Антон Чиж

Лабиринт Просперо

© Чиж А., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Предуведомление внимательному читателю

Читатель, друг мой бесценный! Тебе, не разучившемуся различать буквы, тебе, не заслонившему мозг картинками, тебе, не забывшему, что все началось со Слова, тебе, брильянтовый, изготовлена и прошита эта легкая книжица. В ней ты найдешь много занимательного: трупы, убийства и прочие зверства, какие в наше пресыщенное время не столь остры, как год назад. Впрочем, это дело вкуса каждого, и твоего тоже.

Однако о чем это я? Ах да! Зачем тебе эта книжечка. Думаю, эта трудная и вдумчивая задача потребует от тебя настойчивости, внимательности и спокойствия, то есть ровно того, чего у тебя в буре ежедневности, разумеется, нет в достатке. Так зачем тебе тратить время? А вот загляни, и ты узнаешь, как ты, умный и образованный, прочие не читают наши книжечки, да я и не дам им, останешься с носом. Хоть будешь уверен в обратном. Так хочешь остаться с носом? Тогда – вперед. Иначе закрой, положи на полку и иди с миром. Ну так что, яхонтовый мой, принимаешь ли вызов недостойного автора? Хочешь остаться с носом? Рискнешь?

Знаешь, больше нельзя, чтобы литература была пресной гнилой водицей. От нее уже сводит зубы. Все, что печатают, можно сжечь, не задумываясь. Ты согласен со мной, мой читатель? Я думаю, что ты, мой читатель, умный. Я думаю, что ты умнее, чем тебя хочет видеть мой издатель. И что тебе надоели худосочные, одинаковые, примитивные книжки, которые ты читаешь, потому что больше нечего.

Я давно хотел придумать развлечение, достойное тебя. Держи его. Вот оно. Специально для тебя. Только не обожгись и не разочаруй меня. Это горячо и сложно. И совсем не так, как ты думаешь. Кстати, как ты думаешь? Мне бы было очень интересно узнать. Ну, как-нибудь в другой раз. А теперь берись за то, чего ты по-настоящему достоин. Только помни: я все равно обману тебя… Потому что уважаю твой ум. Мне глубоко безразлично, если теперь с горя повесятся так называемые авторы детективов, а критики изольются ядом. Мне важно, чтобы тебя, мой читатель, не держали за дурака. Пойдем, нам есть о чем поговорить. Впереди тебя ждет много капканов. Это действительно невероятный детектив… Если это детектив…

Листок из черновика неизданной рукописи репортера конца XIX – начала XX века, писавшего криминальные очерки под псевдонимом Ариэль Г-нов, по слухам, окончившего дни в лечебнице для душевнобольных на Пряжке, подлинное имя до сих пор неизвестно.

Материалы

для вдумчивого читателя, обязательные к ознакомлению

(вырезать и сохранить отдельно от прочих)

1. Л. Несторов. Колдовство и ворожба в разоблачениях науки. С.-Пб., 1889.

2. Заменяйло Ф-Л. Мои опыты и фокусы. Записки старого мошенника. Рига, 1916. Изд-во Смультевича.

3. Фон Корш. Всеобщее рассмотрение магии как трагического. Варшава, 1889.

4. Леопольд Франц. Путь тайны. Таинственное и гностическое в европейской культуре. С.-Пб., б/г. Изд-во Кругиуса, дозволено цензурой, титульный лист оборван.

5. Домашний маг. № № 1–34, пропущен 16. Журнал для всей семьи, С.-Пб.-М., 1801–1802.

6. Северный каббалист. Сборник критических статей, Пг, 1921. Изд-во пролетарской академии наук «Красный шторм».

7. Василид Престориус. К пониманию природы вещей. Мюнхен, 1457 г., раскрашено от руки. Инкунабула, находится на цепи в фонде редких книг.

8. Лаврик С. Механика тайн природы. Досужие размышления одинокого ученого. М., 1900 г. Дешевая библиотека, экземпляр в пятнах засохшей крови.

9. Иванов-Тянь С. Ю. Мои путешествия в неведомое. К новым горизонтам разума. В рукописи, б/г. Репринт издан типографией Саратовского ун-та.

10. Цукцвейгель Н. Изучение магических ритуалов у аборигенов островов Зеленого мыса. Пер. с немецкого, 1899 г. Тамбов, тип. Ивана Петровича Кулябина.

1

Снег падал вторые сутки. Белый саван накрыл Петербург. Дома проступали сквозь пелену дикими скалами. Площади тонули в снежных волнах без надежды. Лишь императоры-всадники, Николай и Петр, гонясь один за другим на медных конях, нерушимо стояли против бури, ведя за собой в бронзовом спокойствии столицу своей империи и народ ее, не страшась сгинуть в великом кораблекрушении. Дворники кое-как разметали выпавшие горы, чтобы на их месте взросли новые. Прохожие брели сквозь пургу, пряча лица за воротниками. Дамы кутали щеки в шали, часто стряхивая налипшие снежинки с ресниц. Пролетки с побелевшими спинами извозчиков тащились смутными тенями по белым рекам улиц. И не было конца шторму, налетевшему на прибрежную столицу с ледяного простора Балтики.

Непогода разыгралась как раз в канун Рождества 1901 года. Русская зима показала крутой норов. Но от холода только теплее горели огоньки Рождественских елок, веселей становилось на сердце от праздничных украшений, гирлянд, шаров, игрушек, золоченых орешков и конфет, что соблазняли украсть их с игольчатых веток. Испортить праздники жителям столицы, ужившимся с наводнениям и пыльными бурями, зимнему урагану было не под силу.

Около шести вечера, когда снежные тучи пожрал зверь куда более хищный – сама тьма, к ярко освещенным дверям лучшей гостиницы столицы, каковой по праву считалась «Европейская», подкатила пролетка. Из нее вышел господин среднего роста, кутаясь в широкополое пальто. Извозчик нес за ним нехитрый багаж. Портье сдержанно поклонился гостю, узнал его имя и указал номер, который ему полагался. Господин в сопровождении полового, несшего за ним чемоданы, поднялся на второй этаж и обнаружил, что номер был вполне роскошным. Пальмы, шторы, ковры и мебель в стиле французского императора отдавали столичным шиком, каким он должен быть, по мнению заезжего гостя. Спровадив мальчишку чаевыми, господин не сдержал улыбку. Нечасто ему приходилось бывать в таких пристойных заведениях. Давно он мечтал пожить вот так – в неге и роскоши, но трудная жизнь в вечных разъездах уводила мечту все дальше. Впрочем, и доходы не давали погрязнуть в удовольствиях жизни.

Господин хозяйской поступью прошелся по номеру, выглянул в окно на темную Михайловскую улицу, от которой осталось мутное пятно газового фонаря, и только теперь заметил на столе конверт желтой бумаги. Напевая знакомый мотивчик, господин вскрыл его и вынул краткую записку, в которой было всего лишь две строчки:

«Ресторан отеля, без четверти семь».

Каминные часы показывали без двадцати. Господин поступил как приказывала другая строчка записки, а именно: чиркнул спичкой и поджег клочок бумаги, от которого прикурил тугую папироску. Выждав, когда от записки останется серый листик пепла, господин заглянул в настенное зеркало, которое услужливо показывало отражение лучше оригинала, остался доволен увиденным и лишь пригладил седой пробор.

В прекрасном расположении духа спустился он в ресторан. Метрдотель, как будто ожидая именно его, предложил пройти в отдельный кабинет. Туда гость был препровожден изысканно вежливым официантом, фрак которого выглядел куда дороже лучшей тройки приезжего. В кабинете его ожидали. Как только за официантом неслышно затворилась дверь, гостю была выражена радость от его визита, завершенная крепким рукопожатием.

– Позвольте называть вас Валет, дорогой друг! – было заявлено гостю, наверное, в шутку.

Предложение казалось несколько странным, тем более отдавало некоторой фамильярностью от незнакомого человека, но отказать было невежливо. Валет только пожелал узнать, как зовут гостеприимного хозяина.

– Иван Иванович, к вашим услугам, – последовал ответ.

Валет понял, что хозяин не склонен раскрывать свое лицо, и без того смазанное полутьмой кабинета, но вида не подал, что для него было не так уж трудно. Менять маски и обличья давно стало у него второй натурой.

– Надеюсь, дело предстоящее стоит той жертвы, что я вынужден был принести на алтарь будущего, так сказать… – с некоторым оттенком трагизма сказал Валет.

Сомнения рассеял тугой конверт, который ему протянули через стол, кстати, накрытый закусками и разнообразными графинчиками, которые так и манили их испытать. Что для человека с дороги вполне простительно. Не удержавшись Валет заглянул внутрь. Сторублевые купюры выглядели как положено вожделенному богатству: строго и надежно, от чего сердце защемило приятнейшими ожиданиями будущих развлечений. Конверт был спрятан поближе к тому самому сердцу, чтоб ему было теплее, рюмки были налиты, и приятное знакомство, обещавшее так многое, укрепил тост. Ужин начался.

Меж легкой болтовней под изумительные закуски – мастерство столичных поваров сразу видно – Валет осмелел и спросил, в чем же ему предстоит участвовать. Иван Иванович, который казался все милей и очаровательней, изложил сюжет во всех подробностях. Дело оказалось столь занятным, если не сказать уморительным, столь подходящим к натуре и типажу самого Валета, столь славным розыгрышем, о котором потом можно будет плести нескончаемые байки в своем кругу, что участвовать в нем было уже счастьем. Не говоря о невероятном вознаграждении, свалившемся на голову. Все было изумительно. Валет счел «принесенную жертву» вполне допустимой. Да и то сказать: не жертва вовсе. Уж ему-то наверняка шалость сойдет с рук. Все же показать, как приятно удивлен, Валет не спешил. Напротив, нахмурившись, изобразил одно из тех выражений глубокой задумчивости, какие всегда имели успех.

– Не знаю, насколько все выйдет гладко… – проговорил он. – Да и вообще…

Иван Иванович уверил, что все подготовлено наилучшим образом. Надо лишь строго держаться выбранной линии. Да и то сказать, всей затеи на день-два, до Рождества, когда шутка будет раскрыта, ко всеобщему удовольствию и под звон бокалов с шампанским. После чего – нескончаемая череда развлечений на Святки. А развлечений в столице в избытке. Сердце Валета вновь издало радостный возглас. Он прямо-таки вынул счастливый билет в лотерею. Все-таки нельзя уступать слишком легко.

– А если все раскроется раньше времени?

– Это категорически невозможно, – заверил Иван Иванович, поднимая тост за талант дорогого гостя.

Валет окончательно растаял. Он стал с интересом и придирчивостью входить в каждую деталь того, что ему предстояло. Иван Иванович отвечал точно, просто и без колебаний, что показывало большую подготовку и продуманность плана. От него исходили могучие волны уверенности. Валет был окончательно очарован. Когда же ему сообщили, что весь реквизит, который необходим, чтобы розыгрыш удался, останется ему, он совершенно размяк. Да и настойки ложились так нежно, что Валет ощутил себя в волшебной стране, где исполняются мечты. Просто колдовство какое-то, не иначе.

Совершенно созревший и готовый на любую шалость, Валет подмигнул не хуже отъявленного заговорщика и спросил: для чего входить в такие траты и вообще.

– Следует отдать долг одного давнего спора, – ответил Иван Иванович, впрочем, без улыбки. – Долг, как известно, надо отдавать сполна.

Ответ удовлетворил Валета. В свой черед он поднял рюмку.

– Вы придумали замечательную игру, не хуже любой драматической пьесы! Да ее на театре можно будет поставить!

– Непременно поставим, – согласился Иван Иванович, приглашая опустошить рюмку.

– И погодка для этого подходящая! Как кстати! – сказал Валет, указывая на воображаемое окно за спиной.

– Вероятно, это так…

– Ну как же, такое совпадение, разве вы не понимаете: «Буря»! – воскликнул Валет. – Снежный шторм, ветер, и мы, заброшенные на остров волшебника Просперо… «Я эту бурю поднял для тебя, мое дитя, единственная дочь!» [1] – продекламировал он.

– Да-да, конечно, буря…

Валету показалось, что Иван Иванович нахмурился, то ли не понял красивого намека, то ли не придал ему значения. Впрочем, такие пустяки не могут испортить великолепный вечер. Тем более Валет жаждал узнать недостающие подробности.

Иван Иванович вновь стал радушным и очаровательным. Валет еще раз убедился: в предстоящем развлечении нет мельчайшей непродуманной детали. Одно лишь печалило: в роскошном номере доведется ему провести всего лишь ночь. Зато потом, после финала, сможет дать себе волю на все Святки: номер остается за ним.

Валету было понятно все, что от него ждал драгоценный Иван Иванович, и он уже стал придумывать выражения, мимику, подачу и прочее, что требуется в подобных обстоятельствах.

– Иван Иванович, позвольте спросить: а какое участие вы примите в затее? – спросил Валет излишне фамильярно.

– Я буду всегда поблизости, – последовал ответ.

– Чудесно! – воскликнул Валет. – «Забыв все выгоды мирские, я в тишине хотел обогатить мой жадный ум таинственной наукой»!

– В некотором роде.

– Вижу большой ум! – заявил Валет, широким жестом срывая с шеи салфетку. – Счастлив быть вашим другом!

– Благодарю вас, – ответили ему с улыбкой.

– Любопытство – погибель моя… Не могу не спросить: а что же будет с этим вашим… персонажем?

Иван Иванович неторопливо выпил вишневую настойку, промокнул кончики губ и улыбнулся.

– Ему придется умереть…

Валет счел шутку великолепной.

Как все-таки чудесно, что предстоит ему перемешать все времена, пространства и миры, как в волшебной сказке, устроенной самим великим магом Просперо. Обладать могуществом которого грезил он в детских снах. Сразу после того, как добрался до томика Шекспира.

2

Окно покрыла снеговая подушка до середины. И за ночь подросла. В морозном круге Садовая улица угадывалась решеткой Юсуповского сада и побелевшим столбиком несчастного городового. Прочее растворилось зыбкими контурами. Теплое дыхание осаждалось на стекле и схватывалось тонкой пленкой изморози. Убедившись в тщетности попыток дать больше света, Ванзаров вернулся на диван.

Утро его было не только туманным, но и ленивым. Из подходящих занятий оставалось погрузиться в тома древних авторов, закупленные в неприличном количестве, или дожидаться вечера, чтобы отправиться на обед в какой-нибудь ресторан. Жизнь его за последние месяцы решительно изменилась.

Весной уходящего года Ванзаров подал в отставку. Причиной тому были некоторые события, о которых никто не хотел вспоминать от греха подальше [2]. Со скрипом отставка была принята. Начальство еще взывало к его разуму, суля карьеру и прочие блага, но Ванзаров уперся в самый неподходящий момент, пойдя на поводу у своего упертого же характера. Прошение можно было забрать, можно было вернуться на свое место, ожидая повышения, но он предпочел идти до конца. Начальство сочло такое поведение вызывающим, обиделось и дало отмашку: пусть строптивцу хуже будет. Коллежский секретарь, чиновник для особых поручений сыскной полиции, росчерком пера превратился в чиновника в отставке, хуже того – серого обывателя, и совсем худо – без пенсии. Раз веских причин для отставки не было, то и пенсион не полагался.

Не имея ни копейки накоплений, или домика, или дачки, какие имеет любой нормальный чиновник, уходящий на отдых от трудов выгодных, Ванзаров стал было задумываться, чем зарабатывать на кусок хлеба. Выбор имелся обширный: то ли в цирке участвовать в борцовских турнирах, то ли попроситься назад на родную и оставленную кафедру классической древности Петербургского университета. Впрочем, можно было податься в клерки, приказчики или пописывать в столичную газетенку очерки и репортажи. Выбор казался печально омерзительным. Ничем из открытых возможностей Ванзаров не хотел пользоваться. Душа его так прикипела к сыску и розыску, что отрывалась от них с кровью. По счастью, маялся он недолго.

Не прошло недели, то есть ровно столько, чтобы проесть последнее жалованье, как к нему обратился столичный купец. Ванзарова рекомендовали как специалиста исключительных способностей, могущего решить любую неприятную, а тем более щекотливую ситуацию. Отказаться от подобной чести он не смог. И раскрыл купцу, каким образом из его дома пропадают ценные вещи и, что совсем неприятно, акции на предъявителя. Результат был получен столь стремительно, а виновник оказался столь близким купцу лицом, что это произвело неизгладимое впечатление. Ванзаров был вознагражден щедрым гонораром, оплачивавшим, в частности, полное молчанье о происшедшем. Когда он осознал, что заработал за два дня элементарных розысков больше годового жалованья в полиции, то впервые не пожалел об отставке. И поверил, что не умрет с голоду и не придется ему корпеть в конторе. Столица – неисчерпаемый кладезь проблем, с которыми не всегда пойдешь в полицию.

Так и случилось. Не успел Ванзаров отвести душу в книжных магазинах, закупая стопками тома, на которые раньше только облизывался, как к нему обратился фабрикант по протекции того купца. Проблемка была излишне деликатного свойства, так что о ней фабрикант предпочитал говорить шепотом. Действительно, кто обрадуется шантажу любовницы. И этому горю Ванзаров помог. А дальше все пошло по накатанной дорожке. Вскоре он понял, что не по собственной воле, а по выбору судьбы стал нечто вроде частного сыщика, хоть такие отродясь в нашем Отечестве не водились. Правда, сыщик без вывески и рекламы. Да это было и не нужно. Каждый счастливый клиент приводил следующего, а то и двух. За месяц Ванзаров раскрывал два-три дела, но этого хватало с избытком.

Он уже не знал, куда девать деньги. Потребность в чистых сорочках, которые привык менять каждый день, быстро насытилась, книги не помещались на полки, маменьке было подарено роскошное меховое манто, увидев которое, она разрыдалась. А брат Борис, служивший в Министерстве иностранных дел, получил перстень с камешком, от которого потерял дар речи. Ванзаров счел брильянт достаточной компенсацией за все приятное, что доставил брату, а также с авансом на будущее, на всякий случай.

И все равно деньги не кончались. Конечно, решить эту проблему одним махом можно было, женившись. Жене денег не хватило бы ни на что. Но пойти на столь рискованный шаг ему как-то не хотелось. Ванзаров терпеливо сносил стоны матушки и отбивал все ее попытки подобрать ему чудесную партию.

Не то чтобы он дорожил холостой жизнью или свободой или желал найти невероятную любовь. В тайных глубинах души, и никому более, он признавался, что слишком ценит женскую красоту вообще, чтобы отдать себя целиком одной ее представительнице. Попросту говоря, Ванзаров был влюбчив до безобразия. Бурно влюбляясь, по прошествии времени он безнадежно остывал и, не в силах врать, огорчал очередную любовь свою окончательным расставанием. Зная за собой подобную слабость, он боролся с ней как мог, но слабость упорно побеждала. Положить ее на лопатки борцовским броском не было никакой возможности. Приходилось ходить холостым. Очередной бурный роман растаял как раз на пороге декабря. Так что сердце и мысли его были совершенно свободны.

Последнее дело, которое он раскрыл недели две тому, было не труднее прочих. Принесло оно такой гонорар, что Ванзаров стал подумывать: а не отправиться ли в путешествие в Рим, Афины и даже Египет, по местам, о которых все знал, но никогда не бывал. Только благодатная лень пока еще удерживала его от того, чтобы купить билет на поезд Петербург – Вена, а оттуда добраться до Вечного города. Ванзаров сам себя убеждал, что наверняка после Святок найдутся дела, которые требуют его присутствия в столице. Правда, ему был предложен еще один заказ. Однако был столь хлопотливым и примитивным, несмотря на шанс международной славы, что он счел за лучшее отдаться отдыху сполна. Так что до Рождества дел не предвиделось. В такие дни даже у самых отчаянных преступников смягчаются сердца. Ванзаров знал, что ему предстоят дни полного безделья, но вот чем их занять – не знал. В самом деле, не идти же на каток, открытый в Юсуповском [3] этой зимой.

Выбор развлечений для острого ума был невелик. Публичная библиотека по вечерам закрыта, закатывать пирушки с цыганами он не умел, да и не любил шумных компаний. А сидеть в гостях у друзей тоже надо было честь знать: у всех жены. Что же до того, чтобы провести вечер в опере или драматическом театре, Ванзаров не согласился бы под пыткой. Театр он презирал с высокомерностью римского патриция, считая его лживым, притворным, глупым и вовсе не искусством. То, что чтимые им Софокл, Еврипид и Эсхил остались в веках своими пьесами, предпочитал не замечать.

В хоть какие дела зимнего утра он зачислил завтрак в соседнем трактире, где для него держали отдельный стол и, быть может, прогулку по книжным лавкам Невского проспекта. Рождественский сочельник он собирался провести у матушки. Наверняка будет приглашена очередная «выгодная партия». Что ж, вдруг она окажется «великой любовью».

Мысленно обозрев план дня, которого, по правде, не было вовсе, Ванзаров повернулся на бок и блаженно потянулся. На самом деле это и было тихое мужское счастье: все есть, никому ничего не должен, никто не тиранит, делай что хочешь, и свободы вдоволь. Одно плохо – скучно.

Дверной звонок тренькнул дряблым языком. Ванзаров не ждал никого, клиентов особенно. Он счел разумным, что могли доставить приглашение на рождественский бал Министерства внутренних дел, на который его обещали позвать. Бал этот собирал все лучшие силы борцов со злодеями не только российских, но и со всей Европы. Получив приглашение, а с ним шанс посетить рождественские гулянья в России, любой полицейский от Португалии до Германии считал это выигрышным билетом и никогда не отказывался.

Бодро вскочив, в три прыжка он оказался у двери и открыл замок. На пороге стоял посыльный, облепленный снегом так густо, что плечи его побелели. Снег запорошил пальтишко, повис на сумке с ремнем через плечо и облепил ботинки. Нос его торчал над перекрестьем лямок башлыка, а на самом кончике виднелся жирный прыщ с волосиной. Лицо пряталось за рукавами башлыка, но румянец щек был заметен. Глаза его трудно было разобрать. Посыльный изверг облако пара и простуженным голосом осведомился, господин ли Ванзаров перед ним, что господин Ванзаров непременно подтвердил. Ему протянули конверт плотной бумаги и блокнот для росписи. Черкнув подпись заледеневшим карандашом, Ванзаров предложил служебному страдальцу погреться чаем, от чего тот вежливо отказался. Посыльный кое-как отдал поклон и вперевалку пошлепал по лестнице. Кургузое пальтишко бедолаге было мало.

Вернувшись на диван, Ванзаров осмотрел конверт, мало похожий на министерский: не нашлось ни герба, ни служебного заголовка. Напротив, бумага дорогая, не казенная. Аккуратно разорвав конверт по краю, Ванзаров встряхнул его. На пол выскользнул почтовый конверт, на котором каллиграфическим почерком было выведено:

«Г-ну Ванзарову лично в руки»

Не будучи знатоком балов, можно было догадаться, что приглашения так не посылают. Не поленившись встать за канцелярским ножом, Ванзаров теперь уже аккуратно поддел и вскрыл заклейку. В конверте виднелась писчая бумага, сложенная вдвое. Развернутый лист содержал краткое письмо:

«Глубокоуважаемый господин Ванзаров! Исключительные обстоятельства вынуждают меня обратиться к Вам с просьбой. Злоумышленники хотят погубить мою жизнь, и я знаю, что они добьются своего, если им не помешать. Ваша помощь необходима крайне срочно. От этого зависит моя жизнь и, возможно, жизнь близких мне людей. Поверьте, все очень серьезно. Я рискую буквально каждую минуту. Прошу Вас не откладывая приехать ближайшим поездом в сестрорецкий «Курорт» и защитить мою жизнь, предприняв все возможное, чтобы опередить и обнаружить злодея. Прошу Вас, остановите убийцу! За Ваши хлопоты прилагаю чек, которым Вы можете воспользоваться в любом случае, даже если не откликнитесь на мой призыв о помощи…»

Ванзаров взглянул на цифру, которая была вписана в квиток Сибирского торгового банка, конторы с безупречной репутаций. Для неизвестного частного сыщика сумма была исключительной: в кассе можно было забрать десять тысяч рублей! Раз в пять, а то и в десять больше привычного вознаграждения. Ванзаров вернулся к письму:

«…Надеюсь, что сумма не покажется Вам оскорбительной. В противном случае или в случае излишних хлопот с Вашей стороны она будет удвоена. Обратиться к Вам рекомендовали мои друзья…»

Далее следовали фамилии тех небедных жертв, которым была оказана помощь частным образом. Заканчивалось письмо призывом:

«Умоляю Вас не отказать в помощи и спасти меня! Кроме Вас, у меня нет другой надежды! Полагаюсь на Вашу сердечность!»

Оба конверта и подпись на чеке были внимательно изучены. Это дало немного. Ванзаров пожалел, что не заставил курьера заглянуть: как раз появилось несколько вопросов. Как видно, придется задать их автору. Справочник железнодорожных вокзалов столицы нашелся под восьмым томом собрания сочинений Шекспира, издания Венгерова, с золоченой обложкой и чудесным подбором иллюстраций.

По зимнему расписанию ближайший поезд отправлялся на Сестрорецк с Приморского вокзала через час. Зимой бегает один вагончик, больше пассажиров не набрать, но места свободные всяко найдутся. А вот времени – только-только, чтобы собраться и доехать. Сколько извозчик запросит, чтобы в такую метель тащиться на другой конец города через зимнюю переправу по Неве? Наверняка сдерет полтинник, разбойник…

Ванзаров все еще не мог отвыкнуть от привычки экономить на извозчиках: денег, выдаваемых на служебные разъезды в сыске, всегда не хватало, он доплачивал своими.

Прикинув, что с вероятной бедой успеет разобраться до вечера, или его клиенту будет уже все равно, он не стал беспокоить чемодан, а выбрал в платяном шкафу свежую сорочку. Для зимы в магазине готового платья была куплена давняя мечта: дорожный костюм отличного английского твида. Конечно, братец Борис залился омерзительным смехом, увидев его в клетчатом наряде. Ванзарову твид нравился: тепло, мягко, уютно.

Он только застегнул пуговицу на манжете, когда колокольчик ожил. Кто бы это мог быть? Гости по утрам не ходят. Вдруг случилось маленькое чудо, и посыльный вздумал вернуться к самовару и чайнику. Чего не бывает перед Рождеством.

3

Записная книжка Г. П.

Помня ваше милое любопытство, дорогая Агата, как вы всегда старательно мучили меня расспросами и подробностями моей скучной службы, посчитал нужным сохранить для вас все подробности моего необычного путешествия. Представляю, как, заехав как-нибудь ко мне погостить, вы приметесь за эти записки и станете терзать меня своими вопросами, впрочем, всегда точными и умными, что делает вам честь.

Итак, наше полицейское управление получило вожделенный конверт. Мой начальник был так добр, что отказался от соблазна и вручил его мне с напутственным словом и долгожданным отпуском. Не могу сказать, что эта награда досталась мне незаслуженно. Вы знаете, милая Агата, что ваш покорный слуга имеет некоторые способности в полицейском сыске, и еще ни одному преступнику не удавалось провести меня, а тем более победить. Скромность – это важная добродетель, но порой она бывает излишней. В этом случае я посчитал, что могу избавить себя от мучений, предлагая счастливый билет своим сослуживцам, добившимся куда меньших успехов, чем я. Мой добрый начальник вдобавок наградил меня отпуском на месяц, что не так уж и много, если считать дорогу туда и обратно.

Собрав нехитрые пожитки путешественника, из которых особого присмотра требовал парадный мундир, в котором обязан быть на балу, я без особых приключений добрался до Берлина и там уже пересел на поезд до Петербурга. Не буду утомлять вас, дорогая Агата, подробностями путешествия по железной дороге. К сожалению, мне нечего сказать. Весь путь от русско-германской границы – это монотонная перемена белых полей на черную ночь и обратно. Ничего, кроме занесенных по самую крышу полустанков, я не заметил. Уныние снега столь гнетуще, что я вынужден был опустошить походную фляжку коньяка. Начинаешь понимать русских, почему они так беспробудно пьют. Однако очерк нравов этой гигантской империи не входит в мои планы.

Наконец, после трех дней черно-белой дороги, поезд прибыл в столицу России. Вокзал показался мне отвечающим духу страны: огромный и неудобный. На перроне меня встретил милый молодой человек, плохо говоривший по-французски, но с хорошими манерами. Он отвез меня в гостиницу «Эрмитаж» и поселил в одном из лучших номеров. Должен быть справедливым: русская роскошь несколько оглушает. Но к ней быстро привыкаешь. Молодой человек обещал лично заехать в день бала и сопроводить меня во дворец, где должно произойти это волнующее событие. Такая забота о гостях делает честь русскому министерству полиции. Как видно, они хотят составить о себе лучшее мнение, чем бытующее о них в Европе.

Кроме вежливости, мой юный друг передал конверт с русскими рублями, которые назвал «суточным довольствием», пояснив, что иностранным гостям министерства полагается денежное вознаграждение за каждый день пребывания в столице. Это было чрезвычайно мило. Как вы знаете, дорогая Агата, я несколько стеснен в средствах, что заставляет вести экономный образ жизни. Теперь я смогу привезти домой небольшие русские сувениры.

Молодой чиновник, он назвал свой чин «коллежский исполнитель», напомнил, что бал через три дня, пожелал хорошо провести время и обещал навестить меня с утра в день торжества. От него я получил ценный совет держать в строгости местных извозчиков, которые, как он выразился, «дерут три шкуры» с иностранных гостей. Наконец я был предоставлен сам себе. Я намеревался прогуляться пешком, но снег и тьма были столь неукротимы, что мне пришлось изучать город из окна. К сожалению, кроме черноты, в нем не было ничего. Что тут поделать? Я отправился обедать в ресторан отеля. Обед вышел в целом недурен, если не считать некоторого кислого вкуса во всех русских блюдах.

