укрепления позиции Гинденбурга, а 12 сентября Першинг завершил серию подготовительных операций, срезав выступ у Сен-Миеля, — первое самостоятельное достижение американцев как боевой силы. Першинг первоначально полагал сделать эту атаку «трамплином» для направления к угольным месторождениям Брией и к восточному концу основной германской железной дороги, идущей в тыл близ Леца, но от этого проекта отказались по причинам, на которых мы остановимся несколько ниже. Таким образом здесь не пытались развить успех.

Явные признаки падения боеспособности немцев и убеждение Хейга, что ему удастся прорыв позиции Гинденбурга, где германских резервов было больше всего, убедили и Фоша попытаться искать победу еще этой осенью, не откладывая попытки до 1919 года. Все союзные армии на западе должны были одновременно перейти в наступление.

Разгром Болгарии. Но раньше чем союзники смогли приступить к этому наступлению, на Балканах случилось событие, которое, по словам Людендорфа, «решило судьбу Четверного союза».

Людендорф все еще надеялся стойко держаться на своих мощных позициях на западе, отходя, если понадобится, постепенно назад на новые укрепленные позиции, а стратегические его фланги — в Македонии и Италии — должны были оставаться неприступными, пока германское правительство вело переговоры о благоприятном для Германии мире. Но вызывало тревогу моральное воздействие неудач на Западном фронте на германский народ. Воля к сопротивлению германского народа была уже подорвана нехваткой продовольствия, а отчасти, возможно, и пропагандой.

15 сентября союзные армии в Салониках атаковали болгарский фронт, и он в несколько дней рухнул. Гильома, преемник Сарайля, с декабря 1917 года подготовил план наступления, а когда во время июльского кризиса он был возвращен во Францию и назначен губернатором Парижа, то ему удалось уговорить союзные правительства согласиться с его планом. Сменивший его в Салониках Франшэ д’Эсперэ сосредоточил франко-сербскую ударную группу под начальством Мишича на секторе Сокол — Добро Поле к западу от Вардара, где болгары всецело полагались на защиту, предоставляемую им горными хребтами, и в численном отношении были слабы.

15 сентября Мишич начал атаку, и к ночи 17 сентября сербы прорвали фронт на глубину в 20 миль, одновременно прорыв был расширен до 25 миль по фронту. 18 сентября британская атака у Дойрана потерпела неудачу, но она по крайней мере смогла сковать резервы врага. Тем временем весь фронт противника к западу от Вардара рухнул под концентрическими ударами сербов и французов, войска которых продвинулись до Усюоба. К 21 сентября болгарские силы к востоку от Вардара тоже начали отход. Это дало британской авиации возможность атаковать противника в узком горном проходе Костурино, что «в значительной степени способствовало превращению болгарского отступления в паническое бегство».

Болгары, армия которых оказалась разорванной на две части и которых война вообще уже истомила, пошли на мир, который и был подписан 29 сентября. Удача Франшэ д’Эсперэ не только подсекла один из корней Центрального союза, но и открыла дорогу наступления в тыл Австрии.

Первая мирная нота. Капитуляция Болгарии убедила Людендорфа в необходимости сделать решительный шаг в сторону мира. В то время как Людендорф с трудом пытался наскрести какие-то жалкие 5–6 дивизий, чтобы построить новый фронт в Сербии, и созывал совещание политических деятелей, чтобы ознакомить их с обстановкой, Фош на Западе 26–28 сентября начал мощный штурм германских позиций, и германский фронт угрожал лопнуть.

Германское главное командование потеряло самообладание, и хотя такое состояние длилось всего несколько дней, этого было достаточно, чтобы уже нельзя было поправить дело. Днем 29 сентября Людендорф изучал создавшееся положение в своей комнате в отеле «Британник» в Спа.

Чем больше генерал углублялся в обстановку, тем неразрешимее казалась стоявшая перед ним задача. В порыве отчаяния и ярости от своего бессилия Людендорф сетовал на свои несчастия (главным образом, отсутствие у него танков) и вымещал свою злобу на тех, кто, как он полагал, разрушали его усилия. Досталось тут и ревнивым штабам, пораженческому рейхстагу, слишком гуманному кайзеру и одержимому подводной манией флоту. Постепенно он взвинтил себя до такой степени, что с ним случился эпилептический припадок. Внезапно, с выступившей на губах пеной, Людендорф упал на пол и судорожно забился…

В этот же день вечером Людендорф, физически и нравственно сломленный человек, принял решение просить о перемирии, заявив, что развал болгарского фронта опрокинул все его расчеты и предположения: «Войска, предназначенные для Западного фронта, пришлось отправить туда…», что «коренным образом изменило обстановку на Западном фронте, где как раз началось наступление противника…» И хотя пока атаки эти удавалось отразить, «следует учитывать возможность их возобновления».

Эти слова Людендорфа относятся к общему наступлению, предпринятому Фошем. Американская атака на участке Маас-Аргонны началась 26 сентября, но к 28 сентября фактически выдохлась. Франко-бельгийско-британская атака началась во Фландрии 28 сентября, но хотя она и была неприятна противнику, все же не казалась слишком серьезной угрозой. Утром 29 сентября Хейг нанес свой главный удар по позиции Гинденбурга, и первые же известия об этом вызвали у немцев большую тревогу.

В этой опасной и напряженной обстановке, требовавшей немедленных действий, канцлером был назначен князь Макс Баденский — в расчете, что его международная репутация умеренного и честного человека облегчит возможность поднять вопрос о мире. Чтобы можно было надеяться на успех переговоров и не сознаться в своем поражении, просил срок: «в 10, 8, даже 4 дня, прежде чем я должен буду обратиться к врагам с предложением о мире». Но Гинденбург просто ответил, что «серьезность военной обстановки не допускает никакого промедления», и настаивал на том, чтобы «врагам немедленно было передано предложение о мире», а Людендорф жалобно повторял одно и то же: «Я хочу спасти мою армию!».

В итоге 3 октября президенту Вильсону было послано предложение немедленно заключить перемирие. Это было открытое признание всему миру в своем поражении. Но еще раньше этого — 1 октября — германское командование разложило свой внутренний фронт, сообщив то же самое собравшимся на совещание представителям всех политических партий. Люди, которых так долго держали в темноте, были ошеломлены внезапно пролитым светом. Громадный толчок к действию получили все силы, стоявшие за пацифизм, и вообще все инакомыслящие.

В то время как германское правительство обсуждало вопросы перемирия и запрашивало Людендорфа о положении армии и возможности дальнейшего сопротивления, если условия перемирия будут неприемлемы, Фош продолжал свой натиск.

Прорыв позиции Гинденбурга. План общего наступления включал ряд сходившихся в одну точку и почти одновременно развиваемых атак.

1-я и 2-я — американцами между рекой Маас и Аргоннским лесом и французами — западнее Аргонн. Обе атаки в направлении на Мезьер. Начало их — 26 сентября.

3-я — британцами на фронте Сен-Кантен — Камбрэ, в общем направлении на Мобеж; начало — 27 сентября.

4-я — бельгийцами и союзными силами в направлении на Гент. Начало — 28 сентября.

Наступление в целом носило характер клещеобразного нажима против широкого выступа к югу между Ипром и Верденом. Атака в направлении на Мезьер отгоняла находившуюся здесь часть германских армий на трудную и неудобную местность Арденн, подальше от естественного для них пути отступления через Лотарингию. Помимо того, местность эта была опасно близка к петле, образуемой линией Антверпен-Маас, которую германцы только готовили к обороне.

Атака в направлении на Мобеж угрожала другой важной коммуникационной линии и путям отступления, ведущим через льежскую лазейку, но для этого атака должна была быть глубже развита.

Американцам в этих атаках приходилось иметь дело с наиболее серьезными естественными препятствиями. Британцы должны были натолкнуться на самые сильные укрепления, и здесь же находилась большая часть войск противника.

Атака, начатая Першингом, вначале развивалась хорошо. К преимуществам численного превосходства сил (примерно восемь к одному) добавились преимущества внезапности. Но вскоре из-за перебоев в снабжении и трудностей развития успеха на такой местности порыв войск выдохся. Когда, после ожесточенной борьбы и тяжелых потерь, атака была окончательно остановлена, американская армия все еще была далека от жизненно важной для противника железной дороги.

Американская армия — молодая и еще не закаленная боями — переживала те же муки роста, что и британская в 1915–1916 годах. Трудности Першинга увеличивались еще тем, что он отказался от собственного предложения — развития успеха у Сен-Миеля в направлении к Мецу, учтя возражения Хейга против такого наступления, которое, хотя и являлось многообещающим по своей конечной цели, все же отклонялось от общего направления других атак союзников.

Первоначальный план Фоша для общего наступления был соответственно пересмотрен, и как следствие, Першинг не только получил более трудный участок для атаки, но ему была дана всего лишь одна неделя на подготовку удара. Недостаток времени вынудил Першинга ввести в дело малоподготовленные и неопытные дивизии вместо того, чтобы перебросить сюда более опытные дивизии, уже участвовавшие в боях у Сен-Миеля.

В итоге упрямство Хейга оказалось ни к чему, так как британцам удалось прорвать фронт позиции Гинденбурга раньше, чем атака на участке Маас — Аргонны отвлекла туда с фронта атаки Хейга какие-либо германские резервы. Хейг, продвигая вначале вперед свой левый фланг, облегчил этим атаку правого фланга, наступавшего против сильнейшей части «позиции Гинденбурга» — Северного канала. К 5 октября британцы прошли систему обороны германцев, и впереди началась неукрепленная местность.

Но атакующий имел на этом участке меньше дивизий, чем обороняющийся[99], танки вышли из строя, и британцы не могли наступать достаточно быстро, чтобы явиться серьезной угрозой отступлению германцев.

Прошло несколько дней, и германское главное командование воспрянуло духом; оно даже прониклось оптимизмом, увидев, что прорыв позиции Гинденбурга не сопровождается фактической ликвидацией всего фронта. Бодрость вливали и донесения об ослаблении натиска союзников, в частности, их недостаточная активность в использовании представившихся возможностей. Людендорф продолжал желать перемирия, но хотел его только для того, чтобы дать войскам передышку как прелюдию к дальнейшему сопротивлению и обеспечить спокойное отступление на более короткую оборонительную линию, расположенную ближе к границе.

К 17 октября он уже стал надеяться, что ему удастся выполнить это и без передышки. Вызвано это было не тем, что произошли какие-то решающие изменения в обстановке, а скорее тем, что Людендорф сам стал иначе ее расценивать. Никогда она не была столь безнадежной, как он это вообразил 29 сентября. Но его первое тяжелое впечатление и уныние вызвали такие же настроения и в политических кругах, распространяясь дальше, как круги от брошенного в воду камня.

Натиск союзных армий и их упорное наступление ослабили волю к сопротивлению германского правительства и народа. Убеждение в конечном поражении воспринималось ими труднее, чем лицами, возглавлявшими армии, но эффект этого, будучи раз вызван, был несоизмеримо значительнее и глубже.

Косвенные моральные влияния военного и экономического гнета усугублялись прямым влиянием пропаганды за мир, искусно проводимой и интенсивно развертываемой Нортклифом. «Внутренний фронт» стал давать трещины позднее, но развалился он быстрее, чем боевой фронт.

Коллапс Турции. Наступление, намеченное на весну в Палестине, было прервано кризисом во Франции; поэтому из Палестины была оттянута большая часть британских войск Алленби. Пробел был заполнен подкреплениями из Индии и Месопотамии. К сентябрю Алленби вновь был готов начать наступление. Он тайно сосредоточил главную массу своей пехоты, а за ней и конницу, на фланге со стороны Средиземного моря. В это время Лоуренс и его арабы, появившись из пустыни, неуловимые и незаметные, как москиты, угрожали коммуникациям противника и отвлекали его внимание.

На рассвете 19 сентября войска, сосредоточенные на западе, пошли в атаку, тесня фронт турок к северо-востоку, в направлении на гористую местность, глубже внутрь страны. В прорыв прошла конница, направляясь прямо по прибрежному коридору на расстоянии 30 миль, а затем завернула на восток, чтобы ударить по тылу турок. Единственный оставшийся открытым путь отступления на восток вел через Иордан и был прегражден блестяще действовавшей здесь британской авиацией, забрасывавшей турок бомбами. Попавшись в западню, главные силы турецкой армии были окружены, а конница Алленби развила между тем достигнутый у Меггидо успех быстрым и неустанным преследованием противника, в процессе которого был захвачен вначале Дамаск, а затем и Аллепо. Беззащитные турки, которым угрожало прямое наступление Милна из Македонии на Константинополь, 30 октября сдались.

Разгром Австрии. В июне была отбита последняя попытка австрийцев к наступлению на Итальянском фронте (на реке Пьяве) во взаимодействии с германскими атаками во Франции. Диаз подождал, пока обстановка не созреет для перехода в свою очередь в наступление. Он выжидал внутреннего разложения Австрии с того срока, когда она больше не сможет надеяться на поддержку Германии. 24 октября армия Кавана двинулась, чтобы овладеть переправами через Пиаву, а 27 октября началась главная атака, проводимая в направлении Витторио-Венето с целью отрезать австрийцев, находившихся на Адриатической равнине, от тех, которые находились в горах.

К 30 октября австрийская армия была разрезана на две части.[100] Отступление превратилось в полный разгром, и в тот же день Австрия запросила мира, который и был подписан 4 ноября.

Окончательная победа на Западном фронте. Уже 23 октября президент Вильсон ответил на запрос Германии нотой, которая фактически требовала безусловной капитуляции. Людендорф хотел продолжать борьбу, надеясь, что успешная оборона на германской границе поколеблет решимость союзников. Но уже не в его власти было влиять на обстановку: воля германского народа к сопротивлению была сломлена, советов Людендорфа больше не слушали. 26 октября он вынужден был уступить.

Затем канцлер в течение 36 часов лежал в беспамятстве, приняв слишком большую дозу снотворного лекарства, чтобы избежать бессонницы после перенесенной инфлюэнцы. Когда он вечером 3 ноября смог вернуться к своим обязанностям, капитулировала не только Турция, но и Австрия. Если обстановка на Западном фронте казалась несколько благоприятнее, то вместе с тем австрийская территория и австрийские железные дороги могли теперь послужить базой для операций против Германии. Несколько недель назад генерал фон Гальвиц в разговоре с германским канцлером указал, что такое стечение обстоятельств, тогда казавшееся невозможным, окажется «решающим».

На следующий день в Германии вспыхнула революция, быстро разлившаяся по всей стране.

И в эти последние дни страшного и многостороннего психологического напряжения «красный отблеск» восставшего тыла казался еще более зловещим из-за надвигавшейся на фронте в Лотарингии тучи. Здесь с 1 ноября на направлении, более чувствительном, чем другие, возобновился натиск американцев. «Если желать и дальше удерживать линию Антверпен-Маас», то никак «нельзя было позволить врагу наступать на этом направлении». Если бы натиск противника усилился, то следующую линию обороны пришлось бы организовать уже не на границе, а на Рейне.

Но революция разгоралась с каждым часом, причем масло в огонь подливало то, что кайзер неохотно шел на отречение, а это задерживало мирные переговоры. Компромисс с революционерами являлся единственным шансом, и 9 ноября принц Макс передал свои полномочия социалисту Эберту. Германия стала республикой, отвечая настоянию президента Вильсона и идя навстречу возраставшему недовольству германского народа своими вождями, приведшими народ к несчастью. В германском флоте вспыхнули восстания, когда командиры пытались послать моряков в отчаянный поход против британцев. 6 ноября германские делегаты выехали из Берлина, чтобы завязать переговоры о перемирии.

В дни, предшествовавшие их приезду, союзники опасливо обсуждали условия, на которых должен был быть заключен мир, но здесь голос Фоша был ясным и решающим. Президент Вильсон предложил, чтобы условия, на которых должно быть заключено перемирие, были предоставлены решению военных авторитетов. Хейг, поддержанный Мильнером, отстаивал умеренность:

«Германия в военном отношении не сломлена. В течение последних недель ее армии, героически сражаясь, отступали в блестящем порядке. Поэтому необходимо поставить Германии такие условия, на которые она согласится пойти… Чтобы закрепить победу, достаточна эвакуация всех захваченных территорий и Эльзас-Лотарингии».

Британцы опасались также возможной партизанской войны и считали, что в качестве предупредительной меры против распространения большевизма нельзя допускать демобилизации германской армии.

Фош согласился, что «без сомнения германская армия сможет занять новую позицию, и что мы не сможем этому помешать». Но он не принимал условиям Хейга и настаивал не только на передаче германцами союзникам трети своей артиллерии и половины своих пулеметов, но считал также, что союзники должны занять Рейнскую область, устроив предмостные укрепления и на восточном берегу Рейна. Только удерживая Рейн, союзники будут уверены, что германцы не смогут несколько позднее прервать мирные переговоры. Предложение Хейга облегчит отступление германцев и организацию новой позиции сопротивления. Фош, кроме того, заявил Клемансо, что занятие этой области послужит залогом не только безопасности, но и выплаты репараций.

Першинг пошел даже дальше Фоша и возражал вообще против перемирия. Фош привел против этого следующие логические доводы.

«Война есть только средство к достижению определенных результатов. Если германцы подпишут теперь перемирие, приняв поставленные нами условия, то результаты будут наши. А раз это будет достигнуто, то ни один человек не имеет права заставить пролить хотя бы еще несколько капель крови».

Действительные результаты, к которым стремился Фош, ставя свои условия, выходили за пределы перемирия. Если бы германская армия была сметена с пути, то Франция оказалась бы в состоянии заключить мир, руководствуясь своими условиями, а не условиями президента Вильсона. Таким образом парадоксальный результат поступка президента, позволившего солдатам выработать условия перемирия, выразился в том, что он свел на нет мирные условия, выраженные в «14 пунктах» президента Вильсона, и позволили германцам справедливо жаловаться — хотя это ни к чему не привело — что они попались на обман Вильсона, поверив его обещаниям, и это привело их к гибели.

Следующий пункт разногласий касался того, следует ли при обсуждении условий перемирия сразу говорить о репарациях. Британцы возражали, французы же настаивали. Клемансо разумно говорил — против этого нечего было возразить: «Я хочу только упомянуть об этом принципе», и стоял за расплывчатую, но понятную формулу «возмещения за убытки». Французский же министр финансов усиливал потенциальный эффект этого принципа, предлагая невинное на первый взгляд добавление: «Любые новые требования или притязания союзников останутся в будущем без внимания». Полковник Хауз проглотил эту пилюлю, и благодаря его поддержке эта оговорка была добавлена к условиям.

Следующий вопрос касался морских условий, и здесь позиции отдельных наций переменились. Фош, ставивший такие жесткие военные условия, теперь старался облегчить для Германии морские условия и требовал просто сдачи подводных лодок. Он спросил с явной насмешкой:

«Что касается германского надводного флота, чего вам его бояться? В течение всей войны только отдельные суда рискнули выйти в море. Сдача и этих единиц будет просто демонстрацией, которая понравится обществу, но не более того».

Но сэр Эрик Геддес, первый лорд Адмиралтейства, напомнил Фошу, что британский флот «отгонял и страшил» германский, далее указав, что, если оставить германский флот в целости, тяготы войны будут длиться для британского флота, пока не заключат мир. Ллойд-Джордж предложил столь же эффективный, но менее унизительный для Германии компромисс. Морские условия должны говорить об интернировании, а не о сдаче германских надводных судов. Это предложение собрало большинство голосов, хотя Адмиралтейство пошло на уступки с явным протестом. В конечном счете, помимо сдачи 150 подводных лодок, было поставлено условием интернирование «в нейтральных портах, а в случае отсутствия их — в портах союзников» 10 дредноутов и 6 линейных крейсеров, не считая легких сил. Учитывая невозможность найти соответствующий нейтральный порт, в конце концов выбрали британскую базу Скапа-Флоу.

Одно из важных значений затянувшейся дискуссии заключалось в том, что условия, которые хотели поставить Германии, не были выработаны, пока не капитулировала Австрия. Значение этого в том, как это и предвидел Ллойд-Джордж, что теперь союзники «могли предъявить Германии более жесткие условия» с меньшими опасениями получить отказ.

Согласие Германии на эти суровые условия было ускорено не обстановкой на Западном фронте, а скорее разложением «внутреннего фронта» вместе с угрозой нового удара в тыл через Австрию. Наступление союзников на Западе все продолжалось. В некоторых местах оно за последние дни как будто разворачивалось особенно успешно. Но главные немецкие силы все же смогли благополучно уйти с самого опасного сектора, а разрушение ими всех шоссейных и железных дорог не позволяло союзникам подвозить снабжение так же быстро, как наступали войска. Неизбежно должна была настать передышка, пока эти дороги удалось бы починить — таким образом, немцы выиграли бы время, чтобы укрепить свое сопротивление. Наступление к 11 ноября достигло линии Понт-а-Муссон — Седан — Мезиер — Мон-Гент, то есть рубежа начальных боев 1914 года, но в стратегическом отношении это наступление остановилось.

Правда, предвидя это, Фош сосредоточил большую группу франко-американских сил с целью развить удар ниже Меца, прямо на восток в Лотарингию. Поскольку общее наступление союзников поглотило почти все резервы противника, этот удар, если бы его удалось нанести достаточно глубоко и быстро, обещал обойти целиком всю эту новую линию обороны вдоль реки Маас к Антверпену и мог даже сорвать планомерное отступление противника к Рейну.

Но маловероятно, что этот удар в Лотарингии, подготовленный на 14 ноября, смог бы решить до сих пор неразрешимую задачу поддержания первоначального темпа наступления, как после первого прорыва. Фош так не думал. Когда его спросили, сколько времени понадобится, чтобы отбросить немцев назад, за Рейн, если они откажутся от условий перемирия, он ответил: «Быть может три, быть может четыре или пять месяцев. Как знать!» А его послевоенные комментарии к этому лотарингскому наступлению говорят:

«Значение этого наступления всегда преувеличивалось. На него смотрели, как на неизбежный удар, который должен был быть нанесен чтобы вызвать нокаут немцам. Это глупость. Лотарингское наступление само по себе не было более важным, чем атака, готовившаяся в то время в Бельгии на реке Лис».

Более знаменательным было решение, принятое 4 ноября, уже после капитуляции Австрии, — подготовить концентрическое наступление на Мюнхен тремя союзными армиями. Армии эти должны были за пять недель сосредоточиться на австро-германской границе. В дополнение независимые воздушные силы Тренчарда должны были забросать бомбами Берлин, причем атаку эту предполагалось повести в масштабе, к которому в воздушной войне еще не прибегали.

Численность американских войск в Европе выросла теперь до 2 085 000 человек, а число дивизий — до 42, из которых 32 были готовы для боя. Внутренняя обстановка и очевидное развертывание внешних, ближайших, поддающихся предвидению событий были главнейшими факторами, приведшими Германию к решению капитулировать. А одинокий, еще проектируемый удар союзников по сильнейшему участку фронта германцев почти не играл здесь никакой роли.

В стране назревала революция, на южной границе нарастала новая угроза, а на западе фронт трещал по швам. В этих условиях германским делегатам не оставалось другого выхода. Им пришлось пойти на тяжелые условия перемирия, которое и было подписано в вагоне Фоша, в лесу Компьен, в 5 часов утра 11 ноября. А в 11 часов того же утра Мировая война окончилась.

Сцена 1. Первый прорыв

В 4:30 утра 21 марта 1918 года внезапный грохот около 4000 германских орудий возвестил о надвигавшемся урагане, который по своему масштабу, вселяемому ужасу и силе разрушения не имел себе равных и превосходил все, встречавшееся до тех пор в Мировой войне.

К ночи поток германского наступления затопил 40 миль британского фронта. Неделю спустя он уже разлился на 40 миль вглубь. Германское наступление подкатилось к Амьену и уже захлестывало предместья этого города, а в последующие недели союзники чуть было не захлебнулись в волнах этого мощного наступления и едва не проиграли кампанию.

Эти недели вместе с неделями Марны 1914 года являются периодами двух величайших кризисов Мировой войны. В эти недели Германия была отчаянно близка к тому, чтобы вернуть потерянный ею блестящий шанс на победу, который она упустила в начале сентября 1914 года. А британскому народу события марта 1918 года казались даже страшнее событий 1914 года, так как опасность осознавалась теперь полнее, а ставка была значительно выше.

Ни один из эпизодов войны не вызвал столько вопросов, как тот, занавес над которым поднялся 21 марта 1918 года. Почему, когда союзники в течение двух лет войны вели атаки, обладая явным превосходством сил — они внезапно очутились в таком отчаянном положении, сражаясь чуть ли не с «ножом, приставленным к горлу?». Почему, после того как общество заверили, что обеспечено взаимодействие между союзниками и не нужен общий главнокомандующий, — теперь такой главнокомандующий срочно понадобился и был назначен? Почему, когда союзники в течение двух лет не прекращавшихся наступлений могли оказать лишь малозаметное воздействие на фронт германцев — германцы смогли в течение нескольких дней прорвать широкую брешь в фронте союзников? Почему, если прорыв этот, далеко превзойдя цели по своим размерам, о которых только могли мечтать союзники, организуя подобные же удары, не смог все же привести к решающим результатам?

В попытках ответить на эти многочисленные «почему» и заключается главный интерес 21 марта для истории.

Основную причину внезапного перехода британцев от наступления к обороне надо искать в том факте, что боевая мощь германцев на Западном фронте за время с ноября 1917 года по 21 марта 1918 года увеличилась на 30 %, а мощь британцев по сравнению с предыдущим летом упала на 30 %. Ядро этих свежих германских дивизий было переброшено с русского фронта, где Людендорф, готовя свою попытку добиться крупной победы на западе, заключил мир с большевистским правительством и с Румынией.

Но если эти факты объясняют перемену, все же причины этой внезапной и чреватой своими последствиями перемены надо искать глубже. Важнейшей из них была та, что британское командование во Франции потеряло кредит как в смысле притока свежих пополнений, так и в глазах правительства. Этот двоякий несчастливый результат был обязан стратегии, которая может быть подытожена одним единственным словом, многогранным по своей дурной славе и значению — «Пашендаль».

Отдавая себе отчет в своей ответственности перед нацией и лично не доверяя планам Хейга, Ллойд-Джордж временно наложил твердый запрет на отправку свежих пополнений во Францию, считая возможным дать их лишь для организации какого-либо другого нового наступления. Трения между этими двумя людьми были почти неизбежны из-за крайнего различия их темперамента и подготовки. Один — легкомысленный валлиец, другой — упрямый и молчаливый шотландец. Один обладал магнетической силой притяжения, располагая к себе даже плохо к нему относящихся, другой обладал неизменной способностью отталкивать от себя даже тех, кто был к нему хорошо расположен. Один — бесконечно доступный и восприимчивый к новым идеям, другой — непоколебимый, упрямый и настойчивый. Если у одного слово и мысли так близко были связаны друг с другом, что они были как бы сплавлены в одно целое, то у другого, как только он открывал рот, работа мысли как будто бы автоматически выключалась.

Ходит много анекдотов о косноязычии Хейга, граничащем с глупостью. Один из лучших относится к тому случаю, когда, раздавая призы в Олдершоте команде, пришедшей первой в беге по пересеченной местности, Хейг сумел выдавить из себя: «Поздравляю вас, вы хорошо бежали. Надеюсь вы также хорошо побежите, когда встретитесь с противником».

Ллойд-Джордж охотно шел навстречу свежим мыслям, но он критически относился к иерархической мудрости и постоянно старался получить максимальное количество мнений, не стесняясь их разноречивости и создавая себе этим широкую базу для суждений. Хейг, как сознается даже восторгающийся им биограф, «не обладал критическим умом», не имел никакого понятия и не интересовался делами вне непосредственного круга своей работы. Хейг взял на себя командование, «твердо убежденный, что пост, на который он теперь был назначен, может быть достойно из всей британской армии занят только им одним».

Когда к его воззрениям и жестокости дисциплинированного военного добавилось это вот чувство «священности» своих прав, то между ним и премьер-министром возник почти непреодолимый барьер. Ни один из них не прилагал много усилий, чтобы попытаться его преодолеть, а возраставшее взаимное недоверие — к военным методам Хейга и к методам личной политики Ллойд-Джорджа — неуклонно содействовало росту этой преграды.

В течение всех месяцев, последовавших за Пашендалем и предшествовавших германскому наступлению, Ллойд-Джордж неутомимо пытался найти предлог, чтобы как-нибудь ограничить власть Хейга, в то же время боясь его сместить. Он стоял за высший военный совет, который распоряжался бы общим межсоюзным резервом. Но Хейг, не доверяя «комитетским» методам руководства боевыми операциями, сорвал этот план, отказавшись выделить в резерв свою скромную долю — 7 дивизий.

Хотя принципиальные возражения Хейга против «комитетского» метода и были верны, все же трудно понять и объяснить его действия. Будучи убежден, что атака германцев придется по его фронту (а он в это твердо верил), и прекрасно сознавая многочисленность своих резервов, по меньшей мере странно, что он не рискнул внести свою долю — 7 дивизий, чтобы затем свободно черпать из резерва в 30 дивизий. Вместо этого Хейг предпочел договориться с Петэном о взаимной поддержке, чтобы в случае нужды получить помощь в 6–8 французских дивизий. Это было намного меньше того, на что мог рассчитывать он, если бы образовался общий резерв.

Больше того, недоверие Хейга к исполнению французами подобных обещаний резко выражалось еще в предыдущие годы. Его замечания на этот счет были так язвительны, что просто удивительно, как он мог довериться маловажному и на все сто процентов французскому обещанию, когда он мог получить более серьезные гарантии от межсоюзнического совета, в состав которого входил и британский представитель!

Эта исключительная уверенность британского командования и задержка английским правительством подкреплений объясняется, вероятно, твердым убеждением в способности обороны противостоять германской атаке. Почему атака должна была удаться германцам, когда у британцев она так часто срывалась? Британцам какое-то подобие прорыва удалось добиться только у Камбрэ, когда в дело были введены танки — а Хейг безусловно знал, что германцы не могли за это время построить достаточного количества танков.

Но в своих оборонительных расчетах и в своих наступлениях прошлых двух лет Хейг недооценивал беспредельное значение внезапности, которая на протяжении 3000 лет существования военного искусства всегда давала мастерам этого дела ключ к победе. Действительное значение атаки у Камбрэ 20 ноября 1917 года заключалось в том, что она возродила внезапность, найдя ее в сочетании брони и гусеницы. К несчастью, эффект внезапности был большей частью напрасно растрачен, так как Хейг, изнурив и израсходовав свои силы в грязи Пашендаля, не имел больше возможности полностью развить успех. Иными словами, вставив «ключ в замок», он не имел достаточно сил, чтобы сделать полный оборот.

При контратаке 30 ноября германцы воспользовались подобным же по замыслу, но иным по осуществлению средством — короткой мощной бомбардировкой химическими и дымовыми снарядами, за которой последовал штурм пехоты, специально обученной новой тактике просачивания. Видимо и к марту 1918 года опыт ничему еще не научил британцев! Высказываемые задним числом жалобы 5-й армии на свою малочисленность и растянутость фронта, в общем, справедливы — но ведь командующий армией ранее убежденно говорил о своей способности противостоять атакам германцев.

Лишь когда фронт 5-й армии был прорван, то выявилась вся недостаточность подготовки и согласования усилий, чтобы глубже в тылу преградить дорогу противнику. Командующий армией Гауф не догадался подготовить разрушение некоторых шоссе, а главное командование не удосужилось дать ему на этот счет никаких определенных указаний. Хуже всего была путаница, вызванная тем, что взрыв наиболее важных железнодорожных мостов был поручен железнодорожным властям, а не командованию на месте; в результате вышло так, что важный железнодорожный мост у Перонна попал в руки немцев неповрежденным.

Подобная неопределенность вызывалась составленными главным командованием инструкциями для проведения оборонительного боя, поскольку в одном месте Гауф заявлял, что «мы должны подготовиться для ведения борьбы к востоку от Соммы», а в другом — «быть может, наиболее желательным вариантом было бы оттягивание обороны назад, позади Перонна и Соммы». Совместить эти варианты оказалось нелегко. Было бы куда проще просто предупредить атаку немцев своевременным отходом, также как сами немцы отводили свои войска в 1917, пойдя на необходимую жертву территорией, но политические соображения и военные чувства мешали осуществить такой шаг. Применение любой заданной схемы к конкретным обстоятельствам может оказаться необходимым, зачастую даже выгодным — но умение правильно сделать это является самым трудным испытанием для командира и требует от военного особой ясности мысли. Туман войны достаточно плох сам по себе, чтобы еще усиливать его неопределенностью фраз — сражение может быть проиграно из-за нечеткости приказов точно так же, как и из-за недостаточного упорства.

Следствием этой неопределенности указаний для 5-й армии стали трудности с отходом на промежуточные линии обороны, для удовлетворительной организации которых не хватало времени. Кроме того, отход на линию Соммы в самый разгар тяжелого сражения требовал мощных арьергардов, для организации которых командование и люди 5-й армии в целом оказались не подготовлены. Один из многих свидетелей, полковник Роланд Фейлдинг так записал свое впечатление: «Отступление было той возможностью, которая не приходила нам в голову — и, к сожалению, в такого рода маневрах мы не были сведущи, несмотря на весь наш опыт». Косвенно эта формулировка подтверждается тем фактом, что в первые два дня отхода противнику было оставлено не менее 500 орудий.

Возможность избежать потерь при отступлении уменьшилась еще и потому, что оно проводилось при опасном отсутствии резервов позади фронта Гауфа: для их переброски не хватало дорог, а Ставка главного командования отвергла его просьбу переместить эти резервы ближе к фронту перед сражением. Когда началось наступление противника, ему была передана лишь одна резервная дивизия, в то время как четыре Других, имевшихся в распоряжении верховного командования, были отправлены 3-й армии. Этот факт подтверждает его замечание: «Я не могу сказать, что Ставка выказала полное понимание обстановки и путей ее исправления». Шанс на это исправление был потерян, потому что

«На протяжении всех восьми дней сражения единственным представителем Ставки, прибывшим сюда, чтобы оценить обстановку, был Хейг. Он прибыл и увиделся со мной один раз — в субботу, 23-го. Мы не вдавались ни в детали ситуации, ни в обсуждение действий 3-й армии».

Накануне немецкой атаки только три из восемнадцати британских резервных дивизий были расположены позади фронта 5-й армии. Еще шесть стояли позади 3-й армии, а остальные располагались еще дальше к северу, где не было и не ожидалось никаких атак противника. Стремление Хейга держать резервные войска на севере отчасти оправдывает отсутствие твердой уверенности, что противник не будет действовать здесь, а также небольшое расстояние отсюда до портов Канала, через которые эти дивизии снабжались. Но и этим не исчерпывается объяснение его действий. На них до некоторой степени влияло его давнее сомнение в намерениях противника: на совещании с командующими армиями 16 февраля он выразил уверенность, что если немцы начнут наступление, главный удар будет направлен против французов.

«Вся информация с британского участка показывает, что никакая атака крупными силами во Фландрии в настоящее время не является возможной, и что на остальной части британского фронта не имеется никаких признаков подготовки сколь-нибудь крупного наступления».

Небольшая атака против 1-й армии на фронте возле Ленса иллюстрировала такую «возможность». Но Ставка не спешила реагировать на предупреждения, делавшиеся воздушной разведкой и поступавшие из 5-й армии. На следующем совещании 2 марта вероятность атаки была признана, но наиболее вероятной ее целью считалась «попытка отрезать выступ у Камбрэ и сковать наши резервы». И 8 марта даже было заявлено, что не имеется никаких указаний на возможность вражеской атаки южнее Сен-Кантена.

Повышенное внимание Хейга к району Арраса было оправдано ситуацией. Но, сохраняя большую часть своих резервов на севере, он рисковал безопасностью уже и без того ослабленной 5-й армии, чтобы перестраховаться против гораздо менее вероятной опасности прорыва противника к портам Канала. Одна из причин была в том, что он полагал, что лучше будет сдать территорию перед Амьеном, нежели в другом месте. Другой причиной стала уверенность — к несчастью, опровергнутая событиями, что немецкое продвижение не станет настолько глубоким, чтобы представлять угрозу общей ситуации на фронте. Полководцу всегда приходится идти на рассчитанный риск; вопрос заключается в том, была ли ошибка в расчетах Хейга неизбежной, и сделал ли он все возможное, чтобы ее избежать? Как минимум можно утверждать, что он предпочел рисковать на стыке с французами, а не на направлении, ведущем к портам Канала, а его схема расположения войск облегчила задачам немцев в большей степени, чем они могли ожидать.

Это было счастьем для немцев, хотя тщательная и искусная подготовка начального наступления вполне заслуживала награды успехом. И все же судьба явно благоприятствовала германской стороне.

Дело в том, что эффект, достигнутый применением химических снарядов, был предельно усилен самой природой. На рассвете 21 марта поднялся густой туман, скрывший просачивающуюся пехоту и мешавший огню пулеметов обороняющихся. Без этой помощи можно сомневаться, насколько удалась бы германцам тактическая внезапность. В этом — основная причина худшего качества тех средств, которые немцам приходилось использовать для достижения внезапности, по сравнению со средствами, обеспечивавшими союзникам внезапность под Камбрэ и позднее — 8 августа 1918 года, то есть танками.

Таким образом, разница была не только в материале, из которого был изготовлен ключ для отмыкания окопов, но и в «поворотной силе» самого ключа. В противоположность союзникам, Людендорф должен был полагаться на усилия не защищенной броней пехоты, которой предстояло развить прорыв, созданный короткой, но мощной бомбардировкой с применением химических снарядов. Он не сумел понять все значение танка и вовремя не позаботился о его развитии. Только в августе 1918 года, когда танки нанесли Людендорфу смертельный удар, он внес их в разряд «жизненно необходимых» военных средств.

