Наталия Векстерн

КАЗАК ЕВСТИГНЕЙ

Рассказ из времен пугачевщины

Было беспокойное время. И на площадях больших городов, среди серого люда, и в крестьянских избах, и на постоялых дворах, и в богатых гостиных знатнейших вельмож, и даже в императорском дворце, среди придворных Екатерины беспрерывно велись и тайно и явно тревожные переговоры. Пугачев шел войной на дворян и помещиков. Имя его, произносимое среди богатых людей с ужасом и омерзением, для бедных являлось самой большой и светлой надеждой. Этот отважный, решительный человек появился на востоке России как раз в то время, когда измученные бесправием и жестокостями помещиков крестьяне готовы были встретить с распростертыми объятиями всякого, кто посулил бы им малейшее облегчение невыносимой жизни.

В течение всего XVIII века то там, то здесь в России вспыхивали крестьянские волнения. Побеги крестьян, убийства ими помещиков становились все чаще и чаще. Замученные работой, униженные, предоставленные всецело во власть господ, которым закон давал возможность распоряжаться не только свободой и имуществом, но и самой жизнью своих крепостных крестьян, эти люди разбегались по малозаселенным местам или решались на открытое неповиновение.

Уже под тяжелой рукой Петра I жизнь крестьянина, казалось, достигла предела бесправия. Однако, царствования последовавших за ним царей показали, что еще не пройдены все пути страданий и чаша не выпита до дна. Год за годом помещики и купцы усиливали высасывание из народного труда всего, что было возможно, и накопляли себе богатства. С каждым годом и с каждым новым царствованием государственная казна с возрастающей жадностью поглощала все большее количество денег, требуя от народа еще более напряженного труда. Цари и окружавшая их знать утопали в роскоши.

Императрица Елизавета тысячами раздавала сводных государственных крестьян своим приближенным; вслед за ней Екатерина, путем преступления завладевшая престолом и принужденная заискивать у дворян, являвшихся оплотом ее царствования, еще более усилила власть помещиков над крестьянами, дав им право по личному усмотрению ссылать своих крепостных в Сибирь, разлучать их с детьми, наказывать сажаньем в колодки, палками и плетьми.

Суда и справедливости искать было негде. Чиновники, призванные чинить расправу, даже не входили в рассмотрение крестьянских жалоб.

Откуда было ждать улучшения жизни? Народ был темен, невежествен, в своем безграничном отчаянии он цеплялся за малейшую надежду на счастливую перемену в жизни. Легенда, слух, намек на изменение условий жизни, как искра, воспламеняли воображение и толкали на открытое сопротивление власти. Ярмо было невыносимо, его надо было сбросить с себя во что бы то ни стало или перестать жить.

Так думали и помещичьи крестьяне, и заводские крестьяне, которых на фабриках и заводах государство обременяло работой по 14 часов в сутки и сравнило в бесправии с помещичьими крестьянами; так думали и казаки, у которых Екатерина из года в год и шаг за шагом отнимала их вольности. Так думали башкиры, киргизы и другие народы приуральских и приволжских степей, которые в царствование Екатерины особенно остро почувствовали на своей шее тяжелый гнет завоевателей, отнимавших у них землю, захватывавших в свои руки торговые пути.

Вольное яицкое казачество было подобно пороховому погребу, в котором от малейшей искры может произойти взрыв. В памяти казаков было живо еще недалекое прошлое, когда собирался казацкий круг, когда казаки самолично решали вопросы своей общинной жизни, когда их вольные степи и леса, их чистые многорыбные воды принадлежали только им одним, когда берега родного Яика еще не покрывались государственными заводами, сосущими кровь народную, когда правительство еще не закидывало свой аркан на их шею, когда казак был свободным хозяином своего свободного края.

Правительство, преследующее постоянно только одну цель — обогащение казны и поддержку торговых людей центра империи, отравило, как ядом, недавно еще счастливую жизнь. Затрещали на Яике леса, задымили заводы, появились чиновники, купцы и генералы, которые в роскошных приуральских степях и лесах видели лишь только богатый девственный край, способный обогатить предприимчивого завоевателя. Разогнали войсковой круг, настроили крепостей и над вольными казаками посадили комендантов и офицеров, не желавших считаться с их обычаями и жизнью. Из казаков стали делать тех же крепостных крестьян, и над их спинами так же как и во всей остальной России, засвистели плети и палка.

Если среди крестьян великорусских губерний то и дело вспыхивали восстания, то на вольном Яике они носили непрерывный характер. Захват Приуралья и Поволжья сопровождался с самого начала потоками крови, грабежом и разбоем. Искры ненависти против правительства вскоре разгорелись в великий пожар.

Пугачев, безвестный казак, дерзкий и отважный, принявший на себя имя убитого императора Петра III и пообещавший в своих грамотах всему русскому народу исполнение его заветнейших надежд и желаний, сделался тем флагом, под которым объединилась вся обездоленная крепостная масса. Народное восстание вспыхнуло на Урале, перекинулось на Волгу и вскоре, разрастаясь все больше и больше, стало грозно разливаться по всей стране.

* * *

В маленькой казацкой деревушке, лепившейся на крутом берегу Яика, Пугачева ждали давно, слухи о его приближении передавались из уст в уста, наполняя души надеждой на близкие перемены.