Когда я возвращался в номер, ко мне обратился портье и сообщил, что меня ожидает дама. Я спросил, не ошибся ли он: знакомых в России у меня нет. Портье уверил, что дама ожидает именно меня. Скорее заинтригованный, я заглянул в холл, уставленный пальмами не хуже ботанического сада. Дама была средних лет, довольно милая, одетая со вкусом, в пышной меховой накидке. Она казалась взволнованной. Я спросил, что ей угодно. Обратившись ко мне по имени, она стала умолять оказать ей помощь. У нее случилось несчастье, с которым она не может идти в полицию. Нельзя было не поверить, что дама находится в затруднении. Как истинный джентльмен, я считаю своим долгом помогать всем дамам, когда им требуется моя помощь.

Я спросил, почему она решила обратиться именно ко мне. Дама пояснила, что ее муж, служащий в министерстве полиции в высоком чине, отзывался обо мне с восторгом, как о лучшем сыщике Европы. Когда же она узнала от мужа, что я прибываю на бал, то решилась на отчаянный шаг. Не скрою, дорогая Агата, мне было лестно, что слава о моих скромных успехах достигла даже России. Дама принялась объяснять, что дело столь деликатное, что она не только не может попросить своего мужа, но и вообще обратиться в полицию. А частных сыщиков в России нет.

Услуга, о которой меня просили, заключалась в том, что у ее ближайшей подруги пропала ценная вещь. Круг подозреваемых узок, все они соберутся в одном месте. Мне надо поехать туда и найти пропавшую вещицу, которая наверняка будет у похитителя. За выполнение частного поручения дама немедленно предложила мне столь крупное вознаграждение, что я обязан был спросить: не лучше ли на эти деньги купить похожую вещь? Дама категорически возразила: пропавшая драгоценность – с историей, которую не купить ни за какие деньги. Она была столь настойчива, что вручила мне не только конверт с гонораром, выплаченным вперед, но и билет на поезд до какого-то городка с чудовищным названием «Ses-to-rie-tschki Ku-ro-rt». Дама уверяла, что мне с моим талантом потребуется от силы день или два, так что я вполне успею на бал. Я дал слово помочь несчастной. За что бы награжден жарким поцелуем. К счастью, в щеку. О, эти русские нравы!

Поезд отправлялся с утра. Верный своему долгу, я прибыл на вокзал, название которого не в состоянии не только выговорить, но даже написать. Что-то варварское: «стыр-дыр-рыр». Снег валил такой, что казался плотным туманом.

Вокзалом называлось шаткое деревянное строение, как на глухой станции где-нибудь в Эльзасе. Перрона не было. Вместо него пассажирам предлагался ледяной настил с топтаным снегом, на котором я еле удержался, чтобы не изобразить кульбит. Одинокий вагон в составе произвел особое впечатление. Это убогая, узкая, неудобная коробка, по какому-то недоразумению перевозящая людей. Вагон первого класса оказался общим вагоном, в котором из всех удобств были сидячие диваны. Натоплено было столь жарко, что окна густо покрывала морозная наледь. Помня о слове джентльмена, я решил стерпеть все. Тем более гонорар во многом искупал мои мучения.

К отправлению я прибыл первым. Все-таки дисциплина – это то, что позволяет обыгрывать противника еще до того, как он об этом догадался. Для этого также нужны постоянная тренировка мозговых извилин и практика исследования характеров. Время предстоящего пути лучше всего потратить на изучение местных персонажей. Надеюсь, что русские все же мало отличаются от цивилизованных европейцев.

Я выбрал место, которое дало обзор на весь вагон. Надев пенсне, я занял руки газетой, чтобы наблюдения мои были незаметны. Первыми в вагон зашла семья во главе с господином в пальто с богатым меховым воротником. На вид ему было менее пятидесяти, выглядит благообразно. Здоровье его оставляет желать лучшего: он сильно подкашливал. На чахотку это не похоже, но все равно не люблю находиться с больными в закрытом помещении. С господином была женщина примерно его лет, скорее родственница, наверняка не жена. А также пожилая дама в чудовищной меховой накидке, словно целиком снятой шкуре медведя. Но вот дочь этого господина исключительно хороша. Строгость, даже некоторая суровость, не портила ее очаровательного лица. Я услышал, что отец обращается к ней: Марго. Она бросила на меня короткий взгляд, я вежливо поклонился, но она не сочла нужным ответить. Быть может, в России так принято.

После них в купе вошла семейная пара довольно моложавого вида. Дама была одета вульгарно и вызывающе, что же до ее мужа, это совершенно серый, невыразительный тип. За ними в вагон ворвался господин невысокого роста и чрезвычайно веселого нрава, вероятно, друг семейного господина. Присев рядом с дамами, он принялся балагурить по-русски, что, впрочем, оставило Марго равнодушной.

Далее в вагон прошел щуплый пожилой господин, прижимавший к груди обширную папку для бумаг. У нас такой тип выражает принадлежность к миру законников: адвокатам и нотариусам. Следом за ним пробрался довольно плотный мужчина в скромном костюме и зимнем пальто. Примечателен он тщательно выбритой головой и при этом обильной растительностью на лице. На жилетке у него болталась цепочка, одним видом кричавшая о фальшивом золоте.

До отправления оставалось не более пяти минут, когда в вагон вошел, а скорее вплыл господин в распахнутой собольей шубе, под которой виднелся костюм французского портного, с перстнями на пальцах и брильянтовой заколкой в галстуке. За ним еле переставлял ноги под тяжестью чемоданов довольно юный камердинер. Надменный господин, ни на кого не глядя, занял два дивана, предоставил своему слуге снять с себя шубу и позаботиться об остальном. Скажу вам, дорогая Агата, нет ничего омерзительнее русского барства, дикого и надменного.

Паровоз дал гудок, когда торопливо вошел довольно плотный господин без вещей. Он быстро огляделся и выбрал самый дальний от меня диван, в противоположном конце вагона. Отличался густыми усами, я бы сказал, кошачьего вида, какие, вероятно, нравятся местным глупым барышням. У нас его персона вызвала бы скорее улыбки, чем уважение.

Вагон отчаянно дернулся, так, что я чуть не выронил пенсне, замер и стал двигаться. Визг колес был так силен, словно их не смазывали с самого рождения. Поезд уже набирал ход, когда к нему бросился моложавый господин в полушубке. Кондуктор открыл дверь, и господин лихо прыгнул на подножку. Лицо его раскраснелось, от него валил пар, как видно, он приложил все усилия, чтобы не опоздать. И это ему удалось. Найдя свободный диван, он сбросил полушубок и плюхнулся, все еще тяжело дыша.

За вагонным окном бушевала снежная мгла. Трудно понять, откуда в этой стране столько снега. Но эти размышления, удобные для уютной гостиной, здесь были неуместны. Я тщательно и неторопливо составлял для себя психологические портреты, стараясь замечать мельчайшие детали их поведения, и даже слова, смысл которых был мне непонятен.

Мне кажется, всех этих людей объединяет нечто большее, чем случайная встреча в зимнем вагоне. Тут явно что-то скрывается. Надеюсь, что мое умение делать выводы и видеть скрытое позволит определить похитителя и вернуть украденное. Если не случится чего-то еще. И хоть я не верю в предчувствие, как много раз говорил вам, дорогая Агата, но атмосфера этого ужасного вагона, буря за окном, духота и хмурые лица русских невольно подталкивали к мрачным размышлениям.

Я намечал линию своего поведения среди людей, вероятно, не говорящих по-французски, когда поезд замедлил ход, вздрогнул и остановился среди снежного ада…

4

Нежданный гость терпеливо ждал, когда ему позволят войти. Что само по себе было маленьким чудом, не говоря о появлении в такой час. Не обращая внимания на взгляд, не суливший хозяину ничего хорошего, Ванзаров придирчиво осматривал пальто, шляпу и ботинки.

– Для роста рогов у меня почвы не имеется, а крылья отрастить непозволительно, – заметил гость, все еще недопущенный в тепло дома. – Так что вы там ищете, Ванзаров?

В голосе его слышалось нешуточное раздражение.

– Аполлон Григорьевич, пешком шли?

– Прогулялся с Гороховой, – последовал ответ. – Погода чудесная, так и метет… Так я могу наконец…

– Значит, минут десять…

– Бегом даже к вам не побегу, бесценный друг. Знал бы, что так встретите…

– Снег засыпал, но вы его… Стряхнули в парадной…

– Поразительное открытие! Как вы догадались? Гениально…

– Человек, пришедший со снегопада, так и должен поступить…

– Эксперименты на мне ставите? Ну так я вам не…

Гость, повернувший к лестнице, был пойман за рукав и дал себя втянуть в квартиру. Подобное обращение он готов был стерпеть только от одного человека во всей вселенной и окрестностях.

Великий и ужасный Лебедев был не только гением криминалистики, что признавала вся Европа, но обладал самым страшным, мерзким, скандальным и вспыльчивым характером. Выходки которого терпеливо сносил Департамент полиции.

Обладая безграничными знаниями во всех отраслях научных методов раскрытия преступлений, Лебедев был не менее щедро награжден природой богатырским телом и бешеным нравом, не терпевшим дураков всех видов. Что ставило большинство чиновников департамента в безнадежное положение. Ходили легенды, как однажды он вырвал папиросу из губ начальника департамента, позволившего себе закурить на месте преступления, или про несчастного пристава, перечившего ему, за что тот оказался выброшенным в реку Мойку, неглубокую, но грязную. Начальство старалось лишний раз не беспокоить гения, а вот несчастным полицейским приставам, околоточным и городовым деваться было некуда: они вынуждены были вызывать криминалиста на место совершенного преступления. Служивым оставалось только молиться, чтобы пронесло нелегкую. Но часто не проносило.

К Ванзарову Лебедев испытывал трудно объяснимое логикой чувство восхищения умом и талантом. Между ними было не менее двадцати лет разницы, но в общении они держались сложноуловимого кодекса взаимного уважения. Лебедев сильно горевал, узнав первым, что Ванзаров подал в отставку, и заявил, что последняя надежда Департамента полиции превратиться из сборища идиотов в эффективное оружие борьбы с преступностью потеряна навсегда. Говорил об этом громко и при любом удобном случае. Ванзаров ни разу не посмел обеспокоить друга в своих частных практиках, даже когда это было чрезвычайно нужно. Он знал, что Аполлон Григорьевич будет поставлен перед трудным выбором: отказать другу нельзя, но и работать на сторону государственному чиновнику, статскому советнику, было неприлично. Тяжкий выбор – это не то, чем надо проверять мужскую дружбу. Лебедев никогда бы не признался, но в душе он был крайне признателен другу за такую чуткость.

Не прекратив одевания, Ванзаров демонстративно посмотрел на часы.

– На бал рано одеваться, – сказал Аполлон Григорьевич, кидая на стол серый министерский конверт. – Вот, подлизываются, приглашение велели передать…

– Благодарю, – ответил Ванзаров, заправляя сорочку. – В ресторан «Европейской» сегодня обедать не поеду. Никак не могу. Очень жаль. Вчера было чудесно.

Дружба порой требует взять грех на душу. Он не стал критиковать вчерашний обед, который превратился в лекцию о новейших достижениях криминалистки одного великого криминалиста, которыми требовалось восторгаться. Лебедеву порой нужен был сеанс детской лести. Водка и отличная кухня облегчали нелегкую задачу. Но меру надо знать…

– А куда это собрались? В такую погоду или нетрезвых барышень на «лихачах» катать, или в бане сидеть. Вы что выбрали?

– На денек съездить в Сестрорецк…

На лице Аполлона Григорьевича образовалось выражение, в котором удивлению не хватило границ.

– Опять?

– Довольно расплывчатый тезис, как я полагаю.

– Тезис! Фуф! В прошлый раз, года четыре назад, ваша поездка в Сестрорецк закончилась горой трупов и прочими радостями… [4] Жуткое место, аж дрожь пробирает… – Лебедев вальяжно повел плечами.

– Думаю, в этот раз обойдемся без трупов. В крайнем случае: один-два, не больше, – сказал Ванзаров, натягивая твидовый пиджак и стараясь не смотреть на гостя, примерно зная, чего от него ожидать.

Аполлон Григорьевич ожидания оправдал: высказался бурно и цветисто о мозгах тех, кто уходит в отставку по собственной дури и становится похож на английского туриста. За неимением времени и за прочими не менее важными причинами Ванзаров на провокацию не поддался, но выводы сделал: там, в вершинах Департамента, настоятельно просили Лебедева намеком или напрямик убедить «его» вернуться. Что было в целом приятно.

– Да, кстати… – опомнился Лебедев. – Для чего мариновали меня на лестничной клетке?

– Был у меня утренний гость, который забыл, что настоящий посыльный старается стряхнуть снег сразу, как только входит в дом: растает, затечет за шиворот, а ему еще весь день бегать… Нелогичное поведение. Проверял на вас.

– Психологику свою драгоценную на безобидных вестовых оттачиваете?

– Психологика не требует заточки, она опасна, как бритва, – сказал Ванзаров, осторожно глядясь в зеркало. Что-то ему перестал нравиться этот удобный клетчатый костюм… Не так как-то он в нем выглядит, солидности той не хватает. Но времени переодеваться нет.

– А что принес подозрительный тип?

Ванзаров протянул сложенный лист, который уже устроился в боковом кармане мягкого и удобного пиджака в клетку.

Аполлон Григорьевич изучил послание и не выразил глубоких чувств.

– Выгодное дельце? – только спросил он. – Да и так ясно, что выгодное. Раз потащились в такую погоду в адские недра Сестрорецка…

– То есть ничего необычного вам в глаза не бросилось, – Ванзаров откровенно взглянул на карманные часы, делая совсем прозрачный намек. Лебедев ничего не заметил.

– Почерк каллиграфический, каждая буква выведена как рукой художника…

– Характер даже вы не сможете определить.

Лебедев замялся, словно не хотел вступать на шаткую дорожку.

– Шанс ошибки велик, – сообщил он.

– Благодарю, совершенно согласен. Это все?

– Бумага дорогая… Да ну вас! А что нам скажет острейшая госпожа психологика?

При всем научном складе ума Лебедев испытывал трудно объяснимую ревность к методу, который Ванзаров начал испытывать давно, но рассказал об этом только близкому другу. О чем не раз уже пожалел. Суть метода была простая и понятная: выводить логику поступков из логики характера человека. Несмотря на то что психологика изобличила не одного злодея, когда Ванзаров служил в сыскной полиции, да и частной практике без нее было как без рук, Лебедев упорно не признавал метод, считал его не методом вовсе, а лженаукой и при любом удобном и неудобном случае высказывал другу все, что думает. Ревность, что тут поделать…

– Она задаст как минимум три вопроса о трех странных фактах, – сказал Ванзаров, отправляясь в прихожую.

– Три? – в сомнении повторил Лебедев. – Пропустите один – отберу приглашение.

– Во-первых, человек в состоянии, близком к панике, пишет ровным, спокойным каллиграфическим почерком…

Аполлон Григорьевич признал, что этот вопрос нельзя просто так отбросить.

– Дальше! – потребовал он.

– Если у автора письма каллиграфический почерк, он или опытный письмоводитель, или художник. Откуда у него круг знакомых среди… ну, неважно кого, и безграничные финансовые средства.

– Еще что?

– Самое простое: не показалось странным, что некий господин просит спасти его, при этом не упоминает своего имени. Кого я должен спасти от смерти?

– Вы знаете автора записки?

– Он полагает, что его я знаю…

– Зачем же едете?

– Любопытство – мой порок. Не могу спать, пока не узнаю ответы…

Аполлон Григорьевич накинул на плечи могучее пальто.

– Ладно, убедили, пошли ловить извозчика…

Это было истинное чудо. Великий криминалист славился тем, что умел раздобыть пролетку в любое время и в любом месте столицы. Как ему это удавалось, было самой большой тайной, на которую чиновники департамента держали пари. Ванзаров и сам не мог найти логичного объяснения маленькому чуду: стоило Лебедеву свистнуть, как из-под земли являлся извозчик. Так и случилось. После могучего посвиста из снежной мглы выехал извозчик и даже сторговался на божескую цену.

– Вы там осторожней… – хмуро сказал Лебедев, хоть и не добавил: «без меня». – Не геройствуйте. Глупо погибать за деньги. То ли дело на службе…

– Не собираюсь погибать, меня на бал пригласили, – ответил Ванзаров. – Да и то надеюсь, к утру вернусь.

– Если не вернетесь, приеду спасать, – сказал Аполлон Григорьевич, крепко пожимая ладонь Ванзарова. – Ох, не к добру это…

Криминалист смотрел вслед пролетке, пока не растаял в снежной круговерти. Ванзаров плотнее закрылся одеялом и подумал, что напрасно пренебрегает оружием. «Браунинг» в кармане – не лишний при поездке в неизвестность.

5

Разыскной рапорт № 1

Ваше превосходительство!

Применяя тактику, описанную мне при получении данного задания, приступаю к составлению подробных рапортов, с описанием любых деталей, а также фактов, а также личных наблюдений, могущих быть полезными для проводимого розыска. Основная поставленная мне задача заключается в проведении наблюдения за объектом, которому была присвоена оперативная кличка Джокер. В связи с выбытием прежнего агента объект был принят мною без необходимой подготовки, с ходу. О последних наблюдениях могу сообщить следующее.

За последнюю неделю Джокер поменял более трех гостиниц. В новоизбранной он проживает не более двух суток, после чего непременно съезжает в другую. Причину такого непостоянства выявить пока не удалось. Распорядок дня его имеет привычный уклад. Утром он завтракает в ресторане отеля проживания, после чего отправляется на прогулку по городу, где я вынужден постоянно вести за ним наблюдение. Надо сказать, что объект не занимается ничем, то есть не имеет никаких встреч, а чаще всего проводит время в дорогих магазинах Пассажа и Гостиного Двора. Выбор покупок его достаточно широк, чтобы привести его полностью. После прогулки Джокер возвращается часам к семи в гостиницу, где обедает в частном кабинете, насколько я могу судить, всегда в одиночестве. После обеда он отправляется в номер и уже не выходит, насколько мне удалось установить. Шанса ознакомиться с его вещами у меня пока не было.

Вечером декабря 22-го Джокер вновь переехал, на сей раз в гостиницу «Европейская», где привычно отправился на ужин в ресторане гостиницы. Им был снят отдельный кабинет. Был ли в нем Джокер один, установить не удалось. После продолжительного наблюдения в занимаемой позиции за столиком ресторана, с которого просматривалась дверь кабинета, было установлено, что кабинет пуст и наблюдаемый объект покинул его ранее, очевидно, воспользовавшись другим выходом. Номер, в котором он остановился, мне удалось выяснить после некоторого разговора с портье. Вообще должен отметить мою способность к общению с простыми людьми, у которых я вызываю особую доверительность. Портье был указан номер на втором этаже. Выбрав момент, когда коридор был пуст, я осмотрел номер в замочную скважину. Дополнительные детали установить не удалось по причине ключа в замочной скважине.

Мною было принято решение снять соседний номер, чтобы не выпускать объект из поля наблюдения. Номер на ночь обошелся мне в пять рублей, о чем прилагаю квитанцию. На ночь я оставил дверь незакрытой, чтобы постоянно держать под наблюдением номер объекта. До пяти утра Джокер вел себя покойно, из его номера не раздавалось шума, он не требовал чаю или прочих гостиничных развлечений. Половой, остановленный мною, после душевного разговора признался, что номер сей не обслуживает, у господина свой слуга имеется.

Около шести утра по причине усталости я погрузился в чуткий сон, чтобы немного набраться сил перед предстоящим днем. Около девяти утра я был разбужен шумом: половой делал уборку в номере. Я хотел воспользоваться шансом, чтобы осмотреть его вещи, но оказалось, что господин со слугой уже с полчаса как уехали. Направление их поездки портье было неизвестно. Путем доброжелательного разговора с половым удалось выяснить, что постоялец, вероятнее всего, отбыл на Приморский вокзал. Так слышал половой.

Практически в безнадежной ситуации мне удалось отыскать извозчика и за три рубля домчаться до вокзала, когда паровоз уже дал гудок на отправление. Покупать билеты в кассе не было никакой возможности. На отходящий поезд я запрыгнул уже на подножку, заплатив проводнику рубль. После чего вошел в вагон.

В вагоне находилось довольно много пассажиров. Мой объект наблюдения расположился в самом дальнем от меня конце вагона. Предполагаю, что среди присутствующих может находиться его сообщник. Опишу пассажиров по мере их расположения. В наличии имеется: приземистый старичок со старинным портфелем для бумаг, в котором можно разместить что угодно. Далее: господин с бритым налысо черепом и обширной бородой исключительно кроткого вида. Далее: семейная пара с очень милой дамой, которая строила мне глазки. После них: семейный табор, состоящий из главы семейства, пожилой дамы, дамы в летах и очаровательного юного создания, от которого трудно отвести глаз. Также рядом с ними вертелся молодящийся господин развязного нрава. Напротив меня сидел довольно плотный мужчина в английском дорожном костюме. Узнал его по исключительно вызывающим усам, однако к делу, скорее всего, отношения он не имеет. Наибольшую подозрительность у меня вызвал невысокий полный господин. По виду – иностранец. Невысокий, округлый, с мелкими усиками-стрелочками, при этом взгляд цепкий, подозрительный, разбойный. Характеризую его крайне подозрительной личностью.

Подозрения мои усилило то обстоятельство, что этот коротышка обменялся несколькими многозначительными взглядами с Джокером, что не укрылось от моего внимания. Располагаясь ближе всего к семейному господину и его веселому спутнику, я смог разобрать тему их разговора. Речь шла о предстоящем турнире, на который оба господина, как было понятно, отправлялись. Это обстоятельство заставило меня по-новому взглянуть на них и их спутниц. Нельзя исключить, что они далеко не мирные и законопослушные обыватели. В бытностью мою на службе нагляделся подобных субъектов достаточно. Полагаю, что наличие этих лиц в одном вагоне с Джокером не может быть случайным, но, какова их истинная роль, предстоит выяснить.

Я полагал, что дорога займет не более часа, однако ближе к концу пути случилось происшествие, которого невозможно было ожидать.

Отдельного жандармского корпуса ротмистр (в отставке) Францевич

6

Новый пассажир вошел в вагон и, тщательно выбирая место, прошелся по узкому проходу меж диванчиков до самого конца. Его появление, безусловно, не осталось незамеченным. Каждый, мимо кого он пробирался, оценивал его фигуру и наряд, видневшийся под распахнутым пальто. Пассажир без багажа, что для пригородного поезда не такая уж диковинка зимой, когда нет дачной обузы с продуктами и кульками, вызвал некоторый интерес у дам и полное равнодушие у мужчин: случайный незнакомец, на вежливую улыбку которого можно не отвечать.

Никто не подал вида, что знает или узнает Ванзарова. Он придирчиво следил за мельчайшими движениями мимики и глаз, которые могли говорить о многом и разном, тщательно собранными в копилке психологики. Но вынужден был признать, что никакой реакции его развязанное поведение не вызвало. Кажется, одна дама средних лет, крикливо одетая, сочла, что этот крепыш навеселе, и что-то такое шепнула на уху мужу.

Идея была изящной, но ошибочной: если Ванзарова просили добраться именно поездом, причем единственным в этот день, тому была веская причина. Самая логичная и простая: автор письма должен был ехать в этом вагоне. Трудно предположить, что человек в опасности кинется на шею своему защитнику прилюдно. Скорее всего, он подаст незаметный знак, как-то обозначив себя. Ничего похожего не случилось. Что тоже любопытно. Или адресат дожидается на месте, или спасение опоздало. Был еще теоретический шанс, что жертва заметила убийцу, который тоже рядом, потому вынуждена затаиться. Но это казалось слишком романтичным.

Скорее всего, автора в вагоне не было. Наличные пассажиры ехали, кажется, исключительно по своим скучным делам. Все же одного из них Ванзаров узнал. То, что он оказался в зимнем вагоне, было несколько странным. Господин этот, по роду своей деятельности, предпочитал вообще не покидать контору, в которой просиживал не хуже улитки в ракушке. Причиной тому была нелюбовь к перемене мест или вообще непереносимость суеты. Что для нотариуса Игнатьева было лишним украшением и без того безупречной репутации.

Ванзаров по-приятельски кивнул ему и нацелился на соседний диванчик, чтобы провести дорогу в милой болтовне. Игнатьев насупился, отвернулся к окну, всем видом показывая, что не желает знаться. Получить такую благодарность от человека, которому оказывал мелкие услуги, было неприятно. Но и делать скандал ни к чему. Ванзаров вернулся к тамбуру и устроился в углу.

Вагончик пригородного поезда не отличался комфортом. Даже в первом классе, для чистой публики, сидячие места не разделялись перегородками купе. Что в данной ситуации было чрезвычайно удобно. Можно было наблюдать сколько пожелаешь, в который раз пробуя психологику на прочность.

За окном бушевала вьюга. Снегопад разошелся не на шутку. Поезд тронулся, как обычно, с некоторым усилием и старательно принялся крутить колесами.

К вагону метнулся опоздавший и запрыгнул на подножку на ходу. Сунул благодарность в кулак проводника и плюхнулся на сиденье. Отдышаться ему было трудно, хоть и распахнул овчинный полушубок. Лицо его раскраснелось. Узнать отдаленно знакомую личность не составило труда.

Ванзаров не сталкивался с ним по службе напрямую, но виделся на больших приемах в Министерстве внутренних дел, к которому относились и корпус жандармов, и охранное отделение. В одном из коих числился по штату, а в другом – исправно служил этот бодрый господин. Понять смысл запутанной иерархии чинов и мест службы мог только российский чиновник, с малолетства отдавший свою любовь государственной карьере. Что к Ванзарову не имело никакого отношения. Зато он помнил, как господин этот щеголял в парадном мундире с аксельбантами и мило раскланивался тогда с чиновником сыска. Теперь же предпочел скользнуть взглядом и весь интерес отдать барышне напротив.

Основной принцип психологики, выученный на горьком опыте и насмешках Лебедева, гласил: выводы надо делать не спеша, когда для этого будет конкретный повод. Наличие в вагоне нотариуса и засекреченного жандарма не говорило еще ни о чем. Вернее, поле вариантов было так обширно, что лучше не тратить на него силы. Ванзаров согласился, что куда полезнее убить время, подмечая черты поведения тех, кто трясся по замороженным рельсам. Эта тихая игра была лучшей тренировкой фокуса «я знаю про тебя все», который неотразимо действовал на доверчивых барышень.

Люди были незнакомы, кто они и зачем оказались в вагоне – тоже неизвестно. На этом чистом листе можно было писать что угодно.

Полноватый коротыш в дальнем конце вагона с отточенными стрелочками усов казался чрезвычайно интересной личностью, в которой можно было покопаться. Его сосед напротив, занявший собой два дивана и еще два – под чемодан, камердинера и бесценную шубу, напрашивался под скорые выводы, но с ними спешить не следовало. Семейная пара, одетая во все новое, включая меховую накидку супруги, была примитивным, а потому трудным орешком. Зато импозантный господин с бритой головой и густой бородищей так и просился навесить на него ярлык, что-то вроде: «купец на каникулах».

Куда сложнее прощупать балагурящего господина в яркой жилетке, который то и дело вскакивал и приседал, словно ему не давала покоя заведенная пружина. А вот семья из трех женщин и одного мужчины казалась чрезвычайно аппетитным блюдом. Ванзаров принялся за него всерьез. Особенно за барышню. Когда же ее взгляд мимоходом задержался на нем, внутри ванзаровского сердца нечто щелкнуло, что всегда бывало сигналом к очередной потере головы. Допустить это в условиях экстренной командировки и непогоды за окном было непозволительной роскошью. Ванзаров постарался увести луч психологики подальше от барышни. Пусть себе едет с миром.

Перестук колес рвал разговоры пассажиров, но обрывки долетали. Он разобрал, что барышню звали Марго и вскоре ее день рождения, к шумному господину обращались просто по фамилии – Навлоцкий, он называл главу семейства на «ты» и Веронин, а к почтенной старушке, превшей под шубой, обращались исключительно «Лилия Карловна». Семейная пара шушукалась и чему-то радовалась. Господин с бородой мирно дремал, а персона с камердинером не считала нужным опускаться до общения с простыми смертными. Обычная дорожная скука. Одна надежда, что опасность умеет затаиться, натянув личину серой обыденности.

Поезд, пробиравшийся сквозь снежные хлопья все медленней, тяжко остановился, вздрогнул и замер окончательно. Пассажиры стали выглядывать в окна.

В белом молоке охапки крупного снега летели косыми стрелами. На миг привиделось, что поезд сбился с пути, очутился в неведомом мире, на волшебном острове посреди пустоты и вечности, где нет ни земли, ни неба, ни времени, ни пространства, а только белая бесконечность. Эта пустота была до рождения времени и будет после него. Человек в ней лишь мелкая соринка, по ошибке заброшенная, чтобы вечно падать и падать неведомо для чего и куда. Кувырками своими и попытками уцелеть, веселя вселенскую бессердечную пустоту, которой нет дела ни до чего. Пустота эта пожрет всех и все без остатка, растворит в себе и обратит в пустоту, которой не будет ни конца, ни края, ни дна. Ледяная вечность, серая и бескрайняя, заглядывала в окна пустыми глазницами.

Ветер протяжно выл. Мигнули вагонные фонари и погасли. В открытую дверь вагона налетел холод и жадно кинулся на теплые жертвы. Дамы сразу озябли. Мужчины запахнули пиджаки.

А Ванзаров оценил преимущество английского твида: ему было хоть бы что. В таком костюмчике он готов был заглянуть в глаза белой даме прямо сейчас или когда она пожелает. Впрочем, как и всегда. Встречались они не раз. Друг к другу накопились давние счеты. Бой не окончен. Опять кто-то начнет первым. Ванзаров предпочел бы опередить, но как воспитанный человек и некоторым образом джентльмен готов был уступить право первенства. Вот только белая соперница не считалась с правилами.