План германцев отличался более тщательным и более действительным стремлением к тактической внезапности, чем при любой из их прежних операций. Германцы многозначительно пишут, что «донесения Хейга, касавшиеся наступлений 1917 года, оказались весьма ценными, так как по ним можно было учиться, как не надо вести наступление». К чести Людендорфа надо отнести то, что он понял, какой огромной помехой операции является ее «очевидность», и осознал, что никаким численным превосходством не сможет этого компенсировать. Если же противник будет начеку, то в очень редких случаях удастся добиться успеха.

Людендорф старался обеспечить и развить внезапность, пользуясь сложной смесью элементов, способных обмануть противника. К чести его надо отнести и то, что он, не в пример Фалькенгайну, который любил только офицеров-канцеляристов, окружил себя способными помощниками. Капитан Гейер составил новые руководства для подготовки войск, а полковник Брухмюллер, неожиданно всплыв на поверхность из тихой заводи отставки, стал знаменитым артиллерийским «прорывателем». Знаменательно, что Брухмюллера окрестили «Дурхбрухмюллер», что на немецком языке означает «Мюллер-Прорыв». Под его руководством масса артиллерии подтягивалась к самой линии фронта и размещалась скрыто, открывая огонь без предварительной пристрелки с «регистрацией у противника», применяя методы ведения огня, им впервые предложенные. Пехота обучалась новой тактике просачивания, основной целью которой являлось нащупывание головными частями слабых точек обороны и проникновение в них, а резервы направлялись только для того, чтобы действительно поддержать успех, а не просто скрасить поражение, как это раньше практиковалось. Были выделены специальные разведывательные команды, чтобы своевременно посылать назад донесения о ходе наступления.

Впереди обычных волн атакующей пехоты редкой цепочкой шли «штурмовые группы», вооруженные автоматическими винтовками, пулеметами и легкими минометами. Эти группы должны были идти напрямик там, где им удавалось найти лазейку, оставляя уничтожение «опорных пунктов» следовавшим волнам. Это ускоряло темпы наступления. Опять-таки не прилагалось никаких усилий, чтобы добиваться выравнивания боевого порядка наступающих. Требовалось «покончить со склонностью командиров сосредоточивать свои части с целью взять их вновь в руки после достижения определенного рубежа». И далее: «Если войскам известны замыслы и указания командиров, они смогут самостоятельно продолжать наступление».

Штурмовые дивизии подошли к исходной позиции за ночь; дивизии второй линии заняли позицию только в 1 миле за первой, а дивизии третьей линии расположились в 10 милях за исходной позицией. Все резервы двинулись вперед в час «X» с тем, чтобы в нужную минуту оказаться под рукой.

Когда в дело вводилась дивизия второй линии, то она поступала в распоряжение командира дивизии первой линии, который чувствовал пульс боя; прежде эта дивизия поступала в распоряжение старшего командира, сидевшего в тылу.

11 ноября в Монсе (знаменательны и место, и дата) германские лидеры собрались на тайное совещание, чтобы решить о времени и месте наступления. По германскому обычаю все вопросы решались не номинальными командующими, а их начальниками штабов — Людендорфом, Кулем (группа кронпринца Рупрехта), Шуленбергом (группа кронпринца Германского) совместно с личным стратегическим советником Людендорфа — майором Ветцелем.

Куль и Шуленберг хотели, чтобы атака была развита на фронте их армий; Куль предлагал Фландрию, а Шуленберг — Верденский сектор. Ветцель склонялся скорее к поддержке Шуленберга, считая, что атака на флангах Вердена, где фронт образует выступ, подорвет любое будущее франко-американское наступление на этом чувствительном для союзников направлении. Разгромив французов, всю мощь германских армий можно будет обрушить на британцев.

Людендорф отверг эту схему на том основании, что местность там мало благоприятна для наступления. Кроме того прорыв у Вердена вряд ли приведет к решению, так как французская армия за этот год слишком хорошо оправилась от поражений. Основным принципом Людендорф выставлял положение: «Британцы должны быть разбиты»; он полагал, что усталость, вызванная у них боями у Пашендаля, сделает их легкой добычей.

Но Людендорф не согласился и с предложением Куля ударить между Ипром и Ленсом в направлении на Хазебрук, так как при этом удар пришелся бы по главным силам британцев; кроме того, низменная местность этого района вряд ли могла скоро просохнуть. Взамен этого он одобрял наступление у Сен-Кантена.

Ветцель доказывал, что это наступление будет тормозиться необходимостью преодолеть давно разрушенный и опустошенный район Соммы. Помимо того, это направление удобно французам, позволяя им легко подбросить сюда свои подкрепления. К окончательному решению не пришли, и кронпринц Рупрехт записал в своем дневнике: «Людендорф недооценивает крепость британцев».

В декабре Ветцель попытался согласовать и умно соединить эти два проекта, разделив наступление на две части: первую — широкое фронтальное наступление по обе стороны Сен-Кантена, вторую — спустя две недели, прорыв во Фландрии в направлении на Хазебрук. Первая часть Должна была вестись только для того, чтобы отвлечь к югу британские резервы и, когда эта цель была бы достигнута, сразу закончиться. Он подытоживал:

«Мы не должны, по моему мнению, пытаться одной крупной атакой и в одном месте добиться поставленных себе целей, как бы тщательно эта атака ни подготавливалась. Мы можем поколебать их фронт лишь разумным сочетанием последовательных, определенно между собой связанных, взаимно влияющих друг на друга атак на различных участках фронта с конечным ударом в направлении на Хазебрук».

На деле же оказалось, что не Людендорфу, а Фошу — хотя он и не подозревал, кому он за это должен быть благодарен, пришлось воспользоваться советами Ветцеля.

Дело в том, что после дальнейших совещаний Людендорф принял 27 января решение в пользу наступления у Сен-Кантена, известного под кодовым названием «Михэль», и высказался против наступления у Хазебрука («Санкт-Георг»), которое, в принципе, имелось в виду, но к которому непосредственно не готовились.

Здесь возникло новое осложнение. Фронт от бельгийского побережья до Сен-Кантена находился в ведении кронпринца Рупрехта, а по политическим, равно как и по личным соображениям, считалось необходимым дать германскому наследному принцу возможность загладить свои неудачи под Верденом в 1916 году которые, по сути, надо было скорее отнести исключительно за счет Фальгенгайна. Поэтому ему дали возможность участвовать в наступлении, введя в дело 18-ю армию (Гутьер) на южном фланге наступления. Армия эта входила в армейскую группу кронпринца. Возникаете вопрос — не смог бы кронпринц гораздо лучше использовать свою армию для диверсии у Вердена с целью отвлечь французские резервы от намеченного места прорыва фронта британцев, вместо того чтобы их туда как раз привлечь?

В широком смысле сектор от Арраса до Ла-Фера, на котором Людендорф остановил свой выбор соответствовал его новому принципу — выбора линии наименьшего сопротивления. Это направление было слабейшим по организации обороны, числу защитников и количеству резервов. Более того, направление это проходило в непосредственной близости от стыка французской и британской армий и, таким образом, было удобно для расчленения этих армий ударом.

Но хотя в целом мнение, что участок этот сравнительно слаб, являлось верным, все же он был занят неравномерно и неправильно. Северная треть этого участка была сильна и крепко удерживалась 3-й армией Бинга — 14 дивизий (из них 4 в резерве). Вдобавок ядро британских резервов стояло именно за этим флангом. Этот фланг мог быстрее (в действительности это так и оказалось) получить подкрепления и из других британских армий, которые стояли севернее. Остальные две трети участка, по которым пришелся удар германцев, удерживались 5-й армией Гауфа. Центральная часть, приходившаяся против армии Марвица, оборонялась 7 дивизиями (2 в резерве). Южная часть участка (против армии Гутьера) удерживалась также 7 дивизиями (1 в резерве).

Людендорф дал армии Белова, наступавшей у Арраса, 19 дивизий для начальной атаки одного только левого фланга протяжением в 9,5 миль. Южнее наступала армия Марвица. Поскольку выступ фронта британцев у Камбрэ не собирались атаковать в лоб, а считали, что его удастся ликвидировать охватывающим наступлением с флангов, эта полоска протяжением в 4 мили была занята лишь двумя германскими дивизиями. Марвиц же получил 18 дивизий, причем фронт его атаки равнялся 9,5 милям.

На крайнем южном фланге по обеим сторонам Сен-Кантена наступала армия Гутьера. Людендорф дал ей только 24 дивизии для атаки на фронте в 20 миль. Таким образом мы видим, что эта армия пропорционально обладала лишь половинной силой других двух армий. Вопреки своим принципам, Людендорф рассредоточил свои силы применительно к мощи обороны противника, а не искал успеха на направлении наименьшего сопротивления. Указания, данные Людендорфом в приказе, еще больше подтверждают это предположение. Главное усилие следовало развить севернее реки Соммы. Совершив прорыв, Белов и Марвиц должны были завернуть на северо-запад, свертывая фронт британцев, а река и Гутьер образовывали завесу, прикрывавшую в это время фланги этих армий. По сути, армия Гутьера служила просто активным фланговым охранением.

План этот при проведении его в жизнь претерпел коренные изменения и приобрел видимость преследования линии наименьшего сопротивления. Случилось это потому, что Людендорф достиг быстрого успеха там, где он меньше всего к этому стремился, и не смог достигнуть успеха там, где это ему больше всего нужно было.

Что же делали в это время британцы? В итоге военной игры, проведенной в Версале, Генри Уилсон предсказал, что противник разовьет свою атаку на участке Камбрэ — Лене, но подождет с ней до 1 июля, когда сможет максимально подготовить войска и сосредоточить силы. Уилсон несколько ошибся в месте удара и еще больше просчитался во времени. Соображения Хейга были несколько правильнее, хотя и он не учел полностью возможное распространение атаки врага к югу. По мере того, как подходило время, множились признаки, позволявшие Хейгу вернее рассчитать срок атаки.

18 марта германские пленные, захваченные у Сен-Кантена, сообщили, что атака назначена на 21 марта, а вечером 20 марта XVIII корпус Максе, проведя поиск, смог точно установить готовившуюся на утро атаку противника. Таким образом, правильно будет сказать, что стратегическая внезапность достигнута не была.[101] Да и вряд ли ее вообще можно было достигнуть в условиях войны 1918 года во Франции. Но когда противостоявшие армии столкнулись на широко раскинувшейся линии укрепления, то быстрый прорыв, за которым следует не менее быстрое развитие успеха по линии наименьшего сопротивления, мог обещать столь же значительные результаты, как и те, которые обычно удается достигнуть, лишь идя по линии наибольшей внезапности.

Ураганный артиллерийский огонь начался в 4:30 утра 21 марта и с неослабевавшей мощью в течение двух часов обрушивался на позиции британской артиллерии. Затем, будучи усилен огнем минометов, он обрушился на окопы пехоты. Почти все телефонные провода были повреждены, а радиостанции разрушены. Туман не позволял пользоваться средствами зрительной связи. Войска оглохли, а командиры ослепли. В 9:40 утра (в некоторых местах и раньше) германская пехота двинулась вперед под защитой подвижного огневого вала, дополненного огнем низко летевшей авиации.

К полудню зона передового охранения британцев была почти всюду пройдена. Но это было неизбежным злом и это предвиделось. Атака германцев, развиваемая на севере, столкнулась с таким упорным сопротивлением правого фланга армии Бинга, что даже к ночи 22 марта ей не удалось глубоко проникнуть в главную полосу обороны. Несмотря на последовательное введение в дело свежих подкреплений, предельным уровнем успеха оставался захват здесь Воль-Врокура. Фронт армии Гауфа и главная полоса обороны этой армии большей частью оказались столь же прочными, но потоку атакующих удалось найти лазейку на крайнем правом фланге у Ла-Фера и затем у Эсиньи и Ронсоя. Сопротивление 21-й дивизии у Эпена на время помешало распространению последнего прорыва к северу, но прорыв этот начинал так глубоко развиваться в глубину обороны, что заколебались и соседние участки.

Южнее у Сен-Кантена фронт поддался еще сильнее, и в ночь на 22 марта Гауф был вынужден отдать приказ об общем отступлении к реке Сомме. Подтолкнуло его принять это поспешное решение ложное донесение о том, что противник уже форсировал канал Крозат у Жюсси и, таким образом, обошел его правый фланг. Рано утром на следующий день 5-я армия оставила предмостное укрепление у Перонна.

Некоторые из подчиненных Гауфу командиров имели еще более смутное и неверное представление об обстановке. В итоге они выпустили управление войсками из своих рук. Возникли разрывы между частями. Наиболее опасный образовался на стыке между армиями Бинга и Гауфа, а германцы постарались еще более обострить здесь положение. И дальше к югу, на стыке между британцами и французами, возникла новая опасность.

Но Людендорф, продолжая пренебрегать своими новыми принципами, намеревался только питать свои атаки у Арраса, где не было никаких видов на успех. Между тем Гутьер, переправившись через канал Крозат, быстро продвигался вперед, не встречая никаких задержек, если не считать препятствий, поставленных ему его узкой задачей. 23 марта Людендорф вновь упомянул в своих приказах, что центр тяжести наступления — армия Белова. Он усилил ее еще тремя дивизиями и приказал 6-й и 4-й армиям, находившимся севернее, поддержать наступление армии Белова.

Два дня спустя, когда безнадежность наступления армии Белова выявилась сильнее, Людендорф принял меры, чтобы правый фланг Белова, до этого остававшийся пассивным, нанес 28 марта прямой удар на Аррас с целью преодолеть этот опорный пункт, задерживавший и обстреливавший продольным огнем левый фланг наступления Белова. А 6-й армии, усиленной 6 или 7 дивизиями, было приказано 29 марта распространить свои атаки к северу, между Аррасом и Ленсом, причем целью наступления была поставлена Булонь! Одновременно Гутьеру было приказано временно не переходить линии Нойон-Ройе.

26 марта Людендорф начинает сомневаться в успехе армии Белова и обращает свои взоры к югу. Но вместо того чтобы обрушиться там всей своей мощью, он просто предпринимает второе крупное усилие. Но даже при этом им намечен удар армией Марвица в направлении к Амьену, а Гутьеру опять-таки отдается приказ не переходить без дальнейших указаний реку Авр.

Это означало, что армия, которой надо было пройти по трудной местности старого поля сражения 1916 года на Сомме, толкалась вперед, а армия, путь наступления которой был легче, нарочно придерживалась. По-видимому, объяснения этому (как и объяснение постоянной смены оперативных замыслов Людендорфа) можно найти в последней фразе приказа, которая говорит, что он имел в виду широкое веерообразное расхождение армий. При таком маневре три армии Должны были завернуть на юг к Парижу, а Белов и его соседи — повернуть к северу, чтобы раздавить британцев на побережье, прижав их к морю.

Грандиозность этого замысла совершенно не соответствовала резервам Людендорфа. Казалось, что он в этот момент был опьянен успехом и, как Мольтке в августе 1914 года, считал своих цыплят до наступления осени. Другая параллель с 1914 годом заключалась в том, что донесения командовавших армиями о достигнутых успехах опережали рубежи, фактически достигнутые наступлением. Но и при этом командовавшие армиями оказались меньшими мечтателями, чем сам кайзер. Он, если верить Рупрехту, «еще 21 марта раструбил о полной победе».

27 марта Гутьер достиг Мондидье, пройдя в общей сложности 40 миль. На следующий день горькая действительность охладила пыл Людендорфа: атака на Аррас, проведенная 9 дивизиями армии Белова, была остановлена ураганным огнем бдительной и ожидавшей этого удара обороны. Не было и тумана, который помог бы атакующим.

Тогда Людендорф, хотя и с опозданием, приостановил тщетные усилия Белова и отменил приказ 6-й армии о проведении атаки, назначенной на следующее утро. Главной целью устремлений теперь был сделан Амьен, и Марвицу были даны все имевшиеся в распоряжении резервы — 9 дивизий. Но Гутьеру и теперь было приказано остановиться на два дня, пока к нему подойдут четыре свежие дивизии.

К этому времени волна наступления, подкатывавшаяся к Амьену, почти приостановилась: наступательный порыв войск выдохся, и даже не из-за встречаемого сопротивления, а скорее из-за усталости и трудностей снабжения. Дороги были забиты, транспорт застрял, а резервы постоянно тревожились частыми воздушными атаками авиации британцев, которая приобрела здесь большое значение.

Когда 30 марта наступление возобновилось, то оно оказалось беспомощно и вперед продвигалось слабо. Сопротивление союзников получило время окрепнуть и теперь, как цементом, было скреплено французскими резервами. Резервы эти спешно подбрасывались к рушившемуся фронту. Этот день был первым днем, когда французская артиллерия, прибывшая позднее пехоты, смогла массово вступить в бой. Но даже при этом был критический момент, когда германцы захватили хребет Морейл-Вуд. Хребет этот являлся не только стыком между французами и британцами, но и господствовал над переправами через Авр и Люс в месте стыка. А переправы эти прикрывали основную железнодорожную магистраль Амьен-Париж.

Угроза была предотвращена быстрым контрударом канадской кавалерийской бригады, проведенным по инициативе и под руководством генерала Сиили. Бывший военный министр превратился в Мюрата! Хребет был отбит, и хотя на следующий день другие части вновь отдали его противнику, все же контрудар канадцев как будто истощил лишь слабо тлевшее пламя энергии врага. Прошло около недели, прежде чем немцы 4 апреля предприняли новое усилие, проведенное 15 дивизиями, из которых только четыре были свежими. Натолкнувшись на еще более окрепшую оборону, они имели еще меньше успеха.

Убедившись, что и новые усилия не приводят к желательным результатам, Людендорф остановил также атаки, развивавшиеся в направлении к Амьену. Ни разу он не попытался мощно ударить по стыку британской и французской армий с целью их разъединить. Между тем 24 марта Петэн намекнул Хейгу, что, если германское наступление будет развиваться и дальше, ему придется оттянуть французские резервы к югу-западу, чтобы прикрыть Париж. Как мало усилий требовалось немцам, чтобы превратить трещину фронта противника в зияющий разрыв! Это является лишним свидетельством того важнейшего факта, что стык — наиболее чувствительное и наиболее выгодное место для удара.

Основная отличительная черты этого великого наступления — грандиозность его внешних результатов по сравнению с результатами любых предшествовавших наступлений на Западе. Британские войска показали на деле чудеса героической выносливости, что подтверждает длительное сопротивление, оказанное ими на большей части главной полосы обороны. Причина последующего быстрого отката лежит в частых нарушениях связи и в потере командирами управления. За три года позиционной войны была выработана сложная и кропотливая система связи, в большей своей части зависевшая от телефона. Она казалась хорошо продуманной и отвечавшей условиям окопной войны. Но когда то, что было неподвижным и постоянным, вдруг потекло и стало неопределенным, британцам пришлось своей кровью заплатить за потерю одного из основных принципов военного искусства — гибкости.

С германской же стороны Аррас фактически стал камнем преткновения, о который разбилось их наступление. Немцы дорого заплатили за свой военный консерватизм. Брухмюллер поведал, что хотя армия Гутьера придерживалась его указаний и провела внезапную бомбардировку, армия Белова на севере крепко держалась за устаревшие методы действий, не желая отказаться от предварительной долгой артподготовки. Еще раз в районе Соммы условность военного мышления Белова сделалась лучшим козырем для британской армии.

Но еще более важная причина неудачи германцев лежала в ограниченности самого Людендорфа. Он обладал достаточной восприимчивостью, чтобы признать новую истину, но ум его не был настолько гибок, и у него не было нужной убежденности, чтобы полностью претворить в жизнь новые мысли.

Принцип преследования линии наименьшего сопротивления был слишком нов для того, кто с детства насыщался доктриной Клаузевица — доктриной удара по главным силам противника. Лозунгом Людендорфа было: «Британцы должны быть разбиты». Его горизонт был сужен кровожадными инстинктами в предвидении легкой победы; он не мог понять, что в стратегии кружной путь к цели зачастую есть и кратчайший путь, а прямой изнуряет атакующего и укрепляет, вследствие очевидности намерений, сопротивление неприятеля. Наоборот, кружной путь может ослабить стойкость противника, опрокидывая все его расчеты и выводя его из равновесия.

Изучая фактическое течение наступления германцев, можно найти еще одну причину их поражения. Причина эта обычно упускается из виду, хотя значение ее огромно. Это — физическое влияние прорыва на питаемые впроголодь войска, когда они увидели набитые доверху продовольственные склады неприятеля, и психологическое влияние прорыва, когда войска убедились, что противник гораздо лучше питается и снаряжается, чем они сами. Их кормили сказками об убийственных результатах подводной кампании, сказавшейся на экономическом положении противника. Это двойственное влияние можно проследить по многим свидетельствам очевидцев. Одно из них, наиболее яркое и правдивое, принадлежит перу германского поэта и новеллиста Рудольфа Биндинга.

27 марта он записал в своем дневнике:

«Теперь мы уже в тыловых английских районах… земле, где молочные реки текут среди кисельных берегов. Изумительный народ англичане: они хотят иметь все лучшее, что только есть на свете. Наших парней трудно стало отличить от английских солдат. Каждый напялил на себя по крайней мере кожаную куртку, а то и непромокаемое пальто, английские ботинки или какую-либо другую чудесную вещь. Коней закармливают овсом и великолепными жмыхами… не вызывает никакого сомнения, что наша армия проявляет определенную склонность к мародерству».

На следующий день последовала чрезвычайно знаменательная запись:

«Сегодня наступление нашей пехоты внезапно остановилось близ Альберта. Никто не мог понять, в чем дело. Наши войска не доносили ни о каком противнике между Альбертом и Амьеном. Дорога наша казалась совсем свободной.

Я бросился в автомобиль, получив приказ узнать, в чем дело и почему наступление впереди приостановилось. Наша дивизия только что была брошена в наступление и не могла еще устать. Войска были абсолютно свежими…

Как только я подъехал ближе к городу, взорам моим открылось изумительное зрелище. Странные фигуры, мало напоминавшие солдат и, конечно, мало думавшие о наступлении, брели из города. Кто гнал корову… кто под одной мышкой нес курицу, а под другой — коробку с почтовой бумагой. Люди с бутылками вина под мышкой и откупоренной в руках… Люди, шатающиеся из стороны в сторону… Люди, ползущие чуть ли не на карачках… Когда я попал в город, улицы были залиты вином…

Я поехал назад в штаб дивизии со щемящим сердцем, весь во власти тяжелых впечатлений. Наступление было остановлено, и не было никакой возможности вновь сдвинуть его с места, раньше чем прошло много и много часов…»

Все попытки оказались безнадежными; офицеры были в этот день бессильны собрать свои войска. А последствия этого события, о которых рассказывает поэт, были следующими:

«Войска, выступившие на другой день из Альберта, возбужденные вином и проникнутые победными настроениями, были буквально скошены огнем нескольких английских пулеметов из-за железнодорожной насыпи».

Опьянение захваченной добычей сильнее и шире распространилось, чем опьянение вином. Основная причина этого — «влияние нескольких лет лишений». Даже офицер Генерального штаба, посланный со срочным поручением, останавливает в пути машину, чтобы выудить из придорожной канавы добротный английский плащ.

Из-за этого опьянения германцы не только упустили возможность достигнуть Амьена, но и хищнически разграбили источники снабжения, которые могли бы питать их собственное наступление. Даже водопроводные станции разрушались ради получения медного лома. Причина такой бессмысленной жажды разрушений зиждилась якобы в убеждении германцев, что:

«Англичане все делают из каучука или из меди, а это были материалы, в которых больше всего германцы нуждались и которых дольше всего не видели…»

«Безумие, безрассудство и недисциплинированность германских войск доказывались и другими фактами. Любую бесполезную им безделушку, диковинку или мелочь они хватают и набивают ими свой ранец. Все, что полезно, но что они уже не в силах унести с собой, они уничтожают».

Тем сильнее по окончании грабежа сказалась реакция и тем резче и гнетущее был контраст собственной бедности по сравнению с изобилием у противника. По мере того как увядали надежды на крупный военный успех, а вместе с тем и надежды вновь подкормиться и всласть потешиться, моральный дух войск понижался и росло разложение армии.

Всякий побывавший на войне знает, как насыщен горизонт солдата мыслями о пище и комфорте. Быстрота и внезапность, с которой падала моральная устойчивость германских войск, начиная с июля, когда их последнее наступление быстро оборвалось, не только обязано росту голода, но и тому, что у войск открылись глаза на лучшую материальную обеспеченность противника и потому на большую его выносливость.

Пропаганда и цензура могли скрыть это различие, пока фронт представлял собой непроницаемую преграду. Но когда немцы прорвались сквозь сеть британских окопов и попали в тыловой район, германским войскам открылась правда. Если историк должен проникать глубже поверхностной военной статистики и докапываться до психологических корней, то быть может придется сказать, что разгром британцев в марте 1918 года был большой удачей для тех, кто его потерпел.

Если же это так, то жалко, что они не попытались прибегнуть к этому раньше. Вместо того чтобы окольным путем посылать в неприятельскую страну своих «агитаторов», британское командование могло бы устроить германцам посещение своих тыловых районов, этой «страны с молочными реками и кисельными берегами». По крайней мере оно могло бы намеренно освободить часть пленных, предварительно подкормив их некоторое время соответствующим образом.

Такая стратегия сразу сняла бы с командования упрек в отсутствии у него воображения и изобретательности, которых, как многие находили, так недоставало военному руководству.

Сцена 2. Прорыв во Фландрии

9 апреля 1918 года, в первую годовщину недолго длившейся попытки британцев прорваться сквозь застывший фронт позиционной войны в Артуа, германцы предприняли подобную же, но более успешную попытку на противоположном направлении. Это был второй эпизод гигантской наступательной кампании Людендорфа, начавшейся 21 марта. Вырвавшись у Нев-Шапеля, где три года назад британцы при первой своей попытке к прорыву могли продвинуться лишь на полмили, узкие струйки германской атаки смыли сопротивление португальцев и еще до полудня 9-го числа проникли вглубь более чем на 3 мили. Северный фланг прорыва (к счастью, не южный) постепенно стал размываться, а когда ударили свежие струи наступления, понемногу омывая фронт британцев, то поддались и другие участки.

На следующий день было размыто уже 24 мили фронта, а 12 апреля Дуглас Хейг отдал свой исторический приказ:

«Нам не осталось иного выхода, кроме боя. Каждую позицию удерживать до последнего… Мы прижаты спиной к стене и, полагаясь на правоту нашего дела, каждый из нас должен героически сражаться до последней капли крови».

Для английского общества, а возможно и для английских войск, приказ этот был ударом грома среди ясного неба, раскрыв всю опасность положения и как будто даже предупреждая, что надежд больше нет, осталась одна честь — достойно умереть лицом к врагу.

Но как ни странно, в этот самый момент и еще явственнее в последующие дни человека, меньше всего уповавшего на будущее и наиболее подавленного, надо было искать не среди англичан, а в рядах наступавшего противника. Этим человеком был сам Людендорф.

21 марта и в следующие дни Людендорф увидел, как разлетается в прах его тщательно разработанный стратегический план, который должен был привести к большой победе. Быстрота, с которой успех достигался там, где это не нужно было Людендорфу, досадные задержки там, где именно нужен был успех, заставили Людендорфа, скрепя сердце, развивать наступление германцев в направлении Амьена, через пустыню старых полей сражения у Соммы, вместо того чтобы повернуть к северу от Соммы. После неудачи запоздалой атаки на Аррас 28 марта Людендорфу пришлось окончательно отказаться от своего плана обойти фланг британских армий, отрезать их от союзников и прижать к морю.

Но удар у Амьена, хотя и был на волосок от успеха, все же не достиг цели. Причины этого надо искать в запоздалой организации удара и трудностях, связанных со снабжением. Скорее в отчаянии, чем после здравого размышления, Людендорф схватился за отвергнутое предложение Ветцеля, решив провести атаку «Санкт-Георг», нацеленную на сектор Ипр — Лене. Но он слишком долго упорствовал и продолжал атаку «Михель» и слишком глубоко с ней зашел. Не только были израсходованы все резервы, но Людендорфу пришлось также накоплять свежие запасы боеприпасов и других предметов снабжения войск и перебрасывать свою тяжелую артиллерию на север.

На совещаниях, созванных 1 и 2 апреля, выяснилось, что подготовка к наступлению не сможет быть закончена раньше 9-го. А из 35 дополнительных дивизий к сроку удалось доставить только 11. С некоторой долей юмора атаку эту переименовали, дав ей вместо «Георг» уменьшительное имя «Жоржетта» («Georgette»).

Здесь Людендорфу вначале повезло, но счастье это было обманчивым и неверным. Его счастье было в том, что начальный удар его пришелся по фронту 2-й португальской дивизии, которая вот-вот должна была быть сменена двумя британскими дивизиями и в этот промежуточный период оказалась сильно растянута, удерживая сектор всего корпуса.

Самая неприятная сторона этого «кусочка счастья» заключалась для Людендорфа в том, что, как это ни странно, португальцы, убежав со всех ног, втянули в беду Людендорфа и спасли своих союзников. Хотя развитие и расширение этой атаки соответствовало плану, создавалось впечатление, что Людендорф неохотно и с тревогой развивает доставшийся ему успех. С точки зрения стратегии Людендорфа и выгод этой стратегии, он то чересчур настойчиво и глубоко развивал свой натиск, то наоборот был слишком нерешителен.

Наиболее понятное объяснение этой нерешительности и подавленного настроения дают захваченные архивы 4-й германской армии, атаковавшей в этом секторе. Эти документы являются лучшими отправными данными для понимания обстановки, лучше любых тщательно подготовленных послевоенных пояснений. Затем — интерес этих документов в том, что они попали в руки противника, прежде чем в них могли быть сделаны благоразумные подчистки и подделки для спасения репутации старшего командования. Эти документы говорят, что начальники штабов: Лоссберг — в 4-й армии, Куль — в 6-й армейской группе и Людендорф — в главном командовании, решали все дела, даже не думая спросить мнения своих начальников — Сикста фон Арнима, Рупрехта и Гинденбурга.

Документы эти также показывают, что Людендорф выделял дивизии чрезвычайно скупо, обычно слишком поздно и в недостаточном количестве для одержания действительного успеха. Людендорф так был убежден, что новый выступ его фронта станет опасным мешком для его же армий, что в наиболее благоприятный для развития успеха момент он остановил наступление германцев из опасения контрудара.

Но всего этого во время операции британские командиры и войска не знали. Они чувствовали только удары германцев, но от них были скрыты сомнения и опасения противника. И если последние чувствовали, что они попадают в мешок, то британские войска чувствовали, что они уже попали в мясорубку, не говоря о неприятной перспективе для жалких уцелевших остатков быть сброшенными в море. А море — это такого рода препятствие, которое ни одна армия, ведя бой, не хотела бы иметь позади себя. Во время сражения на Сомме было по крайней мере много места для отступления. Здесь же на севере британские войска, базы и коммуникации были скучены на узкой полоске земли, в узкой горловине, упиравшейся в море, крайне чувствительной к малейшему нажиму и легко поддававшейся смертельному сдавливанию. За исключением одной железной дороги, проходившей по побережью, единственная колея в тыл шла через Сен-Поль-Лиллер-Хазебрук, всего лишь в 15 милях за передовыми окопами.

Таким образом 10 миль, выигранные германским наступлением к 12 апреля (к счастью, наступление на этом замерло и дальше не продвинулось), были не менее (если не более) грозны, чем 40 миль, выигранных германским наступлением на Сомме.

Напряжение оборонявшихся было тем большим, что удар пришелся по уже уставшим и требовавшим смены войскам. За исключением португальцев, только одна из шести дивизий, удерживавших фронт на участке между Ла-Бассе и каналом Ипр-Комин, — именно 55-я дивизия — сохранила еще некоторую боеспособность, прибыв сюда на смену с фронта боев, развивавшихся южнее. Остальные части не только были совершенно измотаны, но и занимали слишком большие участки фронта. Нехватка резервов у Хейга и большое значение важных высот в районе Аррас — Живанши привели к распределению сил, при котором этой горсточке дивизий пришлось удерживать фронт протяжением в 24 мили.

Хуже всего было то, что большие участки пришлись именно на те части, которые меньше всего были в состоянии с этим справиться. Португальский корпус удерживал 6 миль фронта по обе стороны Нев-Шапеля. Он стоял на позициях уже довольно долго, причем возраставшее число неповиновений и прочих нарушений дисциплины предупреждало о моральном разложении войск и о падении их боеспособности. Лекарство, которое применили для оздоровления корпуса, — показательный пример того, как именно не следует «лечить» войска. Генерал Хорн, командовавший 1-й армией, перетасовав имевшиеся в его распоряжении войска, снял 5 апреля с фронта всю 1-ю португальскую дивизию, за исключением одной бригады. 2-я дивизия также должна была быть сменена в ночь на 9 апреля британской дивизией, но пока ей поручали удерживать весь корпусной участок — несмотря на то, что одна бригада португальской дивизии в этот момент оставалась в резерве в районе Лестрема, в пяти милях от фронта. 51-й дивизии пришлось еще несколько дней находиться на сцене и прилагать все возможные усилия. Конечно, ее командир был готов приложить все усилия для обороны, но предложил это делать не на заранее подготовленных позициях. Однако его просьба была отвергнута.

Решение Хорна тем более любопытно, что его же штаб «Q» обращал его внимание на конфигурацию сети германских железных дорог, делавшую сектор Лис наиболее вероятным направлением удара противника. Больше того, это единственное направление, где вообще противником могла быть организована атака. Далее, штаб спрашивал разрешение устроить специальные запасы боеприпасов и предметов снабжения в 15 милях за линией фронта, чтобы в случае возможного прорыва не быть захваченными врасплох, но и в этом командующий наотрез отказал. К счастью, штаб тайком от Хорна все же начал подготовку. Наличие запасов облегчило решение задачи, когда грянул гром.

Если за локальную подготовку нес ответственность Хорн, то руководящие указания все же отдавал Хейг, и его ошибки хорошо выявляются по отметкам на настенной карте. Редко когда ошибки полководца бывают столь очевидными, а достигнутая противником неожиданность такой наглядной. И это при том, что немцы даже пожертвовали маскировкой, чтобы ускорить начало своего нового наступления. 31 марта британская авиация сообщила о крупном перемещении германских резервов и артиллерии к северу по шоссейным и железным дорогам. 1 апреля, как отмечает официальная история британской авиации, один наблюдатель за пару часов «насчитал пятьдесят пять составов, двигающихся по линиям, питающим фронт Ла-Бассе — Армантьер… в течение нескольких следующих дней донесения воздушной разведки, дополненные аэрофотосъемкой, окончательно выявили масштабы сосредоточения немецких сил». Причиной того, что Главное командование не вняло этим предупреждениям, стала его уверенность, что враг будет твердо придерживаться своей первоначальной схемы, и что следующим шагом в поддержке наступления на Сомме будет возобновление его попыток сломить бастион Арраса. Создается впечатление, что Хейг приписывал Людендорфу ту упрямую настойчивость, которую он сам проявил при Пашендале. Считая, что целью Людендорфа будет захват позиций у Вими-Ридж (при том, что это было самая сильная часть его собственного фронта) Хейг ждал новых атак именно в этом месте, даже несмотря на наглядный урок 28 марта.

Даже 7 апреля в своем анализе обстановки, Главное командование согласилось с тем, что следует ожидать «концентрической атаки на Вими-Ридж». Снова процитируем историю британской авиации:

«Вплоть до 9 апреля в донесениях воздушной разведки и данных аэрофотосъемки не имелось ничего, способного подкрепить мнение Ставки Главного командования, что противник готовит сходящуюся атаку на Вими-Ридж. Напротив, полученная авиацией информация показывала, что из германских войск напротив Арраса передаются подкрепления на север, поэтому остается мало сомнений в том, что основные силы противника концентрируются к северу от канала Ла-Бассе».

Информация от воздушной разведки сопровождалась также известиями о запоздании с выгрузкой португальских войск.

«То, что подкрепления прибывают слишком поздно, тоже было отмечено с воздуха. Утром 7 апреля воздушные наблюдатели сообщили, что основные магистрали прямо напротив португальского сектора забиты движущимся транспортом, при этом наземное наблюдение на этом участке сообщает о множестве людей, доставляющих боеприпасы к немецким передовым линиям. Совместно данные воздушной и наземной разведки позволяли сделать вывод, что тактическая концентрация сил противника приближалась к завершению».

Это, однако, не вызвало озабоченности лиц наверху — либо же их реакция оказалась чрезвычайно замедленной.

В 4:05 утра 9 апреля противник начал интенсивный обстрел фронта в 11 миль между каналом Ла-Бассе и Армантьером. Фланги этого участка были отравлены ипритом — указание, что германцы хотели парализовать эти фланги, но не собирались немедленно их атаковать. В 7 часов 30 минут утра, когда бомбардировка несколько ослабела, вперед двинулись мелкие группки германской пехоты.

В 9 часов утра, после того как бомбардировка вновь усилилась и поддерживалась так в течение часа, в атаку ринулись 9 дивизий 6-й германской армии. Удар их пришелся против 3 дивизий противника.

И на этот раз, как и 21 марта, природа помогла атакующим, защитив их покровом густого тумана. На южной оконечности сектора 55-я дивизия (Ланкаширская территориальная) крепко цеплялась на Живанши, оказывая такое упорное сопротивление, что атака германцев не только была отбита, но у германского командования пропала охота продолжать здесь дальнейшие усилия, чтобы развить прорыв к югу.