Но и здесь, в казацкой деревушке, далеко не было единодушия. Правительство предусмотрительно умело сеять раздор даже в крепко спаянной казацкой семье. С тех пор как вокруг убогих изб воздвигли крепостной вал с высоким деревянным частоколом, с тех пор как в самой просторной и чистой избе поселился комендант — армейский офицер со своими помощниками и писарями, с тех пор как были ввезены пушки для охраны новой крепости от набегов соседних киргизов и башкир, в самой казацкой среде произошел раскол. Наиболее зажиточная часть казачества, обласканная комендантом, купленная наградами и званиями атаманов и старшин, определенно стала на сторону «законных» хозяев края. Войсковые же казаки продолжали держать себя независимо и кипели к своим изменникам еще большей ненавистью, чем к пришлым представителям петербургского правительства.

Слухи о приближении Пугачева обостряли и без того напряженные отношения. Старшинские казаки и войсковые казаки следили и опасались друг друга. Казалось, в ожидании надвигающихся событий каждый старался отдать себе отчет в том, кто из окружающих является врагом или другом. И невозможно было среди этого всеобщего напряженного состояния не примкнуть решительно к тому или другому лагерю.

Один только был во всей крепости казак Евстигней, о котором решительно нельзя было сказать, на чьей он стороне. Это был маленький мужичок, с реденькой, уже начинавшей седеть, бородой. Издавна его земляки привыкли смотреть на него, как на забавника, болтуна и пустого малого. Характер у него был беспокойный; он вечно куда-то торопился, говорил много и без толку и так привык к положению всеобщего посмешища, что приобрел привычку всех смешить своими шутками, нелепыми движениями, даже своими, вечно преследующими его, неудачами. Физически он был очень слаб и, может быть, именно благодаря этому чрезвычайно робок. Казалось, целью Евстигнея является лишь одно — жить со всеми в ладу, ни с кем не спорить, угождать всем от мала до велика и тем самым избавить себя от недоброжелательства сильных и опасных людей. Казаки презирали Евстигнея и считали его дураком.

Когда-то Евстигнеева семья была одной из самых зажиточных в деревне, но несколько лет тому назад братья его, здоровые и сильные молодцы, были замешаны в мятеже казаков против правительства.

Мятеж этот заключался в том, что казаки не согласились послать отряд из своей среды для поимки бежавших из России калмыков. Присланный из Оренбурга для расследования дела генерал Траубенберг главных зачинщиков отказа наказал плетьми, обрил им бороды и под конвоем отослал в Оренбург на регулярную службу. Среди наказанных были и братья Евстигнея.

С этого часа как-будто все обернулось против семьи. Вместе с казацкой вольностью исчезли достаток и прежнее согласие. Начальство косилось на отца и брата бунтовщиков. Налоги и непосильные работы подорвали налаженное хозяйство. В доме не хватало рабочих рук. Евстигней еще с детства был слаб здоровьем, а тут, когда забрали в солдаты младших братьев, отец не мог без раздражения смотреть на его неловкие попытки заменить их. Он не мог вспоминать без горечи своих высоких сильных молодцов, которые теперь по жестокому приговору начальства вдали от него несли постылую царскую службу.

У матери Евстигней был тоже нелюбимым сыном — он ничего не видел от нее, кроме презрительных взглядов и таких окриков:

— Ну, где тебе! Сидел бы уж на месте, постылый!

Но у Евстигнея был такой характер, что чем больше на него кричали, тем больше он старался угодить. Он суетился, бегал по избе и в поле, всегда готовый на всякую услугу. Он так привык к всеобщему презрению, что ни на кого не обижался и, казалось, охотно выставлял себя на потеху. В деревне не доверяли ему.

— Не серьезный мужик, — говорили бородатые казаки, глядя на его юркую беспокойную фигурку.

Евстигней лишился семьи в один год. Отец, который любил рыбачить, утонул весной в Яике, в половодье. Даже тела его не удалось найти, а лодку прибило к берегу ниже по течению, совсем разбитую.

Мать Евстигнея — было ей тогда уж лет шестьдесят — с этой поры стала слабеть и хворать. Она и к работе остыла. Все сидела на завалинке, печально качая из стороны в сторону седой головой. Евстигней один старался своими силами поддержать разрушающееся хозяйство. При жизни отца он до того привык не иметь собственной воли, что теперь и вовсе потерялся. За советом не к кому было пойти. Он бежал к матери, останавливался перед ней, взлохмаченный, чудной, с вытаращенными глазами.

— Матушка, а матушка, амбар того гляди завалится. Подпереть надо!

Мать безучастно махала рукой.

— А ну тебя! Делай, как знаешь!

И Евстигней бежал в амбар, точил, стругал, копал, потел и всем проходящим мимо улыбался заискивающей улыбкой и старался рассмешить и задобрить болтовней и шутками.

К осени умерла и мать, и Евстигней остался хозяином. От прежнего достатка сохранилась только просторная изба, которую Евстигней ни за что не хотел продавать, повторяя:

— А вот вернутся братцы — они и прикажут. А я уж как-нибудь постараюсь.

Но, как он ни старался, все приходило в упадок. Помогать Евстигнею охотников в деревне не было.

— Все равно, что в прорву валить, — говорили соседи, — все одно, ему теперь не справиться. Продал бы избу, шел бы в батраки — самое хорошее дело.

Евстигней, казалось, боялся всех: боялся недавно прибывшего коменданта, которому то и дело попадался на глаза со своей постоянно растерянной улыбкой, боялся господ офицеров, старшину, писаря, попа, соседей, поглядывавших на него косо, а больше всего боялся своих братьев, которых почему-то ожидал с часу на час.

Глядя на свою истощенную, кривоногую лошаденку, на покривившиеся ворота и облупленную стену, он всплескивал руками и бормотал про себя:

— Ай, ай, ай, вот беда! Что братцы-то скажут!