Материалы

для господ, желающих выступать в самодеятельном театре

Сценка из комедии «БУРЯ» Вильяма Шекспира

(перевод Николая Сатина, 1846 год, в сибирской ссылке)

ПРОСПЕРО

Явись сюда, явись, слуга мой вѣрный,

Мой Арiэль! Приблизься – я готовъ!

Является АРIЭЛЬ

АРIЭЛЬ [5]

Я предъ тобой, могучiй повелитель!

Ученый мужъ, привѣтствую тебя!

Готовъ всегда свершать твои желанья.

Велишь ли ты летѣть мнѣ или плыть.

Велишь ли ты мнѣ погрузиться въ пламя

Или нестись верхомъ на облакахъ —

Во всемъ тебѣ послушенъ Арiэль,

А съ нимъ и всѣ способности его.

ПРОСПЕРО

Такъ точно ли ты бурю произвелъ,

Какъ я тебѣ приказывалъ сегодня?

АРIЭЛЬ

Все сдѣлано какъ повелѣлъ Просперо.

Я на корабль Алонзо вдругъ напалъ;

То тамъ, то здѣсь, на палубѣ, въ каютахъ

Я зажигалъ отчаянье и страхъ,

По временамъ дѣлился самъ на части

И падалъ вдругъ на многiя мѣста;

На стеньги, марсъ, на реи, на бугспритъ,

Нежданное бросалъ я пламя врознь,

Потомъ его въ одно соединялъ я —

И молнiя, предвѣстница громовъ,

Не такъ быстра, какъ я былъ въ это время.

Казалося, Нептунъ былъ осажденъ

На этотъ часъ огнемъ ревущей сѣры,

И самъ его трезубецъ трепеталъ,

И въ ужасѣ его вздымались волны.

ПРОСПЕРО

Мой храбрый духъ, спасибо!

Былъ ли тамъ

Хотя одинъ довольно твердый духомъ,

Чтобъ бѣдный свой разсудокъ уберечь?

АРIЭЛЬ

Нѣтъ, ни души: трясла всѣхъ лихорадка

Безумiя, всѣхъ ужасъ оковалъ.

На кораблѣ остались лишь матросы,

А прочiе, отъ моего огня,

Изъ корабля всѣ бросилися въ море.

Сынъ короля Алонзо, Фердинандъ,

С торчащими отъ страха волосами,

Похожими скорѣе на камышъ,

Былъ первый тамъ и закричалъ, бросаясь:

«Адъ опустѣлъ – и дьяволы всѣ здѣсь!»

ПРОСПЕРО

Ты свершилъ прекрасно порученье,

Но много дѣлъ намъ предстоитъ еще.

Который часъ?

АРIЭЛЬ

Ужъ перешло за полдень.

ПРОСПЕРО

Такъ, склянки на двѣ… До шести часовъ

Нам времени осталося немного.

Съ разсчетомъ мы употребимъ его.

АРIЭЛЬ

Какъ, мнѣ еще работа предстоитъ?

Когда меня такъ много утруждаешь,

Позволь хотя напомнить здѣсь тебѣ,

Что позабылъ сдержать ты обѣщанье.

ПРОСПЕРО

Что тамъ такое? Своенравный духъ,

Что требовать еще ты затѣваешь?

АРIЭЛЬ

Свободу.

ПРОСПЕРО

Ба! И говорить не смѣй,

Пока твое не совершится время!

АРIЭЛЬ

Прошу тебя, припомни: оказалъ

Вѣдь я тебѣ ужъ всякую услугу.

Я никогда передъ тобой не лгалъ,

Служилъ безъ ропота и жалобъ

И въ промахи ни разу не попалъ.

Ты обѣщалъ свободу годомъ раньше.

ПРОСПЕРО

Такъ ты забылъ, чѣмъ ты обязанъ мнѣ,

Что я тебя избавилъ отъ мученiй?

АРIЭЛЬ

Нѣтъ.

ПРОСПЕРО

Ты забылъ и счелъ за важный трудъ,

Что ты склользишь по брызгамъ океана,

Что носишься на сѣверныхъ вѣтрахъ,

Иль въ глубь земли, служа мнѣ, проникаешь,

Когда ее окостенитъ морозъ?

АРIЭЛЬ

О, я готовъ служить, мой повелитель!

ПРОСПЕРО

Но если я услышу вновь твой ропотъ

Противъ меня, то раздвою я дубъ,

И тамъ въ его узлистой сердцевинѣ

Оставлю выть тебя двѣнадцать зимъ.

АРIЭЛЬ

Я виноватъ: прости, мой повелитель:

Готовъ повиноваться и смиренно

Я исполнять обязанности духа.

ПРОСПЕРО

Вотъ дѣлай такъ – и чрезъ два дня свободу

Тебѣ я дамъ.

АРIЭЛЬ

Готовъ, мой повелитель!

Скажи скорѣй, что долженъ дѣлать я?

ПРОСПЕРО

Преобразись – поди – въ морскую нимфу,

Будь видимъ лишь для одного меня

И невидимъ для всякаго другого…

7

По обе стороны железной дороги стоял сосновый лес, погребенный под снегом до самых макушек. Быстро темнело. Вьюга и не думала стихать.

Проводник, белый, будто вывалялся в сугробе, вернулся скоро и доложил «приятную» новость: на пути образовалась снеговая пробка, легкому паровозу одолеть затор не под силу. Ждать бесполезно, вытащат вагон не раньше завтрашнего утра. Да и то потянут маневровым назад, в Петербург. Машинист прощения у господ просит, но поделать ничего не может, у котла силенок не хватает, да и снега такого лично он не припомнит, хоть служит лет двадцать, почитай. Господам пассажирам предлагается сойти вот прямо здесь.

Предложение вызвало взрыв возмущения. Дамы выражали глубокое возмущение порядками, царящими на железной дороге, обещали жаловаться. Господа не отставали, тоже обещая жаловаться, но еще и «разобраться с бездельниками». Проводник терпеливо сносил накаты гнева и только осматривал ботинки с налипшим снегом. Кричать можно сколько угодно, пробка от этого не растает. Застряли так застряли, что ж тут поделать.

Ванзаров прикинул, что его костюм, конечно, выдержит экспедицию по снегу, но вот с обувью придется распрощаться. Добраться до «Курорта» по сугробам – развлечение не рядовое. Но и вернуться по шпалам не имеет права. Если взялся, то надо идти до конца. И деньги тут ни при чем. Он стал присматривать, кто готов составить ему компанию, но желающих брести по горло в снегу что-то не нашлось. Три дамы как одна заявили, что с места не сдвинутся. Марго не приняла участия в этой забастовке, отстраненно глядя в окно. Зато отличились другие.

Господин Навлоцкий грозно махал пальцем перед носом мирного проводника, угрожая связями и влиятельными знакомствами. Муж крикливо одетой дамы говорил речь о безобразиях, царящих в общественных перевозках. Отец семейства был возмущен, но кашель мешал ему добавить огонька в скандал. Нотариус Игнатьев вжался в диванчик, будто его жизни угрожала нешуточная опасность. Господин с бородой растерянно улыбался и только повторял: «Да как же так, да разве можно так с нами…» Владелец песцовой шубы презрительно скривился и отвернулся, приказав растерянному камердинеру выпутываться как хочет. Толстячок в дальнем конце вагона с трудом понимал, что происходит, почему поезд стоит посреди белой тьмы и отчего такой гвалт. А вот господин в полушубке, кажется, не испытывал волнения. Напротив, он с интересом поглядывал на скандал, старательно не встречаясь взглядом с Ванзаровым.

Ждать и надеяться на чудо нельзя. Зимние сумерки сгущались с каждой минутой, добираться в темноте по сугробам будет куда опасней. Ванзаров еще раз убедился, что мирные граждане скорее разорвут на клочки проводника, чем сделают шаг к спасению, и вышел в тамбур. Снега намело широким клином. Ванзаров спрыгнул на насыпь и сразу провалился по щиколотку. Дальше будет не лучше. Он огляделся.

Вагон стоял как раз невдалеке от лесной просеки. Судя по направлению, она вела прямиком к «Курорту». Это был путь к спасению. Без преувеличения – чудесному. По просеке приближался целый кортеж саней, бренча бубенчиками. Появление извозчика в столице, когда он нужен, можно считать чудом. А явление целого эскадрона саней в глухом лесу посреди снегопада… Научного объяснения такого феномену не имелось. Будь тут репортер «Листка» [6], наверняка настрочил бы передовицу о сенсации.

Между тем сани выехали из леса и встали семь в рядок. Бойкий извозчик крикнул, что господа могут садиться, коли изволят. Ванзаров спросил: откуда они появились? Кто успел сообщить? На что извозчик уклончиво ответил: «Послали!» Не иначе эскадрон сестрорецких извозчиков получил выгодный заказ.

Ванзарову потребовалось усилие голоса, чтобы успокоить вконец взволнованных пассажиров, указав на спасительные сани, смутно видневшиеся в окне. Когда до уважаемых господ наконец дошло, что их спасут из застрявшего поезда, случилось то, что и всегда случается на железной дороге: суматоха покидания вагона. Дамы и господа умудрились устроить давку, старясь первыми занять места в санях. Особенно в этом преуспели господин Навлоцкий и семейная пара. Из почтенного семейства Марго вышла последней, Ванзаров подал ей руку. Она приняла его помощь и спрыгнула на землю. Благодарность ее была строга и молчалива. Но и этого было достаточно. При прикосновении мягкой ладони Ванзарова пробил электрический удар.

Господа рассаживались торопливо, закрываясь от снега широкими накидками. Отец семейства разместился с пожилой дамой, Марго и ее родственница сели в другие сани. Извозчики трогали сразу, уезжая от ветра и метели. За первыми двинулись сани семейной пары, за ними унеслись нотариус Игнатьев и господин Навлоцкий. Господин в собольей шубе задержался только на погрузку чемоданов, занявших все свободное место так, что камердинеру пришлось ехать в санях с бородатым господином, как видно, демократических взглядов. Знакомый Ванзарова и толстяк с усиками, который умудрился надеть ботинки с тонкой подошвой, уехали последними.

Никто не предложил места Ванзарову. А просить он не стал. Позади – вагон с проводником, тихо ругавшимся под нос, впереди – лесная просека с санным путем. Что ж, хоть не собьется с дороги. Конечно, можно было надеяться, что самый жадный извозчик вернется за позабытым пассажиром. Но чудеса, как известно, случаются только раз. Ванзаров спросил: сколько тут до «Курорта». На что проводник злобно пробурчал, что мерить расстояния в его обязанность не входит, но полагает, что немного. Версты три-четыре, ну от силы пять. И уж всяко не больше шести. В крайнем случае – семь. Так что путь недальний. Одолеть его предстояло в темноте. Фонари в лесу еще не придуманы.

Долетел звон бубенцов. Этот звук казался обманом слуха, но слышался все верней. Пока из леса не выскочили самые настоящие сани. Извозчик, стряхнув запорошенные усы, крикнул: «А хто тут гаспадин Вазаров будет?» Хотя выбор из проводника и господина в пальто был не так уж велик. Чтобы не смущать посланца волшебника – по-другому появление извозчика объяснить было невозможно, – Ванзаров предложил проводнику место, от чего тот отказался, и с чистой душой залез под теплое одеяло, напоминавшее заснеженную лужайку.

– Прощения просим, задержамшись, кобыла завязла, – сказал извозчик, поворотясь к седоку и натягивая варежку. – Не печальтесь, барин, мигом доставим…

Ванзаров попросил не спешить и ехать как можно медленней. За неторопливый ход обещал дать на чай.

– Не требуется! – извозчик хмыкнул. – За все заплочено, мы не питерские, лишнего не берем. Все по чести, значит…

– Кто же тебя нанял, любезный?

– Так это, как полагается: в «Курорте». Дело обычное: летом пассажиров на станции встречаем, на колесах, значит, а зимой какие колеса, на полозьях бы проехать. Ишь, сколько навалило…

– Значит, тебя прямо за мной подрядили?

– А то как же. Сказано: встречай гаспадина Вазарова… Я выехал, а тут такая неудача вышла. Подвела кобылка, ну ничего…

– Так кто тебе это сказал?

– Да в «Курорте», говорю же. Нас как наняли, артельщик мой и говорит: встретишь, значит, етого гаспадина… Как положено. Незадача вышла. Так что, барин, трогаем?

Ванзаров не возражал.

Сани шли медленно. Извозчик терпел и не подгонял, только часто стряхивал со спины налипающие холмики. В лесу ветра не было. Снег падал крупными хлопьями. Сползала темнота. Ванзаров полулежал в санях, деревья уже смутно угадывались, смешиваясь с пургой. И казалось, что едет он не по лесной дороге, а спускается по черному лабиринту в глубины пещеры, где прячется хищный Минотавр, питающийся человеческим мясом. Чего ни привидится под вечер в лесу. Снег мысли путает.

8

Записная книжка Г. П.

Только представьте, дорогая Агата, что пригородный поезд может просто встать посреди заснеженного поля и пассажирам будет приказано добираться как им вздумается. Замечу: посреди яростной метели. Но в России это – в порядке вещей.

Проводник доложил, что впереди занос, поезд не может двигаться и будьте любезны покинуть вагон. Разумеется, все взбунтовались. Произошел омерзительный скандал, несчастного проводника чуть не пристрелили, я видел, как ему угрожали ножом. Не знаю, чем бы кончилась эта удручающая сцена, если бы не случилось маленькое чудо, на которое так щедра эта страна.

Из леса, как в доброй сказке, вдруг выехала целая вереница низких экипажей на полозьях, которые здесь называются «sani». Нам было предложено добраться до цели моего путешествия подобным экзотическим способом. Но это все равно лучше, чем замерзать в вагоне посреди дремучего леса. Полагаю, в России годы бедствий воспитали недурную традицию посылать к застрявшему в сугробах поезду спасательную экспедицию.

В экипаже место было для двоих. И хоть я предпочитаю ездить один, но обстоятельства заставили быть джентльменом. Ко мне уселся господин в коротком полушубке и сразу стал навязывать свое знакомство. Деваться мне было некуда. Я представился, впрочем, умолчав о месте службы. Мой спутник сообщил, что он тоже скромный обыватель. Хоть фамилия у него Францевич, по-французски он изъясняется чудовищно. Только моя вежливость не позволила сделать ему замечание. Я не мог не заметить у него под полой кобуру с револьвером. Этот факт в сочетании с общим подтянутым видом господина говорит мне, что «просто обыватель» на самом деле является офицером русской тайной полиции, о зверствах которой мы столько наслышаны. Это важное обстоятельство заставляет меня быть осторожным. Но лучше уж встречать опасность с открытыми глазами. Теперь я лично убедился, что в России агенты тайной полиции на каждом шагу.

Дорога была необычной. Мы неслись по лесу так, что в ушах ветер свистел. Или это выли волки. Под огромным покрывалом, защищавшим от снега, было тепло. Вскоре лес кончился, и я увидел тот самый «Курорт», о котором столько трубят. Русские хотят уверить нас, что это – Северная Ривьера. Но до Ривьеры этому месту далеко, как до луны. Главное здание санатория – курзал – представляет собой огромный, безвкусный купол, от которого раскинулись два корпуса. Пляжа под снегом не видно. Он буквально сливается с заливом в одно неразличимое белое пятно. Возможно, летом природа берет свое, но сейчас место это выглядит не менее диким, чем Северный полюс.

Нас встретил доктор с ужасающей фамилией. Он пояснил, что зимой «Курорт» фактически не работает, не сезон. Многие помещения закрыты. Но для приехавших гостей будет сделано исключение, и они ни в чем не будут нуждаться. Питание будет организовано в столовой, расположенной в левом крыле курзала. А проводить время можно в соседних помещениях: бильярдной, гостиной, курительной и читальне. Прислуги осталось немного, но доктор обещал, что это не скажется на комфорте нашего проживания. В чем я искренно сомневаюсь. Из-за зимнего периода жить можно только в корпусе, называемом «Морской пансионат». Его достоинство только в том, что он в двух шагах от эспланады курзала. То есть прогулки по снегу будут минимальны. Должен сознаться, дорогая Агата, что я допустил оплошность и надел бальные туфли. О чем сильно сожалею. Однако, помня, зачем я здесь, такое неудобство несущественно.

Я наконец смог отделаться от липкого господина Францевича и закрылся в своем номере. К некоторому удивлению, я нашел в нем все, к чему привык в своей жизни. Не забыты даже мои любимые папиросы. Но не об этом речь. Выйдя из номера, я обнаружил, что все пассажиры несчастного поезда расселились в бельэтаже и на первом этаже. Мне остается только разузнать о других постояльцах, чтобы начать розыски того, что мне поручено.

В этом деле меня тревожит не только неизвестность, но некоторая странность моего положения. Оказаться в чужой стране в роли частного сыщика – дело неблагодарное. И все же мне кажется, что усилия мои принесут результат. Если преступник ехал со мной в вагоне, что я вполне могу допустить, то все эти персонажи мною изучены досконально и расставлены в порядке вероятности. Новые лица, которые, несомненно, окажутся здесь, будут изучены не менее придирчиво. Действительно, я сильно ограничен во времени. Мне надо разгадать загадку от силы за два дня, чтобы успеть вернуться в столицу на бал, где, как я понял, меня ожидает вознаграждение. Надеюсь, к этому времени дорогу расчистят от снега. Для меня будет страшным ударом, если обнаружится, что здесь принято дожидаться, когда снег растает сам собой. Хотя в России можно ожидать всего.

Сделав первый осмотр курзала, я обнаружил, что в нем довольно холодно и неуютно. Но, кажется, от холода страдаю только я. Господа, собравшиеся на ланч, будто не замечали низкой температуры. Только сейчас я понял, что так смущало меня в вагоне. И это касается прекрасной Марго…

9

Сани подкатили к боковому входу в курзал.

– По зиме у них тут всё в одном… Лишнего топить не хотят, что ж, дело разумное, – сказал извозчик, откидывая одеяло, чем поднял миниатюрную метель. – Приехали, значит, барин…

Ванзаров поблагодарил за мягкую дорогу и вошел в величественное строение, которое газеты беззастенчиво называли «гордостью современной архитектуры». С мороза показалось тепло, но далеко не жарко. Уголь действительно экономили.

За конторкой стоял господин среднего роста в длиннополом сюртуке. Шею его подвязывал аккуратный галстук, а нос украшало золоченое пенсне. Он просматривал конторскую книгу и делал в ней пометки карандашом.

– А, вот и вы! – сказал он довольно радостно, заметив вошедшего.

– Мы знакомы?

Господин провел пальцем по странице.

– Имею честь видеть господина Ванзарова? Родион Георгиевич?

От такой чести отказаться было никак нельзя. Гость только хотел узнать, каким образом его фамилия раньше него оказалась в книге гостей.

– Но вы же должны были приехать!

Господин в пенсне сказал это таким тоном, как будто под сомнение были поставлены законы мироздания.

– Позвольте представиться: доктор Могилевский! – продолжил он с поклоном. – Сейчас не сезон, у нас сокращение штата, так что я и за портье, и за хозяйство, и за лечение. Да, и позвольте приветствовать вас в лучшем санатории России, а вскоре и Европы. Наш профиль – нервные болезни. Но зимой мы закрыты.

– Как же нервным людям пережить зиму? – спросил Ванзаров.

Вопрос лишь на миг привел в замешательство, доктор воспитанно улыбнулся и заверил, что для гостей они делают все возможное.

– Заодно спасаете пассажиров дачных поездов, застрявших в снегу.

– Простите? – Доктор искренно не понял, что от него хотят.

– Какая волшебная предусмотрительность: послать караван саней к нам на выручку.

– Ничего удивительного: мы ждали гостей. Со станции телефонировали, что пути завалены, поезд пробиться не сможет. Извозчикам было приказано ехать лесом.

– Редкая способность просчитывать на два хода вперед, – сказал Ванзаров, дернув за усы. Что было недобрым знаком для тех, кто знал его повадки.

Доктор принял комплимент с благодарностью и принялся объяснять гостью, что ему полагается номер в пансионе, вскоре будет обед, весь санаторий к его распоряжению, но администрация заранее приносит свои извинения: многие помещения закрыты на зиму.

– А много ли у вас нынче гостей остановилось?

– Все, кто прибыли раньше вас, – ответил доктор. – Вы же вместе ехали.

– То есть до того, как сюда на семи санях приехало тринадцать человек, у вас постояльцев не было?

– Совершенно так.

– Наделали вам внезапных хлопот. Свалились к вам как снег на голову.

– Ничего подобного! – запротестовал доктор. – Мы заранее протопили помещения, открыли пансион, да и продуктов надо было завезти. Такие вещи вдруг не делаются.

– Кто же вас предупредил?

– О чем тут предупреждать? Господа выиграли рождественский отдых благотворительного фонда…

– Какого фонда? – перебил Ванзаров.

– Семейного добросердечия и дружеской поддержки, довольно известное благотворительное учреждение, как говорят.

О таком Ванзаров ничего не слышал. И кто об этом фонде говорит – тоже не знал. Вот что значит оторваться от дел милосердия и иметь дело с преступниками да богатыми клиентами. Он подумал, что недурно будет внести свою лепту в дело милосердия. Не всякий фонд вытаскивает своих благодетелей из снежной катастрофы посреди леса.

– Какое отношение к этому фонду имеет моя скромная персона? – спросил Ванзаров, никогда не игравший в лотереи, даже благотворительные.

– Не могу знать! – Доктор почтительно улыбнулся, как бы отмечая скромность мецената. – Ваше имя мы получили в числе прочих гостей. С прибывшими вас не было, я уж решил, что не смогли.

– Не могли бы показать присланный список?

Доктор покопался в ящичке и протянул бланк телеграммы, в которой сообщалось о прибытии четырнадцати гостей сегодня. Дата стояла позавчерашняя, получена Сестрорецкой почтово-телеграфной конторой.

– Тут не указана моя фамилия, – сказал Ванзаров.

Как видно, господин Могилевский был сама терпеливость, недаром исцелял нервные болезни. Он не поленился достать лист плотной бумаги, который был прислан заказным письмом, как было пояснено. Лист содержал список четырнадцати фамилий. Ванзаров занимал почетное последнее место. Первым шел некий Джон Маверик, подданный Северо-Американских Соединенных Штатов.

– Это господин в перстнях и собольей шубе? – спросил Ванзаров, указывая на верхнюю строчку.

– О да! – согласился доктор, всем видом намекая, что любой гость для него праздник, даже если это праздник с отвратительными манерами и барскими замашками.

– Он американец?!

– По паспорту – несомненно, – последовал ответ.

Ванзаров еле сдержал язык, чтобы не спросить паспорт. Такие замашки пристали чиновнику сыскной полиции, а вовсе не скромному отдыхающему. Надо думать, что документ настоящий. А подделку определить смогут двое: дорогой Лебедев или бесценный братец Борис, чиновник МИДа. Оба далеко и недоступны.

– А это кто такой? – спросил он, указывая на строчку сразу над собой.

– Подданный Бельгии, некий Геркулес Пьюро… – произнес доктор, как мог, трудную фамилию. – Паспорт у него в порядке.

– Ваш санаторий обретает европейскую известность, – заметил Ванзаров, чем польстил доктору. Тот зарделся краше девицы.

Изучение списка продолжилось. Г-н и г-жа Стрепетовы – несомненно, семейная пара. Игнатьев числился как полагается. Попав на фамилию «Францевич», Ванзаров вспомнил, как зовут жандармского ротмистра. Дамы, стоящие следом за г-ном Верониным Орестом Семеновичем, оказывается, были Дворжецкая Лилия Карловна и Сидихина Дарья Семеновна. Инициалы подсказывали, что одна – его сестра, а другая, вероятно, тетушка. Неопределенность вызывали Меркумов и Лотошкин: кто из них кто? Доктор сомнения развеял. Камердинером американца оказался Лотошкин, а про Меркумова сведений не имелось. Кажется, из провинции.

Свой интерес Ванзаров пояснил тем, что никогда не мешает знать соседей, с кем придется встречать праздник. Не надо было сравнивать почерк своего письма и списка, чтобы убедиться: одна и та же тщательно выведенная каллиграфия. Такую не забудешь. Он спросил, не надо ли и ему расписаться в книге гостей. Доктор всполошился, повернул к нему книгу и подвинул чернильницу с ручкой. Ванзаров старательно промокнул перо, смахнул лишнее о край чернильницы и тщательно расписался. Ему хватило времени просмотреть столбик подписей. Каллиграфических не оказалось. Что было бы незаслуженным подарком.

Доктор аккуратно промокнул свежую закорючку и выдал ключи от номера на втором этаже пансиона.

– Кого еще ждете? – спросил Ванзаров.

– Гости все прибыли, – ответил Могилевский и пожелал приятного отдыха. – Воздух у нас замечательный, исключительно целебный, особенно после душного города. Обед будет накрыт примерно через часок. Кстати, и елка намечена для праздника, все, как полагается.

Снег не переставал. Санаторий «Курорт», известный по множеству открыток и фотографий в иллюстрированном приложении к «Ниве», краса и гордость столичного взморья, казался развалинами древнего строения, погребенного песком времени. Только шпили башенок курзала стояли против непогоды. Ванзаров не мог забыть событий, что произошли при закладке этого санатория, как не мог их забыть Лебедев. И сейчас, в наступившей тьме, в которой еле светлели сугробы, ему показалось, что часы повернули вспять и вот-вот случится нечто, чему он не сможет помешать. И опять он опаздывает и не знает, кого защитить от удара. То, что удар случится и опасения несчастного не напрасны, он не сомневался. Логика металась в сомнениях, но он был рад, что весь путь присматривался к ехавшим в вагоне. Теперь этот опыт пригодится.

Только нет ответа на главные вопросы: кого защищать? И почему жертва так старательно прячется от него? Один из вероятных ответов был странен до неприличия: жертва старательно заманивает своего убийцу. Вот только в какую ловушку? И не будет ли Ванзаров сам частью этой ловушки? Вопросы, по которым психологика пока предпочитала помалкивать.

Сбоку обнаружилось шевеление. Ванзаров пригляделся. В темноте передвигалось нечто ниже человеческого роста. Существо казалось шаром на коротких ножках, мохнатым и корявым. Вид его столь дик, что Ванзаров невольно напряг мышцы, изготовившись к чему угодно. То, что двигалось, вышло из тени, на открытый участок, и Ванзаров не мог не удивиться. Это была согбенная старуха в драной овчине, вывернутой наружу. Подпоясана грубой веревкой, чуть ли не канатом. На горбу – мешок с углем чудовищного размера, неподъемный здоровому грузчику.

Старуха глянула на него. Менее закаленный человек вздрогнул бы, а нервнобольной рухнул в обморок. Хуже уродства не найти и в Кунсткамере: нижняя губа у нее срослась с подбородком и свисала багровой раной, нос торчал волосатым пнем, лоб и щеки изъедены складками, а маленькие глазки горят злобой. Чудище детских сказок. Такую и Баба-яга, пожалуй, испугалась бы. Особенно ночью. Хорошо, что попалась на крепкую личность…

Пробубнив что-то злобное, старуха поплелась своей дорогой.

Ванзаров глотнул освежающего воздуха вперемешку со снегом и направился к пансиону, горевшему зажженными окнами.

Памятка

для удобства господ внимательных читателей

Список гостей и победителей благотворительной лотереи фонда Семейного добросердечия и дружеской поддержки, основанного в С.-Петербурге в 1900 году, в июне месяце:

1. Мр. Дж. МАВЕРИК, подданный С-АСШ

2. Г-н ЛОТОШКИН Иван Иванович

3. Г-н ВЕРОНИН Орест Семенович

4. Г-жа ВЕРОНИНА Маргарита Орестовна

5. Г-жа ДВОРЖЕЦКАЯ Лилия Карловна

6. Г-жа СИДИХИНА Дарья Семеновна

7. Г-н НАВЛОЦКИЙ Иван Иванович

8. Г-н ИГНАТЬЕВ Владимир Петрович

9. Г-н СТРЕПЕТОВ Иван Иванович

10. Г-жа СТРЕПЕТОВА Нина Васильевна

11. Г-н МЕРКУМОВ Леонтий Иванович

12. Мс. Геркулес ПУЙРОТ, подданный бельгийской короны

13. Г-н ФРАНЦЕВИЧ Павел Федорович

14. Г-н ВАНЗАРОВ Родион Георгиевич

10

Разыскной рапорт № 2

Ваше превосходительство!

Имею честь доложить сложившиеся обстоятельства. После аварии поезда, который по недосмотру машиниста, а особо путевого обходчика, завяз в ледяных сугробах, мною были предприняты чрезвычайные усилия с целью найти выход из сложившейся ситуации. Мною было принято решение действовать в сложившихся обстоятельствах. А для того найти необходимый транспорт. Преодолевая пургу и вьюгу, утопая по горло в снегу, я смог добраться до станции Сестрорецк и нанять извозчиков с санями, которые там постоянно дежурят в ожидании прихода поезда. Однако, помня, что мне следует хранить скрытность, счел необходимым нанять не одни, а восемь саней, на которые мною были потрачены сто рублей.

Излагаю причины моего решения: в случае подгона одних саней и предложения услуги исключительно объекту Джокер это могло быть расценено им как попытка войти в доверие. Зная его хитрость и изворотливость, о коей был поставлен в известность, счел за лучшее замаскировать свои намерения большим количество саней для всех пассажиров вагона. Другой резон: каждый из них может оказаться сообщником Джокера, а у меня не было достаточно времени, чтобы изучить всех подозреваемых.

Таким образом, я прибыл к месту аварии во главе кавалькады саней, что вызвало настоящий фурор у пассажиров. Был доволен, что моя хитрость возымела действие. Джокер ничего не заподозрил, очевидно, решив, что железнодорожное ведомство прислало извозчиков на выручку. Сам я воспользовался санями еще и с тем, чтобы прощупать наиболее подозреваемое мною лицо: иностранца с усиками. Им оказался бельгийский подданный по фамилии Пуйро. Пользуясь своим блестящим знанием французского языка, я выяснил, что данный субъект пребывает в Петербурге ради рождественских развлечений. Одним сим ответом он выдал себя с головы до ног. Невозможно представить себе европейца, который по доброй воле приедет зимой в Россию отмечать Святки. Ложь его была тем очевиднее, что на ногах у него мною были замечены ботинки на тонкой подошве, в каких не по снегу бегать, а по паркету гулять.