В центре же германцы быстро преодолели позиции португальцев. Справедлива критика, указывающая, что неправильно было оставлять эту дивизию хотя бы на несколько дней на фронте, в два раза превышавшем протяжение фронта 55-й дивизии, примыкавшей к первой. Отчаянное сопротивление 11-го самокатного батальона сломало атаку германцев и помогло вместе с резервными батальонами бригад 55-й дивизии помешать германцам полностью размыть южный фланг фронта. Вместе с тем оказанное здесь сопротивление привело к оттеснению германского наступления в определенное русло, направляя его на северо-запад, куда оно затем все больше и больше отклонялось.

На северном же фланге прорыва 40-я дивизия (фланг этой дивизии был обнажен) была натиском противника частично разгромлена. 51-я и 50-я дивизии, спешившие на помощь, чтобы заткнуть брешь, были задержаны в пути, так как дороги были забиты потоком бежавших португальцев и брошенными повозками. Прежде чем 51-й и 50-й дивизиям удалось достигнуть позиций, они были захлестнуты наступлением противника и втянуты в бой. Поэтому они не смогли помешать германцам, усиленным теперь еще 7 новыми дивизиями, достигнуть линии рек Лис и Лаве и даже форсировать их. Однако на следующий день сопротивление 51-й и 50-й дивизий настолько окрепло, и они так успешно противостояли натиску противника, что, исключая северную оконечность дуги, созданной первоначальным ударом, здесь почти ни пяди земли не было уступлено противнику.

Все же в это утро германское наступление несколько распространилось к северу, к каналу Ипр-Комин, против южной части сектора 2-й британской армии (Плюмер). Это напоминало бокс, когда после удара левым кулаком следует удар правым, хотя этот новый удар был уже значительно слабее и наносился лишь четырьмя дивизиями 4-й германской армии. Относительная слабость этого удара была уравновешена вынужденным отвлечением части трех британских дивизий обороны к участку прорыва предыдущего дня. Германцы прорвались. Клещами охвата был отрезан Армантьер, а 34-я дивизия с трудом избегла окружения. В эту ночь ширина прорыва достигла 30 миль, а к 12 апреля глубина его удвоилась.

Это был кризис. Меньше 5 миль отделяли германцев от железнодорожного узла Хазебрук. Но 13-го числа с юга начали прибывать британские и австралийские резервы, а натиск германцев стал показывать первые признаки ослабления. Одна из причин, в которой сознались и сами германцы, заключалась в «трудностях, связанных с подвозом из-за все умножавшихся атак с воздуха». Подступы к Хазебруку, в последнюю минуту прикрытые 4-й гвардейской бригадой, теперь окончательно были закреплены 1-й австралийской дивизией. В дальнейшем германцы пытались развивать свой успех почти исключительно на северной половине прорыва.

Плюмер взял теперь на себя защиту всего района боя, за исключением южной оконечности. Для того чтобы сократить фронт и вместе с тем предупредить новые расширения германского наступления, он начал спокойное отступление, выпрямляя выступ фронта, образовавшийся у Ипра, и отходя на рубеж непосредственно перед этим бессмертным городом. Это было разумным и дальновидным поступком, хотя при этом противнику и уступили несколько квадратных миль грязи, которые с таким трудом и такой дорогой ценой были добыты предыдущей осенью.

Несмотря на то, что противник 15-го числа захватил Байлейль и хребет Ревельсберг, он был остановлен у Метерена и перед высотой Кемель-Хилл. К 18-му числу ураган стих, но за линией фронта разразились совсем другие бури.

Назначение Фоша генералиссимусом, по мнению Хейга, не принесло ему той быстрой поддержки, на которую он рассчитывал. Непрестанно с 10-го числа и даже еще раньше Хейг требовал у Фоша помощи французов и активного участия их в бою. 14 апреля в Аббевиле состоялось бурное совещание, прошедшее в резких тонах, а на следующий день Хейг пришел к выводу, «что мероприятия, проводимые генералиссимусом, недостаточны и не соответствуют создавшейся обстановке».

Фош, с другой стороны, быть может сознательно шел на риск, придерживая свои резервы для решающего наступления. По его мнению, высказанному 14 апреля, «la bataille du nord est finie».[102]

Между тем большинству наблюдавших за ходом событий казалось, что скорее «finie» с британской армией. Как всегда, Фош иллюстрировал свое мнение сравнением с кругами, расходящимися по воде от брошенного камня. Последовательные круги становятся все менее и менее заметными, пока наконец вода не успокоится совсем. У союзников, прижатых почти к морю, с приставленным к горлу ножом эти сравнения могли вызвать только раздражение. Но предсказание Фоша оправдалось, хотя, как и под Ипром в 1914 и в 1915 годах, правоту его ценою страшных потерь и напряжения помогли доказать британские войска.

Вопреки утверждениям, уже 14-го числа 5 французских дивизий прибыли к угрожаемому направлению и находились за линией британского фронта. Но намеченная контратака, как и под Ипром в 1915 году, осуществилась не сразу. Для оправдания французов справедливо отметить (тем более, что это представляет известный тактический интерес), что контратаки, проводимые британцами за это сражение, неизменно стоили тяжелых потерь и не приводили почти ни к каким результатам.

18-го числа одна из французских дивизий заняла высоту Кеммель-Хилл, а на следующий день в дело были введены еще 2 дивизии. 25 апреля германцы возобновили свое наступление, но уже на более узком фронте. Знаменитая высота Кеммель была отбита у французов. Британцы, расположенные севернее, также были оттеснены назад. В течение нескольких часов германцам в последний раз представлялась блестящая возможность развить успех, но вмешательство Людендорфа снова спасло противника. Последняя атака 29-го числа, дорого им стоившая и окончившаяся быстрее предыдущих, заставила германцев окончательно отказаться от продолжения наступления здесь. Как верно отметил генерал Эдмонд, официальный английский историк:

«Легко понять, почему Людендорф так поддался поражению 8 августа 1918 года. Уже 29 апреля он был близок к отчаянию».

Сцена 3. Прорыв к Марне

Четыре британских дивизии, истомленных боями, «отдыхали» на спокойном участке фронта севернее реки Эн, между Реймсом и Суассоном, вдали от остальных английских войск. Дивизии эти были посланы на французский участок после изнурительных и напряженных боев у Лиса в обмен на французские подкрепления, которые перебрасывались на север, чтобы помочь британцам в последней стадии их отчаянной борьбы «с ножом у горла и припертыми спиной к стене». На спокойном участке реки Эн дивизии могли понемногу восстановить свои силы, одновременно охраняя линию фронта.

Но было слишком спокойно, чтобы верить этому. Справедливому беспокойству британских командиров, отчасти разделенному и их соседями-французами, высшее французское командование легкомысленно не придавало никакого значения. 25 мая командиры получили от французского главного штаба сообщение, гласившее: «Нет никаких указаний, по нашему мнению, что противник провел подготовку, которая позволит ему завтра перейти в атаку». Однако на следующее утро французы захватили двух пленных, которые сообщили о неминуемой угрозе атаки. Но у высшего командования на этот случай не было выработано никакого плана действий. Мало того, оно удосужилось поставить войска в известность об опасности только к концу дня. Но было уже слишком поздно!

27 мая 1918 года в час ночи ужасающий ураган огня обрушился на Франко-британский фронт между Реймсом и севернее Суассона, вдоль знаменитого хребта Шмен-де-Дам. В 4:30 утра поток германцев, сметавший все на своем пути, затопил передовые позиции. К полудню он уже лился через многочисленные не взорванные союзниками мосты на реке Эн, а к 30 мая достиг Марны — места и символа великого отлива германцев в 1914 году. Примерно спустя четыре года опасность, которая, казалось, минула навсегда, с деморализующим символизмом явилась вновь.

К счастью, потоку противника суждено было докатиться сюда — но не дальше. Подобно двум предыдущим германским наступлениям 21 марта и 9 апреля, наступление 27 мая оказалось блестящим по площади захваченной местности и по количеству пленных — но в итоге немцы лишь незначительно приблизились к своей стратегической цели. Это наступление, в большей степени, чем прежние, подготовило путь для последующего их поражения, да и успех их атак сам по себе оказал содействие этому будущему поражению. Ниже мы остановимся на причинах этого.

Но почему же месяц спустя после последней бойни на севере, когда в распоряжении был весь этот долгий период для подготовки и оценки обстановки единым теперь командованием, внезапность германцам удалась еще больше, чем когда-либо? С исторической точки зрения это, быть может, самый интересный момент данной операции.

Давно известно, что высшее французское командование, как и командование, непосредственно отвечавшее за защиту участка фронта на реке Эн, не верило в возможность атаки в данном месте. Не верило в нее и британское высшее командование — но оно все же было теснее связано с северной частью фронта и именно там ожидало дальнейших боев. Хотя это предположение и не оправдалось событиями, но позднейшие работы германцев подтвердили, что англичане имели некоторые основания для таких опасений.

Разведывательный отдел еще одного союзника, обладавшего способностью более объективного и широкого суждения, также предупреждал об атаке — но на это предупреждение обратили внимание слишком поздно. 13 мая, две недели спустя после того, как замерли бои во Фландрии, британские разведывательные органы пришли к заключению, что «имеется в виду атака противника на широком фронте между Аррасом и Альбертом». На следующий день это предположение обсуждалось на совещании разведывательного отдела американских экспедиционных войск, и начальник оперативного отдела майор Хаббард высказал противоположное мнение, утверждая, что следующая атака будет развита противником между 25 и 30 мая на участке Шмен-де-Дам. Среди доводов, приведенных Хаббардом, были следующие: руководящим методом действий германцев является принцип внезапности. Этот участок фронта — один из немногих, где сейчас возможно достигнуть внезапности. Вероятность, что германцы остановят на нем свой выбор, повышается тем обстоятельством, что союзниками он расценивается как неопасный и превращенный в место отдыха для уставших дивизий. Возможный участок атаки (Шмен-де-Дам) хорошо отвечает ограниченным ресурсам германцев, имеющимся у них в данное время. Наконец, предположение это подтверждается установленным размещением германских войск, в частности, некоторых нащупанных дивизий.

Это предупреждение со всеми подробностями было отослано французской штаб-квартире, но и там к нему остались глухи и слепы. Помилуйте, как можно было считаться с мнением, исходящим от такой «любительской» армии, еще даже не получившей боевого крещения, и позволить этому мнению взять верх над мнением первоклассных разведывательных отделов других армий, закаленных в горниле войны?

Все же американцы настойчиво повторяли свое предупреждение и наконец склонили на свою сторону полковника Куанте, начальника французской разведывательной службы. Но теперь, как и два года назад во времена Вердена, оперативный отдел слишком долго сопротивлялся точке зрения своего же разведывательного отдела. Тем не менее на этот раз оперативный отдел заслуживает меньшего порицания, так как он основывался на успокаивающих заверениях генерала Дюшена, командовавшего 6-й французской армией, как раз оборонявшей сектор Шмен-де-Дам. Заверения эти укрепляли точку зрения оперативного отдела.

Этот генерал, безусловно, несет более тяжелую ответственность, так как он упорствовал и в применении отжившей, опасной и расточительной системы массирования пехотной обороны на передовых позициях. Помимо того что эта система подставляла орудиям противника великолепную цель, заранее обреченную на жертвы, после превращения этого живого мяса в кровавое месиво она обеспечивала двинувшейся в атаку германской пехоте отсутствие местных резервов, могущих сопротивляться наступлению в глубине позиции. Затем при этой системе все штабы, центры связи, склады боеприпасов и железные дороги, разгрузочные станции и т. п. оказывались выдвинуты далеко вперед и быстро уничтожались артиллерией противника. В итоге терялось управление войсками.

Инструкции Петэна о глубокой гибкой системе обороны, очевидно, не произвели никакого впечатления на генерала Дюшена. Неудивительно, что протесты менее авторитетных британских командиров встречали резкий отпор и безапелляционное: «J’ai dit!»[103]

Неудачным было то (хотя, пожалуй, этого труднее было избежать), что, когда 4 британских дивизии, образовавших IX корпус (Гамильтон-Гордон), прибыли в конце апреля с севера, в их поредевшие ряды было влито сырое пополнение, только что прибывшее из Англии. Затем эти дивизии были отправлены прямо на фронт, как будто это лучшее место для сколачивания частей и усовершенствования их подготовки.

Центральный костяк обороны участка реки Эн представлял собой исторический хребет Шмен-де-Дам, проходивший к северу от реки. Восточная часть этого хребта удерживалась британцами. На крайнем левом фланге стояла 50-я дивизия (Джексон), рядом с ними — 8-я дивизия (Хенекер), дальше за хребтом — в долине, вдоль канала Эн-Марна, примыкая к французским частям, прикрывающим Реймс, стояла 21-я английская дивизия (Кэмпбелл). Пехота 25-й дивизии (Бейндридж) оставалась в резерве.

Фронт 6-й французской армии удерживался 4 французскими и 3 британскими дивизиями, причем в резерве находились соответственно 3 и 1 дивизии. Против этих усталых или необстрелянных частей, в общей сложности 5 дивизий, на направлении главного удара от Берри-о-Бак к западу в атаку ринулось 15 германских дивизий. Из этих дивизий 14 были абсолютно свежими, причем для вспомогательного удара между Берри-о-Бак и Реймсом германцы имели еще 2 дивизии, а 7 дивизий находилось под рукой, в резерве.

Но даже при этом соотношении сил численное превосходство германцев не было столь явным, как, например, при мартовском или апрельском наступлениях, когда и быстрота, с которой развивался натиск, и масштаб наступления были гораздо значительнее. На этот раз тактической внезапности атаки не помогал густой туман, оказавший немцам такие неоценимые услуги в предыдущих наступлениях, когда он, как шапкой-невидимкой, накрыл их исходные позиции. И на этот раз германцам приходилось преодолеть ряд чрезвычайно серьезных препятствий — в первую очередь ручей Элетт на нейтральной полосе.

Отсюда можно сделать следующий вывод: успех немецкого удара был обеспечен главным образом стратегической внезапностью, большой неожиданностью для союзников как места, так и времени атаки — а отчасти и безумию командования союзников, подставившего свои скученные войска деморализующему и парализующему эффекту германской артиллерийской подготовки. Ведь 3719 орудий открыли огонь на фронте протяженностью менее 40 миль! Такое массирование огня, безусловно, явилось своего рода внезапностью, так как цель всякой внезапности — заставить противника утратить самообладание, потерять способность соображать, растеряться, а эффект этого одинаков: будет ли противник захвачен врасплох или же сознательно позволит поймать себя в ловушку.

Успех немцев 27 мая 1918 года заслуживает изучения и сравнения с другими их наступлениями, удача которых стояла почти в арифметической пропорции к степени достигнутой внезапности. События этого года, изучаемые в свете предыдущих лет, дают новое доказательство, что внезапность, а говоря более научным языком, нарушение морального и умственного равновесия противника, — основное условие для действительного успеха каждой операции на войне. Это — урок, который часто зубрят, но столь же часто и забывают. Суд истории вынесет обвинительный приговор всякому командиру, который рискует жизнями вверенных ему бойцов, не пытаясь прежде добиться этой необходимой предварительной гарантии.

Перейдем теперь к событиям 27 мая. В течение 3,5 часов несчастные войска должны были выносить беспримерный по своей интенсивности артиллерийский обстрел. Как отзываются об этом наиболее авторитетные очевидцы, никогда еще не было ничего подобного. Эти часы испытаний, беспомощного терпения среди все растущего числа носилок со страдающими без помощи ранеными и раскрошенными на куски телами мертвых становились еще более невыносимыми из-за того, что войска, скученные и скрюченные, прижимаясь к стенкам окопов, задыхались в противогазах.

Затем в атаку двинулись серые волны пехоты врага. Наконец хоть какая-то перемена! Хотя бы разрядка напряжения в действии! Три четверти часа спустя волны эти достигли гребня хребта в центре у селения Элль. Это обнажило фланг 50-й британской дивизии, заставив ее отвести свои уцелевшие подразделения назад по склону хребта. Рядом с этой дивизией 8-я дивизия также была вынуждена уступить неприятелю дорогу, хотя две бригады этой дивизии геройски сопротивлялись некоторое время на северном берегу реки Эн.

Здесь девонширцы заслужили неувядаемую славу и упоминание во французском приказе этого дня. Удерживая опорный пункт и позволив этим выиграть время для организации нового сопротивления в тылу, они пали все до последнего.

На правом фланге британцев атака на участке 21-й дивизии развилась позднее. Эта дивизия была расположена крайне неудобно: болотистый канал Эн-Марна прорезывал центр ее боевой полосы. Несмотря на это, большая часть дивизии благополучно избежала окружения и отступила к западу от канала.

К полудню 27 мая обстановка была следующей: германцы достигли везде на фронте от Берри-о-Бак до линии Вейлли — река Эн, а в большинстве мест переправились через нее. Помогло им при этом и то, что генерал Дюшен запоздал с отдачей приказа о взрыве мостов. С этого времени немецкое наступление развивалось равномерно, но к вечеру в центре образовался глубокий размыв фронта, и он глубоко осел. На стыке французов и британцев германцы проникли до Фисма и реки Весль. Это было вполне естественно, так как обычно центр тяжести наступления они переносили в каком-либо одном направлении, а здесь наибольшая сила атаки при отношении свыше 4:1 пришлась на две французские дивизии в центре и по примыкавшему к ним левому флангу 50-й дивизии.

Углубление прорыва в центре вместе с возобновленным натиском германцев привело к откату и флангов тоже. На восточном или британском фланге эта операция сопровождалась изумительным маневром 21-й дивизии, которая отступила ночью через холмистую и лесистую местность, причем отход проводился захождением, а осью захождения служил стык с алжирской дивизией, стоявшей на правом фланге армии.

После небольшой передышки утром 28 мая германцы форсировали реку Весль, а 29 мая сделали большой скачок вперед, достигнув в центре Фер-Эн-Тарденуа, а на западе овладев Суассоном. Оба эти города были важными узловыми пунктами, где в руки немцев попало большое количество имущества всякого рода. Германские войска, быстро развивая свое наступление, даже опередили поставленные им цели — и сделали это несмотря на контратаки, которые Петэн, правильно оценив обстановку, направлял против наиболее уязвимого и чувствительного для германцев правого фланга.

30 мая германское наступление подкатилось к Марне, но теперь оно текло лишь по суженному руслу в центре: в этот день правый фланг союзников лишь немного подался назад. На этом фланге 4 британские дивизии (из них от 8-й и 50-й оставались жалкие крохи) были усилены 19-й британской дивизией (Джеффрис) и несколькими французскими дивизиями. На следующий день то, что осталось здесь от стоявших вначале 4 британских дивизий, было сменено французскими частями, которые взяли на себя оборону участка IX корпуса, хотя уцелевшие осколки этого корпуса оставались на фронте и сражались в передовой линии еще в течение трех недель.

Начиная с 31 мая и дальше германцы, встретив отпор у Рейна и перед Марной, все свои усилия приложили к расширению, вернее, к углублению большого мешка, образованного наступлением к западу, по коридору между реками Урк и Марна по направлению к Парижу.

Раньше французские подкрепления подбрасывались в бой по мере их прибытия. Обычно это приводило к тому, что волны наступления захлестывали их и уносили с собой. Но 1 июня Петэн отдал приказ, чтобы прибывшие резервы разворачивались в тылу и окапывались. Таким образом, прежде чем поток германцев мог достигнуть резервов, они образовывали широкую дамбу обороны в форме полукольца, о которую должны были разбиться волны наступления, понемногу уже начинавшие терять свою первоначальную ярость.

Когда в первых числах июня эти волны стали биться о дамбу, натиск их уже настолько ослаб, что не мог произвести большого впечатления, а появление и энергичные контратаки 2-й американской дивизии на важном стыке у Шато-Тьерри явились не только реальным цементом, но и драгоценной моральной поддержкой для усталых союзников.

За эти немногие дни «разлива» наступления германцы захватили около 65 000 пленных. Но эти потери вскоре с избытком были покрыты американскими подкреплениями. В стратегическом же отношении успех германцев просто втянул их в большой мешок, что менее чем через два месяца сыграло не в их пользу. Как и в обоих предыдущих наступлениях, тактический успех немцев 27 мая оказался для них стратегически невыгодным. Дело в том, что степень, в которой им удалось захватить врасплох противника, оказалась настолько неожиданной и для них самих, что германское командование потеряло самообладание.

Как это раскрыли работы генерала Куля, наступление 27 мая намечалось просто как диверсия, чтобы отвлечь резервы союзников и подготовить последний и решительный удар по фронту британцев, прикрывающих Хазебрук. Но изумительный начальный успех этого удара соблазнил германское командование, оно слишком углубило и слишком затянуло это наступление. Успех манил — но он был связан с привлечением сюда германских резервов, равно как и резервов противника.

Все же мы имеем право помечтать о том, к чему могло привести это наступление, если бы оно началось, как это было приказано, 17 апреля, а не затягивалось до 27 мая, пока полностью не была закончена подготовка к нему. Германцы израсходовали бы меньше резервов для бесполезного продолжения наступлений на Сомме и Лис, а союзники все еще поджидали бы укреплявших их морально и физически американских пополнений живой силой. Время и внезапность — два основных фактора военного искусства. Немцы упустили первый и зря растратили второй, позволив захватить себя врасплох.

Сцена 4. Вторая битва при Марне — июль 1918 года

Это историческое совпадение изумительно и в то же время странно, именно Марна стала высшей точкой прилива победоносного наступления германцев в 1914 году, а четыре года спустя ей суждено было оказаться последним рубежом их последнего наступления, после которого, как и в 1914 году, когда схлынули волны, начался решающий отлив.

15 июля 1918 года изрытая снарядами пустыня вокруг Реймса стала ареной последнего германского наступления на Западном фронте. Волна германских успехов была окончательно надломлена, и три дня спустя, под нажимом крупного контрудара союзников, начался откат. И хотя первый день операции был отмечен отчаянным усилием германцев вырвать победу, фактически это наступление ни в какой степени не стало решающим усилием и не преследовало тех решительных целей, которые общество приписывало ему в то время.

Вот почему Людендорф продолжал придерживаться своей главной идеи: британцы, сильно потрясенные крупными сражениями марта и апреля, должны стать мишенью для решающего удара. Именно поэтому британский фронт во Фландрии должен был стать ареной, где разыграется эта последняя драма, которая покроет его неувядаемой славой.

Как мы уже говорили выше, красочное наступление 27 мая, когда германцы прорвались за Шмен-де-Дам, пересекли реку Эн и хлынули к Марне, угрожая самому Парижу, было задумано просто как диверсия, чтобы отвлечь резервы союзников от Фландрии. Быстрый успех этого наступления, поразив самого Людендорфа в той же степени, в которой разработанное им наступление поразило Фоша, сделался западней для самих германцев, привлекая сюда их резервы, чтобы развить и удержать эту прямо с неба свалившуюся удачу.

То же было и с атакой 9 июня — правда, менее щедрой по своим результатам. Атака эта была развита у Компьена с целью ликвидировать ту часть территории союзников, которая лежала между двумя крупными выступами фронта, созданными германскими ударами в марте и в мае. Поставленной цели не удалось достигнуть, и Людендорф после незначительных выигрышей оборвал это наступление, опять-таки сильно истощив свои резервы. Тогда Людендорф пришел к заключению, что «противник во Фландрии все еще так силен, что германская армия в Данное время не может перейти там в атаку». Поэтому он наметил еще одну диверсию. Ее должны были произвести 49 дивизий, нанеся удар по обе стороны Реймса.

Другой причиной этого выбора стало то, что германские силы в Марнском выступе зависели от единственной железнодорожной линии Лаон-Суассон, которая опасно близко подходила к фронту и могла быть обстреляна вражеской артиллерией. Начальник полевой железнодорожной службы настаивал на захвате Реймса, чтобы улучшить коммуникации. Иначе сам выступ терял свое значение — немцы должны были продвинуться дальше или же совсем оставить его. Людендорф предпочел атаковать, а не отходить.

Окончательный план наступления был утвержден на совещании 18 июня. Главный удар должны были нанести 1-я и 3-я армии (Мудра и Эйнем), развивая натиск в сторону Шалона, а 7-я армия должна была попытаться форсировать реку Марну у Дорман и затем наступать в Эпернэ, чтобы сойтись с направлением главного удара.

Но время для германцев истекало. Американские подкрепления начали в большом количестве вливаться в боевой фронт союзников, цементируя сильно пошатнувшиеся стены этого фронта.

Взвесив все это, Людендорф наметил свое наступление во Фландрии, опять-таки нацеленное на узловой пункт Хазебрук, на 20 июля — всего лишь через пять дней после диверсии у Реймса. 16 июля, когда реймская атака была уже в разгаре, на фронт во Фландрию стали перебрасываться по железной дороге артиллерия и авиация, а сам Людендорф со штабом отправился в Турней, чтобы наблюдать за постановкой и развитием решающей драмы.

Но занавесу вообще не суждено было подняться. Реймская диверсия не имела даже блестящего начального успеха предшествовавших наступлений, а 18 июля контрудар союзников сильно изменил к худшему положение германцев, и Людендорф понял, что вынужден если не совсем отказаться, то отложить исполнение своих мечтаний.

Причина неудачи германского наступления 15 июля заключалась в том, что восточнее Реймса оно было разыграно при пустом «зрительном зале». Одна из общераспространенных историй войны — это история об «эластичной обороне», перед лицом которой порыв германцев выдохся прежде, чем их наступлению удалось достигнуть главной позиции сопротивления французов. Государственные мужи и генералы соперничали друг с другом, восхваляя изумительный «маневр Гуро». Увы! История эта, вместе со многими другими историями, должна быть поставлена на свое место — в музей легенд войны.

Маневр — всецело заслуга Петэна, этого хладнокровного, спокойного директора фирмы в современной войне, расходовавшего человеческие жизни. Петэн, назначенный главнокомандующим после провала Нивеля в 1917 году, систематически работал над сколачиванием французской армии и восстановлением ее устойчивости как в отношении живой силы, так и в моральном. Оба эти качества были так подорваны экстравагантной наступательной политикой Жоффра и Нивеля с 1914 по 1917 год, что французская армия была близка к полному разложению.

Не довольствуясь просто реорганизацией армии, Петэн решил обезопасить себя от рецидива болезни армии новой тактикой, которая одновременно давала бы экономию сил и щадила нервы бойцов. К этой цели могла привести только одна система — эластичная оборона, основанная на построении в глубину и позволяющая поглотить первый натиск и порыв атаки редко занятой передовой позицией, ожидая его затем на сильной позиции глубже в тылу, когда войска противника окажутся вне дистанции огня основного ядра поддерживающей их артиллерии.

Этот метод действий Петэн пытался применить против германской атаки еще 9 июня. Частично он имел успех — но возможный полный эффект эластичной обороны был сорван противодействием местного командования, крепко цеплявшегося за свои старые наступательные догмы и не желавшего примириться с добровольной отдачей противнику нескольких квадратных миль ничего не стоившей земли.

Перед 15 июля, когда окончательно было определено близкое наступление германцев, Петэну пришлось целую неделю убеждать ретивого Гуро, отчаянного вояку, командовавшего 4-й французской армией, стоявшей восточнее Реймса, прежде чем он согласился пойти на эту новую гибкую систему обороны.

Но даже выявив истинный источник этого маневра, мы еще полностью не выправили всех исторических заблуждений вокруг этой операции. Дело в том, что система эта не была, как ее называли, «революционным» нововведением. Действительно, германцы применили ее 25 сентября 1915 года, т. е. почти на три года раньше, чтобы сломить большое французское осеннее наступление в Шампани. Но ведь основную идею этой системы можно проследить и две тысячи лет тому назад — у Канн, когда Ганнибал воспользовался ею против римлян, действуя явно хитрее, искуснее и решительнее.

Однако даже несовершенной формы новой обороны 1918 года было достаточно, чтобы сломать германские атаки восточнее Реймса, где эффект этой новой системы обороны несоизмеримо повысился неудачей германцев в обеспечении внезапности своих действий настолько, насколько они смогли сделать это в предыдущих наступлениях 1918 года. Полная информация о готовящемся ударе была получена французами; показания пленных, взятых 5 июля, подтверждались данными воздушной разведки, зафиксировавшей выгрузку боеприпасов. Во время вечерней разведки боем 14 июля были захвачены пленные, которые назвали точное время начала бомбардировки: 1:10 утра. Французские орудия открыли огонь на десять минут раньше, и прежде чем германская пехота вышла из окопов, она была уже накрыта градом снарядов своевременно начатой артиллерийской контрподготовки. Дрогнувшие и поредевшие волны наступления окончательно растаяли и увяли перед пулеметами обороны передового охранения французов, а жалкие остатки, сумевшие все же пробиться за эту линию, не имели сил вызвать хотя бы трещину в главной позиции.

Трагический характер этой неудачи германцев восточнее Реймса затемнен тем фактом, что этим еще не решался весь бой. Западнее Реймса фронт организовывался только в течение одного месяца со времени последнего удара германцев, причем недавно сооруженная позиция мешала проведению эластичной системы обороны — тем более при командирах, которые медленно и с трудом ее воспринимали. Таким образом здесь атака германцев углубила угол большого выступа фронта, сделанного еще в мае, и противнику не только удалось форсировать Марну, но и продвинуться за Реймс, угрожая сломать этот оплот — хребет сопротивления союзников.

Хотя угроза эта и оказала серьезное влияние на план французов организовать контрудар, все же ее фактические успехи кончились уже 16 июля. Германское наступление выродилось в местные атаки, разрозненные и потому бесполезные. А французская артиллерия и авиация, бомбардируя переправы через Марну, затрудняли приток пополнений к германцам.

На следующий день на обширном поле боя неожиданно потянуло свежим ветерком. Сцена была готова для великого реванша.

При изучении события, имеющего такое большое значение для истории, основной интерес заключается в установлении приведших к нему причин. Основную из них мы найдем, прибегая не к анализу военного искусства, а применяя процесс, больше отвечающий характеру Мировой войны, а именно — путем сопоставления приходно-расходного итога действий обеих сторон за предыдущие шесть месяцев.

Когда Людендорф начал свою кампанию, в его балансе значилось 207 дивизий на фронте и 82 — в резерве. Теперь он имел всего лишь 66 дивизий в резерве — но большинство из них было настолько обескровлено, что вряд ли их можно было считать за здоровые подкрепления.

Хотя операции этого года вызвали серьезное опустошение и во франко-британском балансе живой силы, но союзники по крайней мере избежали решающего поражения, а теперь, в июле, на их текущий счет стали поступать обильные и все возраставшие американские пополнения. Помощь американцев, прежде чем она могла действительно пополнить потери союзников, явилась для них бесценной, так как восстанавливала их кредит, подымала дух войск и рождала в них уверенность. Петэн — военный экономист — давным-давно оценил этот основной фактор; он еще раньше сказал:

«Если мы сможем продержаться до конца июня, положение наше будет блестящим. В июле мы сможем возобновить наступление. После этого победа будет нашей».

Этот простой расчет времени и числа, пожалуй, способен умалить эффект широко распространенного представления о вдохновенном «контрударе Фоша», вырвавшем победу из когтей поражений. Как ни печально, но надо признать реальность. Мистическая вера Фоша во всесилие «воли к победе» при наступлении выявилась еще давно — в дни Марны в 1914 году, когда день за днем он отдавал приказы атаковать, совсем не понимая всей невозможности этого. В действительности его истощенные войска не могли ничего сделать — и фактически, несмотря на все его громкие фразы, так ничего и не делали, судорожно цепляясь за уже захваченное.

Затем в тот же год под Ипром Фош пришпоривал Джона Френча, подстрекая его отдать приказы о честолюбивых наступлениях с далеко идущими целями, когда на деле британские войска еле-еле выдерживали натиск превосходящих сил противника. В обоих этих случаях результаты оправдали дух, если не букву его приказов. Но когда германское наступление с применением газов на Ипре в апреле 1915 года проделало брешь во фронте союзников, то постоянный лейтмотив Фоша «Attaquez!»[104] и не исполнение им своих обещаний о переходе в наступление французов заставили Джона Френча тайно отказаться от уже принятого решения — отступить и выпрямить свой фронт, как на этом и настаивал Смит-Дорриен с самого начала операции. Когда же в конце концов вернулись к этому здравому и разумному решению, то британцы потеряли не только Смит-Дорриена, но и совершенно зря поплатились жизнями многих других.

В 1917 году Фош был реабилитирован, но «наступательный дух» все еще владел им, а когда кризис марта 1918 года вызвал назначение его главнокомандующим, то он, едва-едва успев справиться со своей первоочередной задачей — укреплением сильно потрепанного фронта союзников, — опять стал мечтать о наступлениях. Еще до нового разгрома фронта союзников на реке Эн в мае 1918 года Фош отдал «директиву» Хейгу и Петэну провести ряд атак с целью овладеть рокадными железными дорогами близ Амьена и Хазебрук.

Если данный проект говорит о проведении Фошем на практике своей теории о свободе действий, то вместе с тем он явно указывает, что у Фоша и мысли не было глубоко заманить германцев и затем ударами по флангам дуг, образовавшихся в итоге их наступления, отрезать их. Между тем именно такова концепция контрудара, приписываемая оперативному замыслу Фоша и воспеваемая на все лады общеизвестными пропагандистами.

Правда о великом контрударе июля 1918 года, во-первых, заключается в том, что операция эта не мыслилась (по крайней мере самим Фошем) как контрудар. Но припев «Attaquez!» так неотвязно повторялся, что рано или поздно он должен был совпасть с «психологическим моментом», как это и было 18 июля.

Между тем страстность Людендорфа в преследовании такой же наступательной политики и осторожность Петэна и Хейга предупредили опасность серьезного вовлечения сил союзников в преждевременное наступление, организованное раньше, чем соотношение сил изменилось в их пользу.

Петен (а вовсе не Фош), этот неоднократно осмеянный экономист, этот «осторожный» человек, разработал план оборонительно-наступательной операции, как фактически она и была разыграна. Вначале — парирование удара противника, а затем — выпад, когда неприятель уже будет выведен из равновесия.

4 июня Петэн просил Фоша сосредоточить две группы резерва соответственно у Бове и Эпернэ с целью нанести контрудар против фланга любого нового наступления германцев. Первая группа под начальством Манжена была использована, чтобы сломить атаку германцев 9 июня, а затем была переброшена несколько восточнее на позицию против западного фланга выступа германского фронта между Суассоном и Реймсом, выпятившегося к Марне.

Но Фош все же намечал использование группы Манжена исключительно для наступательных целей, а именно — для удара по железнодорожному узлу Суассона. В то время как готовился этот удар, разведывательный отдел выяснил, что германцы вот-вот готовы перейти в новую атаку у Реймса. На основании этого доклада Фош решил предупредить, а не отбить эту будущую атаку и сам перейти в наступление 12 июля. Петэн, несмотря на это, придерживался противоположной точки зрения, а именно — вначале остановить атаку противника, а затем уже бить по нему, когда он запутается в сетях обороны. Любопытная случайность — к 12 июля французские войска не были готовы. Поэтому операция была проведена скорее по оперативным замыслам Петэна, чем Фоша. Но только «скорее», а не целиком.

Дело в том, что план Петэна предполагал три фазы: во-первых, сломить германскую атаку; во-вторых, развить контрудары против флангов новых мешков, которые, вероятно, создаст наступление германцев по обеим сторонам Реймса; в-третьих, и только в-третьих, когда германские резервы будут полностью подтянуты к этим мешкам, бросить армию Манжена для организации крупного контрудара в восточном направлении, по тылам противника, вдоль хорды большого выступа фронта, отрезая таким образом все войска противника, находящееся в обширном мешке южнее реки Эн.

События и Фош объединились, чтобы изменить оперативный замысел Петэна. Как уже говорилось, германская атака западнее Реймса привела к образованию глубокого мешка, выдававшегося далеко за Марну и создавшего угрозу удара в тыл естественному бастиону, образованному высотами Монтань-де-Реймс. Чтобы избежать опасности, Петэн был вынужден использовать большую часть тех резервов, которые он заготовил для второй фазы своего контрудара. А чтобы заменить эти резервы, он решил извлечь часть войск из армии Манжена и несколько отложить контрнаступление последней, уже назначенное приказом Фоша на 18 июля.

Когда Фош, полный пыла и весь во власти жизнерадостного настроения, усиленного (если вообще его можно было усилить!) обещаниями Хейга послать британские резервы, услыхал о действиях Петэна, он срочно их отменил.

В итоге 18 июля левый фланг французов был брошен в контратаку.[105] В 4:35, сумрачным и туманным утром 18 июня, Манжен нанес удар, используя свои многочисленные танки по методу, опробованному при Камбрэ, то есть без предварительной артподготовки. Левое крыло 6-й армии Дегутта, стоявшее на стыке с внутренним флангом армии Манжена, в свою очередь, перешло в наступление на полтора часа позднее, развив предварительно артиллерийскую подготовку. Вспомогательная роль Дегутта обуславливалась тем, что он имел только 7 дивизий (среди них 4-ю и 26-ю американские) в первой линии и одну во второй. Позднее он был усилен американскими 42-й, 32-й и 28-й дивизиями, которые на своих плечах вынесли весь гнет последнего периода наступления на реке Весль. Перед Манженом находились пять немецких дивизий, еще шесть стояли перед Дегуттом; соответственно, шесть и две дивизии немцев сохранялись в резерве. Но все они были очень слабы, более чем половина дивизий имела незначительную боевую ценность.