* * *

Но вот над крепостью поднялось знамя мятежа. Еще за неделю до взятия ее Пугачевым отношения жителей между собой приняли характер двух враждебных лагерей. Испуганный комендант и офицеры всячески заискивали перед верными им старшинами и казаками и страшились мятежно настроенных казаков.

По вечерам в избах собирались группами, толковали о чем-то, что-то решали, офицеры встречали на улицах нахмуренные лица, глядящие исподлобья глаза, не предвещавшие им ничего хорошего.

Слухи о приближении избавителя делались все настойчивее и настойчивее, какие-то грамотки ходили по рукам.

Евстигней не принимал никакого участия в происходившем, да и его оставляли в покое. Старшинские казаки и начальство не считали его ни в числе врагов, ни в числе друзей; так же относилась к нему и мятежная часть населения.

Взятие крепости Пугачевым произошло неожиданно быстро.

Та малая часть казаков, которая была на стороне коменданта, в последнюю минуту изменила ему. Только два пушечных выстрела ответили на штурм нападающих, и затем зазвонил колокол, бабы высыпали на площади с хлебом-солью и вышитыми полотенцами, пушки были опрокинуты и связанные своими же казаками комендант и офицеры заперты в ожидании суда над ними в старшинскую избу.

Евстигней не принимал участия в происходящем. Он, как другие казаки, не выбегал к крепостному валу, не глядел с надеждой вдаль, на окружающую степь, не вглядывался в туман, поднимающийся над Яиком, в надежде увидать плывущие по ней лодки государя Петра Федоровича, радетеля народного. Привыкший за всю свою жизнь к роли всеобщего посмешища, не видавший на своем веку никакой помощи от окружающих его людей, он не верил для себя ни в какую счастливую перемену.

В причину своих несчастий он никогда не вдумывался.

Но когда в крепости загремели выстрелы, когда зазвонил колокол и мимо его окон забегала с шумом и приветными криками толпа его односельчан, он вместе с другими выбежал на площадь.

На площади, окруженный толпой казаков, стоял небольшого роста человек с черной бородой в красном кафтане и круглой шапке.

Его небольшие, добродушные и лукавые глаза сияли гордостью. Несмотря на старание придать величие и важность своей осанке и поведению, во всей фигуре Пугачева казакам чувствовалось что-то свое, родное. Этот царь-мужик, знакомый, как и они, с нуждой, побоями и несправедливостью, мог действительно сделаться их благодетелем.

Евстигней протиснулся в толпе и остановился как раз напротив Пугачева и его свиты. Свита также была на конях, — видимо, они торопились и не намеревались долго оставаться в крепости.

Рядом с Пугачевым казак, одетый с меньшей роскошью, чем он, но носящий на груди знаки отличия, данные ему Пугачевым, держал в руке грамоту.

— Который царь будет? — спросил Евстигней у своего соседа Ивана Алексеевича, одного из самых любимых среди односельчан за свою отвагу и прямоту. Казак презрительно покосился на Евстигнея.

— Не видишь разве? Тот, в красном.

— И в самом деле царь?

— А то кто же?

— Не похож, — наивно протянул Евстигней.

— Я тебе дам «не похож», — нахмурился Ванька, сверкнув своими необычайно черными глазами на прямодушного Евстигнея. — Если он тебе не царь, так отправляйся туда, где сидят его ослушники.

И он указал на избу коменданта, вокруг которой была уже расставлена казачья стража. Евстигней испуганно сжался и пробормотал со своей обычной заискивающей улыбкой:

— Да я ведь ничего, я так.

— То-то вот «так». Ты, брат, все посмеиваешься, а черт тебя знает, что у тебя на уме.

В это время казак, державший грамоту, взмахнул ею в воздухе, приглашая толпу к молчанию.

— Молчите, ребята, — крикнул он, — государь говорить хочет!

Толпа придвинулась и замолкла.

— Ну, детушки, — зазвучал мягкий и приятный голос Пугачева, — спасибо вам за дружбу. Кабы таких побольше сел и деревень, скоро бы и до Москвы добрались. Но хвалиться не хочу, и враг силен, его в охапку не сгребешь и в Яик не сбросишь. Отомстили мы им важно за народную боль, да и они нас в покое не оставляют. Да что рассказывать, вы, чай, знаете, как они нашего брата плетьми угощают да жгут раскаленным железом. Ихняя победа будет — никому спуску не дадут, еще лютей за вас и за ваши семьи возьмутся, кровопивцы. Вся надежда, детушки, на то, что вы крепко держаться будете. Не за себя одного пусть каждый ответчиком себя почитает, а за весь народ и все вольное казачество. За свободу, детушки, стойте. Доберемся и до Москвы, тряхнем боярами да чиновниками — и настанет наше время. Не смотрите на то, что я царь, — продолжал Пугачев, и какая-то странная не то усмешка, не то гримаса пробежала у него по лицу, — я народное дело не хуже любого из вас понимаю. Всю-то Рассеюшку вдоль и поперек исколесил и только и видел всюду, что слезы, стоны да лютую господскую злобу. Так не быть тому отныне. Быть отныне иной жизни, без крепостной и заводской неволи, без рекрутчины и податей, без чиновников, помещиков и дворян. А вам, казаки, быть вольными хозяевами вольного Ямка и всех благодатных его угодий. Держитесь крепко, детушки, попомните — лучше головы посложить, чем на отвал идти и себя и других в руки кровопивцев отдать. Ноне оставляю крепость вашу, да надежду в сердце держу, что и без меня здесь дело наше крепко стоять будет.

Пугачев снял с головы шапку и поклонился на все стороны поясным поклоном.