Болтая в дороге о разных пустяках, я пытался выведать, что связывает Пуйро и Джокера. Но толстяк оказался чрезвычайно хитер и изворотлив и ловко избегал языковых ловушек, расставленных мною.

Наш караван саней прибыл в «Курорт», когда сильно стемнело, а снег шел стеной. К счастью, в санатории были свободные места, и всем пассажирам, то есть подозреваемым, удалось разместиться в роскошном пансионе «Сан-Ремо». Считаю, что на данном этапе проведенная мною операция достигла блестящего результата: Джокер и подозреваемые находятся под моим полным контролем в ограниченном пространстве. Далее приступаю к описанию размещения всех лиц. Делаю это с целью передачи Вам достоверных данных о расположении каждого. Они могут быть полезны в случае моей гибели на данном задании, к чему я целиком готов, и заступления на вахту иного агента.

Пансион вообще представляет собой двухэтажное строение. В бельэтаже имеется семь номеров. В трех разместилось семейство господина Веронина: он сам, очаровательная и опасная Марго. Старушка с перезревшей дамой заняли один номер на двоих. Рядом с ними поместился шут Навлоцкий. Одну угловую комнату у входа занял камердинер Лотошкин, другую – ваш покорный слуга. Номер мною был выбран с дальним умыслом.

Во-первых, такой диспозицией я контролирую, кто и когда входит и выходит из пансиона. Во-вторых, мне необходимо соседство с камердинером. Я намереваюсь заручиться его доверием, или попросту подкупить, чтобы в ближайший удобный момент он позволил мне изучить чемоданы своего хозяина. Возможно, этот дерзкий шаг приведет к немедленному успеху. Остается только нащупать нужную ниточку Лотошкина. Для этого я уже вежливо улыбнулся ему и сделал комплимент, что простой народ, а особенно прислуга, всемерно ценит. Дело остается за малым: быстро и окончательно перетянуть его на свою сторону, завербовав целиком.

На втором этаже находится шесть номеров. Самый большой и роскошный занял, разумеется, Джокер. Рядом с ним в маленькой комнате, прямо над камердинером, поселился господин с бородой. Из разговора я понял, что он – провинциальный актер из Саратова. Что не делает ему чести. На другой стороне от номера Джокера разместился бельгийский толстячок, что лишний раз подтверждает мои опасения: они заодно. Также на этаже поселили старика с портфелем и неприятного господина с кошачьими усами, который занимается не пойми чем. Последний номер-каморку занимает доктор Могилевский, как он мне сказал.

Погода, безусловно, способствует моему розыску. Пройти по сугробам и метели практически невозможно. Джокер и подозреваемые лица будут вынуждены проводить время в помещениях курзала, где им трудно будет укрыться от моего внимательно взгляда. В ближайшее время должен состояться обед, на котором, вероятно, я смогу заметить что-то важное или понять намерения Джокера. Пока он ничем не выдает себя и умело притворяется богатым барином. Но такая маскировка ему не поможет. Нюхом и опытом чую: готовятся большие события…

Ж. к. ротмистр Францевич

11

«Психологика – наука тонкая и вдумчивая, требующая не только внимательности, но и умения сравнивать факты, находить скрытое в очевидном, то есть не менее скрытое, потому что очевидно, то есть строить логические конструкции там, где их меньше всего ожидают» – такими вот измышлениями Ванзаров нарочно доводил Лебедева до легкого бешенства. На самом деле, меньше всего в психологике было науки, все больше простой практической сметки, которую надо было не лениться применять. И опыта, которого чиновник сыска набирается, как свинья желудей. Психологика была столь проста и универсальна, что оправдывала практически любой поступок ее создателя. Например, пользоваться доверчивостью людей.

Войдя в пансион, Ванзаров заметил, что при его появлении створки дверей номера Веронина чуть приоткрылись и быстро затворились. Такой же маневр произошел с дверью соседнего номера. Что могло говорить только об одном: намечается тайная встреча, участники которой не желают случайной огласки.

Ванзаров старательно затопал по ступенькам, кряхтя и сопя, будто ему было тяжело, громко прошелся по полу своего этажа, клацнул замком и довольно грубо хлопнул створкой. После чего оставалось затаиться, а лучше не дышать. Примитивный обман сработал. Внизу скрипнули двери, послышались тихие шаги и приглушенный говор. Ступая каблуком ботинок, чтобы не скрипнуть половицей, Ванзаров пробрался к проему лестницы, где слова были различимы.

– Ося, ты уверен, что мы попали туда? – спрашивал капризный голос.

– «Курорт» не спутаешь, – отвечал другой, слегка покашливая.

Голоса, без сомнений, принадлежали Навлоцкому и Веронину.

Подслушивать, конечно, неприлично. Но надо. Психологика заставляет.

– Но ведь в приглашении ясно сказано: турнир.

– Для турнира с хорошей ставкой хватит троих, – и опять кашель.

– Ну и с кем тут крутить?

– Кандидаты имеются.

– Этот, в соболях? Ну, не знаю…

– Один из возможных.

– Американец? Так он, поди, и по-русски не понимает, во всю дорогу рта не раскрыл, камердинером жестами командует. Может, вовсе игры не знает… Что у них там, в Америке, за дикости.

– Не знает – научим. Ты, главное, свою роль не забывай…

– С тобой забудешь… А еще тебе кто глянулся?

– Да вот хоть бородатый, на вид – купчишка провинциальный.

– Что думаешь про колобка с усиками? Тоже вроде иностранец, лакомый кусок…

– С ним не рядись… По повадке вижу: хитер лис.

– Да? А я уж наметился…

– Забудь… Вот ведь, кашель проклятый привязался…

– Полечись…

– Здесь заодно и полечусь…

– А этот субчик: с усами врастопырку и клетчатом безобразии?

– Не трать сил: гол как сокол… Наверняка репортеришка или что-то подобное…

Ванзаров вовремя отпрыгнул к своей двери, сделав вид, что копается в замке. Из номера тяжело и грузно вышел Игнатьев. Папку свою он не выпускал из рук. Внизу же стихло, скрипнули прикрываемые двери. Чтобы не повторять неприятный момент, Ванзаров старательно нажимал на ключ, будто он не желает проворачиваться.

– Добрый вечер, Родион Георгиевич, – сказал тихий старческий голос.

– И вам добрый, Владимир Петрович, – в тон ответил Ванзаров.

Нотариус оглянулся, будто за ним следили стены, и подошел поближе.

– Не держите на меня обиду, дорогой, за то самое… – Игнатьев изобразительно покрутил свободной ладонью. – В вагоне столько посторонних, мало ли чего.

Ненужный ключ скрылся в кармане. Ванзаров гостеприимно распахнул дверь своего номера, где никто не помешает. Игнатьев отмахнулся так однозначно, что уговаривать не имело смысла. Оставалось только самому не попасть в детскую ловушку. Ванзаров шагнул так близко, как позволяли приличия.

– Владимир Петрович, чего вы боитесь? – шепнул он старику в самое ухо.

– Господь с вами, чего мне бояться… – все-таки оглянувшись, ответил нотариус.

– Я хоть не служу в полиции, но сил и возможности защитить вас у меня хватит…

– Не надо меня защищать, голубчик, я и сам кого хочешь в бараний рог согну… Моя защита – моя профессия. Нотариус – столп и основание закона.

– Значит, подались в милосердие?

Старичок сурово насупил редкие брови: он не любил шуток, которых не понимал.

– Ну, Общество семейного добросердечия и дружеской поддержки…

Игнатьев решительно не понимал, о чем его спрашивают. Этого было достаточно.

– Тогда что же вы тут делаете? – спросил Ванзаров.

– Поверьте, голубчик: не знаю…

– Не стану мучить вас расспросами…

– Не тратьте сил: мой рот под замком нотариальной тайны. Крепче его нет.

– При желании к любому замку отмычка найдется… – Ванзарову пришлось придержать резво отшатнувшегося старичка. – Да не буду, не буду… Шутки не понимаете. На вас не похоже…

– Сам я на себя не похож… – ответил Игнатьев, брезгливо озираясь по сторонам. – Сидел себе тихо, чинно и благородно. Так нет же…

– Что же вас заставило… Ах нет, простите, это нотариальная тайна.

– Да, тайна, – упрямо заявил Игнатьев. – И не пытайте.

– У меня и талантов не хватит. А учитывая теплое отношение к вам…

– Не надо, Родион Георгиевич, не подкатывайте с вашими штучками фирменными.

Ванзарову оставалось скроить исключительно невинную физиономию: и в чем только можно подозревать чиновника в отставке?

– А знаете, что… – сказал он решительным шепотом. – Раз у вас от меня секреты, у меня перед вами никаких секретов. Вот, полюбуйтесь, каким финтом я оказался в этой лузе… – И Ванзаров протянул письмо.

Надевать очки Игнатьеву не потребовалось: зрение у него было отличное, на зависть молодым. Пробежав содержание, сунул лист так, будто тот горел.

– Заберите… – буркнул он.

– Что об этом думаете?

– Думать нотариусу не полагается, мы за правильностью документов следим, подписи заверяем и лица удостоверяем…

– И все же…

– Родион Георгиевич, сделайте милость великую: пока мы тут обитаем, не показывайте, что мы приятельствуем и даже знакомы. Ни к чему это…

Игнатьев тронул его за локоть, старческие пальцы впились неприятно, и быстро засеменил по лестнице. Слово Ванзаров держал непременно, даже если это было крайне неудобно для него. Тем более психологика вылущила мрачного старика, как орех.

Несомненно, Игнатьев здесь ради немалого куша, который и мертвого с места поднимет. Заработок у нотариуса регулярный, но мелкий. А тут, видимо, обещано столько, что можно уйти на покой, продав контору. Если старик опасается, значит, ставки чрезвычайно высоки.

Куда важнее другое: он видел этот почерк. Ванзаров помнил, с какой трепетной любовью Игнатьев относился к правильному, чистому почерку. А тут – не обратил внимания на такую каллиграфию. Логичное объяснение одно: он боится автора этого послания. Боится того, кто боится, что его убьют.

12

Записная книжка Г. П.

Дорогая Агата, события начинают сплетаться в клубок не хуже того, что крутите вы, сидя в моем маленьком саду в кресле-качалке. Как я о нем скучаю! Впрочем, сейчас не время предаваться воспоминаниям.

Зная мою осторожность, можете вообразить, как тщательно я проверил место моего временного пребывания. Запоры на двери и окнах показались надежны, матрац довольно мягким, а ковер как раз таким, чтобы скрадывать шаги, если мне понадобится незаметно оказаться у замочной скважины. Я бы предпочитал оказаться на другом этаже, где разместились более интересующие меня персонажи, но портье не в состоянии был понять ни одного языка, которым я владею. Рядом со мной поселился тот самый возмутительный тип, щеголяющий своим богатством, тихий старичок, господин с русской бородой, по моему пониманию – коммерсант очень средней руки, и неприятная личность с пошлыми кошачьими усами, с которой я бы предпочитал не иметь ничего общего. Расположение в бельэтаже имеет свои преимущества. Так, я могу наблюдать из окна, кто и когда покидает наш пансион и возвращается в него. Все это, конечно, мило, но ни на шаг не приблизило меня к разгадке тайны, из-за которой я очутился здесь в легкомысленных ботинках.

Вас всегда интересовало, дорога Агата, каким образом я подбираюсь к преступнику. От вас ничего не буду скрывать. В первую очередь надо составить непредвзятое мнение о каждом, кто оказался в круге подозреваемых. Затем выделить из них наиболее и наименее вероятных кандидатов. Затем все ближе и ближе подбираться к виновнику, настолько осторожно и умно, чтобы он не смог заранее догадаться. Такая методика всегда приносила мне успех. Надеюсь, что в России она принесет мне победу.

Как вы помните, мне было поручено отыскать одну ценную пропажу. Вещица должна непременно быть у вора, потому что он не рискнет оставить ее в доме. Как видно, подозревая, что его могут обыскать. В такой ситуации грубый полицейский ум предложил бы перерыть все вещи и довершить дело личным досмотром, наверняка пропажа найдется. Такой метод для меня неприемлем. Найти украденное важно, но не менее важно понять причины, подтолкнувшие к преступлению. Ведь понять преступника – это добавить бесценный опыт в копилку знаний сыщика, который непременно пригодится в дальнейшем. Надеюсь, что эти скучные размышления не утомили вас, дорогая Агата. Пора перейти к делу.

Еще в вагоне я заметил, что в семействе господина Веронина не все гладко, хоть пожилая дама и ее молодая родственница прилагали все усилия, чтобы казаться беззаботными. Мне показалось, что милая барышня Марго не испытывает к своему родителю теплых чувств. Если не сказать больше. Несмотря на всю ее холодную, северную красоту, которая может затмить разум куда более слабый, чем мой, нельзя не видеть, какой это сильный характер. Из такого характера, как из яйца дракона, часто вылупляются самые опасные преступники. Чему я был не раз свидетелем. Это самый опасный вид преступников, который не изобличит ни лучший физиогномист, ни самый опытный френолог, ни тем более доктор психологии. С виду такие преступники кажутся самыми очаровательными, невинными существами, воплощениями мягкости и добросердечия. Именно такая маска позволяет им совершать чудовищные преступления. Чувство стыда у них атрофировано полностью. Они уверены в своей безнаказанности и ничего не боятся. В этой безграничной храбрости они способны на многое. Если не сказать на всё.

Остается только надеяться, что я глубоко ошибаюсь с этой барышней или в лучшем случае она еще не доросла до вершин коварства. Но бутон уже завязался. И этому вскоре нашлось подтверждение.

Готовясь к обеду, я посчитал долгом воспитанного человека почистить пиджак, запылившийся в дороге, взял платяную щетку и вышел в коридор. К сожалению, я вынужден делать работу горничной, но мне объяснили, что зимой штат прислуги значительно сокращен. Что ж, я всегда готов к новым испытаниям. Стоя в коридоре и борясь с пылинками, я услышал, как внизу громко хлопнула дверь и раздались возбужденные голоса. Хоть спорящие пытались сдерживать себя, до меня отчетливо доносилось каждое слово. К некоторому удивлению, я понял, что столкнулась Марго со своим отцом. Я сильно сожалел, что не изучил русский перед поездкой. Мне казалось, что в этой стране все приличные люди свободно говорят по-французски, как уверял меня мой майор. Реальность оказалась далека от ожиданий. Марго и господин Веронин спорили на повышенных тонах.

Я не мог разобрать точных слов, но призвал на помощь мою тонкую интуицию, закрыл глаза, расслабил мышцы спины, немного запрокинул голову назад и представил, что я знаю этот язык, я могу его понимать, я впитываю слова, как ветер. Я слышал об этой интересной методике, но никогда не пользовался ей. Теперь же настал шанс применить ее в действии. Я точно поступил по инструкции. Стоять с закрытыми глазами оказалось не так просто, мне потребовалось широко расставить ноги, чтобы удержать равновесие. Но как только баланс был достигнут, я смог сосредоточиться на разговоре.

Не прошло и мгновения, как вдруг я осознал, что понимаю, о чем идет спор. Нет, слова для меня по-прежнему были не ясны, но смысл стал отчетлив и прозрачен, как будто я наблюдал чужую жизнь через тонкий тюль, который смазывает общую картину, но показывает все контуры. Это было восхитительное чувство, дорогая Агата, чувство победы разума над несовершенством человеческой природы. Но не буду слишком гордиться, чтобы вы не подумали, что я хвастаюсь. Скромность – моя вторая натура. Между тем спор шел серьезный. Изложу вам так, будто я и в самом деле обладаю искусством мгновенного перевода.

Господин Веронин обвинял дочь в неблагодарности, что родители часто себе позволяют. Марго отказывала ему в том, что он был для нее хорошим отцом. Она резко заявила, что будет вести себя так, как считает нужным, и ему недолго осталось над ней властвовать. Кажется, она хотела немедленно покинуть этот пансион.

Господину Веронину пришлось взывать к ее разуму и чувству долга, которое должно быть развито у каждой дочери. В ответ он получил жесткий и язвительный ответ, смысл которого сводится к тому, что «не тебе меня учить».

Господин Веронин с отеческой мягкостью стал убеждать дочь образумиться, что возымело некоторое действие. Марго уменьшила пыл, став куда более сдержанной. Но при этом не сдвинулась со своих позиций. Кажется, она обещала совершить какой-то поступок в самое ближайшее время, и отец ей в этом не сможет помешать. Господин Веронин пошел на попятную, что для родителя является большой ошибкой, стал соглашаться и уговаривать не спешить с каким-то неразумным поступком.

Марго, совершенно овладев собой, говорила ровным голосом. Смысл сказанного был тот, что она сама будет принимать решение, как ей поступать. С этим она выскочила из пансиона, громко хлопнув дверью. Бедному господину Веронину оставалось только кашлять в одиночестве. Вслед за тем появился кто-то из его родственниц, вероятно, высунувшись из своего номера: я услышал застенчивый женский голос. Видимо, поединок с дочерью истощил запас мягкости несчастного Веронина, и он довольно грубо прикрикнул на женщину. После чего я вынужден был вернуться к себе.

Услышанное натолкнуло меня на размышления. Вероятно, мне придется пересмотреть стратегию розыска. Что к лучшему: результат может быть очень скоро. Без сомнений, ясно одно: похищенное находится здесь. Мне придется устроить некую ловушку, в которую попадет преступник и вынужден будет отдать украденное. Это будет нелегко, но ведь за это дело взялся ваш покорный слуга, милая Агата. Не знаю, что может мне помешать. Но нет, в этом я покривил душой. Меня не оставляет чувство, что здесь готовится нечто большое и зловещее, к чему я искренно не готов. Не могу объяснить вам, дорогая, откуда взялось это чувство. Но оно не покидает меня с того момента, как я вошел в вагон. Быть может, это всего лишь фантазия, навеянная этой мрачной, заснеженной страной…

13

В маленьком доме часто хлопали двери. Коридор бельэтажа оказался местом довольно бойким. Не успел нотариус спуститься по лестнице, как из своего номера показался господин с бородой. Приличия требовали, чтоб соседи хотя бы поздоровались. Ванзаров не стал обращаться к нему по фамилии, а нейтрально пожелал доброго вечера. На него обрушился поток радости. Господин Меркумов без церемоний заявил, как он рад такому соседству, как неловко себя чувствует в столице, спохватившись, назвал фамилию и, совершенно смутившись, чего трудно ожидать от взрослого мужчины, добавил имя и отчество.

– Очень рад знакомству, Леонтий Иванович, – просто сказал Ванзаров, представившись. – Откуда прибыли к нам?

– Ох, из Саратова… – застенчиво ответил Меркумов.

Простая наблюдательность без помощи психологики обычно давала портрет сразу. Оглядев жителя провинции, Ванзаров не смог определить, чем именно он занимается. Костюм из дорогой ткани, но плохо пошит. Галстук модный, но повязан неумело. Сорочка несвежая, ботинки натоптанные, неновые. Цепочка фальшивого золота из кармашка жилетки говорила скорее о наивности, чем желании произвести впечатление. На холеных пальцах с аккуратными ногтями только дешевое обручальное кольцо.

– Как попал в столичную круговерть, так и не могу опомниться, – продолжил он.

– Коммерческий интерес дается трудами великими… – подсказал Ванзаров.

Меркумов горестно вздохнул.

– Да какой тут интерес, шкура бы уцелела…

– Партнеры недобросовестные? Это у нас сплошь и рядом, и в столице, и везде…

– Да уж, такие люди тут у вас, что и не знаешь, как себя поставить…

– Так скажите, что случилось. Вдруг помогу, я многих в столице знаю…

Только этого Меркумов и ждал.

– Ой, спасибо вам, господин хороший, – он схватил ладонь Ванзарова и принялся ее трясти. – В такой переплет попал, что и не знаю… Я ведь актер…

– Актер? – невольно переспросил Ванзаров.

– Именно так… – Меркумов глубоко поклонился. – Фамилия моя в столицах неизвестна, но на Волге про меня знают… Бенефисы дают, публика меня любит… Премьеру по шекспировской «Буре» должен был играть…

– Завистники подсидели?

– Хуже, сам в петлю полез… – И Меркумов, заслонив собой проход, рассказал занимательную историю.

Несколько дней назад он получил из Петербурга приглашение на роль в Александринском императорском театре – мечта любого провинциального актера. Меркумова приглашали на главную роль в постановке пьесы Островского. Нужен был им настоящий волжский типаж. Такой шанс актеру выпадает раз в жизни. Меркумов бросил все и приехал в столицу. Так он был рад, что мечта его осуществится, что прямо с поезда, не заезжая в гостиницу, которую для него сняли, явился в театр. И тут открывается, что про него никто и слыхом не слыхивал. Роль ему никто давать не собирается, а предложили убираться подобру-поздорову, пока городового не вызвали. Удар был чудовищный. В Саратове Меркумов бросил главную роль. Вернуться ему назад невозможно: из губернского тетра его в шею погонят. И в столице, оказывается, никто не ждет. Главное, не понять: кто такой розыгрыш устроил? Для чего? Зачем?

Делать нечего, Меркумов никого в Петербурге не знает, денег почти нет, остается одно – поехать в гостиницу. К удивлению, на его фамилию заказан номер, что уже было недурно. Меркумов заходит в номер и обнаруживает на столе конверт. А в нем пространное письмо, в котором ему приносят извинения за ошибку и в качестве компенсации предлагают ангажемент: выступление в санатории «Курорт» на все Святки. Гонорар находится тут же. Он так велик, что Меркумов безбедно может прожить на него год. Только требуется выехать немедленно…

– Не покажете письмо? – спросил Ванзаров.

Меркумов признался, что забыл в гостинице. Да и какой в нем прок, главное, гонорар в кармане.

– Кто же с вами так жестоко пошутил?

– Ума не приложу, – ответил Меркумов. – Шутка дороговато выходит. Одни билеты до Петербурга мне стоили…

– А с чем выступать будете?

– Драматические сценки из классики…

– Это чудесно, – сказал Ванзаров. – Если будут трудности – не стесняйтесь, обращайтесь по-простому, по-соседски.

Меркумов принялся благодарить так горячо, что Ванзарову пришлось спасаться в своем номере.

Комната была чистой и уютной. В платяном шкафу обнаружился запас свежих сорочек. И без примерки Ванзаров был уверен, что размер ему подойдет. Ничего особенного в антураже не было: тихое место для приморского отдыха людей с расстроенными нервами. Если не считать конверта на чайном столике. Ванзаров откинулся на спинку стула и неторопливо вскрыл корреспонденцию. Внутри ожидаемо было письмо на плотной бумаге:

«Господин Ванзаров! Благодарю, что приняли предложение. Надеюсь, Ваш аналитический ум уже открыл, почему я вынужден пока оставаться в тени. Прошу Вас утроить бдительность. Не думайте, что мой враг затаился. Он так близко, что может нанести удар в любую минуту. Защитите мою жизнь. Будьте готовы к событиям, которые произойдут в самое ближайшее время. Потребуется весь Ваш гений, чтобы помешать убийце. Будьте всегда рядом».

Можно было не сличать почерк, чтобы убедиться: каллиграфия была прежней. Ванзаров развернул плоскость письма к свету люстры и внимательно рассмотрел чернила. Без криминалиста он не рискнул бы сказать, что высохли они давно. Предположение было важным, но довольно шатким. Использовать его для логических построений было нельзя.

Прекрасно, что клиент такого высокого мнения о его способностях. Прекрасно, что не изменяет способ общения. Печалит только неясность самой фигуры, которая прячется в тени. Пора бы вывести ее на свет, как бы опасно это ни оказалось. А опасность всегда действовала бодряще, как ведро ледяной воды по утрам. При этом разгуливался аппетит. Он вспомнил, что остался без завтрака. И вообще ничего не ел со вчерашнего вечера. Что для солидного частного сыщика неприлично.

Ванзаров вышел, как раз когда из своего номера появился полный иностранец. Тот сделал все возможное, чтобы избежать встречи. Но удача играла против него. Господин с тонкими усиками изобразил кислую улыбку и намеревался прошмыгнуть к лестнице. Но Ванзаров как бы случайно перекрыл дорогу. Изобразив настоящее русское радушие, он поклонился в пол, назвал себя многословно и не отказал в удовольствии троекратно облобызать надутого бельгийца. Несчастный держал себя в руках, но слюни на выбритых щечках торопливо затер надушенным платочком.

– Какими судьбами в России, господин Пуйро? – спросил Ванзаров с отменно ужасным акцентом.

– Прибыл на каникулы, – сдержанно ответил тот.

– О, чудесно! Погодка как раз отменная!

– Да-да, я рад…

– Хотите, покажу вам настоящие русские развлечения: купание в ледяной проруби и штурм снежной бабы?

– Благодарю вас, не стоит…

– Ну, как хотите! Ой, что это? – Ванзаров картинно испугался так, что бельгиец не мог не встревожиться в ответ. – Да у вас ботинки на тонкой подошве! Заболеете – умрете, не иначе. Решено, прикажу выдать вам настоящие русские валенки…

– Благодарю вас, не нужно. Позвольте… – Пуйро старался протиснуться, но сделать это было непросто: Ванзаров стоял колоссом.

– Нет, нет: валенки, и только! – продолжал он. – А что вы тут делаете, в санатории? Заболели?

– Просто отдыхаю, дышу полезным морским воздухом.

– О, воздух – это полезно! А хотите водки? Для начала – графинчик? На двоих – пойдет за милую душу! Я распоряжусь.

– Нет! – вскрикнул Пуйро. – Позвольте пройти, мне пора обедать.

– Так и я с вами! – обрадовался Ванзаров и почти обнял его за плечи. Но Пуйро вывернулся.

– Это невозможно… У меня еще встреча, мне пора… – И он резво проскочил к лестнице.

Ловить его Ванзаров не стал. Он узнал все, что хотел. Когда офицер, привыкший носить форму, сталкивается с хамом, то невольно занимает оборонительную позу, к которой привык за долгие годы муштры. Особенно в гражданском костюме. Военный выпрямляет спину, левая рука держит невидимую шашку, правая – на месте, привычном для кобуры. Полицейский держится за свисток на груди, при этом правую руку заводит за спину, чтобы была свободна в случае нападения.

Ванзаров был уверен, что господин этот служит в полиции. И хоть про бельгийскую полицию не имел достоверных сведений, а всезнающего Лебедева под рукой не нашлось, логика подсказывала, что он далеко не глуп, несмотря на комичный вид и героическое имя. Жаль, что не станет откровенничать с русским хамом, для чего оказался в заснеженном Сестрорецке. Что для психологики загадкой не являлось.

14

Обед был накрыт в столовой [7]. Высокие потолки не давали хорошо прогреть помещение. Что только подчеркивало его спартанский вид. Столы, покрытые самыми простыми скатертями, венские стулья без всяких изысков, скромные шторы на окнах и вездесущие пальмы. На большее акционеры санатория не разорились. Справедливо полагая, что лечению нервов обед в ресторанном комфорте только навредит. Больной, вероятно, должен стремительно проглотить пищу и отправиться закусывать ее свежим воздухом, морскими купаниями и прочими лечебными процедурами. Зимой добавлялся мороз и снег.

Гости заняли почти все столы. Семейство Верониных обедало вместе, хоть Марго сидела на дальнем от всех конце стола. Навлоцкий расположился спиной к ним, разделив трапезу с нотариусом, которого безуспешно пытался веселить. Супруги Стрепетовы ворковали в уголке. Месье бельгиец сумел остаться в гордом одиночестве. Жандарм кушал напротив актера, который делал робкие попытки завязать разговор, всякий раз напрасные. Не явились американец с камердинером.

Доктор Могилевский пожелал гостям приятного аппетита и устроился за узеньким столом у самых дверей. Ванзаров занял место у стены. Обед трудно было назвать роскошным. Холодные закуски были более чем скромными, четыре-пять видов, не больше. На первое подали кислые щи с пирожками. На горячее ожидалось что-то «изумительно тушеное», как обещал доктор. Про вино не могло быть и речи. Предлагалось угощаться клюквенным морсом в больших графинах. Тишину нарушал редкий звон ложек.

Суп был съеден. Гости не оживились. Все ждали вторую перемену блюд. Здоровому организму не хватает жиденького бульона с перьями капусты. Нужно нечто большее. Особенно после случившихся волнений. Возможно, Ванзаров судил по себе.

Двери столовой, закрытые из-за холода, медленно распахнулись. Камердинер Лотошкин почтительно отступил. Внимание всех было приковано к тому, что же такое должно явиться в открытом проеме. Настала торжественная тишина. Американский подданный, без песцовой шубы, в идеально сидящем смокинге, вышел на середину. Настала полная тишина. Даже Веронин приглушил свой кашель.

– Господа! – трагически и громогласно заявил мистер Маверик. – Вы получили мои приглашения на турнир, и я благодарен, что вы их приняли…

От напряжения Навлоцкий выронил ложку. Его смерили презрительным взглядом.

Нельзя сказать, что Ванзаров сильно удивился чистому великорусскому наречию, каким изъяснялся американец. Америка – страна эмигрантов, кто только не уезжал туда в поисках своей мечты. Некоторые возвращались. Скорее восхищала красота этого голоса, чистого и мощного баритона, как и удивительно четкое произношение каждого слова, буквально каждой буквы. Речь господина выдавала блестящее воспитание, которое навсегда осталось в прошлом, XIX веке. Cохранить подобную экзотику эмигрантам удается редко.

– Итак, я хочу спросить вас, готовы ли вы к турниру?

Веронин смог лишь хрипло пробурчать согласие.

– Благодарю вас, господа. Мой второй вопрос: вы изволите получить от меня вызов и принять его, в чем бы он ни заключался?