Одновременно в центре и на правом фланге оборонительные бои были в полном разгаре. Это означало выпадение второй фазы плана Петэна, вследствие чего взамен использования правого фланга для привлечения германских резервов с целью позволить левому флангу неожиданно нанести удар в спину германцам наступление левого фланга просто ослабило натиск противника на правый фланг.

Чтобы компенсировать, насколько это было еще возможно, первоначальную пассивность правого фланга[106], британские резервы (51-я и 62-я дивизии) на ходу сменили войска обороны, непосредственно переходя в атаку. В центре[107] таким же образом были использованы подброшенные туда американские резервы. В итоге начался общий натиск союзников вдоль всего фронта большого выступа.

Но это сходившееся в одну точку наступление началось только 20 июля. К этому времени внезапность успешной атаки левого фланга (здесь неожиданно, без предварительной артиллерийской подготовки, в атаку было брошено большое число танков) уже прошла, и порыв наступления начал выдыхаться. Пройдя 4 мили 18-го и еще немного 19-го, армия Манжена остановилась у Суассона. В итоге немцы, ожесточенно сражавшиеся за каждую пядь земли, чтобы выиграть время, получили нужную им передышку и смогли вывести из намечавшегося окружения большую часть своих сил. Но даже при этом они оставили в руках союзников 25 000 пленных и много военного снаряжения. Когда немцы сравнительно благополучно отошли на спрямленную и значительно укороченную линию фронта вдоль реки Весль, Людендорф счел возможным отдать 2 августа приказы о подготовке новых атак во Фландрии и восточнее Мондидье.

Шесть дней спустя началось финальное наступление союзников, окончательно покончившее с наступательными мечтами Людендорфа. Но с исторической точки зрения чрезвычайно важно уяснить, что отнюдь не «Вторая Марна» — «великий контрудар Фоша» — помогла развеять эти мечты.

Контрудар 18 июля, задуманный Петэном именно как контрудар, но искаженный Фошем, по своим результатам не был решающим. Возможно, что именно поспешность Фоша лишила этот контрудар решительных результатов. Возможно также, что часто критикуемая осторожность Петэна оказалась бы более плодотворной и собрала более обильный «урожай».

Как бы то ни было, но пусть это сражение и не было сопряжено с явно решающим материальным или хотя бы моральным эффектом, сказавшимся на противнике, оно все же было первым «глотком» победы после таких больших и горьких поражений. Вкус этой победы оказал неоценимое морально возбуждающее впечатление на усталую психику союзников. Быть может, и угнетающее влияние этой победы на психологию германских войск было глубже и вреднее, чем это сразу могло показаться.

В итоге Фош, всегда считавшийся только с моральными факторами, не поддающимися точному учету, мог быть доволен. Он выиграл инициативу и удержал ее — этого было достаточно, так как остальные результаты почти не имели значения. Стратегия Фоша была проста. Она никогда не производила впечатления сложного произведения искусства, да и не была им, хотя легенды ему это приписывают. Лучше всего это высказано самим Фошем:

«Война похожа вот на что. Возьмите наклонную плоскость. Атака подобна шару, скатывающемуся по ней. В движении он приобретает стремительность и катится все скорее и скорее, при условии, конечно, что вы его не задержите. Если вы умышленно его остановите, вы теряете темп и все преимущество и должны начинать сначала».

Сцена 5. «Черный день» германской армии — 8 августа

8 августа 1918 года — день, все резче выступающий на горизонте истории. Если какое-либо событие кампании на Западе может считаться решающим, то честь эту надо приписать внезапности, проявившейся в этот день восточнее Амьен, а решающее значение этого события, помимо всего прочего, является лишним доказательством того, что на первом месте в военном искусстве стоит все-таки моральный элемент.

Хотя 8 августа являлось «славной победой» — наиболее блестящей победой, одержанной британской армией в Мировой войне и, что еще значительнее, победой, наиболее экономной — ни тактический, ни видимый стратегический эффект ее не был достаточен, чтобы объяснить все моральное впечатление, произведенное этим ударом на противника. 16 000 пленных, захваченных в первый день, и 21 000 пленных в общей сложности, были хорошей добычей по сравнению с любым из предыдущих британских наступлений — но смотрелись ничтожными по сравнению с громадным количеством войск, развернутых тогда на Западе, и по сравнению с такими выдающимися победами прошлого, как Ворчестер, Бленхейм, Россбах, Аустерлиц или Седан.

Продвижение войск в первый день на 6–8 миль и в целом на 12 миль опять-таки было великолепным достижением по сравнению с нормами, установившимися в 1915–1917 годах — но в марте немцы прошли 38 миль, и все же это не привело к решающим результатам. Изучая эту атаку на карте, мы видим, что наступление 8-21 августа просто «приплюснуло нос» глубокому выступу фронта германцев в районе Аррас — Мондидье — Нуайон и высекло на нем зазубрину.

И все же атака эта свела с ума германское главное командование и в моральном отношении вывела его из равновесия. Она заставила кайзера сказать: «Я вижу, что мы должны подвести итоги. Мы исчерпали почти все наши ресурсы. Война должна быть окончена». Она и вынудила павшего духом Людендорфа прийти к подобному решению: «Войну придется окончить!»

Сравнивая впечатление, произведенное на Людендорфа эффектным контрударом 18 июля на Марне, с впечатлением, произведенным на него 8 августа, мы видим разительный контраст между ними. И в этом контрасте лежит ответ на вопрос, какой же из двух этих контрударов был наиболее решающим. После 18 июля Людендорф совершенно не утратил своих надежд. Видимо, он расценивал полученный отпор недостаточно серьезно, считая это несчастным стечением обстоятельств, и не позже как 2 августа отдал приказ о подготовке четырех новых атак, среди которых был и его так долго лелеемый удар во Фландрии — правда, теперь в несколько уменьшенном масштабе по сравнению с первоначальным замыслом.

Но после 8 августа все эти мечты развеялись как дым. Мы видим полный отказ даже от мысли вернуться к какому-либо наступлению и, что еще значительнее, полное исчезновение какой-либо иной наступательной стратегии. Германское командование просто пассивно сопротивляется ударам неприятеля; этого никак нельзя ни принять, ни выдать за стратегический план. И лишь когда время было упущено, Людендорф выразил намерение заранее эвакуироваться из Франции, рассматривая это как подготовительный шаг к новой кампании уже на границе. Но к этому времени моральное потрясение германского командования передалось и германскому народу.

После войны Людендорф, имея много времени для раздумья, все же написал: «8 августа было черным днем германской армии в истории всей войны». Прилагательное «черным» выбрано особенно удачно, так как, когда из-за неожиданного потрясения теряешь сознание, потемнение в глазах является первым симптомом, предшествующим потере сознания и соответственно параличу всех способностей.

Основной интерес истории 8 августа заключается в том, чтобы проследить, как именно дело дошло до такого потрясения. 12 июля Фош, горевший непреклонным желанием претворить в жизнь столь дорогое его сердцу, но столь долго откладываемое решение перейти в наступление, предложил Хейгу:

«Первое наступление, организуемое на британском фронте, должно быть наступлением, развитым с участка фронта Фестюберт-Ребек, с целью освободить копи Бриэ и овладеть железнодорожным узлом Эстер…»

Пять дней спустя Хейг ответил, что он не видит «выгод в наступлении по ровной и болотистой местности между Ребеком и Фестюбертом». Взамен этого он предложил:

«По моему мнению, операция, которая имеет величайшее значение и которая, как я вам предлагал еще раньше, должна быть развита как можно скорее, заключается в том, чтобы протолкнуть вперед фронт союзников к востоку и юго-востоку от Амьена с целью освободить этот город и железную дорогу. Наилучший путь, чтобы достигнуть этой цели, — комбинированный франко-британский удар: французы атакуют к югу от Морейля, а британцы — к северу от Люса.

Чтобы осуществить этот проект, я секретно разрабатываю план наступления севернее Люса в восточном направлении… В соответствии с этим проектом французские силы должны, по моему мнению, провести операцию между Морейлем и Мондидье…»

Это письмо, взятое из архивов, проливает свет на некоторые многозначительные противоречия, возникшие уже в послевоенное время.

Во-первых, вопрос происхождения наступления. Письмо показывает, что это наступление являлось отнюдь не чисто британским замыслом, и вначале в основу его были поставлены «ограниченные цели» — короткий удар на узком фронте, чтобы обеспечить Амьену и железным дорогам в этом районе большую безопасность.

Часто раздумывают над вопросом, кто первый пришел к этому замыслу — главнокомандующий Хейг или командующий 4-й армией Раулинсон. Здесь опять-таки слова письма «как я вам предлагал еще раньше» говорят за то, что первенство остается у Хейга. Дело в том, что только блестяще удавшаяся небольшая внезапная операция, проведенная 4 июля у Гамеля, продемонстрировала падение моральной устойчивости германских войск и вдохновила Раулинсона на более широкое наступление.

Но вопрос первенства не столь важен. Значение для обороны укрепления своих позиций у Амьена было само собой очевидно. Однако тот факт, что вдохновение Раулинсона пришло лишь после Гамеля, говорит о более глубокой оценке им морального элемента. Использование морального разложения войск противника в основном достигается наступлением.

Что касается плана наступления, то письмо явно противоречит претензиям, распространяемым штабом самого Хейга и другими историками, будто бы Фош вынудил британцев включить в наступление и французов, тем самым неизбежно увеличивая при проведении операции то, что Клаузевиц называл «трениями» войны. Раулинсон определенно и справедливо возражал против этого как попытки, несовместимой со внезапностью, которой он добивался.

Но письмо показывает, что предложение об участии французов является предложением самого Хейга. Правда, он предлагал оставить небольшой промежуток фронта протяженностью в несколько миль, который оставался бы спокойным между участками наступлений французов и британцев. Но оба наступления, как французов, так и британцев, были чисто фронтальными и стратегически проводились плечом к плечу. Возможно, большие виды на успех обещало наступление, сходящееся в одну точку против обоих флангов выступа фронта — севернее Альберт и прямо к югу от Мондидье. Но для первой атаки препятствие представлял собой изрезанный окопами пояс старого поля сражения Соммы, а последующие события не подтверждают мнения, что другая армия смогла бы одержать такой же успех, как это удалось сделать 4-й армии, наступавшей южнее Соммы.

Расширение первоначального проекта операции стало заслугой Фоша. 5 августа он указал, что, если первоначальная атака увенчается успехом, ее следует продолжать, развивая натиск в юго-восточном направлении к Хаму. Если бы атака против южного фланга выступа фронта была начата армиями Гумберта и Манжена 10 и 17 августа, то она могла бы совпасть с атакой британцев и привести к более существенным результатам. На деле действия армии Дебенея, немедленно присоединившейся к атаке британцев, слабо компенсировали неизбежные невыгоды, связанные со срывом скрытности операции. Поскольку армия не имела танков, она не могла обойтись без предварительной артиллерийской подготовки — а подготовка эта не могла начаться (с сохранением внезапности) раньше выступления британцев.

Но вряд ли даже более значительный успех мог бы увеличить моральное впечатление, произведенное 8 августа на германское командование. И впечатление это произошло именно от потрясения, вызванного внезапностью — быть может, наиболее полной за все время войны. Вопрос, как была достигнута эта внезапность, составляет предмет изучения для будущих полководцев; как все признанные в военной истории мастерские примеры способов выведения противника из равновесия в моральном отношении, это было искусным сочетанием многих факторов, ведущих к обману.

Основное в данном случае заключалось во внезапной атаке целого роя танков (456 штук) вместо предварительной артиллерийской бомбардировки.[108] Этот метод, испробованный под Камбрэ в предыдущем ноябре, был повторен французами 18 июля. Под Амьеном он был усилен целым рядом разнообразных дополнений. Чтобы сохранить подготовку операции в тайне, предварительные совещания всегда проводились в различных местах, масштабы проводимой войсками разведки были сокращены, а участники операции поставлены в известность о намеченной атаке лишь в самый последний момент, допускающий своевременность их подготовки. Командиры дивизий до 31 июля ничего не знали о готовящейся атаке, а частям было сообщено о ней лишь за 36 часов до нее. Операция скрывалась даже от военного кабинета в Лондоне. На заседании в августе мистер Хьюз, австралийский премьер, держал речь, горячо отстаивая требование, чтобы австралийцы были сняты с фронта, когда пришла телеграмма, сообщавшая никому дотоле не известную информацию, что австралийцы действуют совершенно на другом участке. В это же утро один из генералов соседней армии случайно заехал по пути домой в отпуск в штаб Раулинсона и в разговоре недоуменно спросил, почему слышна такая сильная орудийная перестрелка на фронте.

Скрытность была достигнута путем организации всех передвижений только ночью, причем район этих передвижений охранялся самолетами, исключая всякую возможность появления разведчиков противника. Работы на тыловых британских укреплениях продолжались вплоть до последнего вечера. Время и скорость стрельбы артиллерии регулировались так, чтобы по мере установки на скрытых позициях все большего и большего количества орудий противник не смог бы заметить явного увеличения артиллерийского огня по сравнению с его нормальной ежедневной порцией. Удалось почти удвоить силы 4-й армии, незаметно для противника перебросив в район предполагаемого удара 6 свежих пехотных дивизий, 2 кавалерийских, 9 танковых батальонов и 1000 новых орудий. Это потребовало 290 специальных поездов (60 для боеприпасов, остальные для войск), в наличии же было только две железнодорожные колеи.

8 августа к часу «зеро» (4:20 утра) силы 4-й армии были доведены до 13 пехотных и 2 кавалерийских дивизий, 17 эскадрилий, 10 батальонов тяжелых танков, 2 батальонов танков «Уиппет» (всего 360 тяжелых машин и 96 танков «Уиппет»[109]) и более 2000 пушек и гаубиц, в том числе 672 тяжелых орудия. Две трети тяжелой артиллерии было предназначено для контрбатарейной стрельбы, и она действительно парализовала артиллерию противника.

Отвлечение внимания противника также является одной из основных составных частей внезапности. В данном случае такую роль сыграло введение в дело канадского корпуса. Противник считал этот корпус штурмовым соединением и появление его на каком-либо участке фронта расценивал как предвестие грядущей атаки. В данное время канадский корпус находился близ Арраса, но умело отобранная его часть — 2 батальона, 2 перевязочных пункта и радиостанция — была отправлена на север, к Кеммелю во Фландрию. В этом районе пытались создать у противника видимость возможной атаки и другими признаками, сооружая добавочные аэродромы и устанавливая новые радиостанции, преимущественно кавалерийских частей. Между тем основное ядро канадского корпуса втихомолку было переброшено вниз к Сомме, где среди британских войск распускались многочисленные ложные слухи, чтобы оправдать здесь появление этого корпуса.

Расположение 4-й армии было таким, что главный удар предполагалось развить южнее Соммы: канадским корпусом (Кюрри) справа, а австралийским корпусом (Монаш) — слева, близ реки. Одновременно III корпус (Вютлер) должен был наступать севернее реки, чтобы прикрыть фланг обоих корпусов главного удара. Но канадцы заняли линию фронта только за несколько часов до начала штурма, а австралийцы между тем растянули свой фронт даже южнее дороги Амьен-Ройе, сменив здесь французов и создав у германцев обманчивое чувство безопасности. Действительно, какой противник может ожидать атаки, когда войска, стоящие перед ним, занимают оборонительное положение, причем фронт их слаб?!

Весь фронт атаки занимал около 14 миль. С германской стороны здесь находилось около 6 неполноценных дивизий (в среднем не более 3000 штыков в каждой) 2-й армии генерала Марвица. Численная слабость этих дивизий увеличивалась слабостью их оборонительных сооружений. В плохо оборудованной передовой линии немцев не было даже обычных глубоких блиндажей и убежищ, которые способствуют поддержанию морального духа войск в час испытаний.

За пять дней до атаки противник во время поиска захватил сторожевой пост австралийцев, а три дня спустя местной атакой несколько прощупал фронт III корпуса, взяв 200 пленных. Но данные, которые противник получил при этом, еще больше ввели его в заблуждение.

Кроме того, немецкие самолеты подвергались настолько сильному воздействию со стороны британской авиации, что в течение нескольких недель просто не могли вести разведку позади британского фронта. Единственным подозрительным признаком было некоторое количество шума по ночам. Несколько раз немецкие войска сообщили, что слышат грохот перемещения танков, но «штаб сухопутных войск высмеял постоянную нервозность окопных войск, которым везде мерещились танки». Фактически в то время, как поступали эти сообщения, здесь действительно не имелось никаких танков — но в результате крики «Волк, волк!» притупили бдительность немецкого высшего командования, сформировав у него недоверие ко всем подобным сообщениям.

Таким образом за час до рассвета 8 августа, когда вперед поплыли британские танки и одновременно двинулся огневой вал, а за ним сразу же пошла пехота, удар этот привел к предельной внезапности. Атакующие были прикрыты густым, стелившимся по земле туманом, они обрушились на противника, который ничего не сделал, чтобы укрепить свои позиции фортификационными работами.

Канадцы и австралийцы — превосходные ударные части — мощной неудержимой волной прокатились по передовым дивизиям противника. Только севернее Соммы, где танков было мало, произошла небольшая заминка.

Чтобы увеличить наступательный порыв, все резервы также выступили в час «зеро», подражая примеру германцев 21 марта. Вскоре бронеавтомобили ринулись по дорогам, вызывая смятение в тылу германского фронта. Им даже удалось обстрелять штаб одного из корпусов противника, мирно завтракавшего в Прояре.

Конечная цель этого дня наступления (в 6–8 милях от исходной позиции) была достигнута на всем фронте, за исключением крайних точек правого и левого флангов. Но на следующий день наступление развивалось уже медленнее и какими-то судорожными толчками. После этого атака выдохлась так же быстро, как и вспыхнула.

В чем причина такого странного контраста? Почему этот изумительный прорыв не дополнился драматическим для противника финалом? Частично это случилось потому, что наступление к этому времени докатилось до старого поля сражения Соммы 1916 года — пустыни, изрытой снарядами, опутанной ржавой проволокой и брошенными окопами. Она была серьезным препятствием для движения войск, переброски подкреплений и подвоза снабжения. Полезно к случаю вспомнить, что задача поддержания равномерного темпа наступления в Мировой войне ни разу не была удачно разрешена. Опять-таки первоначальный фронт атаки не был широк, и знаменательно, что почти все успешные наступления мировой войны развивались по одной пропорции, казавшейся законом: глубина прорыва в среднем равняется половине протяжения фронта атаки.

Следующей причиной затухания наступления явилась, как и у Камбрэ, нехватка резервов. Местные резервы 4-й армии были вовремя введены в бой, но когда в пламя боя уже втянулись 13 дивизий этой армии, все, что оставалось, представляло собой только три дивизии. Они и были сосредоточены здесь Хейгом. Немцы же сумели к 11 августа усилить свои первоначальные 6 дивизий еще 18 резервными — на 10 дивизий больше, чем рассчитывали союзники.

Четвертая причина задержки лежит в самой форме, в которой проводилась атака. Она была чисто фронтальной; поэтому, чем сильнее противник оттеснялся назад, тем более крепло его сопротивление. Это всегда является недостатком фронтального удара, если только не удастся быстро протолкнуть часть наступающих войск и пустить их по тылам противника. Коннице, как всегда, было поставлено задание развить успех. На этот раз она сослужила полезную службу, захватив и удержав ряд селений, пока не подошла пехота. Но помощь эта была каплей в море по сравнению с истинной ролью конницы в войнах прошлого.

Большие результаты могли бы быть достигнуты, если бы 96 танков «Уиппет» не были привязаны к коннице, а использовались самостоятельно. Они могли бы быстро пройти в брешь, созданную прорывом, и мощно и сосредоточенно ударить в юго-восточном направлении по тылам германских войск, обращенных против французов. Так это и намечалось танковым корпусом.

Но с широкой стратегической точки зрения в приостановке наступления на этот раз, помимо нехватки резервов, сыграла роль и определенная оперативная целесообразность. 10 августа Хейг посетил фронт наступления и непосредственно ознакомился с обстановкой. После этого, когда Фош настаивал на продолжении фронтального натиска 4-й армии, Хейг возразил, считая это бесцельной тратой жизней. В письме от 14 августа он писал Фошу, что им приостановлены дальнейшие атаки, намеченные на следующий день, и что он подготавливает переход в наступление 3-й армии севернее Альберт. Фош протестовал против связанной с этим задержки, но на совещании с Саркюсом, состоявшемся на следующий день, Хейг упорно отстаивал свою точку зрения и добился своего.

В результате 3-я армия перешла в наступление 21 августа; 1-я армия (несколько севернее) — 28 августа, а 4-я армия, воспользовавшись отвлечением внимания противника, возобновила свое наступление. Австралийцы 31 августа овладели населенными пунктами Монт-Сен-Кент и Перонн и тем самым преградили противнику доступ к верхнему течению Соммы.

Эти операции демонстрировали новую стратегию последовательных атак по различным, но тесно связанным друг с другом пунктам, причем каждая атака, как только первоначальный порыв выдыхался, обрывалась и переходила к новому удару в другой точке.

Несправедливо было бы вторить некоторым британским военным историкам, отстаивая во что бы то ни стало приоритет Хейга в создании этой стратегии. Стратегию эту вполне отчетливо можно проследить в последовательных атаках, проводившихся южнее французами еще раньше, а именно: левым флангом армии Дебенея — 8 августа; правым флангом этой армии — 9 августа; армией Гумберта — 10 августа и армией Манжена — 21 августа. Но Хейг как будто первый оценил значение этой стратегии для экономии сил. В то время как Фош всецело был пропитан стремлением исключительно продолжать натиск, Хейг старался наседать на противника, возможно меньше расходуя людской материал.

Достижения 4-й армии — 21 000 пленных, взятых с 8 по 12 августа, обошлись ей всего лишь в 20 000 жизней! Успеху этой новой стратегии значительно помогли внезапность 8 августа и влияние ее на германское командование. Инстинктивный ответ германцев на потрясение выразился в стягивании к месту удара всех своих подкреплений. Этим они истощили свои резервы и привели их в состояние почти полного бессилия. Резервы армейской группы принца Рупрехта, удерживавшей фронт от моря до района реки Соммы, сократились к 16 августа с 36 до 9 дивизий. Решение, самостоятельно принятое Рупрехтом, позволило приостановить наступление британцев. Он предупредил откат армий, как это в минуты первой паники собирались сделать командующие армиями, отдав приказы об отходе войск за верхнее течение реки Соммы. Но это же самое решение впоследствии, быть может, обошлось германцам слишком дорого.

В целом основное значение 8 августа заключается в том, что ударом союзников германское командование всех ступеней было выведено из равновесия: оно или теряло способность соображать, либо способность действовать. Нередко случалось и то и другое. История 1914–1918 годов повторяет опыт всей истории: за исключением действий против выбившегося из сил или уже деморализованного противника решающий успех в бою может быть достигнут только внезапностью. Последняя же должна слагаться из многих искусно и хитро подобранных элементов.

Сцена 6. Разгром турецкой армии — Мегиддо

19 сентября 1918 года началась операция, которая одновременно была одной из наиболее быстрых решающих кампаний и представляла собой наиболее совершенное решающее сражение во всей истории Мировой войны. В течение нескольких дней турецкие армии в Палестине фактически перестали существовать.

Споры идут вокруг вопроса — следует ли смотреть на эту операцию как на отдельную кампанию, или же она представляет собой лишь сражение, дополненное преследованием? Дело в том, что операция эта началась в то время, когда имелось соприкосновение между сторонами; поэтому она как будто попадает в категорию сражений. Но операция была осуществлена главным образом стратегическими методами, причем непосредственно боевые столкновения играли в ней наименьшую роль. Данный факт привел к недооценке этой операция теми, кто признает лишь догмат Клаузевица, по которому победа оценивается пролитой за нее кровью, и твердо придерживается той точки зрения, что победе, которая не освящена и не омыта потоками крови, не следует уделять внимания.

Но величайшие победы Цезаря под Илердой, Сципиона близ Утики, Кромвеля у Престона и Мольтке у Седана (хотя последняя была скорее случайной, чем преднамеренной) окрашены той же самой бледно-розовой окраской, так как крови во всех этих случаях было пролито не так уже много. Каждый раз стратегия оказывалась настолько действенной, что само боевое столкновение скорее стало случайным дополнением к ней. Все же вряд ли найдется теперь кто-нибудь, кто станет отрицать решающее значение этих побед и то влияние, которое они оказали на ход истории.

Более серьезное возражение заключается в том, что Алленби располагал более чем двойным перевесом сил по сравнению с противником и еще большим перевесом в оснащении.[110] К тому же моральное состояние турецких войск настолько упало, что, как часто говорили, Алленби оставалось просто протянуть руки к турецкой армии, чтобы она, как перезрелый плод, сама упала к его ногам.

В этих доводах есть известная доля правды. Но большинство «венчающих» побед современной истории, от Ворчестера до Седана, видело почти то же несоответствие между соотношениями сил и моральным состоянием армии победителя и побежденного. А в 1918 году Алленби к тому же пришлось иметь дело с такими талантливыми полководцами, как Лиман фон Сандерс и Мустафа Кемаль, — далеко не чета тем людям, которые сами сунули свои головы в мешок под Седаном.

Учтя все выгодные условия обстановки сентября 1918 года, мы все же остаемся при том выводе, что победа у Мегиддо является одной из мастерских операций всей истории войн по широте своего замысла и по проведению. Хотя обстановка, в которой проводилась эта операция, не выдвигала слишком больших трудностей, но развертывание и ход ее являют собой почти непревзойденную картину блестящего выполнения не менее блестящего оперативного замысла.

Часто задается вопрос, кому принадлежал этот оперативный замысел? Задумал ли его сам главнокомандующий в Палестине, или же это плод мысли какого-либо талантливого подчиненного? Когда говорят о победах Гинденбурга на русском фронте, каждый встречный и поперечный вспомнит о стратегии Людендорфа, а люди, изучающие военную историю, идут глубже и останавливаются на непрестанном влиянии на германское командование гениальной головы Гофмана.

Однако в вопросе о Мегиддо можно развеять все сомнения, так как удается бесспорно и точно установить всех, принимавших непосредственное участие в разработке этой операции. Широкий замысел — целиком продукт ума Алленби. Заслуга его помощников заключается в проработке деталей и в проведении этого замысла в жизнь.

У Алленби оперативный замысел скорее «вырос», чем «вытек», ибо первоначальная его концепция была скромнее: прорвать фронт турок у побережья, а затем, зайдя внутрь, обойти фланг турецких сил в равнине Израиля. Но, вернувшись однажды после поездки верхом, во время которой Алленби думал над этой проблемой, он внезапно набросал план в таком виде, в каком операция и была проведена в жизнь, во всей его буквально захватывающей широте.

План этот целиком и полностью отвечал принципу Наполеона: «Весь секрет военного искусства заключается в том, чтобы выиграть господство над коммуникациями врага». Поскольку в распоряжении Алленби был большой перевес сил, он решил использовать его, чтобы выиграть господство не над одной, а над всеми коммуникациями турок. Успех этой его попытки во многом был обязан тому, что Алленби дополнительно тщательно продуманными мерами установил господство и над своими собственными коммуникациями, т. е. обеспечил их бесперебойную работу.

Три так называемых турецких «армии» — каждая немногим больше одной дивизии — питались одним-единственным стеблем основной железнодорожной магистрали, проходящей южнее Дамаска. У Дераа одна ветка отходила к западу, пересекая реку Иордан у Джиср-эль-Меджамие; непосредственно севернее Бейсана она раздваивалась у Эль-Афуле в долине Эсдраэлон: одна ветка отходила к морю, к Хайфе, а другая вновь поворачивала к югу, проходя через холмы Самарии к узловому пункту у Мессудие. Эта дорога питала 7-ю армию (Мустафа Кемаль) и 8-ю армию (Джевад) — армии, удерживавшие фронт между рекой Иордан и Средиземным морем. 4-я армия (Джемаль) восточнее Иордана питалась основной магистралью.

Перехват армейских коммуникаций означает, как известно, нарушение всего кровообращения армии. Преградить ей пути отступления — значит убить ее к тому же и морально. А разрушить ее внутренние коммуникации, по которым текут приказы и донесения — значит лишить армию разума, так как этим ломается основная связь между «мозгом» и «телом» армии. Алленби разработал свой план так, чтобы достигнуть не одной, а всех этих трех целей, причем третья являлась далеко не последней в деле обеспечения успеха задуманной операции.

Конфигурация грунтовых и железных дорог делала Дераа, Эль-Афуле и в меньшей степени Бейзан жизненными центрами турок. Если бы удалось наложить руку на Эль-Афуле и Бейсан, то этим были бы перерезаны коммуникации 7-й и 8-й армий и преграждены естественные пути отступления этих армий. Оставалась бы свободной крайне трудная лазейка через пустынный район и реку Иордан к востоку. Захват Дераа отрезал коммуникации всех трех армий и преграждал лучший путь отступления 4-й армии — но Дераа значительно больше был удален от фронта британцев.

Эль-Афуле и Бейсан лежали в удалении на 60 миль и потому были досягаемы для стратегического «прыжка» конницы, конечно при условии, что ей удастся достигнуть этих пунктов без остановок или задержек. Задача заключалась, во-первых, в том, чтобы найти удобный подступ, не загроможденный естественными препятствиями, и, во-вторых, обеспечить себя от попыток противника силой преградить дорогу коннице.

Как же была решена эта задача? Ровная прибрежная равнина Шарон представляла собой коридор, ведущий к равнине Эсдраэлон и к долине Езреель, в которой находились Эль-Афуле и Бейсан. Этот коридор преграждался лишь одной-единственной дверью, расположенной так далеко в его конце, что она не охранялась турками. Дверь эту образовал узкий пояс гор, отделявший прибрежную равнину Шарон от долины Эсдраэлон, лежащей глубже внутри страны. Но вход в этот коридор был крепко накрепко закрыт и прегражден окопами турецкого фронта.

Алленби предназначил свою пехоту, чтобы сломать замок этой «калитки» и с силой отбросить ее на северо-восток, открыв таким образом дорогу коннице. Но раз коннице удастся пройти сквозь «калитку» в начале коридора, ей все же придется открыть еще и дверь «на черном ходу», чтобы из него выйти. Турки легко могли замкнуть эту дверь, если дать на это время, и они были бы предупреждены об угрозе. Поэтому основное в действиях конницы была быстрота. Но одного этого было недостаточно — надо было отвлечь внимание и резервы турок. Однако, и при этом все еще приходилось рисковать. Опыт войны показал, как легко может быть остановлена конница: горсточки людей и пулеметов было бы достаточно, чтобы преградить оба перевала через промежуточный пояс гор. Чтобы обезопасить себя от этого риска, надо было сделать турецкое командование глухим, немым и слепым. Основное значение и историческая ценность победы под Мегиддо как раз и заключаются в полном параличе турецкого главного командования, который удалось вызвать Алленби.

Проследим, как это было достигнуто. Алленби имел два сравнительно новых средства: авиацию и арабов. Арабы Фейсала, руководимые полковником Лоуренсом, давно уже атаковали, сковывали и деморализовали турок на всем протяжении их основной железнодорожной магистрали. Теперь арабам пришлось принять непосредственное участие в операции, проводимой британскими силами. Появившись 16 и 17 сентября, как привидения из пустыни, они взорвали железную дорогу севернее, южнее и западнее Дераа. Это на время выключило приток к туркам подкреплений и снабжения — все, чего в данном случае требовалось добиться. Вдобавок, действия арабов имели еще и моральный эффект, заставив турецкое командование послать к Дераа часть своих скудных резервов.

Участие авиации в операции проявилось двояко. Во-первых, в итоге длительной и напряженной кампании она овладела безусловным господством в воздухе и совершенно изгнала авиацию противника. Кампания эта была заведена так далеко, что в конечном итоге английские истребители просто нависли над турецким аэродромом в Дженине и препятствовали даже вылету самолетов противника. Таким образом удалось ослепить противника на время подготовки операции.

Затем, когда настал час проведения в жизнь плана Алленби, авиация сделала командование противника глухим и немым, крайне эффективно обстреляв турецкие главные телеграфные и телефонные передаточные пункты в Эль-Афуле. В дополнение оба штаба армий противника в Наблусе и Тюль-Кераме были забросаны бомбами, а во втором штабе, игравшем наиболее серьезную роль, все провода были настолько серьезно повреждены, что штаб оказался на целый день отрезан от Назарета и от своих дивизий, находившихся в прибрежной долине.

Другой и более ранней формой деятельности авиации — деятельности менее боевой, но, быть может, стратегически еще более действенной, было сбрасывание вместо бомб целых тонн иллюстрированных листовок. В них рисовался исключительный комфорт, которым пользовались турецкие солдаты-военнопленные. Эта агитация хотя и была невесомой, тем не менее должна была произвести громадное впечатление на полуумиравших от голода и совершенно обносившихся турецких солдат.

Но если авиация и арабы были серьезными факторами, мешавшими подготовке противника к предстоящему удару, план самой операции отличался целым рядом остроумных и целесообразных уловок, характерных для всех выдающихся операций военной истории. Этими уловками Алленби пытался отвлечь внимание противника от побережья, приковав его внимание к флангу фронта у реки Иордан. В этом ему сильно помогла неудача двух попыток наступлений восточнее Иордана, в направлении на Амман и Эс-Салт, предпринятых еще весной. С целью все время держать в напряжении внимание противника Алленби, несмотря на неудачу, держал в течение всей зимы в долине реки Иордан конницу, периодически сменяя ее из-за подавляющей нездоровой жары. Когда же затем конница тайком была переброшена на другой фланг, то ее бывшие стоянки не только сохранялись и поддерживались в полном порядке, но к ним даже добавлялись новые. Кроме того, было сделано до 15 000 макетов лошадей, изображавших конницу, якобы занимавшую здесь линию фронта. Мулы, волоча сани, поднимали облака пыли. Днем батальоны походным порядком подходили к долине, а ночью тайком отвозились назад на грузовиках, чтобы вновь инсценировать днем подход сюда войск. В Иерусалиме была нанята гостиница, которая тщательно готовилась для мифического приема главного штаба. Усиленные мостовые работы и установка радиостанций поддерживали эту иллюзию. Наконец, Лоуренс послал агентов, чтобы закупить в районе Аммана большое количество фуража.

В течение всего этого времени тайно ночными маршами все больше и больше войск перебрасывалось вниз на другой фланг, к морю, и там укрывалось в апельсиновых рощах или в уже имевшихся лагерях. Таким путем Алленби на всем фронте удвоил свои силы, а на основном участке удара довел их до отношения пять к одному, проделав все это совершенно незаметно для противника.

Одно время Лиман фон Сандерс, несомненно, предвидел крупную атаку и даже думал о том, чтобы сорвать ее добровольным отходом на рубеж, расположенный глубже в тылу и проходящий близ Галилейского моря.

«Я отказался от этой мысли, так как нам пришлось бы тогда лишиться железной дороги, а также потому, что тогда мы не могла бы больше сдерживать развитие арабского восстания в тылу нашей армии. Учитывая ограниченные маршевые способности турецких солдат и очень низкие возможности всех тягловых животных, я пришел к убеждению, что перспективы удержания нашей позиции до последнего лучше, чем отступление с турецкими войсками, крайне ненадежными в моральном отношении».

Хотя Лиман фон Сандерс боялся атаки близ побережья, но еще больше он боялся эффекта атаки англичан восточнее реки Иордан. Поэтому даже предупреждение о первой атаке, поступившее 17 сентября в последнюю минуту от дезертира-индуса, было затушевано более правдоподобными новостями о нападениях арабов на жизненно необходимую железную дорогу близ Дераа. Став жертвой своего предвзятого мнения, Лиман фон Сандерс охотно готов был верить, что дезертир — агент британской разведки, а история, рассказанная им, — ложь, маскирующая истинные намерения Алленби.

Далее Лиман фон Сандерс отклонил просьбу Рефет-бея, командующего прибрежным сектором, который хотел оттянуть свои войска на милю, чтобы в случае атаки артиллерийская бомбардировка британцев пришлась по пустым окопам. Запретив Рефету отступать даже на шаг, он обеспечил его отступление на сотни миль к Тиру с армией, рассеявшейся в пути убитыми или ранеными.

В ночь на 18 сентября началось то, что одновременно являлось последним шагом в «инсценировке», вводившей турок в заблуждение, и первым шагом в действительной операции. 53-я дивизия, образовавшая крайний правый фланг войск Алленби, провела демонстративный прыжок вперед в холмах долины Иордана. Этим самым она сделала первый шаг на пути к перерезанию единственного оставшегося открытым выхода для турок через Иордан на восток, когда основной маневр британцев привел бы к их окружению.

У моря, далеко на западе, все пока оставалось спокойным. Но в 4:30 утра 18 сентября 385 орудий открыли огонь по намеченному участку фронта. Орудия вели ураганный огонь лишь в течение четверти часа, затем вперед под прикрытием быстро переносимого огневого вала двинулась пехота. Не встречая почти никакого сопротивления, она смяла потрясенных оборонявшихся и прорвалась сквозь двойную систему окопов, мелких по сравнению с нормами Западного фронта, и со слабыми проволочными заграждениями.

После этого атакующая пехота совершила захождение, подобно громадной двери, поворачивающейся на петлях. В этой «двери» французский отряд и 54-я дивизия образовывали внутренний край, затем с интервалом в 5 миль шла 3-я индийская дивизия; 75-я и 7-я индийские дивизии образовали среднюю створку, а 60-я дивизия, находившаяся ближе к морю, — наружную. 60-я дивизия к ночи достигла Тюль-Керама. Но то, что уцелело от 8-й турецкой армии, давным-давно уже мчалось назад через дефиле к Мессудие, представляя собой беспорядочную массу войск и обозов. А над этим беспомощным сбродом реяла британская авиация, сбрасывая бомбы и осыпая бегущих градом пуль.