Казаки отвечали ему дружными криками восторга, и, когда он со своей свитой, повернув коней, поскакал вдоль по улице к крепостным воротам, толпа бросилась за ним, и долго еще, когда исчезали в степи уже ставшие маленькими точками всадники, слышались все те же ликующие, радостные крики казаков, почуявших в своих руках давно желанную вольность.

* * *

Вечером в избе у Ваньки собрались на совет войсковые казаки; их было человек пять. Еще недавно в глазах коменданта именно они были последними самыми презренными людьми. Все пятеро — голь перекатная, недовольные порядками, не страшившиеся начальства, ловкие и решительные. Почти у каждого из них была в прошлом мрачная кровавая история. У кого засеченный насмерть отец, у кого увезенная силой жена, у кого и до сих пор следы рубцов на теле красноречиво говорили о жестокостях, которым они подвергались.

В Ванькиной дымной черной избе в этот вечер царило необычное оживление. Сам хозяин за эти двое суток, казалось, как-то вырос и возмужал. Его красивое лицо с огромными блестящими черными глазами было полно энергии. Ему по-детски хотелось радоваться и веселиться, но он старательно напускал на себя важность, приличествующую его новой роли. Пугачев, не имевший возможности оставить кого-нибудь из своих людей, поручил ему управление мятежной крепостью.

Ради праздника покосившийся стол был накрыт пестрой вышитой скатертью. Жена Ваньки, веселая, круглолицая красавица Феня, подавала гостям убогую закуску и вино. Вокруг стола сидели казаки и держали свой военный совет.

Пугачевым велась такая война, при которой только что взятая крепость не могла и пяти дней считать себя в безопасности.

По необозримым степям, по дорогам и рекам двигались его партизанские отряды, часто без определенного плана, всегда без связи друг с другом. Войска правительства тоже разбивались на отряды и, увлеченные преследованием или бегством от врага, появлялись неожиданно под стенами той или иной крепости. Уследить за этим движением не было возможности. Надо было быть ежеминутно готовыми к отпору.

Об обороне-то и собрались потолковать казаки. Сразу разгорелся спор.

Казак Донька, самый молодой и потому самый горячий из присутствующих, требовал в виде первой меры уничтожения тех лиц в крепости, которых можно было подозревать в недоброжелательстве или в равнодушии к общему делу. Он нашел горячую поддержку в старом Степане, носившем название «Меченого». Это название было дано ему за изуродованное шрамом лицо. О происхождении этого шрама, лишившего его одного глаза, легко было догадаться. Это была одна из тех жестоких отметок, которые угнетатели казаков оставляли на теле своих строптивых рабов.

Много перенесший на своем веку Степан был непримирим и жесток.

— Кто против нас — всех наперечет знаю, — говорил он, насупившись.

— Из страха не с нами были, — говорил Ванька.

— А как придут енаралы, опять испужаются и к ним перекинутся, — горячился Донька.

— Не перекинутся, чай, сами понимают, что в воле слаще жить.

— Тут не о том речь идет, с кем слаще. А как подойдет дело, о том будут думать, как бы шкуру спасти, а другие есть, что прямо на деньги польстятся. Не такие времена, чтоб жалеть. Неровен час и завтра такое дело наступит, что всей силой на врага навалиться придется. Тогда наплачешься с трусами да переметчиками.

— Вижу, тебе охота душегубствовать, — сказал Ванька.

— А ты, как баба, слюни распустил. Видал, как государь с врагами расправлялся… Ты же должен с него пример брать, раз он тебя начальством поставил.

— То враги были, а ты своего же брата, без вины…

— Без вины! — закричал Степан, стукнув кулаком по столу. — Я тебе говорю, всех по пальцам перечту, кто против начальства. Теперь, известно, прикинулись овечками, а ты и жди, как они волчьи зубы казать начнут и нас передушат.

Спор делался все громче и громче и благодаря выпитому вину мог перейти в драку. Вдруг кто-то постучал в дверь. Разгоряченные разговором казаки вскочили с мест, как бы ожидая услышать какую-нибудь страшную весть.

Ванька через сени пошел отворять. К его удивлению, у порога стоял взлохмаченный Евстигней со своей всегдашней улыбкой на губах.

— Тебе что? — спросил сурово Ванька, не впуская нежданного гостя за порог.

— Дело до тебя есть, Иван Лексеевич.

— Какое еще дело? Верно чепуха какая-нибудь?

— Не чепуха, Иван Лексеевич. Сделай милость, выдь ко мне. Я тебя не задержу, всего словом одним перекинуться.

Ванька минуты две в нерешительности постоял на пороге, затем, закрыв за собой дверь, вышел к Евстигнею в темную улицу. Они отошли шага два.

— Ну, говори, что ли, — сказал Ванька.

Вдруг Евстигней вместо ответа повалился перед ним на колени и даже стукнулся головой в землю. Ванька изумленно отступил от него.

— Ты что, ума, что ли, рехнулся?

— Не рехнулся я, — простонал Евстигней, — а мучусь весь — ты один разрешить меня можешь.

Ванька с любопытством нагнулся над лежащим перед ним Евстигнеем и с удивлением увидал на его лице вместо всегдашней улыбочки выражение неподдельного горя.

— Ну, сказывай, что ли, — сказал он, тронув его за плечо.

— Скажи мне, батюшка, Иван Лексеевич, слово одно. Одно слово единственное: царь он али не царь?

— Э, брат, да ты опять про то же!

— Батюшка, Иван Лексеевич, только не серчай и дай мне тебе всю правду выложить.

— Что ж, выкладывай!

И Ванька, заложив руки в карманы, с усмешкой, стал ждать Евстигнеевой исповеди.