– Изволю, – брякнул Навлоцкий и прикусил губу. На него обратили внимания меньше, чем на писк комара.

– Господин Веронин, мой вопрос обращен к вам, разумеется.

– Да… – выдавил отец семейства, у которого, в самом деле, перехватило горло.

Ванзаров поглядывал за Марго. Глаза девушки были расширены, казалось, она не дышит, так целиком, без остатка, было поглощено ее внимание происходящим и фигурой американца. Не менее любопытно было поведение Францевича. Когда американец произнес: «вызов», он чуть привскочил, опомнился и сел на место. И теперь сжимал черенок ложки. Зато месье бельгиец получал истинное наслаждение от происходящего. Глазки его быстро бегали, изучая, кто и как себя повел. При этом сам старался быть тихим и незаметным.

– Вызов мой оглашаю немедленно! – произнес мистер и взял паузу, чтобы напряжение усилилось. – И вот в чем он состоит. Я вызываю вас, господин Веронин, и вас, Навлоцкий. Игра – на троих. Игра простейшая – макао. Минимальная ставка – десять тысяч рублей. Каждая следующая повышается не менее чем в два раза. Игра идет до полного разорения одного из игроков. За отказ от игры платится штраф, равный минимальной ставке. Это мои правила. Господа, по законам благородства, предоставляю вам шанс отказаться…

Навлоцкий уже раскрыл рот, но Веронин заставил его молчать. Для этого хватило одного недоброго взгляда.

– Принимаем… – тихо проговорил он.

– Благодарю, господа, вы оказали мне честь. – Американец обернулся к доктору Могилевскому, забывшему про стылый суп: – Господин распорядитель, прошу вас подготовить стол и все необходимое для игры через два часа…

Мистер Маверик просто направился к выходу. Веронин поднялся из-за стола.

– Господин… – выкрикнул хрипло.

Маверик оглянулся.

– Мы хотим знать… С кем… на самом деле будем играть… – Слова давались Веронину с большим трудом, кашель душил его.

– Вы непременно это узнаете, – последовал ответ. С чем достойный господин и удалился.

Первым очнулся Могилевский.

– Но, позвольте… – растерянно обратился он ко всем сразу. – Где же я возьму все необходимое? У нас санаторий, а не казино…

– Не беспокойтесь об этом… – проговорил Веронин. – Я вам помогу.

– Как я вам благодарен! Орест Семенович, давайте пройдем курс ингаляции!

– Обязательно пройдем. После игры.

Веронин вышел из-за стола, оставив своих женщин в глубоком волнении. Только у Марго радостно блестели глаза.

Ванзаров догнал его в длинном холле между столовой и бильярдной.

– Могу я чем-нибудь вам помочь?

Удержав кашель, Веронин скроил презрительную мину.

– Чем вы мне можете помочь?

– Все, что в моих силах.

– Благодарю за предложение. Вас я не знаю, и помощи мне не требуется. Я сам справляюсь со своими неприятностями. – Он поклонился и пошел к выходу на улицу. Навлоцкий уже спешил за ним.

Что оставалось делать?

Самое разумное – доесть обед. Как бы жалок он ни был. Как видно, силы частному сыщику еще понадобятся. Тем более Ванзарова подмывало посмотреть, что делает прекрасная Марго. Например: не пропал ли у нее аппетит?

15

Разыскной рапорт № 3

Ваше превосходительство!

За истекшие часы ситуация резко изменилась. Я пришел к твердому мнению, что для Джокера готовится хитро задуманная западня. Руководствуясь косвенными сведениями, могу непременно свидетельствовать, что в этой афере участвуют как минимум несколько лиц. А именно: бельгийский подданный Пьюро, некто Навлоцкий и, разумеется, господин Веронин. Главным в этом трио, несомненно, является бельгиец, если он бельгиец.

Мне удалось установить, что этот господин на самом деле крупнейший аферист мирового масштаба, который просто так не приедет в Россию. Располагаю совершенно точными сведениями, что Пьюро (или, возможно, Пьеро, хотя склоняюсь к мысли, что это кличка – от имени Пьетро), разузнав о тайне Джокера, попытался организовать на него покушение. Но покушение сорвалось. После чего Джокер был вынужден бежать в Россию, где надеялся скрыться бесследно. По Пьюро и здесь его выследил. И явился сам, хотя и в сильно измененном обличье. Но глаз Джокера распознал обман. Он понял, что имеет дело со старым врагом. Только теперь у него отрезан путь к отступлению.

Дело в том, что подручные Пьюро – некто Навлоцкий и господин Веронин – на самом деле являются не теми, за кого себя выдают. В данный момент не имею доступа к картотеке преступников империи, но могу дать слово, что видел их лица в ящике «Мошенники». Теперь понятно, почему Пьюро нанял таких подручных. Полагаю, что и семья Веронина ненастоящая, особенно его красавица дочь.

Все эти сведения были получены мною путем агентурной работы и обошлись в двести рублей, которые я заплатил камердинеру Лотошкину. Этот ловкий малый, оказывается, в услужении у Джокера с самой Америки, где шлялся без работы и чудом устроился на такое теплое место. Он никогда не против заработать лишнюю копейку. Обещает при первой возможности допустить меня к чемоданам Джокера, чтобы я смог выполнить порученное дело.

Однако в данный момент вынужден думать, как спасти Джокера от неминуемой гибели. Можно быть уверенным, что Пьюро попытается обложить его со всех сторон и напасть неожиданно. Здесь уже Джокеру несдобровать и деваться некуда, кругом снег, он сам загнал себя в угол. Если разыскиваемая вещь попадет в руки Пьюро, моих сил не хватит, чтобы ему противостоять. Следовательно, надо действовать, как мы привыкли у себя в жандармском корпусе. А именно: бить на опережение.

Немного поразмыслив, что делать, я пригласил Лотошкина для секретного разговора и объяснил, какая опасность угрожает его хозяину. Со смертью Джокера он останется без работы. А в России с американским паспортом и без связей он не устроится нынче даже приказчиком. Эта новость сильно взволновала моего приятеля. Он стал просить моего совета. И, разумеется, я подсказал ему, что надо делать. Используя мастерство Джокера, надо нанести удар первым и в самое слабое место. Этим местом у Пьюро, несомненно, является Навлоцкий и Веронин. Я был столь убедителен, что Лотошкин обещал приложить все усилия, чтобы достучаться до хозяина.

И мои усилия достигли цели. В обед, который, надо сказать, был омерзительным, в зал явился Джокер и при всех вызвал Навлоцкого и Веронина на дуэль, фигурально выражаясь. Пьюро был настолько сражен мастерским ударом, что сидел тише воды ниже травы. Турнир назначен на ближайший вечер. Как видно, мои мысли Лотошкин донес отменно. Джокер выставил такие условия, что, имей я волшебный дар к картам, ни за что бы не сел с ним за стол. Тут дело пойдет, что называется, о жизни и смерти.

Этот опасный ход имеет следующие выгоды. Пьеро и компания теперь связаны по рукам и ногам: они ничего не могут сделать с Джокером, иначе подозрение сразу падет на них. Тогда им придется иметь дело со столичной полицией, что в их планы, разумеется, не входит. С другой стороны, вызов поставил их на край бездны: если Джокеру удастся выиграть, в чем я ни секунды не сомневаюсь, они будут разорены. То есть разорен будет кошелек Пьюро – этот Веронин. И опять-таки они ничего не смогли предпринять, чтобы вернуть деньги. Покушение на Джокера будет раскрыто в считаные минуты, и вся эта шайка угодит за решетку, о чем я непременно постараюсь.

Таким образом, стратегическая инициатива, как это называют штабные офицеры, полностью перешла ко мне. Наконец я могу не сомневаться в успехе.

Между тем, пока будет идти битва не на жизнь, а на смерть, я воспользуюсь всеобщим интересом и смогу беспрепятственно пройтись по чемоданам Джокера. Лотошкин обещал мне это устроить. Правда, заломил цену в триста рублей. Аппетиты проходимца растут по часам. Но ради дела я готов пойти на любые жертвы, которые, надеюсь, будут мне компенсированы.

Время, оставшееся до турнира, намереваюсь посвятить изучению местности, на случай возможного бегства Пьюро и компании. Несмотря на железную силу моего хода, остается непредвиденный случай, который может поставить все с ног на голову. Чего я по собственному опыту опасаюсь и сделаю все возможное, чтобы его предотвратить.

Ротмистр Францевич, (ж. к.) в отставке

16

Огонек папиросы горел глазом дракона. Ванзаров пошел на него, как на маяк. Францевич растоптал снег вокруг и резко повернулся. Чутье у него было звериное, а движения отработаны до автоматизма: рука юркнула к потайной кобуре. Так же быстро он дал отбой, когда разглядел знакомый силуэт. Отлично натасканный цепной пес.

Ванзаров остановился в двух шагах, чтобы иметь запас дистанции. Борьба в темноте имеет одну особенность: победит не тот, кто первым бросится, а кто первый заметит опасное движение. Вежливость и рукопожатия между ними были излишни. Каждый отлично представлял, с кем имеет дело. А потому держался на изготовку.

– Какими судьбами, ротмистр, занесло вас в этот райский уголок, занесенный снегом, – спросил Ванзаров, все-таки кивнув в знак приветствия.

Францевич выпустил столб дыма, еле угадываемый в темноте.

– Отдыхаю, – ответил он.

– Отдых требует револьвера в потайной кобуре?

– У нас, Ванзаров, много врагов. Только для ваших мазуриков – это святое, особенно с вашей репутацией, а мои революционеры так и норовят свести счеты. Приходится быть наготове.

– Последний революционер вывелся в Сестрорецке года четыре назад, а новые и не думают появляться. Слишком на виду, как полагаю.

– Вам виднее…

– Павел Федорович, не в моих правилах говорить напрямик… – начал Ванзаров.

– Да уж, это известно… – Францевич бросил папиросу в снег. – Методики ваши знаменитые, парапсихо-логия, кажется? Наслышаны…

Ванзаров готов был сжечь кислотой кое-кому болтливый язык. Но поделать уже ничего нельзя: сплетня поползла. Теперь пойдут смешки и насмешечки от бывших коллег. Хоть из столицы уезжай. Не любят чиновники умников, что поделать. Остается делать хорошую мину в отвратительно игре.

– Психологика… Только это не мое изобретение.

– Неужели? А мне говорили…

– У нас много говорят. Этот способ дознания придумал бельгийский полицейский Херкюль Пьюаро. Чем и прославился.

– Надо же, бельгийский… Вот и верь после этого людям.

– Теперь, когда мы установили столь важный факт, могу продолжить?

Францевичу хотелось больше всего закончить этот разговор, но удобного повода не находилось. А сбежать – совсем неприлично. И он любезно согласился.

– Насколько я понимаю, ваше задание…

– Кто вам сказал про задание? – насторожился ротмистр.

– Позвольте не тратить ценное время на очевидное… Ваше задание имеет частный характер. Предположу, что его вы получили от международного агентства…

– Кто вам сказал? – В голосе ясно слышалась угроза.

– Павел Федорович, мне дела нет, как жандарм в отставке зарабатывает прибавку к пенсии…

– Да ты сам в отставке-то! – крикнул Францевич.

Ванзаров утвердительно кивнул.

– Я обещал откровенность, так извольте. Здесь я не для того, чтобы воздухом дышать. У меня поручение частного характера. Условия его таковы, что на кон поставлена человеческая жизнь.

Францевич раскурил еще одну папиросу.

– Что вы от меня хотите?

– Я не прошу у вас помощи – это излишне. Предлагаю дружеский обмен.

– Это чем же?

– Тем, что у нас есть самого ценного: информацией. Мне не хватает нескольких фактов, а вам нелишним будет узнать, что известно мне. Честный обмен.

Наступил момент, когда шаткое размышление ротмистра должно упасть в одну или другую сторону. Ванзаров не торопил с ответом, пусть созреет. Хотя играть честно с жандармским ротмистром – занятие глупейшее. Эти господа так воспитаны и дрессированны, что применяют кодекс чести и держат слово только в отношении своего клана, офицеров корпуса жандармов. Потому что они – избранные, они – элита и хребет власти. Все прочие для них – люди второго сорта, мусор, а полицейские – в особенности. Их следует брезгливо презирать, да и только.

– Что вы хотите знать? – наконец проговорил Францевич.

– Всего лишь: за кем филерите?

– Зачем?

– Это поможет положить недостающее звено в логическую цепочку.

– Цепочку, значит…

– Могу назвать сам, если вам тяжело.

– Такой вот вы прыткий. Что же я получу взамен?

– Открою вам глаза на очевидное, – сказал Ванзаров, уже понимая, что партия им проиграна. Францевич спрятался в панцирь. Но доиграть надо до конца.

– Попробуйте, а там видно будет… – он самодовольно улыбнулся. И выпустил дым в сторону.

– Извольте: вас обманывают.

Ротмистр тут же отбросил папиросу.

– Что это значит?

– Водят за нос.

– Поясните же…

– Выставляют дураком…

Францевич сжал кулаки.

– Ванзаров, не шутите со мной подобным образом…

– И не думал. Только факты. Для вас был заказан номер в пансионе, и вам нашлось место в санях. Разве этого недостаточно?

– В сани мог сесть кто угодно, а в санатории полно свободных номеров…

– Да, но ваша фамилия в списке тех, ради кого был открыт закрытый на зиму «Курорт». Ровно четырнадцать персон.

– Это ничего не значит, – упрямо держался Францевич.

– Не значит. Но если не предположить, что объект вашего внимания – мистер Маверик, подданный С-АСШ.

– Вы ошибаетесь…

– Неужели? Посмотрим, что нам скажет психологика…

– Нет…

– Простите, ротмистр, сами напросились. Вы запрыгнули в уходящий поезд. Следовательно, потеряли объект, который вели, но чудом узнали, куда он делся, и бросились в погоню. Так как дело происходило утром, предположу, что причина вашей осечки примитивна: вы проспали. Спать на улице в такую погоду даже вам не под силу. Остается дом или гостиница. Следить за объектом в доходном доме в одиночку практически невозможно. Остается гостиница. Если так, то ваш подопечный снимал в ней номер. Из всех пассажиров вагона в гостинице проживали: бельгийский подданный, американец в соболиной шубе и актер из Саратова. Про семейную пару Стрепетовых не уверен, но предположу, что они столичные жители. Актера и бельгийца отметаем. Остается наш американский дядюшка… Замечу, что только он забрал с собой все чемоданы. Это еще раз подтверждает, что съехал из гостиницы окончательно. То есть вы могли потерять его всерьез и надолго… Вам остается сказать только «да». И логическая цепочка будет завершена. Ну, скажите, что вам стоит…

Францевич ринулся на Ванзарова. Заниматься борьбой в снегу совершенно не хотелось. И Ванзаров посторонился.

– Пошел, ты, умник, знаешь куда… – бросил ротмистр через плечо. Уход его походил на побег.

Ванзаров знал. Даже больше, чем хотел. Он успел даже прикинуть, какое агентство могло подрядить Францевича. Впрочем, это было не главное. Главное должно случиться в курзале через несколько минут. До тошноты тягостных.

17

Обаяние личности мистера Маверика туманило мозги недолго. Конечно, поначалу доктор дал слабину и промямлил согласие. Но не успела ложка нырнуть в тарелку пустых щей, как Могилевский опомнился. Он заявил, что никакого турнира в санатории никогда не было и не будет. Это солидное заведение, здесь нервные люди лечатся, подобным развлечениям тут не место. Двигал им не столько моральный долг, сколько обычный страх.

С недавних пор все азартные игры в столице были официально запрещены. Из почтенных клубов вынесли карточные столы, а рулетки в России отродясь не было, так что и выносить было нечего. Для острастки было устроено несколько разгромов игральных комнат, на том все и успокоилось. Глупые законы обманывались с куда большим рвением, чем разумные. Играли везде, играли много, но играли втихую. За закрытыми дверями, перед которыми ставили проверенных слуг. Про частные салоны и гостиные и говорить нечего: там никто не прятался, и все оставалось по-прежнему. Туда полиция не смела соваться. А в общественных местах, клубах, трактирах, увеселительных заведениях игра шла под честное слово самих игроков. Что служило лучшим покровом тайны. Настоящий игрок не променяет торжество закона на процветание маленького рая игры. Даже если он проигрался в пух.

Доктору, как и прочим подданным империи, эти обстоятельства были прекрасно известны. Но рисковать своим местом, которого он лишался со свистом в случае чего, доктор категорически не хотел. На увещевания Навлоцкого, что полиции тут и в помине нет, кругом снег, зима, пустота, публика собралась приличная, в полицию не ходит, Могилевский отвечал решительным отказом. Он стоял как скала, скрестив руки. Навлоцкому оставалось только бежать за советом к Веронину. Вернулся он с весомым аргументом. Поломавшись для вида, доктор сунул в карман хрустящую сторублевку, что составляло половину его месячного жалованья, и предложил выход из тупика: гости могут делать что угодно, это его не касается. Он ничего не видел и не знает. Этого было достаточно.

Подгоняя прислугу, Навлоцкий вынес из малой гостиной лишние стулья, установил по центру столик с зеленым сукном, который нашелся в библиотеке, и расставил вокруг него четыре стула. Больше для турнира нельзя было и желать. Произведенным порядком он остался доволен. Бурная деятельность помогла ему заглушить страх, дувший холодком откуда-то из недр души. Чувство это перед игрой для него было внове.

Зрители собрались раньше срока. Госпожа Стрепетова надела лучшее платье, муж ее был затянут в накрахмаленную сорочку. Веронин был спокоен. Чего нельзя сказать о пожилой даме, ее родственнице и Навлоцком, то и дело теребившем манжеты. Марго пришла с ними, но сразу отошла к окну гостиной. Она была все в том же скромном сером платье. Актер Меркумов, немного смущаясь столичных нравов, вошел, кивая всем. Внимания его мало кто удостоил. Игнатьев, не расставаясь с папкой, занял единственный стул и уселся на него с таким видом, будто не сойдет с него ни под каким предлогом. Месье бельгиец надел вечерний смокинг и выглядел в разношерстной компании лучше всех. Францевич с приличиями считался мало, но пришел в чистом сюртуке и сорочке. Как видно, в платяном шкафу его номера нашлась смена. Ванзаров пришел последним, его встретили напряженные взгляды. Поклонившись всем и никому, он выбрал место, с которого стол был виден в нужном ракурсе.

Было непривычно тихо. Тикали каминные часы. До назначенного времени оставалось пять минут. Шелест милой болтовни стих окончательно. Ванзаров терпел сколько мог и все же покосился на Марго. Словно почувствовав, она подняла глаза в ответ. У нее были удивительно глубокие, печальные и темные глаза. Как омут, из которого нет возврата. Ванзаров хотел, но не мог отвернуться. Долгий взгляд мог быть замечен и с каждой секундой становился вызывающим. Ничего нельзя было поделать. Марго отвернулась первой. Ванзаров приказал себе не поддаваться слабости, особенно в такой момент.

Как только часы пробили восемь, дверь гостиной раскрылась, камердинер Лотошкин пропустил мистера Маверика. Он был затянут в смокинг, как рыцарь в броню. Кажется, все, особенно дамы, ощутили, что карточная игра – только внешняя оболочка какого-то другого, яростного поединка. Американец, не размениваясь на вежливость, выбрал правый стул и жестом пригласил соперников занимать оставшиеся места. Веронин сел напротив него, Навлоцкий устроился между ними. Как полагается, игроки предъявили, кто на что будет играть. Маверик вынул стопку американских дорожных чеков, спросив, нет ли возражений против такого банка. Чеки свободно принимали все банки столицы, оставляя себе грабительскую комиссию. Но кто будет думать о комиссии в такую минуту? Веронин положил перед собой чековую книжку Азово-Донского банка, что говорило о серьезном капитале, имевшемся в его распоряжении. Только Навлоцкий скромно отодвинул от себя пачку банкнот.

За столом остался свободным стул для банкующего. Маверик величественно, как памятник, повернул голову к публике.

– Господа, кто окажет нам честь сдавать?

Желающих не нашлось. Причина была проста: банкующий должен был делать ставки наравне с игроками.

– Господин Веронин не будет возражать, если освободим банкующего от обязательств?

Возражения не последовало. Мнение Навлоцкого никого не интересовало, он улыбался, но вид его был жалок.

Американец повторил приглашение. И опять не нашлось добровольца. Дамам за стол садиться не полагалось. Нотариус карты в руки не брал, выбор оставался невелик. Ванзаров поглядывал за месье Пьюро, но, кажется, он был занят тем же: следил сразу за всеми. Францевич выражал полное равнодушие к происходящему. Господин Стрепетов вопросительно взглянул на жену, но она лишь сурово нахмурила брови.

– Господа, мы не сможем начать игру… – сказал американец. – Может быть, вы изволите?

От такой чести Ванзаров отказался: тем более играть не умеет.

– Господин, как вас… – обращение было к актеру. – Окажите нам честь!

Меркумов замялся.

– Я, право, не игрок…

– Очень хорошо. От вас требуется всего лишь сдавать карты. Справитесь?

– Ну хорошо, если господа не возражают…

Никто не возражал. Он прошел к столу и присел на краешек стула.

– Что сдавать?

Вопрос оказался не столь наивным. На сукне не было колод. Американец поискал среди зрителей доктора и успешно нашел. Могилевский хоть обещал ничего не знать, но любопытство было сильнее.

– Как это понимать?

Прямой вопрос был обращен исключительно к нему. Могилевский вспыхнул и заявил, что здесь не притон, карт не имеется. Повернулся и вышел с гордо поднятой головой.

Впервые ледяная маска американца немного подтаяла. Кажется, он удивился.

– Господа, ситуация дурацкая, но безвыходная. Вынужден обратиться за помощью: у кого-нибудь имеется пара свежих колод? Сгодятся даже карты для пасьянса. Лишь бы запечатанные.

Карты часто скрашивают отдых, даже нервнобольных. Невинная игра на интерес с пользой убивает время. В каждом дорожном чемодане найдется колода. Но в этот раз никто не захватил с собой карт. Маверик был спокоен, но это давалось ему нелегко.

– Если позволите… – вдруг сказал Веронин. – У нас имеется несколько колод. Если вы сочтете возможным ими играть.

– Выбора нет, – ответил американец.

Веронин кивнул. Навлоцкий вынул из кармана пиджака две новенькие колоды. Оберточная бумага еще пахла типографией, а печать на заклеенном шве была яркой и несмазанной. Карты исключительно новые, куплены несколько дней назад. Веронин предложил, но американец не стал утруждать себя осмотром упаковки. Это было ниже его достоинства.

Колоды подвинули к Меркумову и просили вскрыть. Неопытного человека было видно сразу. Нервничая, он никак не мог зацепить ногтем за край бумаги. Когда же это ему удалось, от рывка карты высыпались на стол в беспорядке. Актер покрылся багровым цветом, но ему простили неловкость. На второй пачке волнение его перехлестнуло через край. Он рванул обертку с такой силой, что карты взлетели веером и посыпались на пол. Еле живой он полез собирать их под стол. Когда появился, на него было жалко смотреть. Такого позора он никогда не переживал на сцене.

– Простите… Простите… Простите… – только и бормотал он.

Игроки были милостивы. Собрав обе колоды в кучку, трясущимися руками он кое-как подровнял карты.

– Думаю, карты достаточно перемешаны. Не будем подвергать милейшего господина лишним волнениям, – сказал Маверик.

Действительно, волнения Меркумова были на высшем уровне. По виску его текла тонкая струйка пота.

– Итак, господа, напомню правила, – торжественно огласил американец. – Они просты. Игроки получат по одной карте лицом вверх. Тот, кому первому пришла парная, выигрывает. Как изволите: карта должна быть такой же или достаточной схожести в старшинстве?

Веронин согласился с простым вариантом: если игроку пришла семерка червей, то он выигрывает при любой семерке. Про Навлоцкого забыли окончательно, он затих.

– Господин банкующий, прошу раздать по карте…

– Нет, позвольте… – Веронин поднял ладонь. – Мы должны знать, с кем играем. Вы обещали.

– Обещания держу непременно… – ответил Маверик. – Я тот, Веронин, кому ты сломал жизнь. Я тот, кто по твоей милости потерял все. Я тот, кого ты считал пропавшим навсегда. Я тот, кто вернулся…

Вскрикнула старушка Лилия Карловна, Дарья Семеновна зажала рот ладошкой. А вот Марго, кажется, не могла понять, что произошло. Выдержке Веронина можно было позавидовать: ни один мускул на лице не дрогнул, он только перестал покашливать.

– Не может быть… – тихо проговорил он.

– Не узнал меня, Орест Семенович?.. Двадцать лет прошло. Я несколько изменился. Уже не тот мальчик, которого ты поставил перед выбором жизни и смерти. Я выбрал смерть, чтобы жить. Теперь проверим, на что потратил эти годы. И есть ли в этом мире справедливость…

– Петя… – еле слышно проговорил Веронин. Навлоцкий на своем стуле сжался в комок, кажется, он пытался стать невидимым. Но у него ничего не получилось.

– Теперь у меня другое имя и подданство другой страны. От прошлого у меня остался русский язык, разбитое сердце и жажда мщения, которая не смогла насытиться за все эти годы. Доволен ли? Так, пожалуй, начнем… Ставка! – Он положил перед собой чек. – Пять тысяч долларов, что по курсу чуть больше десяти тысяч рублей. Банкующий, наша судьба в ваших руках!

Руки эти заметно тряслись. Меркумов, с трудом проглотив ком, сдал по карте. Веронину легла девятка, Навлоцкому тройка, американцу пришла дама. Теперь надо было ждать пару. Меркумов положил колоду на стол, боясь, что уронит, и, придерживая ладошкой за рубашку, переворачивал карту. Так не играют даже дети, но такие пустяки никого не волновали. Пара пришла Веронину. Американец подвинул ему чек, а Навлоцкий всю пачку, которую поставил.

– Мне больше не на что играть… – признался он.

Маверик махнул довольно презрительно, и Навлоцкий с большим облегчением покинул стол. Игроки остались вдвоем. Американец положил два дорожных чека. Веронин поставил выигранный чек и банковский листок первого круга.

– Вторая сдача!

Американцу пришла десятка треф, Веронину – двойка червей. Меркумов вытаскивал по одной карте и клал лицом вверх. Уже прошло с десяток карт, но ни одной нужной. Наконец, он выбросил двойку пик. Маверик подвинул выигрыш победителю. И как ни в чем не бывало положил перед собой пять чеков.

– Поднимаю ставку до пятидесяти тысяч.

Зрители затихли совершенно. Все их внимание было приковано к столу. Взгляд Марго не отрывался от американца. Сколько Ванзаров ни посылал ей флюиды, она не реагировала. Только старушка Лилия Карловна отвернулась. Происходящее было выше ее сил.

Меркумов роздал. Веронин получил туз бубен, американцу достался король треф. Банкующий толкал карту из колоды одним пальцем и переворачивал лицом. Видно, нервы у него совсем разошлись. С третьей сдачи на стол лег туз пик. С проигрышем Маверик расстался так легко, будто продул рубль. Он лишь отсчитал десять чеков.

– Сто тысяч. Принимаете?

Веронин взял паузу и размял костяшки пальцев. Он молча подвинул выигранные шестьдесят тысяч и добавил к ним недостающие банковские билеты.

– Сдавайте! – последовал приказ.

Актер смахнул пот со лба. Американцу выпала семерка треф, Веронину лег валет червей – сердечная привязанность. Все ждали, что покажет колода. Меркумов положил туза, потом двойку, потом девятку, после чего на сукно лег валет червей. Кажется, этот удар для Маверика был чувствительным. Он задумчиво смотрел на стол.

– Что ж, значит, судьба…

От волнения Меркумов прикусил кулачок. Маверик отвернулся к нему.

– Ведите себя достойно, милейший, не вы проигрываете…

– Будете делать ставку или закончим? – спросил Веронин.

– Ставку? Разумеется… Все повторяется…

– Ты этого хотел…

Маверик посчитал чеки.

– Здесь триста тысяч, все, что у меня имеется в наличии здесь, в России. Иду ва-банк!

Веронин кашлянул. Он выиграл сто шестьдесят тысяч. Плюс десять тысяч от Навлоцкого. Банковская книжка покрывала еще сто тридцать, как раз хватало на ставку.

Невероятную…

Нынче игра обмельчала. Игроки редко рискуют больше, чем тысчонкой. Да и то льют слезы, спустив. Игры такого масштаба в столице не бывало давно. Наверное, с тех, дореформенных, времен, когда помещики спускали целиком поместья с крепостными и лошадьми. Что поделать: характеры измельчали, стали скаредны и экономны, не готовы к большим поступкам и чувствам. Играют как лавочники. Без удали и шири. Трусят и жадничают. Нет уже той русской удали…

– Отвечаю, – сказал Веронин, двигая вперед все, что лежало перед ним на столе.

Меркумов сидел неподвижно. Американец взглянул на него.

– В чем дело? Ставки сделаны. Сдавайте…

– Не могу… – пробормотал актер. – Страшно…

– Что за вздор? Ваше дело карты метать… Сдавайте!

Приказ был категоричен. Меркумов набрал воздуха, как перед нырком. Веронину легла шестерка, его сопернику выпала дама пик. Это было очень плохо. В оставшейся колоде шестерок было больше, чем картинок. Шансы у Веронина были значительно выше. Если подходить математически. В наставшей тишине было слышно каждое колесико часов. Зрители перестали дышать. Лилия Карловна и Дарья Семеновна обнялись и закрыли глаза. Зажмурился и Меркумов. Что для банкующего верх неприличия.

– Ну! – раздался окрик.

Первой показалась десятка червей. За ней пришла семерка червей. Третьей картой вышла семерка треф. Вот-вот, сейчас…

Вслепую Меркумов положил новую карту. Стрепетова взвизгнула. Игнатьев, о котором все забыли, привстал со стула, глянул на стол, покачал головой и вернулся обратно. Марго улыбнулась, гордо держа голову. Месье Пьюро бегал глазками по лицам зрителей, старательно избегая Ванзарова. Францевич отступил к двери, словно перекрывал путь возможного побега. Лилия Карловна закричала отчаянно и безнадежно, раненым зверем.