Между тем через открытую «дверь» прошла 3-я кавалерийская дивизия Конно-пустынного корпуса (Шовель). К вечеру конница достигла гряды Кармель — «промежуточной двери», выслав вперед отряды с броневиками, чтобы захватить оба перевала. К утру дивизии перешли и через перевалы. Одна бригада спустилась к Назарету, где стоял главный штаб противника, абсолютно не имевший представления о событиях, разыгравшихся за последние 24 часа. Связь штаба с его боевыми частями была совершенно прервана. Лиману фон Сандерсу все же удалось ускользнуть, так как бригада не сумела своевременно преградить северный выход из города. После ожесточенного уличного боя конница вынуждена была отступить.

Но основную стратегическую цель наступления конницы представлял собой не Назарет, а Эль-Афуле и Бейсан. Эти пункты соответственно были достигнуты в 8 часов утра и в 4 часа 30 минут дня. Чтобы достигнуть Бейсана, 4-я кавдивизия в 34 часа покрыла 70 миль. Преодолев хребет Кармель, австралийская конная дивизия повернула на юг к Дженину, чтобы прочно преградить путь отступления турок.

Единственная оставшаяся для противника лазейка вела к востоку через реку Иордан. Течение этой реки очень быстро; она протекает в глубокой долине у Мертвого моря на 1300 футов ниже уровня моря. Если бы не авиация, противнику, быть может, и удалось бы добраться до этой лазейки, так как из-за холмистого характера местности и геройского сопротивления турецких арьергардов британская пехота продвигалась вперед медленно и с трудом. Рано утром 21 сентября британская авиация обнаружила крупную колонну войск противника — фактически все, что оставалось от обеих турецких армий, — отступавшую в узкой долине от Наблуса к Иордану. Четыре часа непрерывной бомбардировки и пулеметного огня превратили эту колонну в беспорядочное нагромождение орудий и обозов. Те, кто выжили, представляли собой жалких потерянных беглецов. С этого часа можно считать, что 7-я и 8-я турецкие армии перестали существовать. Затем последовала охота конницы за беспомощной дичью, ничем не напоминавшей войска.

Оставалась лишь 4-я армия (восточнее реки Иордан), которая слишком долго откладывала свое отступление. Она начала свой отход 22 сентября.

На пути отступления этой армии к Дамаску лежали разрушенная железная дорога и арабы. А четыре дня спустя и 4-я кавалерийская дивизия двинулась от Бейсана к востоку, чтобы перерезать этот путь. Две же другие дивизии отправились непосредственно к Дамаску — цели отхода противника.

Здесь выхода туркам больше не было, но судьба их отличалась от судьбы других турецких армий. Это было скорее быстрое изматывание не прекращавшимися «уколами», чем поражение в итоге решительного столкновения.

При этом преследовании конный корпус пустыни действовал совместно с арабами, своими помощниками из пустыни, и в первый раз реально с ними столкнулся. До этого они оставались невидимыми и неуловимыми. Их присутствие обнаружилось, когда один из разведчиков донес: «На вершине холма, впереди нас, араб в „Роллс-Ройсе“. В совершенстве владеет английским языком, взбешен и грязно ругается». Дело в том, что никакой темп преследования не мог удовлетворить горячего Лоуренса, из всех сил подгонявшего своих арабов к цели всех устремлений — Дамаску. Британскому кавалерийскому офицеру, наблюдавшему марш арабов, он показался какой-то странной восточной версией состязаний в день Дерби, но… арабы все же опередили 4-ю кавалерийскую дивизию.

Жалкие остатки 4-й турецкой армии были окончательно окружены и пленены у Дамаска, который был занят 1 октября. Накануне гарнизон города был перехвачен австралийской конной дивизией, когда он пытался ускользнуть через ущелье Барада. Поливая с окружавших высот голову потока беглецов пулеметным огнем, австралийцы отогнали их назад к Дамаску. Тем самым число пленных возросло до 20 000 человек.

Следующий маневр был достойной концовкой этой исторической операции. 5-я кавдивизия была направлена в наступление на Алеппо, находящееся в 2000 милях. Во взаимодействии с дивизией наступали и арабы. Броневики прокладывали им дорогу и рассеивали встречаемое слабое сопротивление. Окрестности Алеппо были достигнуты арабами к 23 октября.

Два дня спустя сюда подошла и головная кавалерийская бригада. На следующее утро было достигнуто соглашение о совместной атаке города, но ночью арабы проникли в город и самостоятельно его захватили. Британские войска, слишком слабые, чтобы атаковать отступивший гарнизон, поджидали подкреплений из Дамаска, но капитуляция турок 31 октября положила конец этой кампании. В течение короткого промежутка (38 дней) британцы прошли 350 миль и захватили 75 000 пленных, потеряв менее 5000 человек.

В войне 1914–1918 годов, лишенной внезапности и широкого маневра, этих краеугольных камней военного искусства, хоть на одном из театров войны полностью сказалась вся их ценность. Внезапность и подвижность привели к победе фактически без боя. Интересно отметить, что турки были в состоянии противостоять пехотным атакам британцев до тех пор, пока не стало известно о «стратегическом барьере», отрезавшем их от тыла. Это произвело на противника сильнейшее моральное впечатление.

Необходимой предпосылкой для прорыва в условиях позиционной войны является наличие пехоты и тяжелой артиллерии. Но раз таким образом здесь вернулись к нормальным условиям ведения вой-ны — войне маневренной, победа была достигнута подвижными, способными к маневру элементами — конницей, авиацией, танками и арабами. А данные элементы представляли собой лишь незначительную частицу всех сил Алленби. Победа эта была достигнута не физической силой, а деморализующим использованием подвижности и маневра. Это еще раз подтвердило старую истину Наполеона: соотношение моральных сил к физическим равно три к одному.

Сцена 7. Битва мечты — Сен-Миель

В течение четырех лет во фланг главной позиции французских армий на Западе был вбит клин глубиной в 16 миль. Это было наиболее заметной и наиболее безобразной отличительной чертой всего изломанного фронта, тянувшегося от границы Швейцарии до бельгийского побережья. Вдоль этой длинной волнистой линии фронта встречалось бесчисленное количество выступов разных размеров — но ни один из них не был так глубок и остр, как выступ, спускавшийся с высот Вевра к реке Маас у Сен-Миеля, где фронт выдавался даже за реку.

В течение всех этих лет клин этот досаждал Франции физически и морально, так как хотя сам по себе он не был удобен для нового германского наступления и не играл роль трамплина, все же легко мог стать опасным, если бы германцам удалось вбить новый клин по другую сторону Вердена. Еще хуже было то, что угроза эта подрывала любое будущее французское наступление в Лотарингию. Такое наступление — неважно, развиваемое ли от Вердена или от Нанси, — не только подвергалось опасности удара в тыл от Сен-Миеля, но его трудно было бы питать, так как выступ у Сен-Миеля угрожал железным дорогам от Парижа к Нанси и от Вердена к Нанси.

Эти помехи со всей очевидностью выявились еще в 1916 году, когда армия, защищавшая Верден, всегда была под угрозой перехвата противником железной дороги. Еще два томительных года защитники Вердена должны были терпеливо выносить удушье, вызванное этим зажимом. Наконец на рассвете 12 сентября 1918 года 3000 орудий возвестили своим грохотом о скором облегчении.

Через четыре часа 1-я американская армия, оглушенная, но и ободренная огнем своей артиллерии, выступила из окопов и двинулась через разрытую и распыленную землю, которая представляла собой передовые окопы противника. Еще через 24 часа два острых конца американских клещей, врезаясь каждый со своей стороны, встретились на полпути, и безобразный клык был вырван.

1-я американская армия провела свой первый бой и одержала свою первую победу как самостоятельная армия. Достижение это являлось не только хорошим предвестником, но и реабилитацией — главным образом самого Першинга. Победа эта явилась бесценным поощрением как для армии, которая ее одержала, так и для нации, которая стояла за спиной армии. Вместе с тем она разочаровала германцев, которые даже сильнее, чем союзники США, сомневались в способности Америки создать боеспособную армию.

Внешне извлечение Сен-Миельского клыка было одной из наиболее цельных операций стратегической хирургии Мировой войны. Но по существу операция была проведена не вполне удовлетворительно; остались корни, которые позднее дали себя знать.

Не доведение операции до конца было частично обязано неправильному действию щипцов, а отчасти виноват в этом был и сам зубной врач. Больше всего здесь помешало долго скрываемое обстоятельство, что в момент операции руку врача подтолкнули и щипцы сорвались, но при этом все еще спорен вопрос — могла ли операция быть более успешной, если бы врачу вовсе не мешали в его работе?

Познакомимся с течением этой операции, которая являлась заветной мечтой американской армии с момента вступления США в войну. Когда в июне 1917 года в Европу прибыли Першинг и его штаб, то взоры их устремились на Сен-Миель, а все мысли были поглощены находящимся за ним Мецем. Они знали, что британцы всецело заняты операциями во Фландрии и в северной Франции, в районе, который несмотря на все его недостатки (главным образом грязь), был ближе всего к их базе и давал им кратчайшие сообщения с портами канала. Все наступательные операции французов проводились на участке к северу от Парижа, и вполне естественно, что французы все свои усилия сосредоточивали для прикрытия своей столицы.

Поэтому выбор этого восточного сектора, обращенного к Мецу и фланкировавшего его, являлся вполне естественным для американцев: он меньше всего совпадал с коммуникационными линиями союзников и лучше всего был связан с базами американцев, расположенными на побережье Бискайского залива. Более того, сектор этот явно представлял собой наиболее уязвимое место для германцев, так как достаточно было проникнуть в этом направлении на небольшую глубину, чтобы поколебать устойчивость всего немецкого фронта во Франции, образовавшего широкую дугу, выдававшуюся к югу между Верденом и Ипром.

Перехват восточного конца важной рокадной железной дороги Мец-Мобеж означал не только ограничение свободного передвижения резервов и работы снабжения, но также, что еще важнее, угрожал бы флангу всех последующих позиций германцев, на которые армии их смогли бы отступать вплоть до самой границы. Далее, такой удар обещал и важный экономический результат, а именно освобождение металлургического района Брие и угрозу Саарскому бассейну, от которого главным образом зависели германцы в отношении производства боеприпасов. Таким образом ликвидация выступа фронта у Сен-Миеля являлась не только необходимой предпосылкой для успешного наступления, но и удобной для первой боевой пробы новой армии частной операцией.

Американские экспедиционные войска были больше, чем британцы, склонны беречь свои силы, пока они вполне не созреют для боя. Прошел год, пока американская армия стала готова к такой операции; за это время немцы вели наступления на других участках фронта. Только в августе 1918 года германский прилив стал спадать, Першинг получил возможность собрать свои распыленные дивизии (которые как раз и помогли сломать немецкое наступление) и образовать из них первую целиком американскую армию. Но и при этом армии приходилось в отношении большинства своей артиллерии зависеть от французов, а в отношении части своей авиации — от французов и британцев.

24 июля командующие союзными армиями собрались в Бомбоне, чтобы обсудить свои предстоящие действия. Результаты этого совещания были очень скромны. Фош не хотел заглядывать далеко вперед и просто предложил серию местных атак с целью лучше обезопасить свои рокадные железные дороги. Первая из них была проведена 8 августа перед Амьеном. Выявившееся при этом моральное разложение германских войск изменило всю картину. 11 августа новый, только что сформированный штаб 1-й американской армии отправился в район Сен-Миеля и там набросал план, преследующий значительно более честолюбивые цели, чем те, о которых говорили в Бомбоне: от освобождения рокадных железных дорог перешли к непосредственной угрозе германцам. Собирались не просто выпрямлять дугу, но прорвать ее основание, где проходила позиция «Михель» — внутренняя преграда, устроенная германцами на случай внезапного прорыва фронта.

План, который разработал генерал Хьюго Драм, начальник штаба американской армии, предусматривал использование 15 американских дивизий, каждая из которых была в два раза сильнее французской или британской, а также 4 французских дивизий. Першинг одобрил план 15 августа, а Фош — два дня спустя. При этом Фош не только добавил к ударным силам еще 6 французских дивизий, но и расширил фронт атаки, предложив «нанести самый мощный удар и обеспечить наибольшие результаты».

Но 30 августа Фош приехал в главный штаб американцев в Линьи-ан-Барруа с совершенно иным планом. Изменение было вызвано вмешательством Хейга. Атака 8 августа и последовавшие удары дали последнему твердую уверенность в падении боеспособности германцев; поэтому, не считаясь с осторожными советами английского правительства, Хейг теперь рвался проверять на деле правильность своих суждений и готов был поставить на карту свою репутацию, пытаясь организовать штурм позиции Гинденбурга, сильнейшей на всем германском фронте.

Но Хейг все же хотел уменьшить риск поражения и увеличить шансы на успех. Поэтому он предложил Фонту изменить направление удара американцев с тем, чтобы их атака быстрее и сильнее сказалась на германских армиях, стоявших против британцев, вызвала среди них замешательство и облегчила его задачу. Наступление британцев также помогло бы американцам.

Фош охотно позволил уговорить и убедить себя доводами Хейга, так как в этом случае расширялся бы и его горизонт. Сейчас Фош чувствовал, что вместо 1919 года можно будет окончить войну в 1918. И это оптимистическое убеждение заставило его сменить свою новую систему последовательных атак на различных направлениях на одновременное общее наступление: «Tout le monde a la bataille».[111]

Этим наступлением он, видимо, надеялся не только надломить сопротивление немцев, но и уничтожить германские армии, охватив их смыкавшимися зубцами клещей атаки: британцами с одной стороны и американцами — с другой. Когда спросили мнение Петэна, последний вполне благоприятно отозвался о новом плане, так как он обещал привлечь к каждому из флангов атаки германские резервы и в центре оставить дорогу свободной.

Итак, когда Фош приехал в Линьи-ан-Барруа, он предложил ограничить план операции у Сен-Миеля простой ликвидацией выступа фронта. Эта операция должна была стать подготовительной и обеспечить тыл главного удара американцев, который развивался бы теперь к северо-западу в направлении на Мезьер, взамен предполагавшегося ранее удара к северо-востоку на Мец. Далее Фош предложил, чтобы армия Першинга действовала на более легкой местности к западу от Аргонн, а другая франко-американская армия, возглавляемая французским командующим, повела атаку на более трудном секторе между Аргоннским лесом и рекой Маас. Затем он предложил прикомандировать к генералу Першингу генерала Дегутта в качестве помощника и руководителя его тактических решений.

Перемена плана явилась для Першинга ударом, а остальные предложения Фоша — оскорблением. Беседа протекала на весьма повышенных тонах, и атмосфера накалялась. Фош намекнул, что он обратится за поддержкой к президенту Вильсону. Угроза эта произвела на Першинга слабое впечатление. Фош обвинял Першинга, что он пытается улизнуть от участия в предполагаемом бою, а Першинг возражал, что он готов исполнить свой долг и сражаться «как вся американская армия». Фош иронически заметил, что даже для операции у Сен-Миеля Першинг не смог собрать полностью американской армии и должен зависеть от своих союзников в отношении артиллерии, танков и авиации. Першинг парировал этот удар напоминанием, что, именно повинуясь настояниям союзников, американцы в течение весеннего кризиса грузили лишь пехоту и пулеметы.

На этом Фош разумно сложил оружие и уехал, оставив Першинга переваривать все эти предложения. Подумав, Першинг на следующий день написал письмо Фошу. Он признавал потенциальную ценность наступления, сходящегося в одну точку, но останавливался на трудностях, связанных с участием в нем американцев.

«Со времени нашего прибытия во Францию наши планы… базировались на организации американской армии на фронте Сен-Миель — Бельфор. Все наши склады, госпитали, учебные пункты и другие учреждения размещены с учетом именно этого фронта, и теперь нелегко менять планы».

Затем он останавливался на втором предложении Фоша, утверждая, что:

«Союзникам в данный момент гораздо удобнее временно снабдить американскую армию необходимыми ей службами и вспомогательными средствами, чем идти на дальнейшие задержки, выжидая организации полностью американской армии».

Першинг не старался скрывать своего недовольства идеей сужения атаки Сен-Миеля и утверждал, что вместо переброски своих сил сразу же на участок Маас — Аргонны лучше полностью развить атаку на Сен-Миель, а позднее, если понадобится, организовать новую атаку в районе Бельфора или Линевилля. Не учитывая еще возможной победы Антанты этой осенью, он писал:

«Эти атаки совпадают с намерением американцев взять на себя в „январе и феврале“ оборону сектора от Сен-Миеля до Швейцарии… Все же ваше дело решать вопрос о стратегической целесообразности операций, и я полагаюсь на ваше решение».

В одном вопросе Першинг оставался непреклонен:

«Я не могу больше согласиться ни на один план, который повлечет за собой дробление наших соединений… Короче говоря, ни наши офицеры, ни бойцы не согласны больше, после одного опыта, идти на включение в состав других армий… Слишком велика опасность подорвать таким распылением частей отличный дух американских солдат… Если вы решите использовать американские войска для наступления на Мезьер, я иду на это решение, хотя оно и усложнит работу моего тыла и обеспечение моих больных и раненых, но я категорически настаиваю на том, чтобы американская армия была использована как одно целое».

Результатом этого письма явилось совещание 2 сентября между Фошем, Петэном и Першингом, на котором Першинг отказался от своего плана и согласился на участие Фоша — а Фош уступил настояниям Першинга, согласившись на единство американцев. Уступка была вырвана у него собственным признанием, что без американцев правая половина его клещей будет слаба и недостаточно энергична. А так как Першинг предпочитал атаковать восточнее Аргонн, где ему легче было наладить работу снабжения, хотя местность и представляла больше трудностей, пошли и на это его требование.

Единственный вопрос, который оставалось разрешить — вопрос о Сен-Миеле. Фош хотел, чтобы общее наступление началось не позднее 20 сентября, а это требовало отказа от атаки у Сен-Миеля. Першинг и его штаб, напротив, решили, что они должны прежде всего отрезать клин у Сен-Миеля, чтобы обезопасить тыл своего наступления на фронте Маас — Аргонны. Опять уступили их требованиям. Но это означало, что они не смогут вовремя перебросить свои дивизии с одного сектора боя на другой, и что при Маас-Аргоннском наступлении придется использовать часть сырых дивизий. В результате атака у Сен-Миеля опоздала против плана на два дня, а наступление Маас — Аргонны — на шесть дней.

Каждое из этих наступлений мешало другому, причем последствия этого были довольно сложными. Во-первых, это отразилось на построении фронта атаки американцев: взамен имевшихся в распоряжении 15 «двойных» американских дивизий в атаке было использовано только 7. Хотя этого было более чем достаточно для выполнения поставленной задачи, обеспечивая американцам численное превосходство восемь к одному, но силы их были распределены чрезвычайно любопытно. Дело в том, что наряду с 6 дивизиями (в том числе 2 регулярными), образовавшими правую половину клещей, левая половина состояла всего лишь из одной дивизии национальной гвардии. В результате взамен охвата всего расположения германцев левый фланг оказался сильно потрепанным, вследствие чего пришлось резко ограничить поставленные ему цели. Фош, конечно, предлагал совсем отказаться от атаки левым флангом.

Подробно план заключался в следующем: I корпус Лиггета на крайнем правом фланге близ основания дуги и IV корпус Дикмана должны были в 5 часов утра атаковать восточную часть дуги. Лиггет должен был 82-й дивизией провести у основания дуги демонстрацию, а на его левом фланге 90-я, 5-я и 2-я дивизии должны были броситься вперед, чтобы быстро достигнуть основания дуги. Слева рядом с корпусом Лиггета в атаку шли 89-я, 42-я и 2-я дивизии Дикмана. В 8 часов утра 26-я дивизия IV корпуса Камерона должна была развить удар против западной части дуги, чтобы протянуть руку 1-й дивизии. В это время французы должны были соответственно нажимать на центр дуги, чтобы сковать здесь оборонявшихся, пока наступлением с флангов не будет отрезан путь отхода.

Но немцы давно обдумывали такую возможность и готовились преждевременным отходом сорвать наступление американцев. И когда 12 сентября американцы двинулись в атаку, германцы фактически еще ночью начали свое отступление. Этот факт привел к язвительным разговорам о Сен-Миеле как о «секторе, где американцы сменили германцев». Хотя в этом определении и есть некоторая доля правды, но это отступление германцев, в отличие от более крупного стратегического отступления на позицию Гинденбурга в 1917 году, оказалось невыгодным для тех, кто его задумал.

Хотя германское командование хорошо знало о неминуемом ударе (причем немцы не вводились в этом случае в заблуждение намеками на атаки в других местах), оно слишком долго раздумывало, прежде чем принять решение, а приняв его, не спеша проводило подготовку к нему. Поэтому удар американцев захватил их в тот момент, когда часть германской артиллерии была уже оттянута назад, и хотя большая часть американской артиллерии (2971 орудие, преимущественно французские) била впустую, поражая брошенные противником окопы, часть дальнобойных орудий все же смогла на некоторых дорогах накрыть отступавших германцев. Более того, сравнительная краткость бомбардировки, обязанная главным образом настояниям Лиггета, стремившегося во что бы то стало обеспечить внезапность, помешала германцам, отступая, выиграть большую дистанцию. А быстрая атака 2-й и главным образом 42-й американских дивизий сорвала немцам планомерный отход.

Но план Першинга был недостаточно гибок. До полудня дивизии Лиггета уже прошли поставленные им конечные цели данного дня, а несколько позже достигли и высот севернее Тиокура — целей второго дня! Быстрота наступления этих дивизий увеличивалась указаниями, Данными Лиггетом, о том, чтобы соединения развивали свой натиск, пока это представляется возможным, не задерживаясь равнением на соседей. Германцы, потрясенные быстрой атакой и лишенные поддержки своей артиллерии, фактически не оказывали американцам никакого сопротивления. Но Першинг чувствовал себя связанным инструкциями Фоша и не удовлетворил просьбу Лиггета о дальнейшем скачке вперед, которой мог бы прорвать позицию «Михель». Корпуса Дикмана и Камерона, наступая по сходившимся направлениям, достигли поставленных им целей с той же легкостью. Но затем, слишком крепко держась за юбку «няни»-Першинга, они остановились и стали ждать дальнейших его приказов.

Когда было уже слишком поздно, Першинг попытался развить представившиеся возможности. Но если пути отступления германцев, ведущие от фронта в тыл, были забиты, то не меньше были забиты и дороги американцев внутри выступа. Приказы Першинга корпусам Дикмана и Камерона о продолжении наступления настигли войска лишь к ночи. И пока мешок окружения был стянут встречей обоих американских корпусов, происшедшей на следующее утро в Виньелле, из 40–50 тысяч отступивших германцев из мешка выскользнули почти все.

Лиггет захватил более 5000 пленных, два остальные корпуса вместе с французами взяли примерно столько же при первоначальной атаке. Общий итог достиг 15 000 пленных и, что еще замечательнее, 433 орудия.

Наступающие заплатили за это потерей около 8000 бойцов. Хотя этот результат не мог полностью удовлетворить американцев, но они могли утешить себя тем, что их первая самостоятельная попытка не отстала от прошлых наступлений их союзников в неумении пожать плоды первоначального успеха.

В течение 13 и 14 сентября Дикман и Камерон, чтобы выйти на один уровень с армией Лиггета, заходили фронтом к позиции «Михель», имея между собой французский 2-й Колониальный корпус. Затем бой оборвался. Единственное значительное столкновение имел корпус Лиггета, который нарвался на контратаку противника из-за слишком опасного направления своего наступления. Противник был согласен эвакуировать дугу, но он не собирался позволить пройти за ее основание.

Но что случилось, если бы Першингу не помешали выполнить первоначально задуманный им план? Без сомнения, громадным облегчением для германцев явилось то, что Першинг не стал развивать достигнутый успех. Опять-таки бесспорно, что дальнейшее наступление Першинга в этом же направлении было для германцев страшнее направления Маас-Аргоннского наступления.

Личное мнение Першинга на этот счет достаточно выразительно:

«Без сомнения, немедленное продолжение наступления вывело бы нас далеко за позицию Гинденбурга (позиция „Михель“ была довеском к главной Гинденбургской позиции) и, возможно, привело бы в Мец».

Дикман высказался еще резче:

«Отказ от удара к северу от Сен-Миеля при нашем подавляющем превосходстве сил всегда будет расцениваться мной как грубейшая стратегическая ошибка, вину за которую всецело несет маршал Фош и его штаб.

Это — яркий пример ошибочности политики ограниченных целей»…

С другой стороны, Лиггет, быть может, наиболее здраво и реально мысливший человек во всей американской армии, заявил:

«По моему мнению, возможность захвата Меца и все остальное, если бы бой проводился по первоначальному плану, имели бы место лишь при том условии, что наша армия представляет собой хорошо смазанную и вполне слаженную машину. На самом же деле это было далеко не так».

Лиггет также указывал, что хотя атака между рекой Маас и Аргоннами явилась для германцев большой неожиданностью, но они смогли настолько быстро подбросить сюда свои резервы, что уже на третий день закрыли первоначальный прорыв. И даже если бы удалось овладеть позицией «Михель», то наступление с этой позиции натолкнулось бы, особенно на правом фланге, на новые препятствия, которые представляли собой укрепления Меца.

Интересно также суждение генерала фон Гальвица, командовавшего германской армейской группой, по которой пришелся удар американцев:

«Я считаю, что не могло быть и речи о захвате противником позиции „Михель“. Чтобы захватить ее, понадобилась бы новая операция, проводимая в крупном масштабе».

Необходимо учесть, что Першингу для достижения эффективных результатов пришлось бы по крайней мере дойти до отрезка железной дороги Лонгюйон-Тионвиль, проходившего в 20 милях за позицией «Михель», а затем пройти достаточно глубоко за эту железную дорогу, чтобы прервать и железную дорогу от Лонгюйона в тыл немцев через Люксембург. Это потребовало бы наступления, которое развивалось быстрее и проникало бы глубже, чем это удалось любому из наступлений союзников на Западном фронте. Неопытной и необстрелянной армии это, конечно же, было не под силу.

Но есть один фактор, на который критика не обратила должного внимания, и который давал первоначальному плану Першинга особое преимущество. Почти каждая попытка к прорыву в Мировой войне основывалась на идее проникновения на одном направлении. Среди немногих исключений можно указать на одновременные атаки в Артуа и Шампани 25 сентября 1915 года. Но хотя по форме это и был двойной прорыв, все же на деле эффект его выражался в двух отдельных ударах, так как участки атак были слишком удалены друг от друга, чтобы вызвать быстрое оседание и размыв находящегося между ними участка фронта. Согласно новому плану Фоша сходившиеся в одну точку атаки у Аргонн и у Камбрэ имели ту же самую видимость двойственности, но пространственно были еще больше разделены.

А ведь двойной удар является самой сущностью военного искусства — хотя, как это ни странно, об этом часто забывают. Всякий признает преимущества, которые имеет боксер легкого веса, пользующийся в борьбе двумя своими кулаками, против однорукого, хотя и более сильного противника. Так и на войне. Способность пользоваться двумя кулаками является бесценным преимуществом. Защищаться одной рукой и бить другой — выгодно, но еще выгоднее уметь менять руки и превратить защиту в убийственный выпад, если противник случайно откроется для удара с этой руки.

Опять-таки нельзя ограничивать двойственность лишь применением сил для удара. Должна быть двойственность и в целях нападения (блестящим выразителем такой тактики являлся Шерман). Только тогда удается приковать все внимание противника к разрешению одной дилеммы и, пользуясь этим, схватить его за горло. Надо ввести противника в заблуждение и затем поразить его внезапностью. Например, если противник сосредоточит все свои усилия на защите одного объекта, то атакующий сможет овладеть другим объектом. Только при этой гибкости в постановке целей мы сможем верно приспособиться и наилучшим образом использовать в своих интересах изменчивую обстановку войны.

Переходя от общего к частному, мы должны признать, что выступ фронта у Сен-Миеля давал возможность почти в идеальных условиях испробовать новый метод двойного прорыва. Если бы два мощных удара прорвали фланги дуги и, что еще лучше, прорвали бы также фронт справа и слева от этой дуги, то оборона в центре раскололась бы, возникли бы паника и хаос и защитники были бы легко захвачены.

Сквозь рухнувший центр были бы брошены свежие силы, и дорога вперед была бы им открыта, а фланги надежно защищены. То, что мы знаем о несовершенстве германских укреплений на хорде этой дуги и о времени, потребовавшемся германцам, чтобы полностью укрепить и занять эти позиции, позволяет нам прийти к заключению, что 12 или пусть даже 13 сентября атакующим удался бы прорыв этих позиций на широком фронте.

В меньшем масштабе атака, поскольку она продвигалась вперед, фактически осуществила это, но затем фланги наступления задержались, а в распоряжении не было свежих сил, чтобы бросить их сквозь центр.

Как далеко сумели бы американцы вообще пройти вперед? Основное здесь — не германская оборона или обороняющиеся, а работа снабжения атакующего, работа его тылов. Заторы на дорогах и транспортные затруднения, сильно сказавшиеся уже при этом ограниченном наступлении, не воодушевляют на благоприятный ответ. Скорее результаты должны были оправдать мнение Лиггета и слова Наполеона, что с новой армией можно захватить крепкую позицию, но нельзя осуществить сложный оперативный план или замысел. А последние недели войны показали, что даже опытные и закаленные армии не способны разрешить задачу бесперебойной работы снабжения, которая обеспечила бы длительное наступление, даже в условиях почти полного отсутствия сопротивления врага. Когда на сцену выступает количество, качество обычно теряется.

Сцена 8. Кошмарная битва — Маас-Аргонны

Хотя Маас-Аргоннская операция по масштабу была крупнее атаки у Сен-Миеля, но значение ее оказалось меньшим. Стратегически и исторически эту операцию можно расценивать как приложение к незаконченной и частично ненаписанной истории Сен-Миеля.

Во-первых, цели, которых предполагалось достичь этим сражением, были скорее идеалистическими, чем реалистичными. Они базировались на мысли, что Арденны образуют непроницаемую стену, подпирающую фронт германцев во Франции, и если союзникам удастся достигнуть Арденн и перекрыть выходы из них к востоку и западу, то на этом участке они отрежут германские армии. Но непроходимость Арденн слишком преувеличивалась, причем особенно сильный упор на это делал Хейг в своих донесениях. Фактически Арденны прорезывались бесчисленными шоссейными и несколькими железными дорогами. Поэтому преграждение выходов на востоке и западе могло затруднить отступление германцев — но угроза этому отступлению создавалась лишь в том случае, если бы наступавшим удалось быстро достигнуть поставленных целей. Как всегда на войне, все зависело от важнейшего фактора — времени.

Чтобы достигнуть рокадной железной дороги в Маас-Аргоннском секторе, американцы должны были пройти 30 миль. А чтобы это наступление оказалось эффективным, им пришлось бы двигаться быстрее, чем в секторе Сен-Миель, так как удар здесь имел целью отрезать главные силы германцев вместо того, чтобы, как это намечалось при ударе у Сен-Миеля, отбросить их к границе.

Все расчеты, на которых строилась эта попытка, были абсолютно нереальными. Чтобы пройти эти 30 миль трудной местности, войскам надо было вначале прорвать фронт германцев, а затем в 8 милях за этим фронтом их встретили бы нетронутые укрепления части позиции Гинденбурга — оборонительная полоса «Кримхильда». Першинг, конечно, мог полагаться на качество своей необстрелянной армии, но надеждам его, как и надеждам французов в 1914 и 1915 годах, суждено было разбиться о неприступность пулеметов обороны. Петэн, хотя и переоценивал эффект других факторов, в этом случае был ближе к действительности, предсказав, что американцы, пожалуй, к зиме пройдут треть намеченного ими пути. Примерно столько американцы и прошли в действительности. Затем они застряли, пока другие факторы, не учтенные Петэном, не помогли им сдвинуться с места.

Во-вторых, Маас-Аргоннское наступление не привело к цели, намеченной Хейгом, ради которой Першинг пожертвовал своим собственным планом. Дело в том, что атака левого фланга прорвала часть позиции Гинденбурга на участке Камбрэ-Сен-Кантен (кстати, это была наиболее сильно укрепленная часть позиции), прежде чем наступление американцев успело отвлечь с фронта британцев хотя бы одну германскую дивизию. Таким образом, результаты оправдали уверенность Хейга, но не его осторожность. Было доказано, что британские войска в состоянии совершить прорыв и без косвенной помощи американцев, чтобы расчистить дорогу их наступлению. Сила германской обороны была сведена к нулю моральной неустойчивостью оборонявшихся.

Ирония увеличивалась еще и тем, что на левом фланге 57 германских дивизий противостояли атаке 40 британских и 2 американских дивизий, тогда как на правом фланге имелось лишь 20 германских дивизий, и они выдерживали натиск 13 американских и 31 французской дивизии, что в общем равнялось по меньшей мере обычным 60 дивизиям!

Разница в результате атак левого и правого флангов частично может быть объяснена различной степенью опытности войск, а отчасти и различием в условиях проведения атак. Атака левого фланга началась, когда британцы находились почти вплотную у позиции Гинденбурга. На правом же фланге американцы должны были сначала овладеть целым рядом укреплений, эшелонированных в глубину; лишь после этого они могли бы перейти к атаке позиции Гинденбурга. Но прежде чем они ее достигли, их атака выдохлась. Поэтому, хотя упорные штурмы американцев, за которые они расплачивались дорогой ценой, и заставили германцев снять с французского участка еще 16 дивизий и перебросить их сюда, но стратегический эффект атак американцев был невелик.

Французы, находившиеся в центре, острым стратегическим чутьем правильно оценили, что решающие результаты зависят от быстрого проникновения и смыкания клещей охвата, а потому не ускоряли отступления стоявших перед ними германцев. Искусно наступая, французы обычно держались на несколько шагов позади уровня наступления своих союзников на флангах, продвигаясь вперед последовательными скачками, когда надо было несколько оттеснить противника.

В течение первых двух лет войны французы на своих плечах выносили всю тяжесть боев. Хотя французские командиры медленно и с трудом выучились экономить жизни солдат, но зато теперь они (и в еще большей степени — сами бойцы) хорошо усвоили этот урок. Быть может даже слишком хорошо! Но не дело было тем, кто пришел на войну к ее закату, жаловаться на чрезмерную осторожность и самосохранение союзников, которые с самого начала войны страдали под ее палящим зноем.

С другой стороны, критики неожиданно быстрой остановки Маас-Аргоннского наступления склонны недооценивать все невыгоды, связанные с исключительной неподготовленностью участвовавших в ней войск. Плохо было даже не то, что войска были слишком свежи. Хуже было то, что вся подготовка к операции тоже оказалась чересчур «сырой».

Американцы фактически имели на подготовку даже меньше недели, что представляло собой разительный контраст с месяцами подготовки предшествовавших французских и британских наступлений 1915, 1916 и даже 1917 годов. Даже теперь, когда боевая мощь германцев и их моральный дух значительно упали, такая поспешность требовала сверхчеловеческого напряжения от любых войск. В данном случае эти требования предъявлялись к новым войскам и к новой, сырой, несработавшейся организации. Общественное мнение может жаловаться на частоту, с которой американская военная машина застопоривалась. На самом деле удивительно, как она вообще не развалилась, и как американцам удавалось сравнительно быстро ее чинить и вновь пускать в ход!

К чести главного командования надо отнести и то, что первой атаке была в достаточной степени обеспечена внезапность. Этот успех обязан в значительной мере искусству разведывательного отдела американской армии, создавшего далее к востоку, близ Вогез, буквально художественный мираж наступления.

Когда было начато настоящее наступление, то весь фронт атаки протяженностью в 40 миль удерживался только 5 германскими дивизиями далеко не полного боевого состава, вдобавок собранными (за исключением одной) из низкосортных войск. Против них были брошены 9 американских дивизий, а еще 3 дивизии находились в ближнем резерве. Это давало численное соотношение сил более 8:1. В армейском резерве имелось еще 3 дивизии. Учитывая трудности, связанные с отступлением и переброской войск с Сен-Миельского сектора, вначале из этих дивизий могла быть использована только одна регулярная, а из всех участвовавших в операции соединений только 3 дивизии имели предварительный боевой опыт.

Атака была предварена трехчасовой интенсивной бомбардировкой, в которой участвовало 2700 орудий; сопровождалась атака 189 малыми танками.[112] Знаменательно отметить, что здесь пропорция этих танков значительно больше, чем в прежних наступлениях союзников 15 июля и 8 августа. Интересно также указать, учитывая намек Першинга сделанный им Фошу перед Сен-Миельским наступлением, что вся артиллерия была французская и наполовину обслуживалась французами. На 47 танках также были французские экипажи.

План Першинга был самонадеян и бил по далеким целям. Конечно, его нельзя упрекнуть в ограниченности или близорукости, так как ожидалось, что атакующие части достигнут и прорвутся сквозь позицию «Кримхильда» в первый же день, пройдя свыше 8 миль, и ночью же разовьют свой успех, чтобы следующее утро встретило их уже на открытой незащищенной местности, примерно на полпути к Седану и рокадной железной дороге. К несчастью, приказы Першинга никак нельзя было считать ясно и точно сформулированными.