— Пришел я нонче с площади, — начал Евстигней, — вошел к себе в избу, сел на лавку и нашла на меня дума. Такая дума одолела, что и сказать нельзя. Прикидываю так: либо он и вправду царь, либо не царь он вовсе, а только народ обманывает. Коли царь он, то как возьмет Москву, как заведет своих бояр, опять у нас то же пойдет. Чиновника какого ни сажай — все одно будет чиновником. Кому землю ни раздавай, всякий, как разбогатеет, так народ душить начнет. Дума у меня такая: от всякого царя, нам, окромя горя, на своем веку ничего не видать, и людей вешать да стрелять за царя — только даром души губить. Прикидываю так: ни царь он вовсе, а народ обманывает только. Тогда, значит, рано или поздно, а правда наружу выйдет. И что ж тогда будет? Опять же выйдет, что зря народ сам себя мучил и на смертную муку шел. Думал я, думал, и голова у меня замутилась. Пойду-ка я к Иван Лексеевичу. Так я рассудил. Рассердится, велит меня казнить — его воля. Значит, так тому и быть, а мне, сам знаешь, терять нечего.

Когда Евстигней кончил, Иван долго молча глядел на него, как бы думая о чем-то своем и забыв о присутствии другого. Затем он встряхнулся; на лице его не было ни малейшей злобы.

— А ты слышал, что он говорил?

— Слышал.

— Хорошее говорил?

— Такое-то хорошее, только думаю…

— Знаю, знаю, думаешь, что он обманет, когда и впрямь в Москву придет. Так слушай, брат Евстигней, что я тебе скажу. Я тебя до сей поры вроде как за дурачка почитал, а теперь вижу, что ты, пожалуй, вовсе и не дурак выходишь. Ты ко мне со всей душевностью пришел и я тебе такой же ответ дам.

Ванька опять задумался, глядя куда-то вперед необыкновенно заблестевшими глазами.

— Во всем мы с тобой разные, — продолжал он — и в одном только сходимся: у обоих жизнь горькая, невмочь; у тебя, вишь, братьям лбы забрили, а у меня тятьку насмерть запороли, да сынишка на заводской работе захирел и помер. И, куда ни глянь, весь народ в горе своем одинаковый. Так как же, брат Евстигней, терпеть нам али не терпеть дольше?

На этот раз задумался Евстигней.

— Кабы можно было с себя скинуть… — нерешительно пробормотал он.

— Скинуть? Неволя не кафтан, не так-то просто скинуть. Пока скидывать будем, много крови прольется. Иной раз впустую. Только ты вот что помни: коли мы все свою шкуру жалеть будем да о своей жизни только и мыслить — конца этому никогда не будет.

— Я жизнь свою не жалею.

— Ты спрашиваешь, царь он или не царь? Скажу тебе до конца, брат, как я об этом полагаю. Не царь он вовсе и царем никогда не был. Только человек он смелый и народную нужду знает. Ты говоришь обман. И пущай обман — народ-то наш больно темен, привык к царскому имени и за царским именем охотней идет. А кто голову на плечах имеет, тот судит так же, как я. Не все ли равно, с кем идти, только бы ярмо скинуть непосильное, только один бы разок всей грудью вздохнуть, а там хоть и смерть.

Опять помолчали, глядя в глаза друг другу.

— Значит, он за народное дело, не за царское?

— Выходит, что так, потому и мы с ним.

Евстигней поклонился Ваньке в пояс.

— Спасибо тебе, Иван Лексеевич, развязал ты мою душу.

Евстигней собрался уходить, по Ванька остановил его за руку.

— Стой, — сказал он, теперь я тебе слово скажу. В избе у меня атаманы собрались, судят и рядят, чтобы всех покончить, кто против дела пойдет. Тебе, брат Евстигней, не больно-то доверяют. Поразмысли, с нами ты илы против нас. Как душа твоя тебе скажет? Если боишься — уходи прочь, я тебя так и быть, за твою прямоту и душевность из крепости выпущу.

Евстигней вырвал свою руку из руки Ваньки и взглянул на него неожиданно смелым взглядом.

— Ты меня, Иван Лексеевич, трусом почитаешь, — сказал он, да я по сию пору и в самом деле трусом был, потому что не знал, для чего и храбриться мне. Ну, а теперь сам увидишь. Ты мне объяснил, я понял, а кто из нас лучше умереть сумеет, то время покажет. Будет тебе нужда, приходи к Евстигнею, а хочешь, хоть сейчас казни меня за то, что темен я. Твоя воля.

Ванька, покачивая головой, с улыбкой поглядел вслед удалявшейся фигуре Евстигнея.

— Чудак человек! — проговорил он, но в душе у него затеплилось ласковое чувство к этому чудаку.

* * *

— Честь имею донести вашему превосходительству, что на реке Иргизе отряды самозванца наголову разбиты войсками ее величества. В наших руках остались пушки, запасы провианта и большое количество пленных.

Молодой офицер стоит в дверях, вытянувшись, как струна. Старый генерал, которому он докладывает, делается красным как рак от волненья и крестится на образа.

— Слава богу! Как мы порадуем этим известием нашу матушку.

И он оглядывается на стену, где в небольшой золоченой раме висит портрет Екатерины.

— Откуда эти счастливые известия, капитан?

— Только что прискакал курьер. На пятьдесят верст впереди нам путь очищен от разбойничьих шаек. Наши войска продолжают преследовать мятежников. Штурмом занят целый ряд крепостей, где теперь идут суд и расправа над злодеями.

— Это хорошо, очень хорошо.

— Ваше превосходительство, наше продвижение вперед шло бы еще более быстро, если бы с тылу не угрожали нам оставшиеся в стороне от боя крепости, все еще находящиеся в руках у мятежников.