– Что ты наделал! – заверещала Дарья Семеновна, прижимая к себе рыдающую родственницу.

Веронин сидел неподвижно.

На столе лежала дама пик.

Американец забрал у него свой выигрыш, сложил листы плотной стопочкой и отправил в карман.

– Благодарю за игру, господин Веронин, – сказал он. – Всегда к вашим услугам, если у вас будет на что сыграть… Полагается угостить всех шампанским, но здесь не подают… Ах да, забыл… – он протянул Меркумову пачку рублей, проигранных Навлоцким. – Это вам за услуги, любезный, это хороший тон любого казино. Банкуете чудесно, как я полагаю, но за стол вам лучше не садиться. Помяните мое слово, нервишки у вас хлипкие для этого…

Старушка Лилия Карловна рыдала безутешно и отчаянно, повторяя «мы разорены…». Дарья Семеновна не могла успокоить ее и сама держалась из последних сил. Марго не бросилась утешать родственниц. Она сделала шаг, будто хотела подойти к американцу, но Маверик, или как его звали на самом деле, повернулся к ней спиной, чтобы покинуть счастливую для него гостиную. Марго не решилась. Закусив губу, она выбежала вон. Ванзаров хотел отправиться за ней, но Веронин потребовал внимания.

– Игра не кончена, – сказал он громко. – Теперь я вас вызываю, Петр Иванович…

Маверик повернулся к нему с явным интересом.

18

Записная книжка Г. П.

Полицейская служба привлекает меня, дорогая Агата, не только по причине моей любви к порядку, но и редкой возможностью изучать человеческие нравы и поступки. Исследуя все разнообразие людских характеров и их проявление, можно открывать то тайное, что скрыто за явным, иначе говоря, за той реальностью, какую мы видим. Это непередаваемое чувство, когда в один миг открывается таинственная глубина истинного содержания явлений. Подобное чувство довелось испытать мне вновь.

Чтобы не утомлять вас подробностями, скажу, что один из господ, оказавшихся в санатории, вдруг вызвал другого господина. Незнание местного языка опять сильно мешало мне, но я прибег к известному вам способу. В общих чертах, это был не просто вызов, а некое подобие мести за обиду, которая была нанесена в прошлом. События развивались стремительно. Не прошло и двух часов, как господа эти уже сидели друг против друга за карточным столом. У них не было банкующего, и такую честь предложили мне, от чего я отказался. Во-первых, я не знаю правил русских карточных игр, наверняка диких и варварских. А во-вторых, меня никогда не заставят быть марионеткой в чужих руках.

Для меня сразу стало очевидно, что в игре этой не все чисто. Впрочем, по порядку. С большим трудом игроки нашли того, кто готов был сдавать им карты. Это оказался совсем никчемный человек. Можно понять его волнение, но поведение его было исключительно недостойным: он потел, краснел, сопел, а карты сдавал так, что лучше справился бы и ребенок. Игра шла на такие ставки, что, если скажу вам, дорогая Агата, сочтете меня фантазером. Но я видел это собственными глазами. Наименьшая ставка была пять, вы только вообразите – пять тысяч долларов! Правда, ставил американец, но ведь русский отвечал на ставку!

Игра была нервной, но короткой. Не буду испытывать ваше любопытство и скажу лишь, что не прошло и получаса, как американец раздел своего противника подчистую. Его выигрыш составил… семьдесят тысяч долларов! На такие деньги в вашей чудесной стране можно купить если не старинный замок, то наверняка роскошное поместье. О чем я искренне мечтаю. В нашей же тихой стране этого выигрыша хватит, чтобы купить небольшой городок со всеми его жителями.

Не хочу, чтоб вы подумали, что я завидую чужим деньгам. Мне необходимо показать вам, какие суммы были на кону. И вот для чего. Как вы помните, цель моего нахождения здесь – розыск пропавшей драгоценной вещицы. Чтобы выделить похитителя из круга подозреваемых, надо понять его мотивы. Итак, для чего украдена такая вещь? Разумеется, носить ее невозможно. Она слишком заметна. Продать ювелирам, во всяком случае в России, тем более. Моя клиентка дала понять, что все ювелиры обеих русских столиц уже поставлены в известность и сразу сообщат, если вещь появится у них. О провинции и говорить нечего: в каком-нибудь Киеве или Самаре нет таких денег вовсе. Что же остается? Надо сбыть эту вещицу как можно дальше от России.

Но для этого вещь надо вывезти из страны. Тут видны явные трудности. Чем дольше вещь хранится у похитителя, тем больше шансов, что какая-то нелепость может его выдать. Следовательно, ему надо как можно быстрее расстаться с этой вещью.

Везти самому? Не говоря о том, что русскому надо получить особый паспорт, чтобы покинуть страну, не говоря о тайной полиции и суровой пограничной страже, с которой я лично столкнулся и больше не желаю встречаться, возникает простой вопрос: что делать вору в чужой стране с такой ценностью? Пойти в первую ювелирную лавку? Но берлинский или парижский ювелир может оказаться родственником или знакомым русского ювелира, по причинам вам понятным. А если он ничего не знает о вещи, украденной в далекой России, наверняка собьет цену в десять, а то и двадцать раз. Какой смысл так рисковать и заработать крохи?

Разумеется, умный вор, а только умный мог осуществить подобную кражу, все это просчитал заранее. У него остается единственный выход: сбыть вещь в России. Но как сделать так, чтоб покупатель мог отдать ему деньги и потом это не вызвало бы вопросов? Самый простой способ – проиграть их в карты публично. Что с большим блеском было проделано.

Ах, эти русские. Конечно, они хитры и изворотливы, но им не победить ум скромного офицера бельгийской полиции. Я увидел во всей этой драме, разыгранной с таким мастерством, истинное содержание. Теперь я точно знаю, у кого искать украденную вещь. Теперь становится понятным странное поведение барышни Марго. Могу предположить, что, обладая умом, она догадывалась или до нее долетали отрывочные слухи о намерениях родителя. Она могла сердиться, полагая, что нельзя рисковать ее приданым и будущим. Но даже представить не могла, что деньги ее папенька собирается вложить наилучшим образом: подобная вещица с годами только дорожает. И не подвержена колебаниям валют. Бедная девушка нервничала, но пребывала в неведении в отношении истинных мотивов поведения ее отца.

Замечу, дорогая Агата, что мой острый ум – оружие не только оборонительное, но и наступательное. Незадолго перед этим эффектным турниром со мной решил завести знакомство неприятный господин, у которого оказалась голландская фамилии Ван Заров, вероятно, из тех голландцев, что привез с собой Петр Великий в эту страну.

Он так старательно коверкал французский, что я убедился в его превосходном знании. Когда же принялся делать откровенные глупости, предлагая угостить меня водкой, я подумал, что он просто дурно воспитан. Но когда он сгреб меня в охапку, при этом быстро и, как он думал, незаметно меня ощупал, последние сомнения мои отпали. Этот человек не тот, за кого себя выдает. Скорее всего, он тоже из тайной полиции. Насколько я знаю, в России их несколько: жандармерия, еще «okhranka», еще особая полиция. И это только те, о которых я слышал. Не удивлюсь, если их значительно больше. Чем еще, как не тайными кинжалами тайной полиции, держится эта полицейская империя?

Боюсь, что мое инкогнито он раскрыл. Мне не надо было оставлять свой маленький «браунинг» в кармане. Но и быть безоружным я не рискнул. Не думаю, милая Агата, что этот Ван Заров сообщит преступнику о бельгийской полиции, которая идет по следу. Хуже будет другое: если окажется, что мы охотимся за одним зверем. У него есть все возможности помешать мне. Не могу исключить, что его задание – найти ту же вещь и заполучить ее в лапы тайной полиции. Я уже понял, что в России может случиться все, что угодно.

Наверняка вас беспокоит, как же ваш скромный друг держится в этом ледяном краю в ботинках на тонкой подошве. Мне помогла моя верная подруга: находчивость. Я вспомнил, как когда-то матушка в холода заворачивала мои детские ножки в газету. И становилось тепло! Я применил этот метод – и вуаля! Холода как не бывало! Конечно, ноги испытывали страшный дискомфорт, но это пустяки в сравнении с морозным ознобом. В газетных обмотках мне стало тепло настолько, что мои извилины могли больше не думать о холоде. И сосредоточиться на главном.

19

– Рад, Орест Семенович, что за столько лет вы не забыли это имя, – сказал американец. – Признаться, я так отвык от него, что буду вам крайне признателен, если сочтете для себя возможным обращаться ко мне по паспорту: мистер Маверик…

Сердце Ванзарова бежало вслед за Марго. Но спуску ему не давали разум и логика, держали в ежовых рукавицах. Игрался второй акт драмы. Пропустить его было истинным преступлением. Разум и логика любили подобные представления.

– Как тебе угодно… – ответил Веронин.

– Вы меня вызвали. Я принимаю ваш вызов, – ответил американец. – Извольте предъявить деньги, акции, банковские чеки, дорожные чеки, поручительства или прочие ценные бумаги, которые могут быть приняты к расчету. Долговые расписки я не принимаю. Что вы можете предложить?

Лилия Карловна, затихнув в объятиях Дарьи Семеновны, резко встала, чуть не отбросив заплаканную родственницу, и подошла к столу.

– Орест, что ты делаешь! Остановись! – проговорила она.

– Тетушка, уйдите, – попросил Веронин. Нервные потрясения, кажется, совсем исцелили его кашель. – Это вас не касается.

– Орест, опомнись! Ты оставил нас без гроша! Ты губишь нашу семью! Смирись и отступи! Умоляю тебя памятью твой матери, моей дорогой сестры!

– Пошла вон, старая дура, – проговорил Веронин. – Не лезь не в свое дело.

Глаза Лилии Карловны, заплаканные до красноты, стали узкими и злыми.

– Хорошо же… Ты не оставляешь мне выбора… – С этими словами она оборотилась к американцу, оперлась о спинку стула и медленно, словно падая, опустилась перед ним на колени. – Петр, чего тебе еще надо… – проговорила она. – Ты видишь, я растоптана, уничтожена… У нас больше ничего нет… Прояви милосердие, и я до конца дней буду молиться за тебя…

Американец держал руки за спиной, но его нерешительность была заметна. Ванзаров заставил себя не вмешиваться.

– Даша, что ты ждешь, иди, встань со мной, – позвала Лилия Карловна. – Может, две коленопреклоненные женщины растопят это сердце.

Племянница пошло и безвольно подошла к старушке и опустилась рядом с ней. Юбки их раскинулись широким веером.

– Что же тебе еще надо? – спросила Лилия Карловна. – Мы обе молим тебя… О прощении… За все… О милости молю… Пожалей, ты же нам не чужой… Столько лет прошло, все забыто… Пощади…

Маверик медленно и глубоко вздохнул.

– Госпожа Сидихина, и вы, Лилия Карловна, глубоко тронули меня… Я простил вас… Как это следует делать. Но не могу отказаться от брошенного мне вызова. Это дело чести. А честь не растопить женскими слезами.

Лилия Карловна оперлась рукой о племянницу.

– Орест, откажись! – потребовала она с нажимом. – Забери свое слово, он готов не играть с тобой… Он простит…

– Да-да, Орест Семенович, заберите обратно свое слово… – сказал Маверик с улыбкой. – У нищих нет чести… Она им не по карману.

Веронин вскочил, сжав кулаки. Американец стоял перед ним, не шелохнувшись.

– Господа, остановитесь! – закричала мадам Стрепетова, до сих пор во все глаза наблюдавшая за сценой. – Мужчины, да скажите вы им!

Обращение было ко всем, кроме ее мужа. Господин Стрепетов не тот, кто мог встать между двумя разъяренными быками. Хотя бы в силу комплекции. Никто не шелохнулся, только Навлоцкий попятился к двери.

– Орест, откажись, – проблеяла Лилия Карловна, кажется, теряя сознание. Это было большой ошибкой. Ярость излилась на нее. Веронин одной рукой схватил ее под грудь, другой сгреб сестру и вынес их за дверь, как кукол. Из холла послышался стук, как будто бросили что-то тяжелое и мягкое. Веронин вернулся и затворил за собой дверь.

– Вызов брошен, – сказал он.

– Принимаю повторно, – согласился американец. – Так, что ставите?..

– У меня есть отличная квартира на Невском проспекте, стоит около двадцати тысяч. Как приличный особняк. Ставлю за десять…

– Недвижимость в России меня не интересует.

– Дача в Шувалово, каменный дом, огромный сад… Те же десять тысяч.

– Тем более не интересует. У меня свое ранчо.

– Что мне остается… – проговорил Веронин. – Драгоценности сестры и тетки…

– У тебя есть нечто, что меня может интересовать, – ответил американец. – И ты об этом прекрасно знаешь…

– Нет, никогда…

– Против такой ставки я готов выставить не только все, что есть и выиграл у тебя, но и добавить все свое состояние. Это – миллион долларов. Ты можешь стать очень богатым человеком, Орест Семенович…

– Это невозможно… Категорически…

Блокнот

для господ рассеянных читателей

Прежде чем перевернуть страницу, побалуйте себя.

Для этого:

1. Заварите крепкий чай или кофе.

2. Погасите сигарету или папиросу. (Курить вредно для аналитических способностей!)

3. Возьмите острозаточенный карандаш.

4. Задайте себе вопрос: кого должен защитить Ванзаров от неминуемой смерти?

5. Хорошо подумайте и поставьте любую галочку напротив выбранной фамилии.

6. Галочку ставить только в отведенное гнездо, одно или более.

Фамилии:

☐ Мистер Маверик

☐ Господин Веронин

☐ Господин Навлоцкий

☐ Нотариус Игнатьев

☐ Господин Стрепетов

7. Хорошенько запомните выбранную фамилию.

8. Сделайте закладку на этой странице.

9. Переверните страницу и продолжайте чтение.

10. В случае возникающих сомнений вернитесь на эту страницу и проверьте свою метку.

20

Разыскной рапорт № 4

Ваше превосходительство!

Имею честь доложить, что спровоцированная мною операция завершилась полным успехом. Как я и предполагал, шайка во главе с так называемым бельгийцем Пьюро расставила свои сети. Джокер был посажен за стол с отборными головорезами, к которым присоединился до сих пор скрывавшийся под видом актера некий Меркумов. В исходе поединка нельзя было сомневаться. Но тут Джокер сделал блестящий ход, который выдает в нем настоящего профессионала. Он поставил условие, которое смело всю их игру. Условия макао были упрощены им до самых примитивных: а именно, совпасть должно было просто старшинство выбранной карты. Если бы Джокер согласился играть на привычных условиях, он наверняка был бы обречен. Стасовать две колоды так, чтобы выпадало две одинаковых карты, возможно. Но подобрать просто совпадение – чрезвычайно трудно.

Не скрою, ход игры заставил меня понервничать. И хоть я был готов к любому развитию событий (оружие всегда при мне), я верил, что все закончится успешно. Так и случилось. Джокер подряд проиграл три раздачи. И на четвертой у него была очень плохая карта. Но невероятное везение ему помогло. Он пошел ва-банк и заставил противника пойти ва-банк. И сорвал куш. На несчастного Пьюро было больно смотреть.

Во-первых, его банда потеряла довольно значительную сумму. Хотя жулики, как известно, расстаются с деньгами легко, так же легко их возвращают, но удар был чувствителен. Они попросту остались без средств. И как бы ни желали они взять реванш, силенок уже не осталось. Джокер выгреб у них все. При этом могу дать показания: он не прикасался к картам даже на мгновение, держа руки на столе. Как видно, фортуна любит дерзких.

Таким образом, преступники поставлены в безвыходную ситуацию. Это заставит их действовать, что в завязавшейся неразберихе поможет мне выполнить задание. В мутной воде всегда легче поймать жирную рыбку.

Мой агент, камердинер Лотошкин, пока не смог подвести меня к багажу Джокера. Это вызвано тем, что во время игры Джокер потребовал, чтобы тот находился за дверью. Камердинер не мог сказать, для чего такая предосторожность, оружия у него нет, это я знаю наверняка. Как видно, это еще одна малообъяснимая странность Джокера.

В сложившейся ситуации, которая обостряется с каждой минуты, считаю правильным применить силовой метод. Это могло бы привести к быстрому успеху. Считаю допустимым прямую атаку, когда Джокер меньше всего этого ожидает. Моей физической подготовки хватит на то, чтобы обездвижить его. В случае, если мне будет оказано серьезное сопротивление, могу применить прием, который лишит его сознания на некоторое время. После чего, связанный, он уж не сможет ничего сделать. Такую акцию я бы предложил провести ночью, в самое глухое время между двумя и тремя часами ночи, когда человеческий организм расслаблен и жаждет сна. Сама операция могла бы иметь непременный успех.

Комната камердинера Лотошкина располагается в бельэтаже. Значит, его даже теоретическое противодействие можно списать со счетов. Остается только сам Джокер. Действовать предполагаю следующим образом. В условленный час постучаться в его номер. У всех преступников нечистая совесть и очень чуткий сон. Джокер подойдет к двери и спросит, кто там, я назовусь своим именем и скажу, что у меня есть очень важная информация. Чтобы убедить его, назову фамилию его врага-бельгийца. Наверняка он откроет дверь с оружием. Как только я проникну в номер и закрою за собой дверь, без дальнейших словопрений применю разящий удар в область горла. Чего будет достаточно даже для такого массивного тела. После чего, уже на полу, свяжу руки и засуну кляп в рот.

В течение следующей четверти часа у меня будут все возможности, чтобы досконально изучить его багаж. Если досмотр вещей не даст ничего, вынужден буду приступить к допросу подозреваемого. Разумеется, он начнет отпираться. В связи с безвыходностью положения (или я – или бандит Пьюро) не исключаю применения особых методов получения информации. Распространяться о них не буду, но, поверьте, они очень действенны. Языки развязывали и не таким закоренелым преступникам.

Спланированная акция будет проведена мною нынешней ночью, если какое-то непредвиденное обстоятельство тому не помешает. Я достаточно насмотрелся на Джокера и прочую шайку, чтобы понимать: у меня будет только один шанс. И этим шансом я намереваюсь воспользоваться сполна. Считайте, что искомая вещь уже у вас. Надеюсь, мне будут компенсированы дополнительные расходы. Лотошкин начинает шантажировать меня. За его молчание пришлось выложить еще триста рублей. Он откровенный вымогатель. Но пока еще нужен мне. Когда же операция будет закончена, а сам научу его уму-разуму. Надеюсь, вы не будете возражать.

Остаюсь искренне ваш

Францевич

21

Снег шел так густо, что был виден в темноте. Марго стояла в распахнутом полушубке. Черные волосы, не покрытые платком, блестели снежинками. Она дышала часто и глубоко, словно не могла успокоиться. Ванзаров ступал нарочно громко и кашлянул, чтобы не испугать.

– Я знаю, это вы… – сказала она, не оборачиваясь. – Ванзаров? Кажется, так?

Он признался, что его так зовут. Назвать молодой девушке имя-отчество было глупо. Она резко повернулась к нему.

– Что думаете о случившемся?

– Это очень непростой вопрос, – ответил Ванзаров. – Тут много обстоятельств.

– Но ведь главное, что Веронин разорен?

– Возможно, – согласился Ванзаров.

– Это чудесно! – Марго смахнула прядь, отяжелевшую снегом.

– Вы полагаете?

– Теперь я свободна.

Глаза ее были изумительно-черны. Даже ночью в них страшно было заглядывать. Ванзаров потупился.

– Но ваш отец… – начал он.

– Веронин мне не отец, – резко оборвала она. – Вижу, вас это не удивило… Кто-то успел наплести сплетен? Навлоцкий со своим болтливым языком?

– Поверьте, Маргарита Орестовна…

– Не называйте меня эти отчеством, – чуть не со злобой сказала она. – Для вас я просто Марго… Так что вам успели наболтать?

– Ничего, – честно ответил Ванзаров. – Я ничего не знаю про вашу семью. Это только выводы психологики… Простите, оговорился.

Марго была заинтригована.

– Психологика? Это что такое?

– Ерунда, забудьте. Методика одного английского ученого… Чистой воды лженаука.

Ему погрозили замерзшим пальчиком. Великое счастье – отогреть его своим дыханием.

– Ванзаров, вы хитрец. Раздразнили барышню и в кусты? А вы знаете, что нет ничего страшнее, чем барышня, которой хочется узнать любопытный секретик. Ну-ка, признавайтесь, как вы поняли, что я ему не родная?

– Откровенность за откровенность, – сказал он.

– Что же я могу вам дать?

– Расскажите о себе…

Марго кивнула.

– Только вы первый. Итак, как вы узнали? Внешнее несходство?

– Отчасти. Главное: поведение вашей тетушки Дарьи и… э-мм… двоюродной бабушки.

– Что же они такое учудили?

– В минуту тяжких испытаний они не просили пощадить вас, ваше будущее или ваше наследство… То есть они просили пожалеть себя и вашего… отчима. Но не вас. Вы для них чужая.

Марго закусила губку и вдруг порывисто схватила его ладонь. Пальчики ее были ледяные. Как у Снежной королевы из сказки.

– Спасибо, Ванзаров, что поняли это. Вы единственный, кто…

Она недоговорила. А просто чмокнула его в щеку. Молния прошила частного сыщика, как будто Лебедев привязал его к динамомашине, чем грозился не раз.

– Простите меня, я глупая… А усы у вас волшебные! Как у кота!

Ванзаров вспомнил, что должен получить свою долю откровенности.

– Ваш черед, – сказал он.

– Я вас разочарую… Обычная история сироты. Моя матушка, младшая сестра Ореста и тети Даши, умерла при родах. Отец не пережил и застрелился в тот же вечер. У них была невероятная любовь, и он не мог остаться на грешной земле. Даже ради дочери. Которая осталась без него совсем одна… Но добрый дядя ее удочерил, дал свое мерзкое отчество и воспитывал в семье. В основном воспитывала тетя Даша, у нее своих детей не было, и они возились со мной. Она и ее покойный муж… Воспитывали… А дядя-папа Орест был счастлив и без того, чтобы жениться. Да и зачем? Дочь у него и так была… Вот вам вся моя жизнь…

– Простите, Марго, если сделаю вам больно: как звали вашего отца?

– Криницин Аркадий Николаевич, чиновник канцелярии градоначальства, – сказала она. – Его могила на Охтинском кладбище.

– Родственники со стороны отца вами не интересовались?

– Дядя сказал мне, что отец был круглым сиротой. Передал этот дар дочери…

Только сейчас в уголках ее черных глаз блеснула слезинка.

– У меня есть маленькое наследство, – вдруг сказала она с улыбкой, смахивая влагу. – Мама составила завещание так, что дядя на него не может наложить лапы. То, что она получила от дедушки. Так что я не бесприданница, а просто бедная, то есть не очень богатая невеста. И сирота…

– Марго… – начал Ванзаров и осекся.

Разум должен держать чувства в узде. «Дело прежде всего», – вопила в ушах логика. А он готов вот сейчас подхватить ее на руки и без всяких саней нести до Петербурга, где никто не посмеет отобрать. Как можно дальше от этого места. А там готов будет вернуться даже в полицию, чтобы стать для нее щитом. Во всем.

– Марго… – повторил он. – Я не могу и не хочу сказать вам то, что знаю. Пусть это сделает ваш отец, простите – отчим. Но даю вам слово, что вы можете целиком и полностью положиться на меня. Я умру, но не дам вас в обиду. И не позволю сделать вам зло. Я защищу вас от всего, чего бы мне это ни стоило… Но завтра будет тяжелый день. Лучше к нему приготовиться.

– А что будет завтра? – спросила она.

– Веронин потребовал реванша. Они снова будут ставить на карту всё.

– На что же ему играть? Разве квартиру и дачу поставить.

– Вроде того, – ответил Ванзаров. – Но вас это не должно волновать. Я вам дал свое слово.

– Как хорошо, что заканчивается это день!

– Он был нелегкий…

– Нет, Ванзаров, вы не поняли: уже послезавтра мне – двадцать один. Я свободна!

Отчего-то Ванзарова тоже это радовало.

– Вы мне дали свое слово, – сказал она. – Так примите же мое…

Привстав на цыпочки, Марго захватила его шею и впилась губами. Губы ее были ледяные и сладкие, как сахар. Слаще этих губ он ничего не знал. Было это только прикосновение. Но длилось оно как целая вечность. Марго побежала в темноте к пансиону. Ванзарову пришлось долго загонять мороз в легкие, чтобы проветрить шальные мысли. Больше, чем когда либо, ему нужен завтра ясный ум. Все значительно хуже, чем в начале предсказала логика.

Рядом заскрипел снег. Ванзаров быстро, как для отпора, обернулся. Мимо шаркала гадкая старуха. Топор торчал за веревкой. Она тащила на горбу бревно засохшего дерева. На ходу, поглядывая на чужака, ведьма прошамкала отвисшей губой и растворилась в ночи. В злых глазках безумия было куда меньше, чем казалось. Старуха все видит и за всем наблюдает. Быть может, знает что-то, что он упустил…

Ванзаров хотел бы сейчас оказаться в трех местах одновременно. Но выбрал курзал.

22

На приставном столике стоял хрустальный набор для утоления жажды. Кувшин опустел до дна. Очередной стакан был полон до краев. Меркумов пил без устали. Сорочка под распущенным галстуком стала влажной от пота. Волосы его были в полном беспорядке. Щеки и лоб пошли пунцовыми пятнами. Выпив залпом и тяжело отдыхиваясь, он предложил и Ванзарову. Глоточек. Жажду Ванзарова глоточку воды не утолить.

– Тяжелый денек выпал? – спросил он.

– Да что вы! Я такого восторга никогда и на сцене не испытывал! Какая буря страстей! Сколько подлинного трагизма! Где еще увидишь столь яростные характеры! Всем этим Чеховым современным кишка тонка до вот такой реальной жизни… – И он вытряс кувшин до капли.

– Вы полагаете?

– Нет, одно вам скажу… – Меркумов пальцем выбрал из стакана все, что там оставалось. – Такое бы в пьесу, да в бенефис! Успех был бы чудовищный!

– Согласен: чудовищный, – сказал Ванзаров. – А где так банковать научились?

Меркумов застенчиво улыбнулся.

– Да что вы, господин Ванзаров, шутите надо мной… Опозорился ведь. В такую лужу сел, что и вспомнить стыдно… Скажу вам как на духу: карты не люблю, играю только на театре…

– То есть в антракте с партнерами просадите от скуки тысчонку-другую…

– Если бы… Я-то ведь играю только на сцене, в пьесах то есть…

– Это в каких же? Не помню, где у Островского в макао режутся…

– Так ведь «Игрок» Гоголя, «Маскарад» Лермонтова. Я там Арбенина играл…

– Ах да, верно, – согласился Ванзаров. – У вас в Саратове ставили?

– С большим успехом! – с гордостью отвечал Меркумов. – По всей Волге возили, от Астрахани до Нижнего, овации срывали!

– Изобразите…

– Что, простите?

– Да хоть монолог Арбенина…

Меркумов прокашлялся и начал с пафосом:

Ну, вот и вечер кончен – как я рад.

Пора хотя на миг забыться,

Весь этот пестрый сброд – весь этот маскерад

Еще в уме моем кружится…

Читал он картонно-трагически, как и положено провинциальному актеру, и даже намного хуже. Чтобы не терпеть это мучение, Ванзаров зааплодировал в начале третьего стиха («Ей-богу, мне такая роль уж не под леты…».)

– Благодарю, это было превосходно, – сказал Ванзаров. – Раз карьера в столице не сложилась, не с пустыми руками вернетесь.

Меркумов замахал на него отчаянно.

– Молчите, молчите, спугнете удачу! – Он вытащил пачку ассигнаций, любовно сжимая ее в ладонях. – Это первый раз в жизни так подфартило. Получил на чай, так уж получил… Такие деньжищи!

– Куда собираетесь вложить? Что думаете?

– А тут и думать нечего! – Меркумов старательно запихал куш в карман пиджака. – В искусство вложу! В театр! Сделаю антрепризу, сам – в главных ролях, афиши напечатаем, как положено, и покачусь от самого Ростова по России-матушке. Может, и до столицы докачусь! Сбылась мечта идиота… – И он попробовал вытряхнуть хоть что-то из пустого стакана.

– Ну, счастливчик, признавайтесь: для этого спектакля вас наняли?

И хоть Ванзаров дружески улыбался, актер несколько попятился от него.

– Да что вы такое говорите… Я же актер, пусть провинциальный, а не продажная девка, чтоб меня так… А если мне удача улыбнулась, так вам и завидно, что сами за стол не сели… Вам же первому предлагали… Нехорошо это, господин Ванзаров. Актера всякий обидеть может, особенно у вас тут, в столице. Что я, не вижу, как на меня все косятся: будто я прокаженный или негр какой.

В голосе его звенела слеза. Ванзаров дружески похлопал его по плечу.

– Перестаньте, дружище… – искренно сказал он. – Простите, если обидел. Не хотел. Вы славный человек. И никто на вас косо не смотрит, не берите в голову. А если и смотрит – наплюйте, будьте собой. Да и вообще день выдался тяжкий. А завтра еще круче завертит… Банковать опять сядете?

– Вот уж увольте, – ответил Меркумов, вытирая глаз рукавом. – Столько страха натерпелся, что до седых волос хватит. Ваш черед…

– Так я играть не умею.

– Ничего, я же справился. – Нет уж, все, – твердо сказал Меркумов. – В такие игры, как завтра господа подрядились, не сунусь. Не приду, и все. Что я, должен, что ли, им?!

– Как говорится: все это очень странно, и все странней становится притом. Не так ли?

– Вот именно. Верная присказка.

– Когда у нас тут выступать будете?