Фош в личной записке намекнул, что американская армия не должна позволить связать себя скоростью продвижения своего соседа — 4-й французской армии Гуро, и добавил:

«Не может быть и речи о том, чтобы для перехода определенных рубежей ожидались соответствующие приказы. Такие стесняющие указания мешают полному использованию представляющихся возможностей…»

Но приказы Першинга его корпусам как раз и отличались этой тенденцией, как бы ни были далеки поставленные им цели. III корпус Балларда справа и I корпус Лиггета слева должны были вклиниться на обоих флангах командующей высоты Монфокон, помогая этим наступлению V корпуса Камерона в центре, который должен был преодолеть Монфокон и наступать дальше к позиции «Кримхильда», «не ожидая наступления III и I корпусов». Это указание было разумным — но менее удачно было то, что наступление III и I корпусов должно было «равняться по наступлению V корпуса». В этом и был зародыш паралича наступления.

Когда атака началась в 5:30 утра 26 сентября, V корпус наступал значительно медленнее своих соседей; лишь левофланговая дивизия корпуса (91-я) являлась здесь счастливым исключением. Справа от V корпуса 4-я (резервная) дивизия корпуса Балларда проникла далеко вглубь за высоту Монфокон. Хорошо наступали вдоль реки Маас 80-я и 33-я дивизии. На левом фланге армии, где местность представляла наибольшие трудности, а задача, поставленная войскам, была наиболее сложной, приказы Лиггета подготовили почву для удачного начала. Так, 35-я дивизия охватывающим наступлением овладела значительным препятствием — Вокуа, а затем с 28-й дивизией, наступавшей левее, проникла вглубь почти на 4 мили в долину Эр восточнее Аргоннского леса. Через сам лес двигалась 77-я дивизия, имевшая сложную задачу: держать связь с французами, наступавшими западнее леса.

Но затем распоряжения Першинга об остановке по достижении поставленных корпусам целей сыграли роль тормоза, задержавшего наступление, а после 6-часового отдыха трудно было восстановить прежний темп наступления. Указания Першинга, целесообразные в условиях чисто позиционной войны, были, как это правильно понял Лиггет, ошибкой, когда приходилось иметь дело со слабым и временно деморализованным противником.

Американцы не имели ни соответствующей подготовки, ни организации для методических «осадных» действий. Лучшие виды на решающий успех могло дать затопление обороны потокам людей, пользуясь первым действием внезапности на противника, пока он не успеет подтянуть свои резервы. Когда преждевременно затормозили наступление и тем искусственно приглушили порыв и энтузиазм атакующих, инерция потерялась, наступление выдохлось и после этого продвигалось вперед только судорожными толчками. Не удалось выдвинуть вперед орудия для поддержки наступавшей пехоты, управление потерялось, а снабжение зачастую вовсе отсутствовало, так как неопытность американцев в этом отношении усугублялась естественными трудностями местности.

Все эти факторы помогли успеху применявшейся обычно германцами тактики, имевшей целью сломать жало атак противника. Германцы повторили свою систему эластичной обороны, организовав эффективное сопротивление в нескольких милях за передовыми позициями. Беспечные американцы, ничего не подозревая, попали в искусно сплетенный германцами пояс огня, когда их первоначальный порыв уже несколько выдохся, и атакующие соединения пришли в некоторый беспорядок.

На второй день операции 79-й дивизии именно так удалось овладеть Монфоконом. V корпус смог выйти лишь на один уровень с корпусами, действовавшими на флангах, так что в этот день все три корпуса лишь незначительно продвинулась вперед. Грандиозное наступление фактически уже израсходовало весь свой пыл, а в последующие дни прибытие свежих германских дивизий позволило противнику перейти в контратаку и в некоторых местах отбросить разрозненно атаковавшие части, потерявшие взаимодействие.

Возобновленное 4 октября общее наступление дало, за исключением левого фланга, небольшой успех и вновь подтвердило безумие попыток бороться с пулеметами обороны одним голым весом живого мяса, без соответствующей огневой поддержки или защиты, даваемой внезапностью. Качество подготовки американских войск выявилось в действиях 1-й регулярной дивизии корпуса Лиггета. Атакуя, она глубоко вклинилась по восточному берегу реки Эн — правда, лишь на узком фронте.

Это позволило Лиггету попытаться 7 октября провести оригинальный и смелый маневр: подтянув 82-ю дивизию непосредственно к 1-й, он бросил ее против фланга противника к западу от реки Эн и затем повернул ее на север. Хотя проведение этого маневра в жизнь можно оценить намного ниже самого замысла — только десятая часть дивизии участвовала в нем, и потому была потеряна возможность отрезать противника в Аргоннском лесу, — но угроза эта все же убедила германцев очистить лес, пока не поздно. К 10 октября фронт американцев продвинулся за лес, и это препятствие наконец перестало им мешать!

Между тем очевидная для всех неудача американцев в проведении своего плана вызвала в тылу широкую реакцию. Клемансо посетил Фоша и горько заметил:

«Эти американцы провалят наш шанс одержать решающую победу еще до зимы. Они помешаны на самих себе. Вы пытались убедить Першинга. Теперь давайте обратимся к самому президенту Вильсону».

Нельзя сказать, что упреки эти были справедливы — тем более если принять во внимание, что французская армия Гуро наступала значительно медленнее американцев. Но Фош оказался честнее — или же просто лучше отдавал себе отчет в неприступности позиций Першинга. Он ответил:

«Надо же когда-нибудь американцам поучиться, а теперь они быстро осваиваются».

Петен пришел к стратегически здравому решению: поручить сектор Аргоннского леса отдельной армии, наполовину французской, наполовину американской, поставив во главе ее генерала Гиршауэра. Но Першинг увидел в этом новый политический маневр и твердо его отклонил.

Першинг занялся ремонтом своей армии и пересмотром своего командного состава. Бездействовавшие части восточнее реки Маас были сведены во 2-ю американскую армию. Во главе ее был поставлен Баллард, Лиггету же поручили 1-ю армию и проведение Маас-Аргоннского наступления. Сам Першинг оставил за собой общее руководство обеими армиями, а Хьюго Драма передал в качестве начальника штаба Лиггету. Дикман сменил Лиггета в командовании I корпусом. Балларда сменил Гин, а Камерон был заменен Саммераллом. Остальные командиры падали под карающим мечом Першинга почти с такой же быстротой, как бойцы их соединений падали под косой германских пулеметов.

В течение некоторого времени все эти перемены производили мало впечатления на германцев. Следующее наступление 14 октября почти ни к чему не привело, хотя обошлось дорого: на поле боя осталось много не только бойцов, но и генеральских репутаций.

После этой неудачи даже главное командование поняло, что наступлению пришел конец. Попытка продолжать натиск с измотанными частями и приведенными в полный беспорядок коммуникациями не могла обеспечить достаточной мощи удару, чтобы тот явился реальным облегчением для действий других союзных армий. Тем более, что британский левый фланг наступления союзников, в котором принимали участие 27-я и 30-я американские дивизии, уже прорвался сквозь последние укрепления позиции Гинденбурга и к 5 октября вышел на открытую свободную местность. В дальнейшем его наступлению могли мешать лишь естественные препятствия, расстояние и опустошенная местность.

Лиггет, получив руководство американской армией, оказался достаточно умен, чтобы сообразить, что в данной обстановке лучше остановиться и привести в порядок свои войска и лишь затем, как только это окажется возможным, наверняка двинуться вперед, а не жертвовать, как сейчас, бесцельно жизнями в попытках достигнуть явно невозможного.

Используя эту передышку не только, чтобы пополнить ряды и наладить работу снабжения, но и для того, чтобы улучшить коммуникации и пересмотреть свою организацию, Лиггет одновременно провел ряд местных операций, обеспечивших ему хорошую исходную позицию для следующего броска вперед. Затем он пересмотрел не только тактику, но и план операции.

Першинг предлагал вначале развить удар левым флангом американцев, за которым последовал бы в свою очередь удар остальных корпусов, находившихся правее. Это означало завязку боя на сильной по своему естественному характеру и перерезанной крупными лесами местности Буа-де-Бургонь к северу от Аргонн, где численно противник был сильнее всего. Лиггет предпочел забить широкий клин в центре и таким образом охватить фланг леса Буа-де-Бургонь, угрожая окружить его и сочетая этот маневр с наступлением французской 4-й армии к западу.

Маневр этот был хорошо задуман, и когда 1 ноября Лиггет бросил в наступление свои войска, только один этот участок и оказывал сопротивление. На следующий день арьергарды противника исчезли и оттуда, отступая с такой же быстротой, как и другие германские части на остальных участках наступления американцев. Хотя немцы оказывали слабое сопротивление, но быстрота, с которой велось преследование, обгонявшее наступление французов на фланге, вызывала у войск большое напряжение.

Военная машина 1-й армии работала значительно ровнее прежнего. Этим она была всецело обязана реорганизации, проведенной Лиггетом. Это проявилось даже несмотря на проведение армией чрезвычайно сложного маневра, при котором вся она постепенно должна была при преследовании зайти вправо и изготовиться к наступлению в северо-восточном направлении на сильную позицию между реками Маас и Шьер, на которую отошли германцы. Данное захождение являлось прелюдией к наступлению на Мец, но прекращение огня опустило над ним занавес.

В стратегическом отношении это наступление могло оказаться более важным, так как германцы были особенно чувствительны к этому направлению. Оно было бы значительно серьезнее, чем случайный подход левого фланга союзников к кусочку рокадной железной дороги Кариньян-Седан, которая уже 3 ноября обстреливалась артиллерийским огнем, а 4 дня спустя ее достигла и пехота — но германцы уже ускользнули отсюда. Достижение Седана, конечно, стало бы волнующим и радостным финалом — но оно было показательно и с точки зрения выявления тех недостатков, которые имели место при розыгрыше этого финала.

Грубо и не считаясь с чувствами французов, Першинг прислал директиву, что он желает, дабы «честь вступления в Седан» выпала на долю американской армии, хотя Седан лежал теперь в полосе наступления французов. Першинг добавил следующее поощрение, вернее, побуждение: «Разграничительные линии не должны являться препятствием». Эта директива была передана корпусам даже без уведомления о ней Лиггета. В итоге 42-я дивизия со всех ног пустилась на левом фланге армии к Седану.

Но обычная для Першинга неясность терминологии привела к еще менее уместным, просто комичным результатам. 1-я дивизия, любимица Першинга, в составе корпуса, наступавшего в центре, так же наперегонки бросилась к Седану, выступив ночью. Попав в полосу наступления дивизий I корпуса и стремительно пройдя сквозь них, она внесла в боевые порядки смятение и беспорядок. Венец всей этой комедии заключался в захвате в плен этой дивизией командира 42-й дивизии. Вмешался Лиггет, который решительными действиями и энергичными словами навел порядок. Он сдержал обе дивизии и галантно позволил французам первыми вступить в Седан, загладив таким образом горькую память 1870 года.

Историк, обозревающий весь горизонт Мировой войны, должен признать, что это последнее наступление, начавшееся 1 ноября, не сыграло решающей роли. Оно оказало лишь дополнительное влияние на уже разворачивающиеся события. Дело в том, что Людендорф потерял авторитет и власть (просьба его об организации сопротивления германских армий на границе была отклонена), а немцы начали искать мира еще до удара, нанесенного Лиггетом.

Все же хорошо, что перемирие задержалось настолько, чтобы позволить союзникам организовать свое наступление 1 ноября. Это стало противоядием против горьких воспоминаний о первой фазе, вернее, о первом бое Маас-Аргоннской операции — и доказательством того, что американская армия, закаленная в горниле боя и отточенная опытом, могла показать образцы командной и штабной работы, достойные геройских жертв ее войск.

ЭПИЛОГ

Ежегодно в день перемирия всплывают такие чувства и воспоминания, которые не появляются ни в один другой день года. Для тех, кто на себе испытал опыт этих четырех с половиной лет борьбы, воспоминания не располагают к повторению. Настроения же, при которых вспоминается этот день, подверглись за истекшее время значительным изменениям. В день самого перемирия вздох облегчения вырвался из всех грудей, и это было отличительной его чертой.

В первые годы верх брали два противоположных чувства: с одной стороны, сожаление о тех, кого вырвала из наших рядов война; с другой — торжество, правда, и тогда редко восторженное, но все же радостное чувство победы, чувство, что противник разбит. И эти настроения прошли.

Сегодня день прекращения огня стал скорее днем воспоминаний, чем чествований. С течением времени эмоции успокоились и стали более ясными. Теперь, не теряя чувства личной утраты и спокойной благодарности, мы лучше ощущаем себя как народ, осознавший и продемонстрировавший свою мощь, обладающий инструментом для разрешения таких кризисов, которых еще не знала вся прошлая человеческая история. Сегодня мы хорошо осознаем все последствия этого кризиса для мира и цивилизации. Мы готовы к осознанию как наших достижений, так и точки зрения нашего бывшего врага. Возможно, именно потому, что мы все более понимаем и причины, и ход этой войны, становится очевидно, что она стала следствием глупости и неуверенности, а вовсе не сознательного зла, якобы заложенного в человеческой природе.

Война стала историей и может рассматриваться в исторической перспективе. Положительная ее сторона состоит в том, что она углубила чувство товарищества и общности интересов как внутри наций, так и между ними. Хорошо или плохо, но она разрушила наше идолопоклонство, наше убеждение, культивирующее героев, и мнение, будто великие люди сделаны из другой глины, чем простые смертные. Полезным и для истории, и для будущих поколений было то, что последнее десятилетие увидело такой поток откровений и показаний очевидцев, документов и мемуаров. То, что большинство участников войны еще живо, является громадным преимуществом, мешая подмене и подтасовке фактов. А сами историки так близко соприкасались с войной, так пропитаны ее атмосферой, что у них получился некоторый иммунитет, не позволяющий им заражаться отвлеченными рассуждениями, которым так легко поддается историк в уединенном кабинете спустя полвека после войны. Теперь мы знаем почти все, что вообще можно знать. Единственной помехой является то, что поток литературы о войне так обилен, что лишь специально интересующийся военным делом может пуститься на его проработку и изучение.

Что же вызвало этот внезапный паралич боевой мощи Германии в 1918 году и ее сдачу? В чем заключалось то чудо, которое сняло чудовищный гнет войны с Европы? Чтобы прийти к удовлетворительному ответу, недостаточно проанализировать лихорадочные недели переговоров и военных успехов, предшествовавших 11 ноября. Даже в чисто военной сфере нам надо вернуться назад к 8 августа — дню, приведшему германское командование к убеждению в неминуемом поражении, а также к 18 июля — дню, когда явно почувствовался поворот прилива германских наступлений. Если мы захотим заглянуть еще дальше, то нам придется вернуться к 21 марта, так как нельзя объяснить падение военной мощи Германии, не упомянув об истощении всех ее усилий и о перегорании всех ее военных ресурсов в великой серии наступлений, начавшихся весной 1918 года.

И все же нам придется пойти еще дальше. Несомненно, если историку будущего захочется отметить какой-либо день, который оказал решающее влияние на исход Мировой войны, то ему придется остановиться на 2 августа 1914 года, так как Англия фактически вступила в войну, когда мистер Уинстон Черчилль в этот день в 1:25 утра отдал приказ о мобилизации британского флота. Этому флоту не суждено было выиграть новый Трафальгар — но суждено сделать больше кого-либо и чего-либо для завершения войны в пользу союзников.

Флот был инструментом блокады. С тех пор, как туман войны все более рассеивается под ярким светом послевоенных лет, блокада все резче и резче выявляется на горизонте истории, становясь одним из решающих факторов прошлой борьбы. Блокада была подобна тем смирительным рубашкам, которые применяются в американских тюрьмах к непокорным заключенным. Рубашка постепенно стягивается все туже и туже; вначале ограничиваются лишь движения заключенного, затем стесняется его дыхание. Чем туже стягивается рубашка и чем дольше это продолжается, тем сильнее падает способность заключенного сопротивляться и тем больше страдает он от томительного чувства сдавливания.

Беспомощность, как правило, влечет за собой отчаяние, а история подтверждает, что исход войны решается потерей надежды — но не потерей жизней! Ни один историк не сможет не оценить прямого влияния полуголодного существования германского народа на последующий взрыв «внутреннего фронта». Но, оставляя в стороне вопрос, насколько революция способствовала военному поражению Германии, посмотрим, как блокада — неизменный фактор борьбы — влияет на все рассуждения о военной обстановке.

Последний год войны усеян бесчисленными «если». Если бы Германия вместо того, чтобы бросить все свои силы и средства в ряд честолюбивых наступлений 1918 года, закрепила свои успехи на Востоке, придерживаясь на Западе обороны, могла ли она таким образом избегнуть поражения? С военной точки зрения это не вызывает почти никаких сомнений. В свете опыта 1915 года, когда союзники имели на Западе 145 дивизий против 100 германских, и когда система германских окопов представляла собой хрупкий, отнюдь не совершенный бастион по сравнению с их позициями 1918 года, трудно предположить, что союзникам удалось бы в таком случае прорвать германские линии. Пожалуй, это было бы так — даже если бы союзники выждали, пока мощный поток свежих подкреплений, вливаемых Америкой, вернет им то сравнительное численное превосходство, которым они пользовались в 1915 году.

А если это так, то, учитывая все накоплявшуюся цену тщетных атак, не пошли ли союзники случайно на компромиссный мир? Например, на мир, который взамен освобождения Бельгии и северной Франции мог уступить Германии часть или все ее завоевания на Востоке? Когда мы задаем этот вопрос и с военной точки зрения затрудняемся ответить на него благоприятно, то нам надо вспомнить о блокаде. Именно мертвая хватка британского флота при отсутствии всяких серьезных шагов к миру со стороны Антанты заставила германцев пойти на эти felo de se[113] наступления 1918 года. Германию подогнал призрак медленного истощения, кончающегося полным параличом.

Быть может, если бы Германия пошла на такую политику войны, как оборона на Западе и наступление на Востоке, сразу после Марны в 1914 году или даже после 1915 года, продолжив оборону, на которую в этом году она временно перешла, виды ее на будущее были бы более радостными, и история сложилась бы иначе. С одной стороны, Германия, несомненно, могла бы тогда осуществить свою мечту о «Mittel-Europa»[114], с другой стороны, действие блокады было бы тогда слабее, и вряд ли кольцо блокады могло быть стянуто туже, пока Америка не вмешивалась в войну. Но к 1918 году лучшие шансы уже миновали.

Другое важное «если», часто ставящееся на обсуждение, заключается в вопросе: могла ли Германия еще осенью 1918 года избежать капитуляции? Рухнул бы германский фронт, если бы война продолжалась и после 11 ноября? Была ли капитуляция неизбежной — или же германцам удалось бы отступить и прочно остановиться на своей границе?

Немцы прямо отвечают на последний вопрос «да» и обвиняют дрогнувший «внутренний фронт». Разумные и чистосердечные люди на стороне Антанты склонны признать, что с военной точки зрения это также было возможно. Но опять-таки вмешивается флот. Даже если бы германские армии и германский народ, поднявшись в сверхчеловеческом усилии на защиту своей земли, остановили союзников на своей границе, конец Германии был бы этим лишь несколько отсрочен. Самое большее, на что может пойти история — это признать, что если бы германцы туже затянули свои пояса и продержались достаточно долго, то союзникам, уже уставшим от войны, надоели новые тщетные усилия, и они пошли бы на более благоприятный для Германии мир, чем тот, который был подписан в Версале.

Рассмотрев все эти «если» и учтя непосредственную причину, приведшую к миру, — морскую силу Британии, ее историческое оружие, поставим вопрос: а как именно была одержана победа? Большую роль здесь сыграли, конечно, военные действия. Но мы не должны недооценивать и невольную дань, уплаченную германцами за успехи пропаганды союзников, и в частности, британской. На последней стадии войны она особенно умело управлялась и была особенно настойчивой.

Если теперь, когда страсти успокоились, воспоминания о некоторых «фактах», которые активно эксплуатировались пропагандой, бередят наши чувства до колик в животе, следует понимать, что такие формы пропаганды не могли ни вдохновить наших людей, ни воспрепятствовать врагу. Именно то, что в основе нашей пропаганды лежали реальные факты, сыграло главную роль в восприятии ее жителями Германии, подводя их к вопросу о честности лидеров и обоснованности надежд на успех — что, в свою очередь, ослабляло их готовность к дальнейшим жертвам.

Однако, хотя мы должны признать большую ценность разборчивой пропаганды, ее эффект заключался скорее в дополнении и подкреплении наших военных успехов, нежели в прокладывании пути к ним, поскольку германская сторона активно боролась с нашей пропагандой. Важное свидетельство об этом можно найти в мемуарах принца Макса Баденского, человека, чей благородный патриотизм и искренность вызывали уважение как друзей, так и противников. Его книга — один из наиболее ценных мемуарных источников, повествующих об этой войне и изданных к настоящему времени. Неумышленно и подсознательно он указывает на неаккуратные пассажи, ударившие мимо цели, которые не оказали воздействия даже на вполне трезвых людей в тот момент, когда немецкое оружие временно находилось на подъеме.

Он указывает, что в марте 1918 года даже пацифисты громко кричали: «Долой беспокойство!.. Что нам испытания!.. Мировое господство!» Другой представитель умеренного лагеря «выпустил кота из мешка», глубокомысленно заметив: «Кажется, мы уже должны говорить не только о Лонгви и Бриэ», — демонстрируя, что опьянение пропагандой действует куда сильнее, нежели аргументация, возлагающая на Германию ответственность за возникновение войны. Тем не менее, если мы признаем ценность пропаганды, то действие ее, как это часто подтверждают и сами немцы, скорее дополняло и завершало военный успех, чем прокладывало ему дорогу. Поэтому все же именно успех оружия союзников является одной из прямых причин, приведших к капитуляции Германии 11 ноября.

Это заключение, однако, не влечет за собой необходимого или естественного следствия, что к моменту перемирия германские армии были на волосок от развала. Точно так же отсюда не следует, что заключение перемирия являлось для Антанты ошибкой, как это говорил кое-кто на стороне союзников. Громче других об этом кричали как раз те, кто предпочитал оставаться в тылу, сражаясь лишь языком.

События последних «ста дней» войны, при тщательном их изучении подтверждают бессмертный урок истории, что основной целью действий на войне является решающее влияние на психику командования и правительства противника, а не на пушечное мясо его армий. Равновесие между победой и поражением зависит от психических и моральных впечатлений и только косвенно — от физических поражений. На войне, как сказал Наполеон и повторял Фош, «имеет значение человек, а не люди».

Подтверждение этой великой истины мы находим в последней фазе войны. Как ни велик был воодушевляющий и внешний крупный успех июльского Марнского сражения, остановившего прилив германских армий, Людендорф неуклонно продолжал намечать новые планы и подготавливать свежие наступления. Хотя он и был несколько опечален, однако, не пребывал в таком отчаянии, как после своих внешне блестящих атак на реке Лис в апреле 1918 года.

Внезапная атака четырех армий у Амьена 8 августа явилась моральным ударом, который вывел германское командование из равновесия. Принц Макс правильно указывает в своих мемуарах на психологическое значение 8 августа, когда называет этот день «поворотным» пунктом для Германии. Но даже при этом понадобилось нечто большее, чтобы уверенность в поражении превратить в сознание своей беспомощности, приведшее к капитуляции. Это большее пришло не с Западного фронта, а с побочного театра военных действий, коим столь долго пренебрегали, — Салоник, над которым союзное военное командование давно уже поставило крест и который германцы ядовито прозвали своим «самым большим лагерем военнопленных». Когда Болгария вышла из строя, оказался раскрытым настежь черный ход в Австрию и Турцию, а через Австрию — и в Германию.

Неминуемый исход войны был решен 29 сентября 1918 года в сознании германского командования. В этот день «лопнула» уверенность Людендорфа и его помощников, и эхо покатилось в тыл, прозвучав по всей Германии. Ничто не могло больше помешать или остановить его. Командование могло взять себя в руки, военная обстановка могла улучшиться, но моральное впечатление, как и всегда на войне, восторжествовало.

Однако необходимо оговориться, что ни одна из причин, взятая в отдельности, не могла быть и не расценивается нами как решающая. Западный фронт, Балканский фронт, танк, блокада, пропаганда — все сыграло свою роль в деле достижения победы. Притязания каждого из этих факторов справедливы, ни один из них полностью не прав, хотя блокаде заслуженно следует отвести первое место. В этой борьбе народов победа явилась совокупностью многих факторов, где свое дело сделало оружие всякого рода — военное, экономическое и психологическое. Победа дается и может даться лишь умелым использованием и сочетанием всех возможностей и средств, существующих у какого-либо современного народа для борьбы и вкладываемых им в войну! Дивиденды, выплачиваемые в виде успеха, будут зависеть от методов, которыми будет обеспечено взаимодействие этих разнообразных сил.

Еще бессмысленнее спрашивать, какая страна выиграла войну. Франция не выиграла войны — но если бы она не держалась, пока Британия готовила свои силы, когда вмешательство Америки было еще в проекте, победа союзников вообще была бы невозможной. Британия не выиграла войны, но без господства ее флота на море, ее финансовой поддержки и ее армии, с 1916 года взвалившей на свои плечи главную тяжесть борьбы, поражение Антанты было бы неминуемым. Соединенные Штаты не выиграли войны, но без их экономической помощи, ослаблявшей гнет войны, без их войск, своим прибытием изменивших соотношение сил на Западном фронте в пользу союзников и, что ценнее всего, вдохнувших новые надежды и свежий пыл в измученные союзные армии, — победоносное окончание войны было бы невозможно. Не надо также забывать, как часто Россия жертвовала собой, спасая своих союзников и тем самым подготавливая путь к их конечной победе.

Наконец, должную дань уважения следует отдать той выносливости, с которой Германия в течение четырех лет войны выдерживала борьбу с превосходившим ее врагом, сама к тому же нанося ему удары. История ее борьбы — это новая Одиссея, рисующая картины изумительных военных и человеческих достижений.

Библиография

Приведенный далее перечень литературы, конечно, далек от полного списка книг, к которым я обращался в течение пятнадцати лет, прошедших с окончания войны. Цель этой библиографии — перечислить самые важные исторические источники. Сюда включены те работы, из которых были взяты использованные мной факты или оценки, либо которые прямо помогли мне в формировании картины войны.

В течение этих лет исследователь мог ознакомиться со многими документами, британскими и иностранными, которые еще не были опубликованы либо введены в научный оборот. Он мог также собрать множество личных свидетельств тех, кто участвовал в важнейших событиях войны или в принятии ключевых решений. Такие источники, использованные в моем повествовании, упомянуты как «неопубликованные документы» или «частные свидетельства». Хотя зачастую у меня нет возможности дать более подробную ссылку, все подобные источники были зарегистрированы и каталогизированы, чтобы ими могли пользоваться последующие историки.

В завершение этого предисловия к библиографии я считаю нужным отметить ту благодарность, которую все серьезные исследователи войны должны испытывать к «Военному Ежеквартальнику» («Army Quarterly») и особенно его обзору иностранных военных публикаций. Проведенная им за последние десять лет работа стала прожектором и путеводной звездой в огромной массе изданного материала. Ни в какой стране мира никакое иное периодическое издание, военное или общеисторическое, не собрало и не систематизировало так много информации, столь драгоценной для военных историков.

Книги, опубликованные после 1930 года, вынесены мной в отдельный список; в ряде случаев они представляют собой развернутые либо исправленные варианты более ранних публикаций.

Глава I. Истоки воины

J. W. Headlam-Morley, The Outbreak of War. Foreign Office Documents (1926)

G. P. Gooch and H. Temperley, British Documents on the Origins of the War, vols I–IV (1927)

Haldane (Viscount), Before the War (1920)

Grey of Fallodon (Viscount), Twenty-Five Years, 1892–1916 (1925)

G. Buchanan, My Mission to Russia (1923)

H. Wickham Steed, Through Thirty Years, 1892–1922 (1924)

R. W. Seton-Watson, Sarajevo (1926)

G. P. Gooch, Recent Revelations of European Diplomacy (1927)

H. W. Wilson, The War Guilt (1928)

B. Hendrick, The Life and Letters of W. H. Page (1922—5)

P. Renouvin, Les Origines Immediates de la Guerre (1925)

R. Poincard, Au Service de la France, vols I–IV (1926—7)

M. Paleologue, An Ambassador’s Memoirs (Eng. trans. 1923—5)

German Foreign Office, Die Grosse Politik der Europdischen Kabinette, 1871–1914 (1926) (Eng. selection and trans. in 4 vols German Diplomatic Documents, 1871–1914,1928—…)

K. Kautsky, M. Montgelas and W. Schucking, Die Deutschen Dokumente zum Kriegsausbruch (1919) (Eng. trans. 1924)

A. von Tirpitz, Memoirs (Eng. trans. 1919)

The Kaiser’s Letters to the Tsar (Eng. trans. 1920)

M. Montgelas, The Case for the Central Powers (Eng. trans. 1925)

K. Lichnowsky, My Mission to London, 1912–1914 (1918)

Generaloberst Helmuth von Moltke. Erinnerungen — Briefe — Dokumente 1877–1916 (1923)

W. von Schoen, The Memoirs of an Ambassador (Eng. trans. 1922) Diplomatische Aktenstucke zur Vorgeschichte des Krieges, 1914 (1919) (Eng. trans. Austrian Red Book, 1920)

Conrad von Hotzendorf, Aus meiner Dienstzeit, vols I–IV (1922-5)

Czernin, In the World War (Eng. trans. 1920)

How the War began in 1914, being the diary of the Russian Foreign Office… July, 1914… published by the Russian Soviet Government (Eng. trans. 1925)

S. Sazonov, Fateful Years, 1909–1916 (Eng. trans. 1927)

Un Lime Noir, diplomatic d’avant guerre d’apres les documents des archives russes (1922—3)

Главы II–VII

Общие вопросы

W. S. Churchill, The World Crisis, 4 vols (1923—7)

John Buchan, A History of the Great War, 4 vols (1921)

Oxford and Asquith (Earl of), Memories and Reflections (1928)

G. Arthur, Life of Lord Kitchener, vol. III (1920)

Esher (Viscount), The Tragedy of Lord Kitchener (1921)

C. a C. Repington, The First World War, 1914–1918, 2 vols (1920)

W. R. Robertson, From Private to Field Marshal (1921)

Soldiers and Statesmen, 1914–1918 (1926)

Beaverbrook (Lord), Politicians and the War, 1914–1916 (1928)

N. Macready, Annals of an Active Life (1926)

С. E. Callwell, Experiences of a Dug-Out, 1914–1918 (1921)

C. P. Lucas, The Empire at War, 3 vols [Военная экономика доминионов и колоний]

Royal Engineers’ Institute, The Work of the R.E. in the European War, 1914–1919, 9 vols (1921—7)

War Office, Statistics of the Military Effort of the British Empire, 1914–1920 (1922)

R. van Overstraeten, Des Principes de la Guerre, vol. II [vol. II covers World War]

C. Seymour, The Intimate Papers of Colonel House, 4 vols (1926—8)

J. W. Gerard, My Four Years in Germany (1927) [Посол CIIIA]

E. Ludendorff, Urkunden der Obersten Heeresleitung, 1916–1918 (1920) Kuhl, Der Deutsche Generalstab in Vorbereitung und Durchfuhrung des Weltkrieges (1920) [Сокращенный французский перевод: Douchy, Le Grand Etat-Major Allemand avant et pendant la Guerre Mondiale]

M. Erzberger, Erlebnisse im Weltkrieg (1921) [Французский перевод: Souvenirs de guerre]

J. V. Bredt, Die Belgische Neutralitat und der Schlieffensche Feldzugsplan (1929) [Великолепная выжимка из «Army Quarterly», July 1929]

E. von Falkenhayn, General Headquarters, 1914–1916 and its Critical Decisions (Eng. trans. 1919)

Sturgkh (Graf), Im deutschen Grossen Hauptquartier (1921) [Личные впечатления и зарисовки компетентного австрийского военного]

Zwehl, Erich von Falkenhayn (1925) [Содержит выдержки из дневника]

Groener, Das Testament des Grafen Schlieften (1927)

H. von Hentig, Psychologische Strategic des Grossen Krieges (1927) [Критика, в основном очень острая, немецкой военной политики и стратегии]

L. Gehre, Die deutsche Kraftverteilung wdhrend des Welikrieges (1928) [Дана дислокация всех германских дивизия на 15-е число и последний день каждого месяца]

Bauer, Der Grosse Krieg in Veld und Heimat (1922) [секретные сводки высшего германского командования во время войны]

М. Schwarte, Der Grosse Krieg, 1914–1918, 11 vols (1921—…)

Buat, L’Armee Allemande pendant la Guerre de 1914–1918 (1920)

Западный фронт

J. E. Edmonds, Military Operations, France and Belgium, vols I–V (1922—32) [Британская официальная история войны, тома I–II —1914 год; III–IV — 1915-й; V — 1916-й]

The Despatches of Lord French, 1914–1915 (1917) French (Viscount), 1914 (1919) [Отчет о его командовании, не отличающийся большой точностью]

J. Н. Boraston (Ed.), Sir D. Haig’s Despatches, 1915–1919 (1919)

G. A. B. Dewar and J. H. Boraston, Sir Douglas Haig’s Command, 1915–1918 (1922)

H. L. Smith-Dorrien, Memories of Forty-Eight Years’ Service (1925) [Описание командования корпусом и первого времени на посту командующего армией]

С. Е. Callwell, Field-Marshal Sir Henry Wilson, 2 vols (1927) [Выдержки из его удивительно несдержанного дневника, 1914—19]

F. Maurice, The Life of General Lord Rawlinson of Trent (1928) [Охватывает всю войну]

J. Charteris, Field-Marshal Earl Haig (1929)

Huguet, Britain and the War (Eng. trans. 1928) [Впечатления французского представителя при британском верховном командовании, 1914—15]

С. Е. W. Bean, The Australian Imperial Force in France, 1916 (1929) [Австралийская официальная история]

J. Monash, The Australian Victories in France in 1918 (1920)

A. W. Currie, Canadian Corps Operations during 1918 (1920)

A. A. Montgomery, The Story of the Fourth Army (1920) [Вторая половина кампании 1918 года]

A. de Schryver, La Bataille de Liege (1922) [Начальник штаба крепости Льеж]

Deguise, La Defense de la Position Fortifiee d’Anvers en 1914 (1921) [Бельгийский командующий]

E. Menzel, La Verite sur Vivacuation d’Anvers en 1914 (1925)

С. Merzbach, La Verite sur la Defense de Namur en 1914 (1927)

Duvivier and Herbiet, Du role de l’Armee de Champagne et des Forteresses Beiges en 1914 (1929) [Рассказ об эффектной задержке немецких сил]

Les Arme’es Francoises dans la Grande Guerre, Tome I, vol. II (операции прикрытия до сражения на Марне в 1914 году); Tome VII, vol. I (период с 18 июня по 25 сентября) (1928) [Французская официальная история войны]

В. Е. Palat, La Grande Guerre sur le Front Occidental, 14 vols (1921—30)

P. Renouvin, Les Formeres du Gouvernement de Guerre (1929) [Переписка между французским правительством и военным командованием]

R. Poincarl, Au service de la France, vol. V, L’Invasion, 1914 (1929)

Lanrezac, Le Plan de Campagne Francois et le Premier Mois de Guerre (1920)

V. Margueritte, Au bord du Gouffre (1920) [Французское планирование в 1914 году]

F. Engerand, La Bataille de la Frontiere (aout, 1914) Briey (1920) [Французское планирование в 1914 году]

Percin, 1914 Les Erreurs du Haut Commandement (1922) [Французское планирование в 1914 году]

Tanant, La Troisieme Armee dans la Bataille. Souvenirs Sun Chef d’etat- Major (1928) [Автор уделяет особое внимание первым сражениям 1914 года]

Toussan, Historique des Corps de Cavallerie commande par le General Conneau du 14 aout 1914 au 2 mars 1917 (1924)

E. Valarchd, La Bataille de Guise (1928)

A. Grouard, La Conduite de la Guerre jusqu’a la Bataille de la Marne (1922) [Острая критика со стороны военного специалиста, который дал французскому Генштабу предупреждение относительно немецкого плана, так и оставшееся незамеченным]

Camon, L’Effondrement du Plan Allemand en Septembre 1914 (1925)

Mermeix, Joffre — 1cr Crise du Commandement Le Commandement Unique Rousset, La Bataille de l’Aisne [Наступление Нивеля, 1917 год]

P. Painleve, Comment fai nomme Foch et Pitain (1924)

Laure, Au 3ieme Bureau du troisieme G.O.C. 1917–1919 (1922)

L. Madelin, La Bataille de France [Кампания 1918 года]

Koeltz, L’Offensive Allemande de 1918 (1928)

Jean de Pierrefeu, G.Q.G. Secteur I, 2 vols (1921)

Jean de Pierrefeu, Plutarque a Menti (1923)

N. Domege, En Marge de Plutarque

Mordacq, Le Commandement Unique. Comment il fut realise La Verite sur l’Armistice (1929) Reichsarchiv[115], Der Weltkrieg 1914–1918, vols I, III, V, VI (1924—29) [Германская официальная история, 1914 год]; VII and VIII [1915 год]

Reichsarchiv, Antwerpen, 1914 (1921) [Германская официальная военная монография]

Reichsarchiv, Ypres, 1914 [Германская официальная монография, английский перевод 1919 года]

Crown Prince Rupprecht of Bavaria, Mein Kriegstagebuch, 3 vols (1928)

Krafft von Delmensingen, Die Fuhrung des Kronprinzen Rupprecht von Bayern auf dem linken deutschen Heeresfflugel bis zur Schlacht in Lothringen im August, 1914 (1925) [Освещает борьбу за Лотарингию]

Die Schlacht in Lothringen, (1929) [Официальная баварская история]

German Ex-Crown Prince, Meine Erinnerungen aus Deutschlands Heldenkampf (1923)

Generaloberst Helmuth von Moltke. Erinnerungen — Briefe — Dokumente 1877–1916 (1923)