Генерал почесал себе затылок.

— Да, капитан, самое ужасное в нашем положении — это то, что когда мы побеждаем в одном месте, то в десяти других местах в то же время мятежи вспыхивают с удвоенной силой. Положительно ни на кого нельзя положиться; мне начинает казаться, что весь народ состоит из одних бунтовщиков, никому нельзя доверять.

— Точно так, ваше превосходительство.

— Подумайте только, и крестьяне и казаки; говорят, даже в городе есть жители, готовые передаться самозванцу. И чего нужно всем этим людям, не могу понять. Разве им плохо жилось?

— Не могу знать, ваше превосходительство.

— Есть у вас список ближайших крепостей, еще не занятых нами?

Капитан и генерал нагибаются над картой и долго рассматривают ее, водя пальцами по изображению рек и степей.

— Это такая дикая страна, — говорит генерал недовольно, — в сущности мы ее совершенно не знаем и всюду нас могут ждать неожиданности. Однако, наша победа все же будет очень приятна ее величеству: она начинает терять терпение. Этот негодяй Пугачев доставил ей слишком много неприятностей.

* * *

Известие, привезенное капитаном, было справедливо. Пугачев, разбитый войсками императрицы и едва сам избежавший плена, с небольшой горсточкой уцелевших казаков и с тремя пушками убегал от наступающих. Он не терял надежды. Он знал, что поднятый им мятеж имеет слишком благоприятную почву для того, чтобы быть погашенным одной временной победой. Он знал, что, где бы он ни явился, хотя бы совершенно один, лишенный оружия и товарищей, он тотчас же найдет тысячи людей, готовых поддержать его всеми силами. Теперь у него была одна цель — избежать плена, скрыться от врагов и, найдя безопасный приют, оправиться и собрать силы для нового похода.

Бросив по дороге весь задерживавший его груз, сменяя лошадей в казацких и киргизских деревушках, он скакал день и ночь в сопровождении небольшого отряда прочь от преследовавших его войск. Вплавь, на лодках и на конях отряд переправлялся через реки, скакал по открытым степям, влетал в прежде занятые крепости и, не в силах помочь растерявшимся казакам, скакал дальше, поневоле оставляя верных людей во власти наступающих правительственных войск. Так случилось во многих оренбургских крепостях, так случилось и в той крепости, о которой было рассказано выше.

Среди ночи, при дрожащем свете лучин, вынесенных из изб, предстал недавний победитель перед глазами верных атаманов. Наскоро попросил он подать себе ужин и накормить измученных лошадей. Кругом приехавших молча стояли казаки, предчувствуя беду. Лицо Пугачева было нахмурено и он избегал глядеть в глаза окружающим. Иван Алексеевич, несмотря на то, что чувствовал надвигающуюся опасность, был, как всегда, спокоен. Он подошел к Пугачеву и спросил его:

— Как полагаешь, государь, будут к нам непрошеные гости?

На прямой вопрос Пугачев отвечал также прямо:

— Опасаться надо.

— Близко отсюда?

— Гнались было за мной по пятам, да на переправах мы след замели. Черт их знает, куда теперь кинутся. Только одно скажу тебе, комендант, да и вам, детушки: туговато дело наше сейчас. По совести скажу, хоть и печалуюсь за вас: одолел нас враг и озверелый наступает на верное наше казачество. Что делать! Знаю, что не надолго это, знаю, что и опять на нашей улице будет праздник, да за вас-то сердце болит. Вас мало, а его тьма идет. Удержитесь ли?

— Стараться будем, — сказал Ванька, — только и ты, государь, не забывай о нас. Соберешься с силами и поспешай к нам на выручку.

Пугачев вытер рот рукавом рубашки, то же сделал и Ванька, и они поцеловались. Затем Пугачев и его товарищи вскочили на коней, и застучали копыта вдоль по темневшей улице.

Прошло с полчаса после отъезда Пугачева и одинокая крепость, открытая со всех сторон для правительственных войск, засыпала тревожным сном. На крепостном валу дозорные казаки прохаживались взад и вперед, чутко прислушиваясь к ночной тишине. В избе Ивана Алексеевича догорала дымная лучина, и сам комендант с открытыми глазами лежал на лавке, глядя в потолок и о чем-то сосредоточенно думая. Феня, испуганная мрачной молчаливостью мужа, бесшумно шмыгала по избе, прибирая нетронутый ужин. Во всех избах один за другим гасли тусклые огоньки. Наступала ночь, полная тяжелых снов и горьких раздумий о возможной и, быть может, близкой опасности.

В эту же самую ночь на противоположный берег Яика выехал сильный вооруженный отряд правительственных войск. Ночь покрывала густым мраком его передвижения. Как тени двигались кони, наставлялись пушки, изредка вспыхивали во мраке обнаженные сабли.

Офицеры сошли с коней и, бесшумно шагая по высокой мокрой траве, подошли к самому берегу реки. Противоположный берег поднимался перед ними, крутой и обрывистый, более неприступный, чем любой искусственный крепостной вал. Избы, лепившиеся над обрывом, как ласточкины гнезда, спали.

— Не ждут нас, голубчики, — сказал генерал. Он потер руки с выражением удовольствия. — Думали замести след на переправе, а мы противоположным бережком… да за ними, шаг за шагом.

— Вероятно, он здесь и заночует, — сказал один из офицеров.

— Надо думать… Ну, батюшка, Петр Федорович, здесь, видно, и суждено нам с тобой встретиться и завтра утром отправим мы тебя самого, если живьем нам попадешься, или твою буйную головушку самой матушке-царице.