– Как прикажут, – ответил Меркумов. – Наше дело актерское, подневольное. Я спросил доктора: когда, дескать, готовить номер. Так он удивился, ничего не знает. Предложил выступить, как елку в большом зале поставят. Да и то разумно: праздник…

– А господин Могилевский еще спать не ушел?

– Сидит в библиотеке, строчит что-то…

Ванзаров пожелал доброй ночи и отправился в библиотеку. В курзале выключили отопление. Становилось холодно, как в склепе. Зря сюда зимой нервных больных не пускают. Выздоровели бы, как мухи. Все до одного. Или чуть меньше.

23

После пережитых треволнений доктор Могилевский находил успокоение в криминальных романах. Только-только раскрыл «Лунный камень» в оригинальном издании и уже отправился в далекий мир, куда, кроме него, не добраться никому. Стук в дверь он принял как надругательство над самым святым, его отдыхом. Но долг прежде всего.

– Да, войдите, – крикнул доктор, хотя на языке так и вертелось нечто другое.

От Ванзарова не укрылось, что он быстро спрятал за колено.

– О, родственная душа! – сказал он с теплотой. – Тоже люблю провести спокойный вечер с каким-нибудь мудрым сыщиком вроде Путилина или Ната Пинкертона. Пусть книжечки дешевые, но удовольствие приносят дорогое. Не то что эта мура вроде Достоевского или Диккенса.

– Чем могу помочь? – Могилевский не расположен был к душевному разговору.

– Да вот актер этот из Саратова вцепился в меня мертвой хваткой: когда буду выступать? Не знаю, что ответить…

– Не обращайте внимания, – ответил доктор. – Это какая-то глупость. Он и ко мне с тем же подходил. Бредовая идея, не иначе. Актер, что с него взять. Сцены мало, так еще и в жизни комикует.

– Разве на рождественский утренник не заказывали? Что-нибудь бодрящее для господ отдыхающих: монолог Аребенина или Гамлета с черепом?

– Господин Ванзаров, здесь не цирк, – заметил Могилевский, что в свете последних событий выглядело довольно смело. – Господину Меркумову я доходчиво пояснил: если он желает – может развлекать публику как угодно. Платить ему за это никто не будет. Мало того что в лотерею выиграл, так еще его актерства оплачивать. Еще чем-нибудь могу вам помочь?

– Можете, – безжалостно ответил Ванзаров. – Где у вас телефонный аппарат? Мне нужно телефонировать в столицу.

– В бильярдной…

– Там ему и место: проигрался – и сразу сообщил радостную новость семье. Не сочтите за труд открыть игривое ристалище.

Доктор понял, что этому господину легче сдаться, чем отказать. Устало поднявшись и бросив вожделенную книжку на кресло, он вежливо предложил гостю идти вперед.

В бильярдной оказалось еще холоднее, чем в коридоре. Печки здесь не было вовсе. Могилевский указал на деревянный сименсовский ящик, висевший в стороне от полочки с шарами. Ванзаров снял слуховую трубку и покрутил ручку вызова. В трубке стояла безграничная тишина, называемая в криминальных романах «мертвая». Хотя какая может быть тишина в медных проводах? Он еще раз дал вызов на станцию. Ответа не было. Как и любой человек, Ванзаров стал дуть в рожок амбушюра, торчащий из ящика, и повторять модное словечко «але-але», как будто выступал в цирке. Ничего не помогло. Он протянул бесполезный рожок Могилевскому.

Доктор проделал все то же самое: вертел, дул, кричал «але!» и даже постучал по ящику, как будто хотел разбудить гнома-телефониста, заснувшего крепким сном.

– Ничего не понимаю, – растерянно сказал он, вешая трубку. – Днем еще телефонировал, связь была…

– С этими проводами одна морока: оборвался – связи нет, – мудро заметил Ванзаров. – Рассчитывать, что у вас запрятан секретный телеграфный аппарат, было бы слишком смело…

– Очень жаль… – Доктор без церемоний стал запирать зал. Потеря телефонной связи с миром его мало беспокоила.

– А ближайший телефонный ящик в Сестрорецкой конторе… Или в полицейском участке, – добавил Ванзаров. – Наверное, уже поставили.

– Не советую идти ночью в город. Метель усиливается, ветер, а провожатого у меня нет. А в одиночку с масляным фонарем, того гляди, пропадете в заливе… У нас такое бывало. Если, конечно, особой срочности нет…

– Срочность есть. Но в ледяную могилу что-то не хочется…

– И какая же у нас тут срочность? Кругом покой…

– Здесь готовится убийство, – ответил Ванзаров. – Самое настоящее. Сродни тем, о раскрытии которых вы так любите читать…

Всем видом доктор показывал глубокое сомнение. Вероятно, общение с нервными больными научило его не слишком доверять сильным словам: скорее всего, бред или фантазии.

– Но этому можно помешать. Если установить один факт.

– Какой же? – спросил Могилевский. – Я могу быть вам полезен?

– Общались с мистером Мавериком по-английски?

– Зачем? Он отлично говорит по-русски…

– На нет и суда нет, как говорится. Пора дать вам покой, завтра день будет горячим…

Могилевский мог только трагически закатить глаза: что ему остается. Гости делают что хотят – за все заплачено…

– Совсем забыл! – Ванзаров вернулся, к большому неудовольствию доктора. – Что за чудище с топором у вас тут бродит?

– Это милая, трудолюбивая и совершенно безобидная человеческая личность, – как бы с укором ответил Могилевский. – Если хотите – наш талисман. Да, ею недоумки-гости пугают детей. Да, вид у нее своеобразный. Но душа чистая и беззлобная. Природа жестоко пошутила над ней, медицина тут бессильна. Она ни на кого не обижается, а трудится за троих… Ее зовут Катерина, Катенька, но к ней прицепилась кличка Кабаниха. Если вам угодно…

Как всегда, в подобной ситуации попадания в моральный просак, в который Ванзаров попадал частенько и внезапно, ему стало стыдно. Мучительно стыдно. Стыдно до красных щек. Ведь когда надо, психологика смолчала, негодная. Он пробормотал извинения и, к великому облегчению доктора, оставил его одного.

24

Записная книжка Г. П.

Эти записки, дорогая Агата, я нарочно пишу так, чтобы вы ощутили в них горячее дыхание жизни. Когда они достанутся в ваши милые руки и вы начнете читать их, как книгу, конечно, все уже будет кончено. И я буду знать финал. Наверное, от этого будет легче. Но пока все, что происходит у меня на виду, становится настолько чудовищным, что меня так и подмывает бежать, бросив все. Пусть я верну все деньги, но не буду видеть этого безобразия, которому я не в силах помешать. Одно скажу, дорогая Агата: в Россию я больше ни ногой. Ни зимой, ни летом, ни осенью, ни весной. Никогда! И вам не советую. Это глубоко варварская страна…

Только представьте. Когда кончился весь этот дурно разыгранный цирк с проигрышем всего состояния, господам негодяям этого оказалось мало. Как видно, я не до конца изучил глубины человеческой низости. Оказывается, покупатель той самой украденной вещицы – господин Веронин, якобы проигравший состояние, был еще и продавец. Только продавал он не что иное, как свою… дочь. Да-да, милая Агата, не падайте в обморок. После отмены крепостного права, кажется, лет десять назад, в этой стране так и сохранилась работорговля. Только теперь она обставлена по-другому. Опишу вам, как это выглядит по-русски.

Господин Веронин вызвал мистера Маверика на матч-реванш. Тот согласился, но спросил: на что будет игра. Веронин предлагал ему, как я понял, дом и какую-то загородную виллу под название «datcha». Нечто русское в дворянском стиле, очевидно. Но Маверику было все мало. И тогда он предложил Веронину поставить барышню Марго. Поначалу Веронин возмутился, отказывался, но в конце концов сумма в миллион долларов его сломала. Завтра они будут играть на живую человеческую душу. Не хочу думать, что ждет молодую девушку в случае проигрыша ее отца. Возможно, если я смогу сообщить, власти примут какие-то меры. Хотя бы для того, чтобы об этом безобразии не узнали в Европе.

Все это было настолько возмутительно, что, кажется, я вспылил и счел за нужное удалиться. Немного поразмыслив, я нашел, что это может иметь несколько объяснений.

Во-первых, девушка Марго – не дочь Веронина, а нечто вроде его наложницы. Простите, дорогая Агата, что вынужден писать такое. Но сейчас я в России. Если так, это удобная ширма передать ее покупателю – этому Маверику. А расчет произойдет тихо и без свидетелей. Во-вторых, это может быть чистый обмен: драгоценность на девушку. Это нельзя исключать. Не знаю, сколько в России стоят подобные красавицы, но я бы не поскупился, если бы имел возможности (зачеркнуто).

И, наконец, это может быть то, что я видел своими глазами. А именно: отец ставит свою дочь на кон богатому и удачливому противнику. Пусть и старик. Последняя версия хороша своей звериной жестокостью, что очень по-русски. Но плоха тем, что разрушает мое логическое построение. Ведь если Веронин не покупатель украденной драгоценности, то тогда Маверик не ее продавец. Чего быть не может. В противном случае мои умственные способности будут глубоко уязвлены.

Мне остается уповать, что когда-нибудь я впишу в эти записки финал и будут знать правду. Пока мне остается делать ставки ради вашего удовольствия, дорогая Агата.

Одно меня радует: нашлось разумное объяснение вызывающему поведению Марго с отцом (или не отцом вовсе?). Как поступить барышне, если ее продают, словно рабочую скотину? Но не могу больше об этом…

Что еще вам описать? Погода за окном ужасная. Это не метель, а какое-то светопреставление. Снег бьется крупными комками, ветер воет так, что кровь стынет в жилах. А ночь непроглядна и темна, три не три ледяное окошко. Не найти лучшей погоды для преступления. Кажется, эту ночь я буду спать в одежде и с «браунингом» наготове. У меня дурное предчувствие. Простите, что пишу это. Будущее покажет, насколько моя интуиция меня не подводит.

Не желайте мне доброй ночи, дорогая Агата…

25

К ночи пансион протопили до домашнего уюта. Под напором непогоды двухэтажный дом стоял прочно и надежно, чуть поскрипывая, в нем было мирно и уютно.

Прежде чем подняться к себе, Ванзаров задержался в бельэтаже. Лилия Карловна жаловалась своей племяннице с редкими всхлипами. Из комнаты Веронина доносился кашель. Супруги Стрепетовы весело проводили время со смешками и кряхтением матраца. У двери Марго он задержался, но беспокоить девушку не посмел: кажется, она спала. Из номера Францевича слышался скрип половиц – ротмистр расхаживал в тяжких раздумьях. Навлоцкий звенел посудой и тяжко вздыхал. Ванзаров не забыл проверить камердинера: Лотошкин был у себя.

На верхнем этаже царил мир. Под дверью нотариуса виднелась полоска света. Месье бельгиец, кажется, делал гимнастику, ничем иным ритмичные звуки объяснить было нельзя. Меркумов веселил сам себя и громко наливал воду. В номере американца было тихо. Ванзаров даже прислонил ухо к дверному полотну. Легкие звуки говорили, что счастливый победитель готовится ко сну: шаркал тапками по полу и задевал полой халата ножку кресла.

Он открыл дверь ключом и лишь притворил ее. Нового послания не нашлось, сюда никто не заглядывал. Судя по ниточке, незаметно оставленной у порога. Зато в платяном шкафу имелась чудесная ночная сорочка. Подушки манили погрузиться в них. Одеяло шептало: «Укройся мной». За окном шуршал снег и стонала буря. Оставалось нырнуть в глубокий и блаженный сон. Что было непозволительной роскошью. Но свет надо было выключить.

Скинув сюртук с жилеткой, Ванзаров ближе к двери перенес столик с креслом и разместился в нем так, чтоб шея лежала на жесткой спинке. Было неудобно, лакированное дерево впивалось камнем, позвонки ныли, зато сон прогоняло надежно. Ноги в ботинках он невоспитанно закинул на столик, что, как известно, позволяют себе только американцы. Ванзаров старался не думать, а слушать. Звуков не было. Дом затих.

Через четверть часа внизу хлопнула дверь, с лестницы послышались спокойные шаги, затем скрипнул замок в номере Могилевского. Доктор отправлялся ко сну.

Ванзаров был уверен, что не спит. Он часто посматривал на часы, по которым время ползло улиткой, водил глазами по стенам, потолку и мебели, чтобы не смотреть в одну точку, шевелился и мучил шею. Ему казалось, что он слышит каждый звук. И только на секундочку смежит веки и снова откроет. Но в ночи так легко заплутать, никогда не поймешь: ты в темноте или темнота уже в тебе.

Он вздрогнул и очнулся. Кто-то осторожно и методично стучал в его дверь. Взглянув на часы, Ванзаров испытал чувство глубочайшей досады на себя: столько усилий и все зря – пролетел час, не меньше. Он вскочил и распахнул створку. В коридоре стоял Игнатьев. Нотариус был в ночном халате, из-под которого торчали голые ноги в шлепанцах.

– Что случилось, Владимир Петрович?

– Прошу простить… Но я решил… Такая странность…

– Да говорите же! – не выдержал Ванзаров, не замечая ничего подозрительного.

– У моего соседа что-то происходит…

Ванзаров не стал вдаваться в подробности, а подскочил к номеру американца и задержал дыхание. Это не требовалось. Звуки борьбы, хорошо знакомые, когда два крупных тела борются на ковре, и сдавленные хрипы доносились отчетливо. Он дернул ручку – дверь была закрыта. Быстро заглянул в замочную скважину: ключ с внутренней стороны. Оставалось колошматить кулаком в дверь, крича, чтобы немедленно открыли. Его попытка не прервала шум. В номере шла отчаянная борьба.

– Поднимайте всех! – крикнул Ванзаров.

Игнатьев совершенно растерялся.

– Кричите: «Пожар!»

Нотариус издал робкий звук сродни шипению утюга. Ванзарову пришлось терять драгоценные секунды и гаркнуть во все горло так, что Игнатьев схватился за сердце. Он уже примеривался, как высадить дверь, но нужны были несколько самых важных секунд, чтобы заметить, кто выскочит первым. Месье Пьюро не подвел. Он выскочил совершенно одетый, при этом правая рука его скрывала в кармане брюк что-то крупное. Бельгиец мгновенно оценил ситуацию и сделал шаг назад, что было чрезвычайно разумно: он видел всех и был недостижим.

С лестницы пулей выскочил Францевич. Револьвер он спрятал за спину, но маскировка это была сомнительная. Главное, чтобы не начал палить в кого попало. Доктор Могилевский, всклокоченный со сна, выбежал с босыми ногами, возмущенно спрашивая: «Что тут происходит?» Ванзаров еще заметил, как из номера высунулся Меркумов в ночной сорочке, но ждать больше не мог. Отойдя, сколько позволял коридор, он бросился на дверь. Удар плечом был столь силен, что петли вырвало с корнем. По инерции Ванзаров влетел в номер, догоняя дверь, и уперся ногой не хуже разъяренного быка, ставшего как вкопанный. Дверь повисла на щепках. Но было не до нее.

На ковре метался мистер Маверик. Он бился в конвульсиях, сражаясь с удушением и пытаясь сбросить противника. Противник был силен, и хватка его была железной. Американец хрипел и дрался из последних сил, но ничего не мог поделать. Его вертело с боков на спину и обратно, он толкался босыми пятками, но все было напрасно. Противнику оставалось совсем немного, чтобы довершить дело. Ванзаров был бессилен помочь: в комнате, кроме Маверика, не было никого. Халат его был сброшен комком, на нем остались только подштанники и простая холщевая рубаха. Маверик сражался отчаянно, но враг был невидим.

Могилевский грубо оттолкнул Ванзарова.

– Что стоите! – и прыгнул на извивающееся тело, стараясь прижать к полу. Это было непросто. Ванзаров бросился на помощь, ощутив, какой силой обладал американец. Помог борцовский захват, чтобы удержать его. Лицо Маверика было пунцовым от напряжения, рот широко раскрыт, глаза с лопнувшими сосудами, казалось, выпрыгнут из глазниц, щеки исполосовали ссадины. Он дышал надсадным рыком, вертел головой, пытаясь сбросить державших его. И внезапно обмяк. Показались слезы. Он посмотрел на Ванзарова осмысленным взглядом.

– Он пришел за мной… Он пришел… Пришел…

– Кто пришел? Говорите…

Глаза закатились, с губы потекла густая слюна, шея скрючилась.

Ванзаров приложил ладонь в область грудины: сердце билось учащенно.

– Что это? – спросил он.

Могилевский держал палец на шейной вене.

– Приступ, разве не ясно?

– Это не падучая, я видел, как бывает…

– Ваши медицинские познания нужны меньше всего, – резко ответил доктор. – Его нужно срочно в медицинскую… Кто-нибудь, помогите перенести… – обратился он к толпе, собравшейся в дверном проеме.

Ванзаров не мог позволить себе милосердие. Дорога была каждая секунда. Он резко встал и осмотрел комнату.

Окно заперто на все засовы, форточка на крючке. Шкаф закрыт на ключ, кровать разобрана, но простыня не смята. Ножки у нее низкие, спрятаться под ней невозможно. На приставном столике травяной чай в подстаканнике. Чемоданы в углу в порядке. При этом стулья и кресло лежат на боку, одна штора сорвана, карниз накренился. Ковер скомкан. Борьба была нешуточная. А язычок замка торчит из сломанной двери на всю длину: американец заперся основательно. Он подмечал все детали. Только весь его опыт и психологика в придачу не могли ответить на простой вопрос: что здесь произошло? И на другой: куда делся покушавшийся? Очевидных ответов не имелось. А верить в волшебство – непозволительная роскошь.

– Господа, да помогите же кто-нибудь! – крикнул Могилевский.

Случилось то, что часто бывает с толпой: все стояли, и никто не шевельнулся. Обывателей нечто выходящее за рамки часто приводит в глухой ступор. Как будто включаются два разных моторчика в душе: любопытство и страх за свою жизнь. Что в этот раз было на руку: Ванзаров успел заметить всех.

– Есть здесь наконец мужчины?! – раздраженно заявила Стрепетова, запахнувшись шалью.

Навлоцкий тут же скрылся за спинами. Пьюро и Францевич не шелохнулись. Как видно, сработала полицейская привычка: выносить тело, живое или мертвое, обязанность младших чинов или санитаров. Игнатьеву ноша была не под силу.

– Вам не стыдно? – Стрепетова накинулась на Меркумова в отсутствие своего мужа. – Мистер Маверик дал вам столько денег, а вы помочь отказываетесь…

Актер смутился.

– Я… Нет… Конечно… Сейчас… Только ботинки надену… – И он побежал к себе.

Ванзаров разрывался между желанием помочь и необходимостью быть здесь.

– Извините, доктор, я не могу… – пробормотал он.

– На вас никто не рассчитывает, – зло ответил Могилевский, приподнимая лежавшему глазное веко.

– Жив?

– Глубокий обморок…

Меркумов торопливо вошел в номер, на ходу завязывая кушак халата. Он действительно торопился. Могилевский снял с кровати одеяло, чего Ванзаров не мог запретить, переложил Маверика на него, свел концы наподобие гамака и понес головой вперед, требуя от Меркумова нести бережно. В дверях перед ними расступились.

– Господа, прошу расходиться, – приказал Ванзаров привычным тоном.

Что крайне не понравилось Францевичу.

– По какому праву тут распоряжаетесь? – зло спросил он.

– По праву сыскной полиции.

– Не дурите мне голову… – сказал Францевич, подавшись вперед, но не решившись шагнуть. – Вы – в отставке. И прав никаких не имеете.

– У вас неверная информация. Со вчерашнего дня я поступил на службу, – ответил Ванзаров. – По действующему распорядку в отсутствие участкового пристава первичным розыском занимается сыскная полиция. И никто больше…

– А с чего вы взяли, что здесь совершено преступление? Может, у мистера Маверика припадок?

– Это будет непременно установлено…

– Что сказал месье? – спросил Пьюро ротмистра по-французски.

– Месье изволил сказать, что берет власть в свои руки, – ответил тот. – Сыскная полиция, подумать только! Тьфу…

Пьюро наградил его понимающей улыбкой.

– Это чудесно! – добавил он.

– Господа, прошу вас… – Ванзаров показал на выход, хотя никто не переступил порог. – До возвращения мистера Маверика в номер заходить запрещается. Нарушивший будет преследоваться по закону.

– Что он сказал? – опять спросил Пьюро.

– Пугает нас тюрьмой, – ответил Францевич с брезгливой улыбкой. – У меня поджилки трясутся…

– О, как мило! – согласился бельгиец.

Приказ подействовал. Публика отступила.

Ванзаров выключил свет в номере и без особых усилий вырвал створку окончательно. Дверное полотно он пристроил так, чтобы закрывать проход. Если его тронуть – упадет с грохотом. А поднять без шума могли от силы один-два жильца.

Стрепетова упорхнула, бельгиец и жандарм разошлись по своим номерам. Только нотариус не знал, что ему делать.

– Владимир Петрович, я могу рассчитывать на вашу помощь? – спросил Ванзаров. – Обещаю не ставить вас в затруднительное положение перед вашим долгом.

Игнатьев молча кивнул.

– Подождите меня здесь, в коридоре, я скоро вернусь…

И Ванзаров торопливо сбежал по лестнице.

Разыскная карточка преступника

Тренируем разумного читателя. Заполните карточку на воображаемого убийцу по методике сыскной полиции:

Волосы__________________________

Цвет__________________________

Форма__________________________

Особые отметины__________________________

Рост__________________________ (в английских дюймах)

Вес__________________________ (на глаз) фунтов

Возраст__________________________ (полных лет)

Пол__________________________

Методика заполнения:

1. Заполните пустые графы.

2. Вырежьте лист и спрячьте до конца книги.

3. Сравните вашего убийцу с найденным Ванзаровым.

4. Начислите себе баллы: за каждую угаданную черту – 1 балл.

5. Проверьте результат и порадуйте им друзей и родственников:

1 балл: ничего страшного, вы – мирный обыватель;

2–3 балла: вы делаете успехи на ниве сыска;

4–5 баллов: зоркий глаз, острый ум, с вами опасно иметь дела.

Более 6 балов: так не честно, вы из полиции.

26

Записная книжка Г. П.

Как завидую вам, дорогая Агата! Когда вы будете читать эти строки, которые я пишу буквально на коленке, вам еще предстоит высокое удовольствие раскрытия тайны. Которую я уже буду знать. Но теперь мне предстоят нелегкие часы.

Моя предусмотрительность опять меня выручила. Глубоко ночью, когда весь пансион спал, в коридоре послышался разговор, смысл которого понять я не мог. После чего раздались крики, означавшие только одно: случилось что-то ужасное. С «браунингом» в кармане я выскочил из номера. Оказалось, что тревогу поднял этот господин Ван Заров. Рядом с ним плакал худой старичок. Я стремительно, как мог, направился к двери номера мистера Маверика. Оттуда раздавались звуки борьбы. Действовать надо было решительно. Ни у кого, кроме вашего покорного слуги, дорогая Агата, не хватило на это духа.

Разбежавшись, насколько позволяли тесные стены, я нанес удар по двери. Хлипкое дерево не выдержало и слетело с петель. Сила инерции занесла меня в номер. Картина, которая предстала передо мной, была ужасна. На ковре в страшных судорогах бился Маверик. Я подбежал к нему, чтобы оказать помощь. Как вы понимаете, для меня законы милосердия превыше обязанностей сыщика.

Следовало удержать несчастного, чтобы он случайно не поранил себя. Приблизившись, я понял, что это не приступ, а нечто другое. Маверик как будто боролся с невидимым и от того более страшным врагом. На мгновение мне показалось, что я вижу какую-то тень, которая душит его, но это было лишь минутной игрой воображения. Хотя все движения американца указывали на то, что он пытается кого-то одолеть.

Я не хотел, чтобы он случайно задел меня, и отступил на шаг. И очень вовремя. Маверик страшно вскрикнул, замахал руками и пал без сил. Я немедля очутился над ним. Но что я мог сделать? У меня не было даже воды, чтобы омочить лоб несчастного.

Заметив меня мутными глазами, он предпринял усилие и медленно произнес: «Он меня убил!» Я старался успокоить его, при этом спросил, кто был в его номере. Бедняга повторил только эту фразу и потерял сознание. Я проверил: пульс был.

Пока нельзя было оказать помощь, я занялся обязанностями сыщика. А именно: внимательно осмотрел комнату на предмет оружия или других следов. Холодного или огнестрельного оружия, которое наверняка Маверик выбил, иначе он лежал бы мертвым, на полу и мебели не нашлось. Как не увидел я пятен крови, которые могли означать ранение. Их не было ни на полу, ни на шелковом халате, в который он был одет. Что было, откровенно говоря, несколько странно. Если не сказать – загадочно.

Как всегда с опозданием появился доктор и стал оказывать первую помощь. Я же, не тратя времени, осмотрел место происшествия. Безусловно, было нападение. Человек даже в припадке не может так разгромить свою комнату. Да и к чему такой поступок? В нем нет ни логики, ни смысла. Не могу предположить, что Маверик страдает какой-то болезнью, которая обострилась после нервного напряжения игры. Это был хорошо разыгранный спектакль, не более. Вернее всего, что-то пошло не так в его тайном договоре с соучастником. Это и привело к подобному финалу.

К сожалению, при всей ясности последняя версия имеет ряд недостатков: нападавшему некуда было деться. Окна накрепко заперты, ключ торчал с внутренней стороны двери, а иного входа, как это часто бывает в европейских отелях, тут не имеется. Остается предположить, что это еще одно звено большого обмана. И участник его очевиден: господин Ван Заров, так удачно оказавшийся первым у двери. С каким бы удовольствием я задал ему вопросы, окажись он в нашем полицейском комиссариате. Но здесь придется действовать тоньше. Опасаюсь, однако: не внесет ли это происшествие новый поворот в судьбу пропавшей вещицы? У меня созрело предположение: а не включились ли в игру за обладание ею другие силы, которые успешно скрывались до этого часа?

Косвенным свидетельством тому стало странное происшествие. Господин Францевич вдруг стал груб ко мне и потребовал, чтобы я не совал нос, куда не следует. При этом стал угрожать мне револьвером. Подобные выходки я пресекаю на корню. Достаточно было показать ему мой «браунинг», как пыл его поугас. Да, я разоблачил себя, но ситуация развивается так стремительно, что держаться за маску не имеет смысла.

В ближайших моих планах навестить мистера Маверика, которого унесли в медицинскую часть, проведать его, расспросив о здоровье, заодно постараться выяснить, что же случилось посреди ночи. Понимаю, что разговор предстоит нелегкий, но если мне удастся вывести его на откровенность, я раскрою значение его возгласа «Он меня убил!» и, возможно, значительно большее.

Для вас, дорогая Агата, самое интересное только начинается… А для меня, пишущего эти строки, туман только сгущается. Хотя я давно убедился, что самая темная ночь бывает перед рассветом. Надеюсь, в России этот закон действует, несмотря на все своеобразие этой дикой страны…

27

Ванзаров спешил неторопливо. Чтобы ступенька лестницы предательски не взвизгнула. Он спустился, ничем не выдав своего появления. Цель была достигнута: щель в двери была узкой, но достаточной, чтобы разглядеть все, что нужно. Посреди комнаты стоял Веронин в глубокой задумчивости, одетый, как будто до сих пор не ложился. Он потирал подбородок и немигающе уставился куда-то в пол. Навлоцкий нервно и суетливо говорил и говорил ему что-то на ухо. Шепот его был громким, как змеиный. Слова были не нужны. И без того было понятно, о чем он докладывал.

Навлоцкий прервался, чтобы перевести дух.

– Что теперь делать? – спросил он.

– Там видно будет, – ответил Веронин, кашлянув, и дал знак затворить дверь.

Ванзаров отпрянул вовремя.

Не таясь, довольно громко он постучал к Лотошкину. Камердинер долго не открывал, а когда открыл, от него пахнуло сладким сном. И зевнул он так, как сыграть невозможно. Ванзарову невольно свело челюсть. Лотошкин уставился заспанными глазами.

– В чем дело? – спросил он и бесцеремонно зевнул.

Выбор был между «хорошенько встряхнуть за грудки» или «придушить ласковым словом». Он выбрал второе.

– В котором часу Маверик вас отпустил?

Камердинер потер глаз и шмыгнул носом.

– А вам какая печаль будет?

Пришлось показательно сжать кулак.

– Сыскная полиция. С вашим хозяином произошел инцидент, обстоятельства выясняются. Итак?

До Лотошкина наконец дошло, что дело серьезное. Сонливость как рукой сняло.

– Прошу прощения, ваше благородие… Так вот, после игры помог раздеться, приготовил чай, они-с травяной на ночь употребляют…

– Дальше… – строжайше приказал Ванзаров.

– Пожелал покойной ночи и пошел к себе. Что же еще? – удивился Лотошкин.

– Давно у мистера Маверика служишь?

– Более месяца, если не ошибаюсь…

– По чьей протекции устроился на теплое местечко?

– Никакой протекции. С предыдущего ушел сам, надоело хамство терпеть, ничего хорошего в агентстве предложить не могли, дал объявление…

– Где?

– В «Ежедневной газете», разумеется. Берут меньше, да и привыкли все прислугу там искать… Мистер меня и пригласил…

– Где он жил?

– По гостиницам все больше… Номера, конечно, брали только лучшие. Понятно, с такими деньгами отчего бы не жить как хочется. Только переезжали часто, за это время, наверно, четыре сменили…

– Почему?

– Откуда мне знать! – удивился камердинер. – Наше дело: прислуживай.

– В каких гостиницах жили?

Лотошкин назвал лучшие заведения столицы, упомянув, что последней была «Европейская».

– Актер этот, Меркумов, в гостиницах не попадался?

– Никак нет…

– Хозяин не пояснил, зачем сюда прибыли? – спросил Ванзаров.

– Мистер Маверик? Никак нет-с… Сказал: собрать весь багаж и взять билеты на ранний поезд. Нам вопросы задавать не положено, платят – и на том спасибо.