W. Foerster, Graf Schlieffen und der Weltkrieg (1920)

Kluck, The March on Paris, 1914 (Eng. trans. 1920)

Army Quarterly, October, 1921, General Ludendorff on the German Plan of Campaign, August, 1914 [Выдержки из писем]

The Memoirs of Prince Max of Baden (Eng. trans. 1928) [Особенно интересно для понимания последующей фазы войны]

Final Report of Gen. J. J. Pershing (1919)

First Army Report (printed 1923)

Shipley Thomas, History of the American Expeditionary Force (1920)

R. L. Bullard, Personalities and Reminiscences of the War (1925)

J. G. Harbord, Leaves from a War Diary (1926)

J. W. Thomason, Fix Bayonets (1927)

J. T. Dickman, The Great Crusade (1927)

Hunter Liggett, Commanding an American Army (1925)

Hunter Liggett, A.E.F. (1928)

Т. M. Johnson, Without Censor (1928)

Т. C. Lonergan, It might have been lost (1929) [Извлечения из британских официальных документов, иллюстрирующие усилия Першинга по созданию национальной единицы AEF]

Русский фронт (см. также главу III, сцена 2)

Reichsarchiv, Der Weltkrieg, 1914–1918, vol. II (1924); vol. V (1929) [Германская официальная история, охватывает кампанию 1914 года]

Е. Ludendorff, My War Memories (Eng. trans. 1920)

P. von Hindenburg, Out of my life (Eng. trans. 1920)

A. von Cramon, Quatre Ans au G.Q.G. Austro-Hongrois (French trans. 1922)

M. Hoffmann, The War of Lost Opportunities (Eng. trans. 1924)

War Diaries and other Papers (Eng. trans. 1929)

Russian Historical Commission, La Grande Guerre. Relation de l’Etat-Major Russe (French trans. 1927)

Conrad von Hotzendorf, Aus meiner Dienstzeit, vols IV–V (1925-26) [Охватывает кампанию 1914 года]

Francois, Gorlice, 1915 (1922) [Горлицкий прорыв 1915 года]

A. Arz, Zur Geschichte des Grossen Krieges, 1914–1918 [Мемуары преемника Конрада]

J. E. Edmonds in Army Quarterly, July, 1921, The Austrian Plan of Campaign, 1914, and its development

K. F. Novak, Der Weg zur Katastrophe (1920) (French trans) [Свидетельства Конрада]

Buat, Hindenburg et Ludendorff Strateges (1923)

Camon, Ludendorff sur le Front Russe 1914–1915 (1926)

Y. Danilov, La Russie dans la Guerre Mondiale, 1914–1917 (French trans. 1927)

Sukhomlinov, Erinnerungen (1924)

B. Gourko, Russia in 1914–1917 (Eng. trans. 1918)

A. Knox, With the Russian Army, 1914–1917 (1921)

Hindenburg’s Second Offensive in Poland (in Army Quarterly, July, 1921) [Лодзь]

C. E. Callwell, Experiences of a Dug-Out, 1914–1918 (1921)

C. Maynard, The Murmansk Venture (1928)

Итальянский фронт

L. Cadorna, La Guerra alia fronte Italiana (1921)

Capello, Note di Guerra (1920—21)

Vigano, La Nostra Guerra (1921)

A. Tosti, La Guerra Italo-Austriaca, 1915–1918 (1925)

Kuntz, La Psychologie du G.Q.G. Italiert sous le General Cadorna (1923)

A. Krauss, Die Ursachen unserer Niederlage (1921)

A. Arz, Zur Geschichte des Grossen Krieges, 1914–1918 (1924) [Охватывает 1917 и 1918 годы]

A. von Cramon, Quatre Ans au G.Q.G. Austro-Hongrois (French trans. 1922) [Глава немецкой миссии в Австро-Венгрии]

Kerchnawe, Der Zusammenbruch der Oester-Ungar: Wehrmacht im Herbst (1921) [Австрийские документы]

J. F. Gathorne-Hardy in Army Quarterly, October, 1921, A Summary of the Campaign in Italy and an Account of the Battle of Vittorio Veneto [От начальника британского Генерального штаба]

R. Н. Beadon in Army Quarterly, Jan, 1925, An Operation of War [Британские взаимодействия с Италией после Капоретто]

Балканский фронт

Wolfgang Foerster, Graf Schlieffen und der Weltkrieg, Part III (1921)

O. Landfried, Der Endkampf in Macedonien, 1918 (1925)

Nedeff, Les Operations en Macedoine. L’Epopee de Doiran, 1915–1918 (1927)

Feyler, La Campagne de Macedoine, vol. I, 1915—16; vol. II, 1917—18 [По сербским и греческим источникам]

Jouinot-Gambetta, Uskub ou du Role de la Cavalerie d’Afrique dans la Victoire (1920) [Финальный прорыв]

Robert David, Le Drame Ignore de l’Armee d’Orient (1928) [В основном политическая сторона вопроса]

Les Armies Francaises dans la Grande Guerre, Tome VIII, vol. I (1928)

Oehmichen, Essai sur la Doctrine de Guerre des Coalitions. La Direction de la Guerre (Nov., 1914 — Mars., 1917) (1927) [Влияние Жоффра на Салоникскую кампанию]

Sarrail, Mon Commandement en Orient, 1916–1918 (1920)

L. Villari, The Macedonian Campaign (1922)

Дарданеллы (см. главу V, сцены 1 и 2)

Палестина (включая Египет и Аравию)

G. MacMunn and С. Falls, Military Operations Egypt and Palestine (1928) [Британская официальная история]

С. Е. W. Bean, Official History of Australia in the War, vol. I

H. S. Gullet, Official History of Australia in the War, vol. VII (1923)

A. P. Wavell, The Palestine Campaigns (1928)

R. M. P. Preston, The Desert Mounted Corps (1921)

Т. E. Lawrence, Revolt in the Desert

Т. E. Lawrence in Army Quarterly, October, 1920, The Evolution of a Revolt W. T. Massey, The Desert Campaigns (1918)

M. Bowman-Manifold, An Outline of the Egyptian and Palestine Campaigns (1922)

G. E. Badcock, History of the Transport Services of the E.E.F.

Army, Navy and Air Force Gazette, 18th June, 1927

Reichsarchiv, Yilderim (1925)

Kress von Kressenstein, Zwischen Kaukasus und Sinai (1922) [Охватывает период 1915–1917 годов]

Liman von Sanders, Five Years in Turkey (Eng. trans. 1928) [1918 год]

Rafael de Nogales, Vier Jahren unter dem Halbmond (1926)

Месопотамский фронт

F. J. Moberley, The Mesopotamia Campaign, 1914–1918, vols I–IV (1923—27) [Британская официальная история]

Report of the Commission on Mesopotamia (1917)

С. V. F. Townshend, My Campaign in Mesopotamia (1920)

Enroll Sherson, Townshend of Chitral and Kut (1928)

Keisling, Mit Feldmarshall von der Goltz Pascha in Mesopotamien und Persien (1922)

Rafael de Nogales, Vier Jahre unter dem Halbmond (1926)

Schraudenbach, Muharebe (1926)

Gleich, Vom Balkan nach Bagdad (1922) [Описание битвы за Кут]

R. Н. Dewing, Army Quarterly, January, April, July, 1927, Some Aspects of Maude’s Campaign in Mesopotamia

Edmund Candler, The Long Road to Baghdad

L. C. Dunsterville, The Adventures of Dunsterforce (1921)

W. Marshall, Memories of Four Fronts (1929)

С. E. Callwell, Life of Sir Stanley Maude (1920)

Война на море

J. S. Corbett, History of the Great War (Naval Operations) vols I–III (1920—21)

H. Newbolt, History of the Great War (Naval Operations) vol. IV (1928)

С. E. Fayle, Seaborne Trade, 3 vols (1920—…)

A. Laurens, Precis d’Histoire de la Guerre Navale (1929)

W. S. Churchill, The World Crisis, 4 vols (1923—27)

Jellicoe (Viscount), The Grand Fleet, 1914–1916 (1919)

J. E. T. Harper, The Truth about Jutland (1927)

G. Campbell, My Mystery Ships (1928)

W. S. Sims, The Victory at Sea (1920)

R. Scheer, Germany’s High Seas Fleet in the World War (Eng trans. 1920)

G. von Hase, Kiel and Jutland (Eng. trans. 1926)

Война в воздухе

W. A. Raleigh, The War in the Air, vol. 1 (1922) [Official History]

H. A. Jones, The War in the Air, vol. II (1928); vol. VII (1930) [Official History]

C. F. Snowden-Gamble, The Story of a North Sea Air Station (1928)

A. Rawlinson, The Defence of London (1923)

E. B. Ashmore, Air Defence (1929)

E. A. Lehmann, The Zeppelins (Eng. trans. 1928)

H. Ritter, Der Luftkrieg (1926)

Keller, Die Heutige Wehrlosigkeit Deutschlands im Lichte seiner Verteidigung gegen Fliegerangriffe im Kriege, 1914–1918 (1926) [Организация германской ПВО]

Пресса и пропаганда

Е. Т. Cook, The Press in War-Time (1920)

С. Stuart, Secrets of Crewe House (1920)

N. Lytton, The Press and the General Staff (1921)

С. E. Callwell, Experiences of a Dug-Out, 1914–1918 (1921)

H. D. Lasswell, Propaganda Technique in the World War (1926)

Экономика и внутренний фронт

М. Consett, The Triumph of Unarmed Forces, 1914–1918 (1921)

R. H. Gretton, A Modern History of the English People, 1910—22 (1929)

A. Hallays, L’Opinion Allemande pendant la Guerre, 1914–1918 (1923)

Глава IV

Сцена l. Марна

J. E. Edmonds, Military Operations. France and Belgium, vol. I [Британская официальная история]

Reichsarchiv, Der Welikrieg, 1914–1918, vols III and IV (1926) [Германская официальная история]

Kluck, The March on Paris, 1914 (Eng. trans. 1920)

J. E. Edmonds in Army Quarterly, January, 1921, The Scapegoat of the Battle of the Marne

Militar-Wochenblatt, 18th September, 1920 [Расследование роли полковника Хенча]

М. von Poseck, Die deutsche Kavallerie in Belgien und Frankreich, 1914 (1922)

Baumgarten-Crusius, Marneschlacht, 1914 (1919)

Deutsche Heerfuhrung im Mamefeldzug, 1914 (1921) [Более подробные извлечения из доклада полковника Хенча]

Bulow, Mem Bericht zur Marneschlacht (1920) (French trans.)

Zwehl, Maubeuge — Aisne — Verdun (1921)

Helfferich, Welikrieg, vol. II

Tappen, Bis zur Marneschlacht

Francois, Marneschlacht und Tannenberg (1920)

Foerster, Graf Schlieffen und der Weltkrieg, Part I (1920)

Kuhl, Der Marnefeldzug, 1914 (1920) (French trans.)

Crown Prince Rupprecht of Bavaria, Mein Kriegstagebuch (1928)

German Ex-Crown Prince, Der Marnefeldzug, 1914 (1927)

Hausen, Souvenirs de la Campagne de la Marne en 1914 (Frenchtrans. 1922) [Командующий Третьей Саксонской армиейг]

Reichsarchiv, Das Mamedrama, 1914 (1928—29) [Германская официальная монография в пяти частях. Подробное изложение приведено в: Army Quarterly, July, 1928, January, April, October, 1929, January, 1930]

Muller-Loebnitz, Die Sendung des Oberstleutnants Hentsch (1922) [Официальный отчет о миссии Хенча]

Generaloberst von Moltke, Erinnerungen — Briefe — Dokumente, 1877–1916 (1923)

Palat, La Victovre de la Marne (1921)

Dubail, Journal du Campagne, vol. I, 1-ere Armee

J. Charbonneau, La Bataille des Frontieres et la Bataille de la Marne vues par un Chef de Section (1929)

Memoires du Marechal Gallieni Defense de Paris (25 aout —11 sept 1914) (1926)

Clergerie and Delahaye d’Anglemont, Le Role du Gouvemement Militaire de Paris de 1 au 12 septembre, 1914 (1920)

Marius-Ary le Blond, Gallieni Parle (1920)

Les Armees Francoises dans la Grande Guerre, Tome I, vol. II (1927) [Французская официальная история]

Toussan, Historique des corps de cavallerie commandes par le General Conneau du 14 aout au 2 mars, 1917 (1924)

J. de Pierrefeu, Plutarque a mend (1922)

Hirschauer and Klein, Paris en ttat de Defense, 1914 (1928)

H. Carre, La Veritable Histoire des Taxis de la Marne (1921)

Boe’Ile, Le 4e corps dArmee sur l’Ourcq (1925) [Освещает маневренный период войны]

Dubois, Deux ans de Commandement sur le Front de France, 1914–1916 (1920) [Освещает эпоху Фоша]

Bujac, Le General Eydoux et le XI Corps J Armee (1925) [Освещает эпоху Фоша]

de Castelli, Le VIIIe Corps en Lorraine aout — octobre, 1914 (1926) [Освещает французское правое крыло и потери при Сен-Миеле]

Army Quarterly, October, 1922, Another Legend of the Marne, 1914

Частные свидетельства

Сцена 2. Танненберг

Reichsarchiv, Tannenberg (1927) [Германская официальная монография]

Е. Ludendorff, My War Memories (Eng. trans. 1920)

P. von Hindenburg, Out of my Life (Eng. trans. 1920)

Army Quarterly, October, 1921, An Echo of Tannenberg

H. von Francois, Marneschlacht und Tannenberg (1920)

Tannenberg (1926)

Y. Danilov, La Russie dans la Guerre Mondiale (French trans. 1927)

M. Hoffmann, The War of Lost Opportunities (Eng. trans. 1924)

Tannenberg tote es wirklich war (1927)

War Diaries and other Papers (Eng. trans. 1929)

E. Ironside, Tannenberg (1925)

Russian Historical Commission, La Grande Guerre. Relation de l’Etat-Major Russe (French trans. 1927)

Noskov, Militar Wochenblatt 1st August, 1926 [Русский взгляд]

A. Smirnoff in Army Quarterly, April, 1926, A New Light upon the Invasion of East Prussia by the Russians in August, 1914

Глава V

Сцены l и 2. Дарданеллы

С. F. Aspinall-Oglander, Military Operations, Gallipoli, vol. I (1929) [Британская официальная история]

The Final Report of the Dardanelles Commission (1919)

Ian Hamilton, A Gallipoli Diary, 2 vols (1920)

С. E. Callwell, Experiences of a Dug-Out, 1914–1918 (1921)

J. Masefield, Gallipoli (1923)

Wester Wemyss (Lord), The Navy in the Dardanelles Campaign (1924)

E. Ashmead-Bartlett, The Uncensored Dardanelles (1927)

W. Marshall, Memories of Four Fronts (1929)

Compton Mackenzie, Gallipoli Memories (1929)

Liman von Sanders, Five Years in Turkey (Eng. trans. 1928)

H. Kannengiesser, The Campaign in Gallipoli (Eng. trans. 1928)

Reichsarchiv, Dardanellen, 1915 (1927)

Turkish Official History, Campagne des Dardanelles (1924) [Подробное изложение см. в: Army Quarterly, January and April, 1926]

Army Quarterly, October, 1929, The First Turkish Reinforcements at Suvla, August 7th-9th, 1915 [По турецким источникам]

The Times, February 14th, 1925, The Suvla Bay Failure. New Evidence

S. Sazonov, Fateful Years, 1909–1916 (Eng. trans. 1927) [Показано отношение России к Дарданелльской операции]

Les Armees Frangaises dans la Grande Guerre, Tome VIII, vol. I (1928) [Французская официальная история]

Частные свидетельства

Сцена 3. Газовое облако над Ипром

J. Е. Edmonds, Military Operations. France and Belgium, 1915, vol. III

Les Armees Francaises dans la Grande Guerre, Tome III (1927)

Huguet, Britain and the War С. E. Callwell, Field-Marshal Sir Henry Wilson, vol. I

Volonte (Paris) April 25th, 1929 [Рассказ о предупреждении генерала Ферри]

Hanslian and Bergendorff, Der Chemische Krieg, (1925)

Falkenhayn, General Headquarters, etc

Неопубликованные документы

Частные свидетельства

Сцена 4. Лоос

J. Е. Edmonds, Military Operations. France and Belgium, 1915, vol. IV

Les Armees Francaises dans la Grande Guerre, Tome III (1927)

Army Quarterly, July, 1924, The Fight for Hill 70 [По германским источникам]

Crown Prince Rupprecht of Bavaria, Mein Kriegstagebuch (1928)

Palat, Vol. IX. Les Offensives de 1915

Huguet, Britain and the War

Oxford and Asquith, Memories and Reflections

Maurice, The Life of General Lord Rawlinson of Trent

J. Charteris, Field-Marshal Earl Haig

Частные свидетельства

Глава VI

Сцена 1. Верден

Reichsarchiv, Die Tragedie von Verdun, 1916 (1926—29) (Официальное немецкое изложение)

Wolfgang Foerster, Graf Schlieffen und der Weltkrieg, Part III (1921)

German Ex-Crown Prince, Memoirs

Crown Prince Rupprecht, Mein Kriegstagebuch

Zwehl, Maubeuge — Aisne — Verdun

Ludwig Gehre, Die deutsche Kraftverteilung wahrend des Weltkrieges (1928)

de Thomasson, Les Preliminaires de Verdun, aout, 1915 — fevrier 1916 (1921) [Содержит многочисленные документы]

Petain, La Bataille de Verdun (1929)

J. Poirier, La Bataille de Verdun (1922)

A. Grasset, Verdun, le Premier Choc a la 72e Division (1926)

B. E. Palat, La Ruee sur Verdun (1925)

Сцена 2. Брусиловский прорыв

Источники см.: «Русский фронт»

Сцена 3. Сомма

C. Е. W. Bean, The Australian Imperial Force in France, 1916 (1929) [Австралийская официальная история]

J. Charteris, Life of Field-Marshal Earl Haig

Maurice, Life of Lord Rawlinson of Trent

Dewar and Boraston, Sir Douglas Haig’s Command

J. F. C. Fuller, Tanks in the Great War

Army Quarterly, January and July, 1924, The German Defence during the Battle of the Somme (July 1st)

Army Quarterly, January, 1925, Mametz Wood and Contalmaison 9th-10th July, 1916

Army Quarterly, October. 1925, Delville Wood, i4th-i9th July, 1916

Army Quarterly, October, 1926, The German Defence of Bernafoy and Trones, 2nd-i4th of July, 1916

Palat, Bataille de la Somme

Schwarte, Der Grosse Krieg, vol. II

Reichsarchiv, Somme-Nord. 1 Theil [13 июля]

Reichsarchiv, Somme-Nord. 2 Theil [14–31 июля]

Rupprecht, Mein Kriegstagebuch

Constantin Hierl, Der Weltkrieg in Umrissen (1927) [Германские методы обороны]

Неопубликованные документы

Частные свидетельства

Сцена 4. Трудное детство танка

C. and A. Williams-Ellis, The Tank Corps (1919)

A. Stern, Tanks, 1914–1918. The Log Book of a Pioneer (1919)

J. F. C. Fuller, Tanks in the Great War (1920)

D. G. Browne, The Tank in Action (1920)

E. D. Swinton, Tanks [Encyclopaedia Britannica, 1922]

W. S. Churchill, The World Crisis

Evidence given before the Royal Commission on Awards to Inventors

Evidence given in the case of Bentley V The Crown, 1925

Неопубликованные документы

Частные свидетельства

Сцена 5. Поглощенная Румыния

(Другие источники см. также в: «Русский фронт»)

Е. von Falkenhayn, Der Feldzug der 9 Armee gegen die Rumanen und Russen, 1916–1917, 2 vols (1921)

M. Sturdza, Avec l’Armee Roumaine, 1916—1918

Сцена 6. Захвад Багдада

Источники см.: «Месопотамский фронт»

Сцена 7. Ютландский бой

The Admiralty, Official Documents and Despatches, Battle of Jutland (1920)

J. S. Corbett, History of the Great War (Naval Operations) (1921)

Jellicoe (Viscount), The Grand Fleet, 1914–1916 (1919)

C. Bellairs, The Battle of Jutland (1920)

R. Bacon, The Jutland Scandal (1925)

H. W. Wilson, Battleships in Action (1926)

J. Е. Т. Harper, The Truth about Jutland (1927)

W. S. Churchill, The World Crisis, 1916–1918, Part I (1927)

R. Bacon, Mr. Churchill and Jutland (1927) [in The World Crisis: A Criticism]

H. S. Altham, Jutland [Encyclopaedia Britannica]

R. Scheer, Germany’s High Seas Fleet in the World War (Eng. trans. 1920)

G. von Hase, Kiel and Jutland (Eng. trans. 1926)

Глава VII

Сцены 1–4. Appac, Мессин, Пашендаль, Камбрэ

B. Е. Palat, La Grande Guerre sur le Front Occidental, vol. XII (1927)

Rousset, La Bataille de YAisne

R. Normand, Destructions et Devastations au Course des Guerres (1929)

W. S. Churchill, The World Crisis

Dewar and Boraston, Sir Douglas Haig’s Command

J. F. C. Fuller, Tanks in the Great War (1920)

Reichsarchiv, Flanders, 1917 (1919)

E. Ludendorff, My War Memories Rupprecht, Mein Kreigstagebuch

C. E. Callwell, Field-Marshal Sir Henry Wilson

F. Maurice, The Life of General Lord Rawlinson of Trent

Laure, Au 3-ieme Bureau du troisieme G.Q.G.

Mermeix, Nivelle et Painleve — 2e Crise du Commandement

P. Painleve, Comment j’ai nomtne Foch et Petain (1924)

Неопубликованные документы

Частные свидетельства

Сцена 5. Капоретто

(Другие источники см. также в: «Итальянский фронт»)

Частные свидетельства

Глава VIII

Сцена 1. Первый прорыв

Е. Ludendorff, My War Memories

Rupprecht, Mein Kriegstagebuch

Wolfgang Foerster, Graf Schlieffen und der Weltkrieg, Part III

Albrecht Philip, Ursachen des deutschen militdrischen Zusammenbruch, 1918 (1925) [Изложение парламентского запроса]

Kuhl, Entstehung, Durchfuhrung und Zusammenbruch der Offensive von 1918 (1928)

Schwertfeger, Die politischen und militdrischen Verantwortlichkeiten im Verlaufe der Offensive von 1918 (1928)

Bruchmuller, Die deutsche Artillerie in den Durchbruchschlachten des Weltkrieges (1921)

Joachim, Die Vorbereitung des deutschen Heeres fur die Grosse Schlacht in Frankreich im Fruhjahr 1918 (1927)

Fehr, Die Marzoffensive 1918 an der Westfront (1921) [Анализирует влияние Ветцеля на стратегию Людендорфа]

Kuhl, Der deutsche Generalstab German Ex-Crown Prince, Memoirs M. Erzberger, Erlebnisse im Weltkrieg

E. Gugelmeier, Das Schwarze Jahr (1917) [Состояние с продовольствием]

Rudolf Binding, A Fatalist at War (Eng. trans. 1928)

Laure, Au 3-ieme Bureau du troisieme G.Q.G.

Koeltz, La Bataille de France, 21 mars — 5 avril, 1918. L’Offensive Allemande de 1918

L. Madeira, La Bataille de France

Dewar and Boraston, Sir Douglas Haig’s Command

С. E. Callwell, Field Marshal Sir Henry Wilson, vol. II

F. Maurice, The Life of General Lord Rawlinson of Trent

C. Falls, in Nineteenth Century, Oct.-Nov. 1921

С. a C. Repington, The First World War, 1914–1918, vol. II

J. Charteris, Field Marshal Earl Haig

Seymour, The Intimate Papers of Colonel House, vol. III

Неопубликованные документы

Частные свидетельства

Сцена 2. Прорыв во Фландрии

Дополнительно:

La Bataille des Flandres d’apres le journal de marche et les archives de la IVe Armee Allemande (9—30 avril, 1918) (1925) [Французский перевод трофейных документов]

Неопубликованные документы

Сцена 3. Прорыв к Марне

Дополнительно: неопубликованные документы и личные свидетельства

Сцена 4. Вторая битва при Марне

Дополнительно:

Les Armees Frangaises dans la Grande Guerre, TomeVII, vol. I [Французская официальная история]

Zwehl, Die Schlachten im Sommer, 1918 (1922)

Частные свидетельства

Сцена 5. Восьмое августа

Дополнительно:

A. A. Montgomery, The Story of the Fourth Army

J. Monash, The Australian Victories in 1918

M. Daille, La Bataille de Montdidier (1922) [Французская часть]

С. Falls in Army Quarterly, July, 1928, An Aspect of the Battle of Amiens, 1918 [Французское сотрудничество]

Неопубликованные документы

Частные свидетельства

Сцены 7–8. Сен-Миель и Маас-Аргоннская операция

Final Report of Gen. John J. Pershing First Army Report

Frederick Palmer, Our Greatest Battle (1919)

R. L. Bullard, Personalities and Reminiscences of the War

Hunter Liggett, Commanding an American Army A.E.F.

Т. M. Johnson, Without Censor

J. G. Harbord, Leaves from a War Diary

J. T. Dickman, The Great Crusade

Wellmann, Das I. Reserve-Korps in der letzten Schlacht (1925)

Passaga, Le Calvaire de Verdun (1928)

Частные свидетельства

Дополнительная литература 1930–1934 годов

Источники

Bulow (Prince von) Memoirs (Eng. trans. 1931)

Osterreich-Ungarns Aussenpolitik von der Bosnischen Krise 1908 bis zum Kriegsausbruch 1914, 8 vols [Австро-венгерские дипломатические бумаги]

Beyens, Deux Annees a Berlin, 1912–1914 (1932)

Общие работы

The War Memoirs of David Lloyd George, vols. I and II (1933); III and IV (1934)

C. Addison, Four and a Half Years (1934)

F. J. Moberly, History of the Great War (Military Operations). Togoland and the Cameroons 1914–1916 (1931)

M. Paleologue, Une Prelude a l’Invasion de las Belgique (1933)

A. Neimann, Kaiser und Heer (1930) [Апология, проливающая свет на роль кайзера в довоенных планах и в действиях военного времени]

Schafer, Generalstab und Admiralstab (1931)

Kuhl, Der Welikrieg, 1914–1918, dem deutschen Volk dargestellt (1929) [конспект приведен в: Army Quarterly, April 1930]

J. J. Pershing, My Experiences in the World War (1931)

Peyton C. March, The Nation at War (1932)

L. S. Viereck, The Strangest Friendship in History — Woodrow Wilson and Colonel House (1932)

C. Seymour, American Diplomacy during the World War (1934) [Важное и качественное сведение старых и новых свидетельств]

Западный фронт

The Memoirs of Marshal Foch (Eng. trans. 1931)

Liddell Hart, Foch — The Man of Orleans (1931)

The Memoirs of Marshal Joffire (Eng. trans. 1932)

E. L. Spears, Liaison, 1914 (1930)

J. Charteris, At G.H.Q. (1931)

С. B. Baker-Carr, From Chauffeur to Brigadier (1930)

Hubert Gough, The Fifth Army (1931)

С. E. W. Bean, The Australian Imperial Force in France, vol. IV, 1917 (1933)

J. Fabry, Jofifre et son Destin (1932)

G. Gallieni and Р. В. Gheusi, Les Cornets de Gallieni (1932)

Les Armies Frangaises dans la Grand Guerre:

Tome II [Описывает первую стадию позиционного тупика с ноября 1914 по май 1915 года и фиаско попытки Жоффра организовать большое наступление в декабре 1914-го]

Tome IV, vol. I [Февраль-май 1916 года]

Mordacq, Pouvait-on signer l’Armistice a Berlin (1930)

Mordacq, Le Ministere Clemenceau. Journal d’un temoin (1932)

General XXX, La Crise du commandement unique. Le conflit Clemenceau, Foch, Haig, Petain (1931)

R. Poincare, Au service de la France, vols VI, VII [1915]; and VIII [1916] 1930—32) Herbillon, Du general en chef au gouvernement. Souvenirs d’une officier de liaison (1930)

E. Mayer, Nos Chefs de 1914

F. Gazin, La Cavalerie Francaise dans la Guerre Mondiale, 1914–1918 (1930)

Castelli, Cinq Journees au 8e Corps (1931) [Описание пяти ключевых эпизодов кампании 1914 года в Первой французской армии]

Lucas, Le юе Corps a la Bataille de Charleroi (1931)

J. Delmas, Mes hommes au feu (1931) [Любопытные сведения о подготовке неудачного французского наступления в Лотарингии]

L’lnfanterie de la Victoire, 1918 (1932)

M. Caracciolo, Le truppe Italiene in Francia

P. Azan, Les Beiges sur 1’Yser (1930) [Некоторые интересные подробности об усилиях Жоффра убедить короля Альберта оставить побережье ради внутреннего наступления в октябре 1914 года]

Galet, Albert, King of the Belgians, in the Great War (Eng. trans. 1931) [Очень важные свидетельства о событиях 1914 года]

Historical Section, Belgian General Staff, La Defense de la Position Fortifiee de Namur en aout, 1914 (1931)

A. Cerf, La Guerre aux frontieres du Jura [Проливает некоторый свет на возможности германского транзита через Швейцарию]

Der Waffenstillstand, 1918–1919 (1931) [Германские документы периода перемирия в 3 томах]

W. Foerster, Aus der Gedankenwerkstatt des Deutschen Generahtabes (1931) [Сравнительное исследование влияния идей Шлиффена и Мольтке]

Poseck, The German Cavalry in Belgium and France, 1914 [Eng. trans. in US]

Русский фронт

Army Quarterly, April and July 1931, The Lemberg Campaign W. S. Churchill, The World Crisis. The Eastern Front (1931)

A. A. Brusilov, A Soldier’s Notebook, 1914–1918 (1931)

Danilov, Grossfurst Nikolai Nikolajewitsch, Sein Leben und Wirken (1931)

L. Trotsky, The History of the Russian Revolution. Vol I (Eng. trans. 1932)

Reicharsarchiv, Gorlice (1930) [Германская официальная монография]

Osterreich-Ungams letzter Krieg, 1914—18 [Австрийская официальная история. Том I (1930), охватывает 1914 год; тома II (1932) и III (1933) — 1915 год]

Итальянский фронт

L’Esercito Italiano nella Grande Guerra (1927) [Итальянская официальная история. Том I — предыстория, том II — 1915 год]

L. Villari, The War on the Italian Front (1931)

Балканский фронт

С. Falls, Military Operations; Macedonia. Vol. I (1933) [Британская официальная история]

Cordonnier, Ai-je trahi Sarrail? (1932)

Petin, Le Drame Roumain, 1916–1918 (1933)

Osterreith-Ungarns letzter Krieg, 1914–1918 [Австрийская официальная история. Том (1929—30), части I и V]

Палестина

Liddell Hart, «Т. Е. Lawrence» — in Arabia and After (1934)

E. Bremond, Le Hedjaz dans la Guerre Mondiale (1932)

A. H. Burne, in The Fighting Forces, April 1932 — Feb. 1933, Notes on the Palestine Campaign

Война на море

H. Newbolt, History of the Great War (Naval Operations), vol. V (1931) [Подводная кампания и ее срыв]

L. Guichard, The Naval Blockade, 1914–1918 (Eng. trans. 1930)

A. Laurens, he Commandement Naval en Mediterranee pendant la Guerre de 1914–1918 (1933)

Война в воздухе

J. Poirier, Les bombardements de Paris, 1914–1918 (1930)

C. F. Snowden Gamble, The Air Weapon (1931)

P. R. C. Groves, Behind the Smoke Screen (1—34) [Важные замечания о неправильном использовании авиации в войне]

Экономика и внутренний фронт

W. Beveridge, Food Control in War Time (1928)

Landwehr, Hunger die Erschopfungsjahre der Mittelm’dchte, 1917–1918 (1931) [Детали полуголодного существования Австро-Венгрии]

Kohn and Mayendorff, The Cost of the War to Russia (1933)

Марна

Liddell Hart, Foch — The Man of Orleans (1931)

The British Way in Warfare (Chapter III) (1932)

G. Lestien, L’Action du General Foch a la Bataille de la Marne (1930)

Muller, Joffre et la Marne (1931) [Важное свидетельство адъютанта Жоффр, убедительно подтверждающее сделанные ранее замечания относительно роли Галлиени]

Е. Valarche, Le Combat du Petit Morin…au 1 °Corps dArmee

Koeltz, L’artnee von Kluck a la Bataille de la Marne (1932)

A. H. Burne, in The Cavalry Journal, 1934, The German Cavalry on the Marne [Очень компетентный анализ германских свидетельств, оценивающих упущенные возможности союзников]

Танненберг

W. Elze, Tannenberg [Приведено много извлеченных из архива документов, ранее не опубликованных в официальной истории]

Дарданеллы

С. F. Aspinall-Oglander, Military Operations, Gallipoli, Vol. II (1932) [Официальная история]

Газовая атака под Ипром

Les Armies Frangaises dans la Grande Guerre. Tome II [Приводится здесь в качестве примера того, как официальное исследование может сфальсифицировать историю из патриотических соображений]

Mordacq, Le Drame de l’Yser. Surprise des gaz, Avril, 1915 (1933) [Честная неофициальная история командира бригады на небольшом участке фронта]

Верден

R. Poincare, Au service de la France, Vol VIII. Verdun 1916 (1932)

Paquet, Verdun, Janvier-Fevrier 1916. Le role de la Photographie et de l’Observation terrestre (1930)

J. Rouquerol, La Drame de Douaumont, 21 femier — 24 octobre, 1916

H. Wendt, Verdun, 1916 (1932) [Приведены французские и германские отчеты]

Сомма

J. Е. Edmonds, Military Operations. France and Belgium, 1916 (1932) [Охватывает первый период наступления на Сомме]

Army Quarterly:

July 1933, The Somme: 15th of September, 1916

January 1934, The Capture of Thiepval, 20th of September, 1916

Применение танков

E. D. Swinton, Eyewitness (1932)

R. Mortier, Les Chars d’assaut. Comment ils furent realises, [Описание некоторых французских экспериментов 1915 года с бронированными машинами для преодоления траншей].

Аррас, Месин, Пашендаль, Камбрэ

С. Е. W. Bean, The Australian Imperial Force in France, Vol IV, 1917 (1933)

J. Charteris, At G.H.Q. (1931)

Hubert Gough, The Fifth Army (1931)

Army Quarterly, July 1930, Cambrai: The Action of the German 107th Division

Reichsarchiv (Официальная монография), Die Tankschlacht bei Cambrai, 1917 (1929)

Reichsarchiv, Die Osterschlacht bei Arras, 1917 (1930)

Первый прорыв

Liddell Hart, Foch — The Man of Orleans (1931)

Hubert Gough, The Fifth Army (1931)

Н. Rowan-Robinson, Belated Comments on a Great Event (1932)

Thierry d’Argenlieu, La Bataille de VAvre [Описание действий армии Дебиньи, подошедшей на помощь британцам]

Прорыв к Марне

Reichsarchiv, Deutsche Siege, 1918

Reichsarchiv, Das Verdringen der 7 Armee uber Ailette, Aisne, Vesle und Ourcq bis zur Marne: 27 Mai bis 13 Juni [Германская официальная монография]

Reichsarchiv, Wachsende Schwierigkeiten, 1918 [Описание неудачных атак между выступами на Марне и на Сомме в начале июня]

Вторая битва при Марне

Reichsarchiv, Der letzte deutsche Angriff. Reims 1918

Reichsarchiv, Schicksalswende. Von der Marne dis zur Vesle, 1918 [Официальная германская монография]

Восьмое августа

Grasset, Montdidier, le 8 aout 1918 a la 42e Division (1931)

Reichsarchiv, Die Katastrophe des 8 August, 1918 (1932) [Официальная германская монография]

Примечания

1

Интересный момент: стандартная уже ныне маркировка «Made in…» была в ведена в Англии в конце XIX века специально для товаров из Германии, чтобы их нельзя было выдать за товары, произведенные в самой «мастерской мира». В то время «Made in Germany» означало ровно то же самое, что «Made in China» сотню лет спустя — дешевый низкокачественный ширпотреб. (Прим. ред.)

2

В 1894 году активное проникновение Японии в Корею вызвало войну между ней и Китаем, протекторатом которого считалась Корея. Китай проиграл и по Симоносекскому мирному договору от 17 апреля 1896 года был вынужден отказаться от протектората над Кореей, а также отдать Японии Тайвань (Формозу) и Ляодунский (Квантунский) полуостров с базой Порт-Артур. Однако после совместного вмешательства России и Франции Япония была вынуждена отказаться от Порт-Артура, в итоге доставшегося России на правах аренды. (Прим. ред.)

3

Рейд сформированных премьером Капской колонии Сесилем Родсом английских иррегулярных формирований в конце декабря 1895 года с целью организации восстания и захвата англичанами власти в Трансваале. Поводом для нападения стало ограничение прав англоязычных переселенцев в Трансваале — ойтлендеров. Экспедиция полностью провалилась: отряд доктора Джеймисона (боо человек при нескольких легких орудиях и дюжине пулеметов «Максим») был окружен у Дорнкопа силами Кронье и капитулировал. Ойтлендеры сыграли здесь роль судетских немцев в предвоенной Чехословакии: нарушение их прав стало поводом для агрессии — провал же агрессии закрепил бесправие ойтлендеров и взаимную ненависть буров и англичан, одновременно подняв популярность буров в Европе. 3 мая 1896 года Вильгельм послал по этому случаю президенту Трансвааля Крюгеру телеграмму (так называемая «телеграмма Крюгера»), поздравляя его с победой над бандитами. Это вызвало в Англии всплеск антигерманских настроений. (Прим. ред.)