— Подождите делить шкуру неубитого медведя, — прервал генерал размечтавшегося офицера. — Еще неизвестно, здесь ли Пугачев; он мог успеть удрать в степь, а к тому же и крепость еще не взята нами.

— За этим дело не станет.

— Да, но с этой стороны, по крайней мере со стороны реки, она неприступна. На это, по-видимому, и рассчитывают. Видите, дозорных огней нет. Значит, нет и часовых.

— Нам придется, вероятно, отъехать немного ниже по течению, как можно бесшумней переправиться через реку и подъехать со стороны крепостного вала.

Генерал ничего не ответил на предложение и о чем-то крепко задумался. Офицеры стояли вокруг него молча, ожидая его приказаний.

— Долгушин! — позвал он.

Из мрака выступила высокая костлявая фигура офицера. Весь он своими маленькими круглыми глазами, длинным, похожим на клюв, носом, сгорбленной спиной и необыкновенно длинными руками напоминал хищную птицу, не то коршуна, не то ястреба.

— Я здесь, ваше превосходительство.

— Долгушин, — сказал генерал, — как ты полагаешь, можно взобраться по этому обрыву?

Офицер усмехнулся.

— Ничего нет легче.

— Это нужно сделать совершенно бесшумно.

— Так точно, ваше превосходительство.

— Ты видишь эту избу, крайнюю, большую?

— Вижу.

— Так вот какой у меня план. Я выбираю тебя для его исполнения, так как ты лучший офицер в отряде, — извините меня, господа, но я всегда отдаю должное воинской доблести.

Долгушин слегка поклонился, склонив на бок свою птичью физиономию.

— Так вот, ты и человек десять наших солдат взбираетесь по обрыву и бесшумно, совершенно бесшумно, занимаете крайнюю избу. Если в ней будет оказано сопротивление, ты понимаешь? Нож в горло тому, кто захочет крикнуть.

— Можете быть спокойны.

— Затем ты спускаешь нам веревки. Главное — совершенно бесшумно. Вы понимаете, господа, что нападение на крепость изнутри, там, где его меньше всего ожидают, застанет их врасплох.

— Очень рискованно, — сказал кто-то из офицеров.

— Знаю-с, знаю-с, что рискованно, господин храбрый офицер, — вскипел генерал, — оттого и не предлагаю вам лично принять участие в выполнении задачи.

Офицер стушевался.

— Тем временем, — сказал генерал, — другая часть отряда переправляется ниже через реку и подъезжает к крепостному валу. Вы меня поняли? Таким образом нападение на крепость произойдет сразу с двух сторон.

Генерал торжественно оглядел офицеров, очень довольны и своей изобретательностью.

— Ну, Долгушин, возьмете вы это на себя?

— Ручаюсь за успех, ваше превосходительство.

— Так с богом, на коней и вплавь. Ночи, к счастью, длинные, и времени хватит.

Офицеры побежали к лошадям, раздалась произнесенная шепотом команда, и молчаливые тени всадников с тихим всплеском вошли в воду.

Было уже около двух часов ночи, когда крепко спавший Евстигней проснулся.

Ему послышалось, что под самым его окном кто-то тихо и настойчиво скребется.

Он открыл глаза, приподнялся на локте и стал прислушиваться. Было так темно, что небольшое окно в его горнице только слабо выделялось, как серое пятно на стене.

Мысль о ворах ни на минуту не приходила Евстигнею в голову — он знал, что у него красть нечего, но странная необъяснимая тревога сразу охватила его, и несколько минут в темноте он слышал только громкое биение собственного сердца.

Вдруг на серое пятно окна легла тень, показавшаяся ему необычайно длинной. Две ладони уперлись в стекло и чье-то тощее лицо прильнуло к нему, вглядываясь внутрь погруженной во мрак избы.

Четко выделился во мраке контур треуголки.

Евстигней тихо вскрикнул и всплеснул руками. Его оцепененье сменилось вихрем дико несущихся в голове мыслей. Как-будто мгновенный яркий свет пролился в его сознание и ясно до очевидности представилось ему все, что происходило за окном. Он видел тень одного человека, но всем существом своим он почувствовал за ней другие тени, много теней, ползущих по береговому обрыву к его одинокой избе, много теней, вооруженных ружьями и пистолетами, несущих гибель крепости.

Спустив с лавки ноги, он просидел несколько мгновений, шепча помертвевшими губами:

— Что делать, что делать?

Затем какая-то мысль, еще неясная, но с каждым мигом делающаяся все ясней, возникла где-то в глубине его души. Он продолжал стоять все так же неподвижно; все так же неподвижно стояла за окном тень. Вдруг Евстигней вскочил, бросился одним прыжком к окну и распахнул его.

Долгушин невольно сделал шаг назад от внезапно распахнувшегося перед ним окна, но тотчас же, овладев собой, направил пистолет на дикую взлохмаченную голову, высунувшуюся к нему.

— Молчи, а то убью!

— Батюшки, родимые, — залепетал неожиданно странный хозяин избы, в голосе которого звучал какой-то необыкновенный восторг, — да хоть на месте убей, только дай на прощанье поглядеть на тебя, освободитель.

Немного оторопев, Долгушин опустил пистолет.

— Да ты кто таков?

— Здешний я, здешний, видишь — изба какая у меня, богатый был, да все разорил самозванец проклятый. Батюшка ты мой, да неужели и впрямь нашим мученьям конец пришел?

Весь извиваясь и отбивая частые и мелкие поклоны, Евстигней стоял в окне, умиленно глядя на офицера.

Там, по обрыву, он ясно разглядел с трудом карабкающиеся вверх фигуры.