4

Осенью 1898 года Вильгельм II совершил поездку в Иерусалим и в Константинополь. Он возложил венок на могилу султана Саладина и на приеме в Дамаске произнес речь, в которой назвал себя другом 300 миллионов мусульман. Поездка обеспечила сближение Германии и Османской империи, укрепив немецкое влияние на Босфоре и на Ближнем Востоке. Ближайшим ее результатом стало содействие султана строительству немцами Багдадской железной дороги, появление которой подрывало британское экономическое и политическое влияние в регионе. (Прим. ред.)

5

Имеется в виду барон Фридрих Август Гольштейн (1837–1909) — влиятельный референт германского министерства иностранных дел, выдвинутый Бисмарком, а затем сыгравший большую роль в его отставке. Пользовался авторитетом у Каприви и особенно у Бюлова, настаивал на политике равноудаленности Германии от Англии, Франции и России, и игре на противоречиях между ними. В конце концов такая политика привела лишь к заключению этими державами «сердечного согласия» против Германии. (Прим. ред.)

6

Военная помощь по этому договору предусматривалась только в том случае, если против одного из участников соглашения выступит не одна, а как минимум две державы. (Прим. ред.)

7

Одновременно с походом англичан в Судан французская экспедиция под начальством капитана Маршана, пройдя от берегов Конго через всю Африку, достигла Нила и ю июля 1898 года овладела городом Фашода. В сентябре того же года британский генерал Китченер, разбив туземцев, тоже подошел к Фашоде. Англия заявила, что удержание Фашоды Францией будет рассматриваться как «казус белли», и потребовала ее очищения. Франция уступила. Конфликт был разрешен англо-французской конвенцией от 21 марта 1899 года, определившей границы обоих государств в Судане, Сахаре и в долинах Нила и Конго. (Прим. ред.)

8

В оригинале употреблены французские слова entente и cordiale, что вместе означает «сердечное согласие», то есть Антанту. (Прим. ред.)

9

Имеется в виду так называемый «Гулльский инцидент», когда шедшая на Дальний Восток эскадра адмирала Рожественского обстреляла в Северном море вблизи Доггер-банки суда гулльских рыбаков, приняв их в тумане за миноносцы противника. Расследование случая было передано в международную следственную комиссию, собравшуюся в Париже в феврале 1905 года. В итоге Россия вынуждена была выплатить Англии 65 тысяч фунтов стерлингов, переданных через русского посла в Лондоне (Прим. ред.)

10

Соглашение по вопросу о Марокко вызвало протест Германии, заявившей о нарушении ее прав по Мадридскому договору 1880 года. Вильгельм совершил поездку в Танжер, где 18 марта 1906 года торжественно заявил о неприкосновенности прав марокканского султана. В итоге Франция пошла на уступки — Делькассе подал в отставку, а новый министр иностранных дел Рувье начал переговоры с Германией, потребовавшей созыва международной конференции. Конференция в Альхесирасе (16 января — 13 марта 1906 года) закончилась соглашением о неприкосновенности Марокко и его суверенитете. (Прим. ред.)

11

23—24 июля 1905 года состоялось свидание Николая с Вильгельмом в море у архипелага Бьерке. Без ведома министра иностранных дел Ламсдорфа 24 июля оба монарха подписали союзный оборонительный договор, по которому в случае нападения в Европе на одну из договаривающихся сторон другая должна была оказать ей помощь всеми своими сухопутными и морскими силами. Договор этот вступал в силу тотчас же по заключении Россией мира с Японией. (Прим. ред.)

12

Следует заметить, что германские верфи действительно брали самую низкую цену за постройку боевых кораблей. (Прим. ред.)

13

Джон Арбетнот, первый барон Фишер (1841–1920) — британский адмирал, создатель дредноутного флота, Первый морской лорд в 1904–1910 и 1914–1915 годах. (Прим. ред.)

14

Неловкости (фр.).

15

18 (31) августа 1907 года в Петербурге было подписано соглашение между Россией и Англией, урегулировавшее спорные вопросы в Центральной Азии. Россия признавала Афганистан вне сферы русского влияния и обязалась сноситься с афганским правительством только при посредстве Англии — которая в ответ отказывалась от вмешательства во внутренние дела Афганистана и признала его независимость. Обе державы подтвердили права Китая на контроль над Тибетом и обязались сноситься с Лхасой только через китайское правительство. Кроме того, были разграничены сферы влияния России и Англии в Персии, где устанавливались три зоны. Южная зона вошла в область английских интересов, северная — российских, центральная оставалась нейтральной. (Прим. ред.)

16

5 октября (22 сентября) 1908 года болгарский князь Фердинанд по предварительному соглашению с Австро-Венгрией, решившей аннексировать Боснию и Герцеговину, провозгласил манифестом независимость Болгарии и принял титул царя. Турция немедленно обратилась к великим державам с протестом по поводу произведенного нарушения Берлинского трактата — но Болгарию поддержала Россия, и в итоге турки согласились на денежную компенсацию от Болгарии. 27 апреля 1909 года великие державы официально признали независимость Болгарии, 20 августа 1909 года это сделала и Турция. (Прим. ред.)

17

В данном случае автор несколько запутался и описывает тот же самый Агадирский кризис, который упомянул в предыдущем абзаце. Договором от 4 ноября 1911 года Германия признала за Францией свободу действий в Марокко. 30 марта 1912 года был заключен так называемый Фесский договор Франции, Германии, Испании и Марокко, по которому Франция устанавливала свой протекторат над Марокко, а Германия в обмен получала часть территории Французского Конго (ныне Конго-Браззавиль), присоединявшуюся к германскому Камеруну — так называемый «Новый Камерун». (Прим. ред.)

18

Имеется в виду Первая Балканская война, когда Черногория, Болгария, Сербия и Греция объявили войну Турции, воспользовавшись отвлечением ее на конфликт с Италией из-за Ливии. В результате Турция быстро утратила большую часть своих европейских владений. По мирному соглашению, заключенному в Лондоне 30 мая 1913 года, от нее отходила вся территория к западу от линии Энос-Мидия, а вдобавок объявлялась независимость Албании. (Прим. ред.)

19

Новый конфликт был спровоцирован недовольством Сербии при разделе завоеванных территорий, но начала его Болгария, получившая поддержку Германии и Австрии. Она атаковала своих бывших союзников — к которым быстро присоединились Румыния и сама Турция. В результате вспыхнула Вторая Балканская война, которую Болгария проиграла и вынуждена была вернуть Турции Адрианополь (Эдирне). Новый мир был заключен в Бухаресте 28 июля (ю августа) 1913 года. Договор с Болгарией был подписан в сентябре 1913 года, с Грецией — в ноябре, а с Сербией — в марте 1914 года. (Прим. ред.)

20

В данном случае автор не совсем верно расставляет акценты. Франц-Фердинанд действительно был сторонником превращения империи Габсбургов в триединую монархию — но уравнять в правах с австрийцами и венграми предполагалось лишь хорватов, то есть католиков, а не православных сербов и не боснийцев-мусульман. Это, безусловно, укрепляло позиции империи на Балканах — а заодно и усиливало роль Вены по сравнению с Будапештом, поскольку Хорватия относилась к землям Венгерской короны (Транслейтания). Именно поэтому к планам эрцгерцога отрицательно отнеслись и Белград, и Будапешт, и сторонники объединения югославянских народов. На этом фоне не удивительно появление и широкое распространение приведенной ниже версии о том, что беспечность охраны эрцгерцога была вполне умышленной. (Прим. ред.)

21

Американский историк-ревизионист Сидней Фей, не испытывая никаких симпатий к сербам, в своем фундаментальном труде «Происхождение мировой войны» (Нью-Йорк, 1928), подтверждает оба эти факта — и попытку задержания заговорщиков на границе, и предупреждение, сделанном сербским послом в Вене. (Прим. ред.)

22

Франц Конрад фон Хетцендорф (1852–1925) — генерал-фельдмаршал, один из влиятельнейших сторонников войны с Сербией, начальник австрийского Генерального штаба в 1906–1911 и 1912–1918 годах. Снят с этой должности 15 июля 1918 года. (Прим. ред.)

23

Иштван Тиса (1861–1918) — австро-венгерский политический деятель и депутат, крупный землевладелец. Был премьером правительства Венгрии в 1913–1917 годах. Убит 31 октября 1918 года восставшими солдатами в своем особняке в Будапеште. (Прим. ред.)

24

В оригинале написано по-русски, но латиницей. (Прим. ред.)

25

Имеется в виду Лео Эмери — Леопольд Чарльз Морис Стеннетт Эмери (1873–1955), английский журналист и политик, Первый лорд Адмиралтейства (1922–1924), министр по делам колоний (1924–1929), министр по делам Индии и Бирмы (1940–1945), отец знаменитого коллаборациониста Джона Эмери. Был корреспондентом «Таймс» на Англо-Бурской войне, впоследствии стал редактором и одним их основных авторов семитомной «Таймсовской истории войны в Южной Африке», вышедшей в 1899–1909 годах. (Прим. ред.)

26

Холодного оружия (фр.).

27

Он нашел себе блестящего помощника в лице Хейга, чье назначение в военное министерство стало сильным толчком для короля Эдуарда. (Прим. авт.)

28

«Two power standard» — правило, по которому английский флот должен быть равным по силе флотам двух следующих морских держав. (Прим. ред.)

29

«Capital ship» — корабль основного боевого класса, в данном случае линкор; впоследствии к ним стали также относить и ударные авианосцы. (Прим. ред.)

30

Коммюнике; в данном случае это французское слово означает официальное правительственное сообщение. (Прим. ред.)

31

Первым ударом (фр.).

32

Порыв (фр.).

33

Наступления любой ценой (фр.).

34

Сейчас это замечание смотрится особенно пикантно — если вспомнить, что в 1940 году немцы нанесли удар именно через Арденны. (Прим. ред.)

35

Судя по всему, здесь у автора имеет место игра слов, крайне трудная для перевода. Генри Юз Уилсон (1864–1922), занявший в 1910 году должность начальника оперативного отдела британского Генштаба, отвечал за координацию действий британского и французского командований. С августа 1914 года он же являлся помощником командующего Британскими Экспедиционными силами на континенте, а с ноября занимал должность британского офицера связи при французском командовании. В то же время командующим Британскими Экспедиционными силами, то есть непосредственным начальником Уилсона, с августа по ноябрь 1914 года являлся генерал Джон Френч (French, 1852–1925). То есть данную фразу можно воспринимать как относящуюся к взаимодействию и с французским командованием, и с генералом Френчем — который, напротив, был последовательным сторонником самостоятельных действий британских войск на континенте. (Прим. ред.)

36

Сближение это явилось следствием заключенного 8 апреля 1904 года «сердечного согласия» (Entente cordiale) между Францией и Англией, урегулировавшего территориальные вопросы между обоими государствами на всем пространстве земного шара. (Прим. ред.)

37

Так в оригинале — racial. (Прим. ред.)

38

«Удар милосердия» (фр.) — последний, смертельный удар.

39

Задача овладения Намюром отвлекла в дни с 20 по 26 августа 6 германских дивизий и 500 орудий. 25 августа пали последние форты. Эти войска вместе с теми, которые находились против Антверпена, сильно ослабили германский правый фланг в критические дни, когда фланг этот, перейдя в наступление, пытался разбить левый фланг союзников в сражениях у Шарлеруа и Монса.

Сравнительно небольшая задержка, вызванная сопротивлением, оказанным устарелыми и заброшенными фортами Намюра, в свою очередь помогла сопротивлению такой же старой Французской крепости Мобеж, которая удерживалась до 7 сентября и отвлекла с Марны полторы германских дивизии. Менее удачно было то, что эти полторы дивизии освободились как раз вовремя, чтобы поспеть к высотам Шмен-де-Дам севернее реки Эн, частично заполнив разрыв между Клуком и Бюловым. Дивизиям удалось это сделать за несколько часов до того, как туда 12 сентября подошли передовые части британцев. (Прим. авт.)

40

Этот важнейший провал стал следствием непонимания высшим германским командованием значения надежной связи. С руководителем полевой телеграфной службы никто даже не посоветовался относительно места размещения штаб-квартиры высшего командования. Не было сделано никакой попытки использовать многочисленных хорошо обученных операторов, которыми располагала германская система гражданского телеграфного и телефонного обслуживания. Германская официальная история констатирует, что «Фактически ничто не было сделано, чтобы без задержки расширить неадекватную связь между Люксембургом и правым крылом армий, или хотя бы дополнить ее, используя различные вспомогательные технические средства сообщения — радио, кабельную связь, мотоциклы, аэропланы». Кроме того, кавалерия, продвигающаяся в первом эшелоне, не получила никаких указаний и опрометчиво разрушала как телеграфные линии, так и аппаратуру связи. (Прим авт.)

41

В одной типичной полковой истории упомянуто, что для более быстрого движения полевые кухни были оставлены позади, и в течение четырех дней не имелось никаких проблем лишь с хлебом. Войска сами должны были добывать продовольствие в стране, разоренной войной. Не удивительно, что по достижении Марны солдаты оказались смертельно уставшими — ведь в течение сорока восьми часов всей пищей им служили «один кусок хлеба, одна тарелка супа, одна чашка кофе, недозрелые фрукты и сырая репа». (Прим авт.)

42

В это время корпус состоял из двух дивизий, хотя позднее он насчитывал три и даже четыре дивизии. (Прим. авт.)

43

Одна из причин восприимчивости Френча к этому заблуждению предложена в отчете генерала Гауфа, сделанном вскоре после сражения, когда дальнейший опыт должен был открыть ему глаза:

«Он думал, что война будет закончена через три месяца, и что Германия не могла больше выдерживать такое напряжение… Судя по всему, для Френча желание стало отцом мысли, а сама мысль рождалась не как дитя внимательного рассмотрения фактов, в том числе и неприятных, как это должно быть у всех великих людей. Это, как мне кажется, позволяет до некоторой степени объяснить упадок его энергии. Он не хотел делать больше, чем было необходимо, он не желал излишнего напряжения сил, полагая, что исход кампании будет решен в России, тогда как мы здесь остаемся пассивными. И таким образом его надежды сделались его мыслями».

Другая причина кроется в его физическом состоянии. Френч, которому было уже 62 года, только что перенес серьезный сердечный приступ и находился под наблюдением врачей. Мюррей, его начальник штаба, упал в обморок в критический день сражения при Ле Като в начале отступления из Монса. Грирсон, первый командир II корпуса, внезапно умер при отправке во Францию. Все эти факты говорят об опасности такой карьерной системы, которая возносит человека к вершинам власти лишь в очень преклонном возрасте. (Прим авт.)

44

Три легких крейсера («Кельн», «Ариадне» и «Майнц»), а также эсминец и тральщик. (Прим. ред.)

45

«Шарнхорст» и «Гнейзенау» были вооружены 210-мм орудиями, большей частью размещенными в казематах. Эскадра Крэдока в полном составе существенно превосходила эскадру Шпее по всем параметрам — но английский адмирал допустил роковую ошибку, решив вступить в бой до соединения с самым сильным своим кораблем, броненосцем «Канопус». Однако и в таком составе суммарное водоизмещение английских кораблей (даже без учета вспомогательного крейсера — лайнера «Отранто») не слишком уступало водоизмещению немецкой эскадры — 28 700 тонн против 33 000 тонн. (Прим. ред.)

46

Немецкий гарнизон Циндао составлял 2325 человек, еще около 500 резервистов планировалось собрать по мобилизации среди германского населения, и до тысячи человек насчитывалось в экипажах стоящих здесь военных судов. Англо-японская осадная армия имела в своем составе 32 000 человек, с учетом выделенных для операции сил флота — 57 000 человек. (Прим. ред.)

47

Ныне — Намибия. (Прим. ред.)

48

Это не так — имели место, например, волнения колониальных частей в Сингапуре, которые пришлось подавлять с помощью оказавшихся здесь русских моряков. (Прим. ред.)

49

Впоследствии — Танганьика, ныне (в федерации с бывшим английским Занзибаром) — Танзания. (Прим. ред.)

50

Большое нежелание разделить нашу точку зрения (фр.).

51

Здесь — умение быстро оценить обстановку (фр.).

52

Средняя скорость продвижения 6-го числа составила и миль, 7-го — менее чем 8 миль, 8-го — ю миль, 9-го — 7 миль. Официальная история утверждает, что это было «немного больше ожидаемого». Но такое представление не согласуется со свидетельствами многочисленных офицеров, принимавших участие в боях. Например, генерал Чартерис в своем дневнике, упоминая о событиях 7 сентября, отмечает: «Фактически наши войска продвигались ужасно медленно, хотя люди горели энтузиазмом… Кавалерия действовала хуже всех, поскольку плелась позади пехоты». Он также пишет, что Хейг метался «от одного дивизионного штаба к другому в попытках подтолкнуть войска вперед», но дивизионные журналы свидетельствуют об обратном — как раз 9-го по приказу Хейга была сделана остановка на несколько часов после пересечения Марны, пока его авиация открытым текстом не сообщила, что путь свободен. Медлительность этого наступления генерал Гауф объясняет тем, что «главная квартира не предприняла никаких попыток разъяснить корпусным и дивизионным командирам имевшиеся у нас великолепные перспективы нанести решающий удар по врагу». (Прим авт.)

53

Последняя фраза (кстати, пропущенная в переводе 1935 года), вызывает тягостное недоумение. Понятно, что Лиддел Гарт совершенно не был знаком с современными ему советскими военно-историческими работами — но зачем вообще давать оценку тому, чего не знаешь в принципе? На самом деле уже в 1920-е годы в Советской России было опубликовано несколько работ с подробным разбором отдельных эпизодов Восточно-Прусской операции, написанных, как правило, ее непосредственными участниками. Кроме того, вышло два общих описания этой операции, сделанные бывшим главкомом И. Вацетисом и начальником оперативного отдела штаба Ленинградского военного округа Г. Иссероном, причем первое — двумя изданиями (1923 и 1929). (Прим. ред.)

54

В первом случае имеется в виду эрцгерцог Иосиф-Фердинанд, командир XIV армейского корпуса 3-й армии, переданного в подчинение 4-й армии Оффенберга (месяц спустя он сменит Оффенберга на посту командующего этой армией). Кто имеется в виду во втором случае — непонятно: заходящее левое крыло группировки Оффенберга, нависшее над коммуникациями русской 5-й армии, образовывал II армейский корпус генерала Шемуа (4-я, 13-я и 25-я пехотные дивизии), а также 9-я кавалерийская дивизия генерала Хауэра из состава 2-й армии Данкля. (Прим. ред.)

55

Исмаил Энвер-бей (1881–1922) — офицер Генерального штаба, видный деятель младо-турок и один из лидеров армейского восстания 1908 года, приведшего к восстановлению конституции и созыву меджлиса. В 1909–1911 году был османским военным атташе в Берлине, где стал германофилом. После катастрофического падения популярности младотурок (не сумевших справиться с острым экономическим и внешнеполитическим кризисом), переворота 1912 года и роспуска меджлиса совершил в 1913 году контрпереворот, установив военную диктатуру «трех пашей» (Энвер — Талаат — Джемаль). Во время Мировой войны являлся военным министром и заместителем главнокомандующего турецкой армией. В 1918 году бежал в Германию, в следующем году заочно приговорен в Константинополе к смертной казни. С 1920 года сотрудничал с большевиками в организации антианглийской деятельности в Средней Азии, участвовал в Первом конгрессе народов Востока — где его появление вызвало протесты части делегатов. Осенью 1921 года прибыл в Бухару в качестве военного советника при новом революционном правительстве младобухарцев. Поднял мятеж, был назначен командующим армией свергнутого бухарского эмира Сейид Алим-Хана, но не смог добиться объединения всех басмаческих отрядов, был разгромлен и убит в бою. (Прим. ред.)

56

Немцы, напротив, рассчитали, что союзникам было намного легче перебросить войска на Балканы морским путем, чем Центральным державам — везти их по железной дороге! Факты показывают, что путь от Франции до Салоник составлял в среднем неделю, а из Англии — приблизительно двенадцать дней, тогда как у немцев переброска армейского корпуса с французского на русский фронт занимала девять дней. Перемещение сколько-нибудь значительной силы на Балканы заняло бы месяц. Имея достаточно судов, союзники могли перебрасывать сюда силы морским путем намного быстрее, чем это делал противник по суше. (Прим авт.)

57

Сэквил Гамильтон Карден (1857–1930) — британский адмирал, командующий объединенными силами Англии и Франции на Средиземном море. В феврале 1915 года был заменен адмиралом де Робеком. (Прим. ред.)

58

То есть район между Ари-Бурну и Габа-Тепе, занимаемый австралийско-новозеландским корпусом. (Прим. ред.)

59

Альфред Хэрмсуорт (1965–1922), с 1905 года — барон, с 1918 года — первый виконт Нортклифф, английский миллионер и медиамагнат, руководитель британской военной миссии в США. С февраля 1918 года был главой департамента, отвечавшего за пропаганду союзников на территории противника. (Прим. ред.)

60

Имеется в виду 81-мм миномет Стокса, позднее ставший образцом для всех армий мира. (Прим. ред.)

61

Генерал Брусилов, самый успешный русский командующий, описал его как «прекрасного стратега». Его главным недостатком была нерешительность и отсутствие моральной храбрости. «Я полагаю, что, будь он начальником штаба при настоящем главнокомандующем, он был бы вне критики. Но с командующим [имеется в виду царь], чью интеллектуальную недостаточность он должен был восполнять своей, и чей слабый дух он должен был усиливать, Алексеев оказался не на высоте». Троцкий более высокомерно изображает Алексеева как «серую посредственность, самого обычного военного чиновника, отличавшегося лишь простой настойчивостью». (Прим авт.)

62

Пробный шар (фр.).

63

С августа 1914 года Россия и в самом деле получила от Турции ряд настойчивых заверений в желании сохранить нейтралитет и даже заключить военный союз. (Прим. ред.)

64

«Султан Осман» был спущен на воду в январе 1913 года, «Решадие» — в сентябре того же года, а введены в строй они были одновременно, в августе 1914-го, сразу же после вступления Британии в войну. Поэтому можно заподозрить, что в условиях обострения международной обстановки англичане намеренно придерживали сдачу кораблей (как минимум «Султана Османа»), дабы в случае войны иметь возможность оставить их себе. (Прим. ред.)

65

На «Гебене» в Турцию прибыла германская военная миссия во главе с контр-адмиралом Сушоном. (Прим. ред.)

66

Элефтериос Венизелос (1864–1936) — греческий политик, родом с турецкого Крита. С 1890-х годов был одним из лидеров критских ирредентистов, в 1906 году добившихся воссоединения острова с материковой Грецией. С 1910 по 1933 год несколько раз занимал пост премьер-министра Греции. В годы Первой мировой войны имел проанглийскую ориентацию, его смещение с поста премьера весной 1915 года вызвало «национальный раскол», завершившийся в 1917 году изгнанием короля Константина и вступлением Греции в войну на стороне Антанты. Был одним из инициаторов ликвидации монархии в 1924 году. В марте 1935 года согласился поддержать военный мятеж, вызванный политическими чистками в армии — их проводило промонархическое военное руководство, готовившее восстановление королевской власти. После короткой гражданской войны и поражения восставших эмигрировал во Францию. (Прим. ред.)

67

В августе 1914 года греческий премьер Венизелос сообщил английскому правительству, что Греция готова присоединиться к Антанте для возможной операции на Галлиполийском полуострове. В тот момент Британия пытаясь избежать появления нового противника, не только отклонила это предложение, но и гарантировала полную неприкосновенность Турции в случае сохранения последней дружественного нейтралитета по отношению к Антанте. (Прим. ред.)

68

После поражения под Саракамышем к январю 1915 года турецкие войска на Кавказе получили подкрепления и вновь перешли к активным действиям. Поэтому англичанам было заявлено, что русское командование продолжит наступательные операции под Варшавой (дабы облегчить положение союзников на Западном фронте) и пошлет сюда два новых корпуса (4-й Сибирский и Гвардейский) лишь в том случае, если союзники одновременно окажут военный нажим на Турцию. (Прим. ред.)

69

В ущерб себе (фр.).

70

Это был минный заградитель «Нусрет» — небольшой пароходик германской постройки водоизмещением всего 350 тонн. (Прим. ред.)

71

В результате подрыва на минах погибли английские броненосцы «Оушен» (1900 год, 13 150 тонн нормального водоизмещения) и «Иррезистейбл» (1902 год, 14 500 тонн), а также французский броненосец «Буве» (1898 год, 12140 тонн); поврежден участник Фолклендского сражения линейный крейсер «Инфлексибл» (1908 год, 17 370 тонн). (Прим. ред.)

72

Город и бухта на греческом острове Лемнос, расположенном всего в 60 км от входа в пролив Дарданеллы — ближайший к месту намеченной высадки пункт, где можно развернуть необходимые сухопутные и морские силы. 30 октября 1918 года здесь было заключено перемирие между Турцией и странами Антанты. (Прим. ред.)

73

Мустафа Кемаль (1881–1938) — национальный герой Турции, генерал-майор (1916), маршал (1921), лидер национальной антимонархической и антиклерикальной революции 1920–1923 годов. Упразднил султанат и халифат, в 1923 году провозгласил национальную Турецкую республику, став ее первым президентом. В1920—1922 годах при материальной поддержке Советской России отразил поддержанную Антантой греческую интервенцию, результатом чего стало полное изгнание греков из Малой Азии. В 1934 году получил титул-имя «Ататюрк», что значит «Отец турок». Краеугольными камнями кемализма стали отказ от пантюркизма и отстранение ислама от внутренней политики. (Прим. ред.)

74

То есть глубокий прорыв. (Прим. ред.)

75

Окружение (фр.).

76

«За заслуги» — высшая награда Пруссии, учрежденная Фридрихом Великим в 1740 году и существовавшая до конца Первой мировой войны. Носила французское название, поскольку в середине XVIII века французский язык был языком прусского двора. С 1810 года вручалась только военным. В 1842 году Фридрихом Вильгельмом IV создана гражданская разновидность ордена (Pour le Merite fur Wissenschaften und Kunste), существующая до сих пор. (Прим. ред.)

77

Это было повышением — с 1 мая Петэн назначался командующим Центральной группой армий в секторе между Верденом и Суассоном. (Прим. ред.)

78

Они будут наши! (фр.)

79

Рука об руку (фр.).

80

Завтракать (фр.).

81

Возможно, его неблагоприятные последствия можно было бы уменьшить, если бы война велась непрофессионалами или, по крайней мере, гражданскими, прошедшими военное обучение. Эта точка зрения проиллюстрирована замечанием генерала Чартериса по поводу одного такого назначения в конце войны. «Он располагает одним очень важным активом… очень значительной работой в гражданской жизни, к которой можно вернуться всякий раз, как он пожелает… Любому профессиональному солдату регулярной армии трудно отрешиться от соображений относительно своих перспектив на будущее. Лучший офицер — тот, кто имеет независимость гражданского и профессиональную подготовку солдата». (Прим. авт.)

82

Альбер Робида (1848–1926) — французский художник-график конца XIX века, прославился многочисленными рисунками, изображающими технику будущего. Автор нескольких иллюстрированных футуристических романов («XX век», «Война в XX веке», «XX век. Электрическая жизнь»), считается предтечей жанров стимпанка и дизельпанка. (Прим. ред.)

83

Справедливости ради следует указать, что основным средством отражения пехотной атаки в позиционном противостоянии Первой Мировой войны являлся не пулемет с его настильным огнем, малоэффективным против залегшей пехоты, а шрапнель. Беглый огонь полевых орудий, ведущийся с закрытых (то есть труднодоступных для контрбатарейной стрельбы) позиций, поражал наступающих ливнем шрапнельных пуль сверху, и на нейтральной территории спасения от него не было. (Прим. ред.)

84

Игра слов с приданием «английского» прочтения имени сказочника-волшебника из сказок Ганса Христиана Андерсена — Ole-Lukoje. (Прим. ред.)

85

Захваченная по итогам Второй Балканской войны. (Прим. ред.)

86

У Хиппера были «Лютцов», «Дерфлингер», «Зейдлиц», «Мольтке» и «Фон дер Тан», у Битти — «Лайон», «Принцесс Ройал», «Куин Мэри», «Тайгер», «Нью-Зиленд» и «Индефатигебл». (Прим. ред.)

87

В реальности этого преимущества не существовало, так как германские линейные крейсера имели лучшую броневую защиту. (Прим. ред.)

88

Это было следствием не плохого качества, а штатных характеристик британских полубронебойных снарядов — они несли больше взрывчатого вещества, но были рассчитаны на более тонкую броню, нежели имели германские дредноуты. Интересно, что само по себе массовое применение на британском флоте таких снарядов было вызвано опытом Цусимского сражения, в котором японские полубронебойные снаряды показали преимущество над русскими бронебойными. (Прим. ред.)

89

Это было вызвано тем, что Шеер взял с собой броненосцы додредноутного типа с паровыми машинами и скоростью не более 18 узлов — в то время как английский флот из кораблей «старых» классов имел только броненосные крейсера, имевшие такую же скорость, как новые линкоры-дредноуты. (Прим. ред.)

90

«Поммерн» был броненосцем додредноутного типа водоизмещением 13 200 тонн. Он вступил в строй в 1907 году и к 1916 году безнадежно устарел как «капитальный корабль», то есть корабль первой линии. Все три потерянных при Ютланде английских броненосных крейсера («Дифенс», «Уорриор» и «Блэк Принс») были построены примерно одновременно с немецким броненосцем, превосходили его в скорости, а первые два — и по водоизмещению (14 600 и 13 550 тонн соответственно). Таким образом, соотношение потерь в «капитальных кораблях» дредноутного и додредноутного типа оказалось одинаковым — три к одному. (Прим. ред.)

91

Критика есть жизнь науки (фр.).

92

Этот список был приведен в советском издании «Правды о войне» 1935 года. В английском издании «Истории первой мировой войны» он отсутствует (Прим. ред.)

93

С огромным безумием (фр.).

94

Окружения (фр.).

95

Напомним: здесь имеются в виду не тонны водоизмещения (которые вообще не используются для гражданских судов), а регистровые тонны (брт) — условные единицы вместимости, исходя из которых для судна высчитываются пошлины и портовые сборы. Одна регистровая тонна очень приблизительно соответствует двум тоннам нормального водоизмещения. (Прим. ред.)

96

Вопроса об атаке без мощной бомбардировки даже не ставилось, настолько сильны были подготовленные позиции. Таким образом, приказ группы Мозера, срочно отправленный в полночь 19 ноября, гласил: «Возможно участие танков. Четырех- или пятичасовая бомбардировка, вероятно, начнется между тремя и четырьмя часами утра». Этот пример говорит, насколько сильно изменение способа действий способствовало их неожиданности для противника. (Прим. авт.)

97

Корабль должен был принять участие в операции, но командир авиатранспорта слишком поздно получил приказ на выход и не сумел присоединиться к флоту. (Прим. ред.)

98

В итоге Робертсон с февраля 1918 года был назначен командующим Восточным военным округом, а в конце года — главнокомандующим войсками Метрополии. (Прим. ред.)

99

25 сентября, накануне общего наступления Фоша на позиции Гинденбурга, между Сен-Кантеном и Лене стояло 57 германских дивизий против 40 британских и г американских ДИ визий. На участке Маас — Аргонны 20 дивизий противника противостояли 31 французской и 13 полнокровным американским дивизиям, численно равным почти 16 обычным дивизиям союзников. Численность германских дивизий упала до критически низкого уровня, но этот факт не Должен влиять при исторической оценке трудностей, встречаемых правыми и левыми клещами атаки, так как ниже нормы был и боевой состав соединений союзников. (Прим. авт.)

100

Следует заметить, что концу октября Австро-Венгерская империя уже рухнула, а ее армия находилась в состоянии распада. Уже с начала месяца по стране прокатился «парад суверенитетов». 16 октября император Карл выступил с манифестом о роспуске двуединой монархии и создании на ее месте федерации неясного характера. 20 октября правительство САСШ признало провозглашенную чехами независимость. 23 октября восставшие хорваты захватили Фиуме, 27 октября — главную военно-морскую базу Пола и в ней — весь австрийский флот. 28 декабря войска, выступившие на стороне Югославянского комитета, заняли Загреб, и на следующий день здесь было провозглашено создание «государства сербов, хорватов и словенцев». 25 октября был создан Совет рабочих и солдатских депутатов в Будапеште, 28-го — в Вене. Фактически итальянцы одержали блестящую победу над несуществующей армией несуществующего государства. (Прим. ред.)

101

Странное утверждение. Указанные сроки говорят о том, что не удалось добиться полной тактической внезапности — стратегическая же внезапность была достигнута, ибо указанные два-три дня не оставляли союзникам времени на изменение стратегической конфигурации войск для отражения германского наступления. (Прим. ред.)

102

Битва на севере окончена (фр.).

103

Быть по сему («я сказал!») (фр.).

104

«Атакуйте!» (фр.).

105

Основное ядро этого фланга составляла 10-я армия Манжена, насчитывавшая хо дивизии в первой линии, включая американские 1-ю и 2-ю дивизии, 6 дивизий во второй линии (вместе с кавалерийским корпусом Ровилло) и в резерве 15-ю и 34-ю британские дивизии. (Прим. авт.)

106

5-я армия Бертелло включала 9 дивизий. (Прим. авт.)

107

9-я армия де Митри включала 6 дивизий (в том числе 3 американские); в резерве находились 1 французская и 1 американская дивизии. (Прим. авт.)

108

В своем аналитическом исследовании войны генерал фон Куль, рассматривая противостоящую группу армий, объясняет сокрушительный эффект атаки тем фактом, что британцы «научились» достигать неожиданности; он прибавляет, что в этой неожиданности «наиболее важным и решающим фактором были танки». Такое признание, сделанное десять лет спустя, ставит окончательную точку в анализе этих событий. (Прим. авт.)

109

Под тяжелыми танками подразумеваются английские «ромбовидные» машины Mk IV и Mk V весом 30–35 тонн и броней до 16 мм, вооруженные одной-двумя 57-мм пушками и 4–6 пулеметами. Средние танки «Уиппет» («борзая») — Mk А весом в 14 тонн с броней до 14 мм, вооруженные 4 пулеметами. Последние были маневреннее, имели более надежный двигатель и запас хода до 100 км, позволявший им действовать в глубине обороны противника. (Прим ред.)

110

Боевые силы Алленби достигали 12 000 сабель, 57 000 штыков и 540 орудий. Алленби оценивал силы турок в 2000 сабель, 32 000 штыков и 402 орудия. Эти цифры почти вдвое выше тех, которые приводит в своих расчетах Лиман фон Сандерс — но подсчеты его, видимо, базировались скорее на смутных данных, чем на точной статистике. (Прим. авт.)

111

«Все в бой» (фр.).

112

То есть французскими «Рено» FT-17. (Прим. ред.)

113

Самоубийственные (фр.).

114

Серединная Европа (нем.).

115

Имеются в виду выпускавшиеся германским «Рейхсархивом» тома официальной истории Мировой войны, а также монографии по отдельным сражениям этой войны. Как правило, это были авторские работы — хотя Лиддел Гарт авторов почему-то не указывает. (Прим. ред.)

Content

Бэзил Лиддел Гарт
«История Первой мировой войны»

Благодарности

От редакции

Предисловие автора к «Истории Мировой войны»

Предисловие автора к «Правде о войне»

Глава первая ИСТОКИ ВОЙНЫ

Глава вторая ПРОТИВОСТОЯЩИЕ СИЛЫ

Глава третья ПЛАНЫ СТОРОН

Глава четвертая 1914 год — СХВАТКА

Сцена 1. Марна: сражение, которого не было, но которое остановило прилив

Сцена 2. Легендарное сражение — Танненберг

Сцена 3. Человек, который показал фокус с армиями и остался без них — Лемберг

Сцена 4. «Первый Ипр» — битва реальная и выдуманная

Глава пятая 1915 год — ЗАСТОЙ

Сцена 1. Дарданеллы

Сцена 2. Полоска между сушей и водой — высадка в Галлиполи 25 апреля 1915 года

Сцена 3. Газовое облако над Ипром

Сцена 4. Нежеланная битва — Лоос (15 сентября 1915 года)

Глава шестая 1916 год — МЕРТВАЯ ХВАТКА

Сцена 1. Верден

Сцена 2. Брусиловское наступление

Сцена 3. Наступление на Сомме

Сцена 4. Трудное детство танка

Сцена 5. Поглощенная Румыния

Сцена 6. Захват Багдада

Сцена 7. Поединок слепцов — Ютланд

Глава седьмая 1917 год — НАПРЯЖЕНИЕ УСИЛИЙ

Сцена 1. Запнувшееся и парализованное наступление — Аррас, апрель 1917 года

Сцена 2. Шедевр осадной войны — Мессин

Сцена 3. Дорога к Пашендалю

Сцена 4. Танковый сюрприз под Камбрэ

Сцена 5. Капоретто

Панорама — война в воздухе

Глава восьмая 1918 год — ПРОЛОМ

Сцена 1. Первый прорыв

Сцена 2. Прорыв во Фландрии

Сцена 3. Прорыв к Марне

Сцена 4. Вторая битва при Марне — июль 1918 года

Сцена 5. «Черный день» германской армии — 8 августа

Сцена 6. Разгром турецкой армии — Мегиддо

Сцена 7. Битва мечты — Сен-Миель

Сцена 8. Кошмарная битва — Маас-Аргонны

ЭПИЛОГ

Библиография

Глава I. Истоки воины

Главы II–VII

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Дополнительная литература 1930–1934 годов

Примечания