— Ладно, — сказал офицер, — поможешь нам — награду получишь царскую. Веревки есть?

— Как не быть, подам сейчас.

— Нет, стой, одного никуда не пущу, еще обманешь!

— Как угодно, ваше сиятельство.

— Я совсем не сиятельство, а ты не лебези и, главное, помалкивай. Видно, насолил тебе ваш царь мужицкий.

— Уж как насолил, как насолил — и не чаяли освобождения. Все стоном стонем, а оно, глядь, как вышло, не ждано, не гадано.

К Долгушину подошел солдат.

— Прикажете связать, ваше благородие?

— Оставь. Смотри, он ошалел от радости. Пригодится нам; если таких, как он, обиженных Пугачевым, много здесь в крепости, то мы живо справимся.

— Обиженных-то? — подхватил Евстигней, который никак не мог подавить охватившей его дрожи, — да кого он здесь не обидел? Разве только воров да разбойников оживленных!

— Слышали? — сказал Долгушин торжествуя.

— В избу вошли бы, ваше благородие, — продолжал Евстигней.

— Не до того, хочешь помогать, так живо: по веревкам наших поднять надо. Вылезай сюда.

Евстигней перепрыгнул подоконник и босой и лохматый стал рядом с офицером. Ночь была еще темна, но мрак постепенно серел и медленно рассеивался. Напряженными, ужасно расширенными глазами Евстигней глядел вниз под обрыв, где творилось страшное дело. И он видел, как медленно, с усилием, бесшумно и упорно карабкались по склонам фигуры нападающих. Он видел и не мог крикнуть, не мог предупредить.

— Подъем больно крут, — проговорил солдат, почесывая затылок, — до утра не влезут.

Вдруг лицо Евстигнея озарилось довольной, почти счастливой улыбкой. Он хлопнул себя по лбу.

— Ваше превосходительство, — воскликнул он, как бы не зная от радости, как лучше величать офицера, — левей бы вам взять, подъем совсем легкий.

— Где еще? — нахмурился Долгушин. — Давно бы сказал.

— А я сейчас проведу вас, сей минуточкой. И не услышат окаянные, здесь место глухое, — соседний-то двор выморочный, пустой. Пугач перевешал всех.

Он говорил быстро-быстро, нанизывая слова, ловя разбегающиеся мысли. Долгушин подумал.

— Веди, что ли, да скорей. Светает.

Евстигней быстро бежал, шлепая по мокрой траве босыми ногами.

Долгушин и пять человек безмолвно поспешали за ним. Действительно, тропинка, довольно глухая, протоптанная позади изб, шла под гору. Видимо, лохматый мужичонка не обманывал офицеров. Долгушин повторял только одно, тревожно поглядывая на светлевшее небо:

— Скорей, скорей.

И Евстигней прибавлял шагу.

Дошли до такого места, где тропинка раздваивалась. Один путь лежал туда же, по направлению к незамеченной генералом ложбинке, другой вел к большой избе, от которой начиналась широкая улица, шедшая посреди села.

Евстигней опередил солдат шагов на пятнадцать, когда достигли поворота. Внезапно с ним произошло нечто неожиданное. Перед Долгушиным на один миг в бледном рассвете мелькнуло повернувшееся к нему лицо казака, необыкновенно бледное, страшное своей дикой решимостью. Затем Евстигней взмахнул руками, как птица перед полетом, и, издав какой-то нелепый крик, с необычайной быстротой кинулся вдоль улицы к крайней избе. Оторопевший офицер потерял несколько секунд.

— Братцы, — кричал Евстигней, — спасайся!

Загремели беспорядочные выстрелы ему вслед. Но было уже поздно. Он всем телом кинулся на дверь избы и, барабаня в нее кулаками, кричал:

— Вставай, Иван Лексеевич, енаралы пришли!

Долгушин со своими товарищами бросился было бежать, но появление разбуженных казаков в дверях изб произошло с быстротой вихря.

Началась дикая свалка. Кто-то зазвонил в колокол, кто-то бежал вдоль улицы, проскакали на неоседланных конях полураздетые люди, и в тот же миг со стороны крепостного вала раздались первые выстрелы и началась атака окружившего крепость правительственного отряда.

Но Евстигней сделал свое дело. Нападавший с тыла отряд, застигнутый врасплох отпором казаков, бросавших с обрыва камни, смутился и обратился в бегство.

Еще солнце не успело взойти из-за серых вод Яика, как атака была уже отбита.

* * *

Евстигней, раненый тремя пулями в спину, лежал у порога избы Ивана Алексеевича и медленно умирал. Он слышал выстрелы, крики, топот лошадиных копыт и вместе с тем, казалось, ничего не слышал. Он смотрел куда-то вверх и думал о чем-то своем. Его никто не беспокоил и никто не подходил к нему. Ему хотелось пить, но попросить воды было не у кого.

Когда атака затихла и солнце взошло и ласково засветило, ему стало совсем плохо.

«Так и умру один», — подумал он с покорным вздохом.

Но в это время чье-то лицо нагнулось над умирающим.

Черные глаза Ивана Алексеевича, полные еще недавно дикой отваги и ярости, смотрели на Евстигнея с непонятным ему выражением. Тут были и грусть, и ласка, и сострадание, и еще какое-то чувство, которого никто еще не выражал Евстигнею. Иван Алексеевич прошептал:

— Прощай, Евстигнеюшка, спасибо тебе, братишка.

Такие слова Евстигнею говорили первый раз в жизни, но это были и последние слова, которые он слышал.

Content

Наталия Векстерн
КАЗАК ЕВСТИГНЕЙ
Рассказ из времен пугачевщины