– В Америку с ним поедете?

Лотошкин показательно фыркнул.

– Вот еще! Чего я там не видел. Мне и здесь неплохо.

– Когда Маверик взял обратный билет?

– Не знаю точно, но у меня расчет после Святок. Заранее оговорили. Я не возражаю, там сезон начинается, не пропадем-с…

– Платит-то хорошо?

– Не жалуемся! – Камердинер расцвел самодовольной улыбкой.

– По врачам часто ездили?

– По врачам? – повторил Лотошкин. – Да не было ничего подобного. Мистер такого здоровья, что всем бы пожелать… Особенно в его возрасте.

– Как он просил себя называть?

Камердинер оглянулся, будто могли подслушать.

– Не поверите: Петр Иванович… – проговорил он шепотом. – Только настрого приказал об этом держать рот на замке. И обращаться к нему подобным образом, когда мы наедине. Прилюдно – только мистер Маверик. Такая причуда…

– Письма мистер часто писал?

– Бывало как то раз… Относил на почтамт.

– Что ж ты отказался чаем у меня погреться? – спросил Ванзаров, наблюдая за его глазами.

– Прошу прощения?

– Ничего, показалось…

– Это бывает, – ответил всем довольный малый. Такого на мякине не проведешь.

Ванзаров пожелал ему спокойной ночи. И камердинер затворил за собой дверь. Камердинер спит – служба идет. Что по этому поводу думает ротмистр Францевич, Ванзарова совершенно не волновало. Пусть себе подсматривает в щелочку сколько хочет. Что ему остается, как только в бессилии щелкать зубами?

Что ему самому не остается выбора, когда вернется в столицу, Ванзаров старательно не думал. Ведь Францевич непременно проверит и донесет. Если, конечно, не обнаружит фамилию коллежского секретаря Ванзарова в списках сыскной полиции. Может, оно и к лучшему. Сколько можно грести денег лопатой на частной практике. Пора на хлеб и воду государственной службы.

28

Разыскной рапорт № 5

Ваше превосходительство!

Выполнение моей операции было сорвано предательским образом. Описываю происходящие события. Как только в доме все затихло, я занялся приготовлением всего необходимого для осуществления задуманного плана. В первую очередь я привел себя в нужную физическую форму. Для этого следующий час отвел на выполнение упражнений физической гимнастики. Когда нужная теплота мышц и гибкость членов была достигнута, я тщательно проверил арсенал предметов, которые могут пригодиться для добывания нужных сведений. Не буду конкретно указывать их. Скажу лишь, что особый «наборчик правды», как мы это называем, всегда при мне.

Время начала операции я наметил на два часа. Принимать пищу или воду в такой момент категорически запрещается. Я занял удобную позу, чтобы после нагрузки дать отдых мышцам. Спать я не мог и не позволил бы себе этого. Время тянулось мучительно долго, но я давно привык к ожиданиям. Все было тихо.

Как вдруг около часа ночи наверху раздался шум, топот множества ног и отчаянные крики. Не теряя ни секунды, с оружием в руке, я бросился туда, куда призывал меня долг. Около номера Джокера находились этот Ванзаров, мелкий старичок и, конечно, месье Пуйрот собственной персоной. Вид его говорил, что в голове его плетутся хитрые замыслы. За дверью раздавался шум борьбы. Все пребывали в растерянности, будто не знали, как поступить.

Промедление было смерти подобно. Я нанес двери удар, который разнес в щепы замок и петли. И немедленно ворвался в номер. Джокер вел с кем-то яростную борьбу на ковре. Он стонал, извивался и наносил удары. Только они приходились по воздуху. Противника не было. Во всяком случае, в плоти и крови. Признаюсь, мне стало страшно. Не прошло и мгновения, как страх улетучился. Джокер еще барахтался, но я взялся за него всерьез. Прижал к полу и не дал шелохнуться. Это помогло, бедняга затих. К поверженному врагу я не испытываю злобы, скорее жалость.

Лицо его было разгоряченным, как после напряженного поединка, но следов от выстрела или удара ножа на рубахе и брюках его я не нашел. Как видно, он не успел еще лечь в постель. Я стал легонько бить по щекам, чтобы привести в чувство. Джокер открыл глаза и посмотрел на меня разумно. И тихо произнес: «Он добрался до меня!»

Несомненно, я бы узнал правду, которая была на волосок от меня. Но тут Джокер впал в глубокий обморок. Что делать? Я не мог выставить набежавших зевак, особенно этого проныру Ванзарова, чтобы провести тщательный досмотр. Чемоданы, как назло, были выставлены горой, только бери и потроши. Но обстоятельства были сильнее. Доктор унес заболевшего.

Несомненно, это происшествие стало неприятным сюрпризом не только для меня. Негодяй Пуйрот, кажется, переживал не меньшую неудачу. Мне вздумалось проверить его на слабину. Иногда решительное действие, пришедшее на ум, приводит к успеху. Не говоря ни слова, я просто пошел на него. В руке у меня был заряженный «наган», а выражение лица не оставляло сомнений в моих намерениях. Пуйрот поступил так, как полагается трусу: он бежал от меня и закрылся в номере. Я уже хотел было пару раз выстрелить, продырявив дверь. Но воздержался. Теперь мне необходимо дождаться, когда доктор приведет больного в чувство.

Далее все будет просто. Обрисовав Джокеру всю ситуацию, в которую он попал, и раскрыв свои карты, я предложу ему выгодный обмен: его жизнь на разыскиваемую вещицу. Постараюсь, чтобы он не имел сомнений: я пущу в действие не только «наборчик правды», но и револьвер – в случае попытки улизнуть. Ему отступать некуда. Полагаю, что в этот раз он будет сговорчивей. Денег он выиграл много, так что потеря будет невелика.

Мне остается дождаться только утра, когда ему полегчает, и сделать так, чтобы раньше меня к нему никто не подступил. За шайкой Пуйрота буду следить с особым тщанием. И хоть я действую один, жандармского корпуса ротмистр стоит десятерых подобных молодчиков. Победа будет за мною. Если же обстоятельства не оставят мне выбора, буду применять оружие. В конце концов наша любимая империя будет только чище, если ее избавить от субъектов вроде Пуйрота или Веронина. В чем я искренно уверен.

Прошу внести в список трат мой пиджак английской шерсти, который я безвозвратно порвал на службе, когда вышиб дверь плечом. У портного он обошелся мне в двести рублей.

Остаюсь искренне ваш

Ротмистр Фр.

29

Нотариус стоял ровно на том месте, где ему назначили. Что можно было ставить в пример любому часовому. Во всяком случае, любопытных в номере Маверика не побывало.

– Владимир Петрович, мне нужен ваш подробный отчет, – сказал Ванзаров. – Человек вы опытный, допросом мучить не стану, рассказывайте как есть.

– Может, удобней ко мне? – Игнатьев кивнул на свой номер.

– Вынужден отказаться…

– Как хотите… – Игнатьев замялся. – А вы что, опять при исполнении?

– Сыскная полиция всегда бдит, – ответил Ванзаров. Понимать это можно было как угодно. Нотариус понял как нужно. Хорошо, что у него начисто отсутствует чувство юмора, все принимает за чистую монету.

– Со сном у меня давно беда… – начал Игнатьев. – Заснуть – одно мучение. А сегодня тем более. Перед глазами так и пляшут карты, не могу забыть, как одно мгновение принесло кому богатство, а кому разорение. Все эта пиковая дама в глаза лезет… Но это все лирика. Перехожу к сути вопроса. После полуночи за стенкой услышал движение. Как будто кто-то быстро бегает. Потом послышались голоса…

– Голоса? – переспросил Ванзаров.

– Да, мужские. Один такой густой, а другой пожиже, но тоже уверенный…

– Опознать сможете?

– Со слухом у меня совсем беда, – отвечал хитрый нотариус, не желая увязать в деле слишком глубоко.

– Разумеется, – согласился Ванзаров. – Что же дальше?

– А дальше все и началось. Спор перешел в ругань, ругань в потасовку. Потом начались стуки: стул упал, что-то тяжелое уронили…

– Это было кресло, – сообщил Ванзаров.

– Мне за стеной не видно. А дальше совсем безобразие: в стенку мою удар, как будто тело бросили, выкрики и сдавленный вопль, будто кого-то душат. Слов разобрать не мог, но было достаточно ясно, что мистер этот с кем-то борется. Думаю: что делать? Самому лезть в драку нет никакого резона. Да и стар я для этого. Кого будить? Кого звать на помощь? Вспомнил, что вы тут, рядом… Ну и поспешил вас будить.

– Благодарю. Что вам до этого Маверика?

– То есть как? – поразился Игнатьев. – Человека за стенкой убивают, а мне сидеть сложа руки?

Очень хотелось задать один вопрос, который так и прыгал на языке. Но было дано слово не переступать красную линию. Хотя логика так и рвала удила. Вместо этого Ванзаров извинился за ошибку.

– Слышали, в котором часу к нему зашел гость?

– Я ведь бессонницей страдаю, а не старческим любопытством, – ответил Игнатьев. – И на то бы внимания не обратил, за окном ураган. Да драка началась больно отчаянная.

Ураган за окном Ванзаров и для себя выбрал в качестве оправдания, что спал и ничего не слышал.

– Так сколько же все это продолжалось? – спросил он.

Нотариус задумался.

– Полагаю… Не меньше получаса…

Ванзарова разбудили около часа. Первые признаки Игнатьев заметил не ранее четверти первого. Выходит, драка длилась не меньше получаса. За такое время можно разнести пансион по кирпичику. Маверик, конечно, обладает изрядной силой, Ванзаров сам трогал его мышцы. Но и противник должен быть не хуже его. Не говоря уже о том, куда он делся. Ну, для ответа на этот вопрос надо дождаться помощи медицины.

– Физически сильный мужчина вдруг среди ночи сражается с призраком, а потом падает без сил, – сказал Ванзаров. – Что бы это значило…

– Есть одна мыслишка… – начал и запнулся Игнатьев. Его подбодрили. – А если это – благородный поступок…

– Чтобы не играть завтра реванш?

– Такое возможно предположить…

– Владимир Петрович, вы – романтик. Но ваша помощь бесценна…

– Неужели? – комплимент был приятен старику.

– К вам будет нижайшая просьба. Вам ведь все одно, где не спать? Так давайте я перенесу ваше кресло сюда. Покараулите, пока я вернусь. Этим меня чрезвычайно обяжете. Вашей помощи не забуду и непременно отплачу. Баш на баш…

Выражение ванзаровской физиономии было столь умильно и простодушно, а усы его столь мило топорщились, что отказать не было никаких сил. Нотариус согласился. Исключительно и только по дружбе. Про себя же прикинув, что иметь в должниках чиновника сыска – вещь полезная.

Втащив неподъемное кресло, которое еле пролезло в двери, Ванзаров усадил часового и с легким сердцем отправился в медицинскую.

30

Пустой курзал казался местом странным. Однажды Ванзарову довелось оказаться ночью в театре. На него смотрел зев пустого зала, балконы уходили в темноту, на сцене горел тусклый фонарь. Казалось, что темнота насыщена какими-то странными сущностями, то ли сыгранными ролями, то ли залетными призраками. Тишина была свистящей, до звона в ушах, мелкий шорох отдавался раскатом эха. Сильный, крепкий мужчина ощутил озноб животного, необъяснимого страха, который мягкой лапкой сжал сердце. Это ощущение он запомнил навсегда. И оно вернулось.

Зайдя с улицы, он оказался в большом коридоре. Было тихо. Горели одинокие бра. Высокие потолки меркли в темноте. Двери заперты. Ему показалось, что это вовсе не коридор, а проход лабиринта, который уводит во тьму. И там, в глубинах, уже ждет Минотавр, чтобы напасть и пожрать без остатка. Порой знание мифологии только мешает. Ванзаров отогнал морок, который не отпускал до конца, и обратился к простому и материальному миру. Мокрые следы на полу – лучшее лекарство от страха. Пока еще не подсохшие совсем и заметные.

Из большого коридора следы вели до стены, за которой скрывался концертный зал, и делали поворот налево. Тут начинался узкий коридор, освещенный керосиновой лампой. Зато следы виднелись лучше, выглядели куда свежее. Ванзаров мог сказать, что тут произошла заминка. Причина очевидна: отсек врачебного кабинета перекрывала белая дверь. Надо было изловчиться, не уронить тело и открыть ее. Ванзарову это удалось легким движением руки.

В предбаннике было ощутимо теплее. Видно, доктор на себе не экономил. Для удобства ожидающих имелись вешалка и два кресла. Больших очередей, какие бывают у земских докторов, тут не ожидалось. Да и то сказать, господа нервные больные в основном проводили время в главном лечебном корпусе. А сюда прибегали с пустяками: смазать ушиб, накапать капли и просто поговорить о наболевшем. Для чего доктора в основном и нужны. В целом домашняя обстановка дополнялась миленькими снимками «Курорта» разных времен года.

В ближнем к двери самого кабинета кресле устроился Меркумов. Он дремал, прижимая к себе ком одеяла. Вид его, в ботинках на босу ногу и кальсонах под халатом, смотрелся здесь гармонично. Ванзаров вежливо, но громко кашлянул. Актер вздрогнул и захлопал глазами. Разобрав, кто перед ним, он добродушно зевнул.

– Что в номер не вернулись, господин санитар? – спросил Ванзаров.

– Доктор попросил подождать… – ответил Меркумов и опять зевнул, ловя рот ладошкой. – Актер – хуже прислуги. Каждый норовит ему приказание дать. Ничего, мы привычные.

– Будете ассистировать при отрезании ноги?

Меркумов часто заморгал, не находя спросонья сил понять, о чем его спрашивают.

– Зачем доктору понадобились? – пояснил Ванзаров.

– Говорит: «Вдруг понадобится сбегать за чем-то, а я один»… Да я же понимаю, такое дело. Не в обиде.

– Как самочувствие больного?

– Вроде не жаловался. Мы его на лежанку с одеяла переложили, так доктор меня сразу и выставил. Вот сюда…

– Могилевский за труды… – Ванзаров изобразил понятный жест… – обещал?

– А вы откуда знаете? – спросил Меркумов, прижимая одеяло к груди, будто его хотели отнять.

– Доктора и спирт – две вещи нераздельные. В санатории больным и гостям вина налить нельзя, но доктору, конечно, можно. У него служба тяжкая.

– Я бы не отказался от рюмочки…

– Не боитесь?

– Чего же?

– Доктора спирт разбавленным йодом закусывать предлагают, – сказал Ванзаров, и бровью не поведя. – Йод любите?

– Фу, какая гадость, – Меркумов покривился. – То-то он так хитро смотрел на меня… Спасибо, что предупредили. В ловушку не попадусь.

– Идите, уже поздно…

Встав, Меркумов с удовольствием потянулся. Одеяло он держал под мышкой.

– Да, пойду…

– Кстати, совсем забыл… – Ванзаров вынул две карты и протянул актеру: – Что скажете?

Меркумов покрутил пиковую даму с семеркой пик лицом и рубашкой.

– Вроде из той колоды, что игра шла.

– Именно так. На полу подобрал. На память. Второй раз колодой все одно не играют. Что-нибудь замечаете?

– Обычные карты, такими в каждой лавке торгуют…

– Вот и я говорю: обычные… – согласился Ванзаров. – Ну, идите, а то доктор без йода не отпустит.

Меркумова не пришлось уговаривать. Переложив одеяло, он с видимым облегчением покинул пост. Ванзаров подождал, пока шлепки его ботинок затихли за поворотом. И вошел в кабинет.

Для оказания помощи тут имелось только самое необходимое. Без изысков. Стеклянный шкафчик хранил редкие флакончики темного стекла, ватные бинты и лопатки для горла. Не было даже устрашающих шприцев или скальпелей. Большую часть кабинета занимал рабочий стол с зеленой лампой, одинокое кресло, не менее одинокий венский стул и кушетка для осмотра. На ней и лежал американец, бережно укутанный и подоткнутый одеялом. Голова его лежала на маленькой подушечке, чтобы шея не затекла. Он спал тихо, как младенец, повернувшись на бок от света. Ванзарову виден был его затылок.

Доктор занимался тем, что делают все доктора после тяжкой работы: курил в открытую форточку. Могилевский удостоил гостя взгляда и обратился к облачку дыма, которое утекало в ледяную щель.

– Обманули… – шепотом проговорил он.

Ванзаров оказался рядом тихо и незаметно, как привидение.

– И в мыслях не было, – ответил он.

– Значит, поняли, о чем я, – сказал Могилевский и запустил в форточку мастерскую струю горячего табачного дыма. Конечно, не так мастерски, как умеет великий Лебедев, но для Сестрорецка очень недурно.

– Чтение криминальных романов заточило вашу логику?

– Какая логика, сами заявили…

Гость подтянул к себе венский стул.

– Присутствую тут как частное лицо…

– Тоже занимаетесь благотворительностью? – Ему подмигнули.

– Господин доктор, раз вы такой умный, может, вы знаете больше, чем делаете вид? Может, просветите о подробностях биографии вашего пациента?

– Не имею ни малейшего представления, кто он такой… Да и зачем мне влезать? Мое дело гостей вне сезона встретить.

– Кто же все-таки заплатил за весь этот праздник? – Ванзаров оглянулся на кушетку.

– Я же вам говорил: фонд Семейного добросердечия и дружеской поддержки.

– Чудесная организация, надо будет записаться в ее члены. Что было с мистером Мавериком?

Доктор покосился на полуночного гостя.

– Экая у вас манера с одного на другое перескакивать…

– Что с ним случилось?

– Да как вам сказать… – Могилевский покрутил в пальцах остатки папиросы. – Я ведь больше по нервным болезным.

– Предположим, что с нервами у мистера американца все в порядке.

– Ну, я бы так не сказал. Все-таки что-то привело его в состояние, пограничное с психическим припадком…

– Благодарю, что не верите в призраков.

– Мне по должности не положено, – ответил Могилевский. – Он не был пьян, это я гарантирую, не принимал лекарств, у него их нет, я посмотрел на столик, остается…

– Наркотическое опьянение? – Ванзаров опять оглянулся на кушетку.

– Нет, кокаин тут ни при чем, – ответ был уверенным, не оставлявшим сомнений. – Да и зрачки у него не были расширены…

– Тогда что же остается?

– Я бы сказал, что мистер не до конца владеет собой…

– Все-таки душевнобольной? – Ванзаров бросил взгляд на спящего.

– Я этого не сказал. Вероятно, бурная жизнь в Америке, иначе бы он не нажил такого состояния, незаметно подточила его психику. Он сам может не знать, что тяжело болен. Точнее: догадывается и не показывает вида. Он научился распознавать признаки очередного приступа.

– Отпустил камердинера…

– Вот именно. Такие больные бывают очень хитры и предусмотрительны.

– Хотите сказать… – Ванзаров нащупал догадку. – Что у него в сознании живут две разные личности?

– Сознание разрывается между ними, – поправил доктор. – Каждая из них претендует занять все. Обычно заканчивается беспощадным пожиранием друг друга. Но это в финальной стадии. Наш гость в самом начале пути. У него еще есть годик-другой. Но это будет уже не наш профиль.

– Вы не нашли других ран, кроме тех, какие нанести себе мог он сам?

Доктор кивнул.

– На самом деле, он дрался. Но дрался сам с собой?

И с этим доктор согласился.

Ванзаров тихонько поднялся. Он быстро перебирал варианты. Логика разогналась до скорости паровоза, психологика погоняла. Могилевский залюбовался яростной работой мысли. Какую нечасто теперь встретишь. Ванзаров был величав и красив, как древний грек, открывавший законы человеческого бытия, но при этом безобразно теребил ус.

– Я вас разочаровал, Родион Георгиевич? – спросил доктор.

С некоторым трудом Ванзаров понял, о чем его спрашивают.

– Нет… Совсем нет… Я вам глубоко признателен… – ответил он и резко шагнул к кушетке. Как будто прыгнул.

Могилевский возмущенно зашипел. Но было поздно. Ванзаров приподнял край одеяла. Он видел лицо американца.

– Что вы делаете?! – возмущался доктор. – Я столько сил потратил, чтобы его упокоить, а вы…

– Это что такое? – громко спросил Ванзаров.

И сорвал одеяло.

Блокнот

для тренировки воли и чувств вдумчивого читателя

Вскрытие истинного лица читателя

1. Подумайте и честно сознайтесь, кого бы вам хотелось убить:

МАВЕРИК

ЛОТОШКИН

ВЕРОНИН

ВЕРОНИНА М.

ДВОРЖЕЦКАЯ

СИДИХИНА

НАВЛОЦКИЙ

ИГНАТЬЕВ

СТРЕПЕТОВ

СТРЕПЕТОВА

МЕРКУМОВ

ПУЙРОТ

ФРАНЦЕВИЧ

ВАНЗАРОВ

МОГИЛЕВСКИЙ

КАБАНИХА

2. Зачеркните ненавистную фамилию красными чернилами.

3. Вырвите лист и спрячьте подальше от случайных глаз.

4. Потерпите до конца книжки.

5. Сравните ваши желания с желанием убийцы.

6. Если они не совпали:

(вы не вдумчивый читатель, тренируйтесь на книжках Антона Чижа, прочие выбросьте, как ненужный хлам).

7. Если они совпали:

(вам пора бросать чтение детективов, иначе каторги вам не избежать).

8. Если таких фамилий оказалось слишком много:

(с этим надо что-то делать).

9. Если вы не нашли в списке того, кого вам хочется убить:

(держите себя в руках).

10. Не отчаивайтесь, все не так плохо.

31

Записная книжка Г. П.

Дорогая Агата, вы, несомненно, помните из моих рассказов, что хитроумные убийцы любят оставлять головоломку в виде трупа в закрытой комнате. Обычно эта загадка бывает трудна только для примитивных полицейских. Мой ум давно нашел все возможные разгадки таким уловкам. Обычно загадочный труп не более загадочен, чем фокус уличного шарлатана.

После размышлений я счел, что в России столкнулся с новым аттракционом: полуживой человек в закрытой комнате. И хотя для разоблачения не надо применять много умственных усилий и оно само произойдет под утро, все же мне было необходимо проверить кое-какие факты, которые наверняка остались в комнате. Найти тот самый важный предмет я не надеялся. Это было бы слишком большим везением. А большое везение в работе полицейского оборачивается не менее громким провалом. К счастью, это правило я выучил на чужих ошибках.

Подождав, когда шум угомонится и гости окончательно разойдутся, я вышел из номера. Я был уверен, что легко справлюсь с дверью, смогу отодвинуть ее и вернуть на место. Что было бы достаточно для проникновения в номер. Однако меня ждал малоприятный сюрприз. У номера был оставлен сторож. Тот самый милый пожилой джентльмен, которого я принял за почтенного законника, оказался примитивным подручным русской полиции.

Кажется, я забыл упомянуть, что я успешно разоблачил этого господина с голландской фамилией. На самом деле он – агент русской криминальной полиции, чего-то вроде Скотленд-Ярда или Сюрте в русском исполнении. И должен сказать, что агент он из рук вон плохой, раз так просто дал себя разоблачить. Полагаю, что фамилия Ван Заров тоже поддельная. А зовут его одним из этих жутких русских имен, от которых кровь стынет в жилах, а язык отказывается повиноваться: Порфирий Петрович, или что-то подобное.

Но вернемся к старичку. В руках у него был заряженный револьвер. И хоть я мог легко скрутить его, и оружие ему не помогло бы, но производить глубокой ночью шум было неразумно. Жильцы, возбужденные происшествием, наверняка сразу бросятся на помощь. От этого плана мне пришлось отказаться. Но вторая его часть была исполнима.

Пожелав старикашке доброй ночи, я спустился в бельэтаж. В интересующем меня номере было тихо. Но я был уверен, что его жилец не спит. И потому осторожно постучал. Мне ответили по-русски. Я назвал себя. Дверь быстро открыли, на пороге стоял господин Веронин. Не особо дружелюбно он посмотрел на меня и спросил, что мне угодно. В такой ситуации трудно рассчитывать на любезность. Я ответил, что мне надо сообщить ему нечто важное. Но лучше это делать без посторонних ушей. Он прекрасно понял намек, но не счел нужным пригласить меня к себе. У нас даже враги такого себе не позволяют. Мне было сказано примерно так: говорите и уходите. Все-таки воспитание в этой стране оставляет желать лучшего.

Про себя я отметил важную деталь: до того часа, а было около трех ночи, Веронин так и не снял костюм, в котором играл «неудачный» для него турнир. При этом он был одним из тех, кто не интересовался происшествием на верхнем этаже. Отсутствие Марго, пожилой дамы и ее спутницы я в расчет не беру. Наличие одежды могло говорить о многом, о чем пока я предпочту тут умолчать, чтобы сохранить интригу.

Я понадеялся, что лучшей защитой в отсутствие тихой комнаты будет незнание французского языка. А потому стал говорить полушепотом, чтобы долетающие обрывки слов на чужом языке стали для подслушивающих полной бессмыслицей.

Оценив характер господина Веронина, я выбрал тактику прямоты. Моя мысль заключалась в том, что завтрашний турнир, вероятно, не состоится и тех целей, которые в нем преследовались, достичь не удастся. Однако среди узкого круга гостей находятся как минимум две персоны, которые имеют самое прямое отношение к секретной полиции империи и криминальной полиции. Что само по себе говорит об уровне интереса к этому захолустному местечку. Конкретную причину их интереса я обозначил достаточно недвусмысленно. Упомянув пропавшую вещь более чем ясным намеком, я дал понять, что к поискам ее могли быть привлечены любые силы. Что было чистой правдой. Моя заказчица хотела сохранить все в тайне. Но рядом с ней есть влиятельный муж, который мог быть осведомлен о пропаже и предпринять соответствующие меры. Не ставя в известность жену.

Я обещал Веронину, что, несмотря на имеющиеся у меня неопровержимые улики, я не дам им хода и дело может закончиться тихо и без последствий. Для чего и нужен частный сыщик. Вещь вернется так же загадочно, как и пропала. Не будет никакого скандала, а тем более судебного преследования. Ищейки, идущие по кровавому следу, останутся ни с чем. В такой ситуации это можно расценивать как очень щедрое предложение. Но его действие – только сейчас. На раздумья нет времени. Утром ситуация может решительно измениться, и тогда уже я ничего не смогу сделать. Принимать решение надо сейчас же, сию минуту. Иначе будет поздно.

Веронин смотрел на меня так, будто я сделан из венецианского стекла.

Проявив терпение и покладистость, какую не удавалось получить от меня ни одному преступнику, я рассчитывал на взаимность. А более всего, что мой психологический удар, позднее время суток, когда воля парализована, и общее настроение сломят волю к сопротивлению этого человека. Я приложил все усилия, я был красноречив и убедителен, как никогда раньше. Хотя и шел на сделку с совестью. Я считаю, что любой вор должен, несомненно, сидеть в тюрьме. Там ему самое место.

Итак, запас моего красноречия был израсходован целиком. Я ждал, что его сердце висит на тонкой ниточке страха. И она вот-вот оборвется. Дело было за малым.

«Что вы от меня хотите?» – последовал вопрос.

Я ответил, что он прекрасно понимает: надо вернуть пропавшую вещь. И в тот же миг мы расстанемся навсегда. Он больше никогда не узнает обо мне, а я забуду о его существовании. Все будет в рамках джентльменского договора.

«Какую вещь вы от меня хотите?» – спросил он.

Я откровенно назвал ту, что была украдена. Я ждал, что чаша весов качнется в мою сторону и я смогу наконец завершить этот труднейший розыск. Я так надеялся.

«Что же произошло?» – спросите вы меня, дорогая Агата. И я вам отвечу. У меня перед носом захлопнулась дверь. Без извинений и лишних слов. Меня выставили вон, как надоедливого коммивояжера. Такого оскорбления я не получал никогда. И он еще горько пожалеет, что связался с вашим Пью.

О, эта страна выпивает из меня все соки. Скорей бы домой.

Дорогая Агата, умоляю вас не заглядывать в конец моих записок, как бы ни подталкивало вас к тому любопытство. Пусть это будет маленькой платой за перенесенные вашим другом страдания.

32

Глаза его смотрели прямо и холодно. Не было в них ни тоски, ни печали, а только тишина, какая приходит в свой срок за каждым. Земной лабиринт был пройден до конца. И что будет и случится после него, что осталось после него, какая память и слава или бесславие, как другие, а не он, будут мучиться вопросами, что случится или не случится, не занимало ни мысли его, ни чувства. Не было ни мыслей, ни чувств больше, а только великий покой, в который ушел он своей тропкой. Ему не было нужно больше ничего.

Доктор подскочил с кресла так, что сбил стул. Он суетился, искал пульс, тормошил тело, давил на грудную клетку, кинулся за лекарством, чуть не расколошматив дверцу шкафчика, стал наливать в мензурку, пролил, пробовал лить в губы микстуру и даже тер ушные раковины. Ванзаров не мешал ему. Могилевский должен был израсходовать завод пружины.

Наконец он опустил руки и уселся на край стола.

– Если не заметили, он мертв с полчаса, – сказал Ванзаров. – Без господина Лебедева не рискну ставить более точный срок.

– Не может быть… – проговорил доктор, сокрушенно и бессмысленно покачивая головой.

– У вас пациенты не умирали?

– Всякое бывало, я врач. Но чтоб так…

– А что удивительного в этой смерти?

– Ее не могло быть! – закричал доктор. – Я все проверил. Да, он был без сознания, но обморок не сильный, зрачки нормальные. Сердцебиение усиленное, но допустимое. Горло свободно, трахеи чистые, реакции в норме…

– Кололи его?

– Тихонько… Странно, что в обмороке реагировал, это редкость, но такое возможно…

– Сердце могло не выдержать переживаний.

– Да он здоровее нас с вами… был, – добавил доктор. – Я же с ним сидел, чтобы исключить любую случайность. Почему, думаете, не пошел спать?

– Спирт с актером выпить, байки театральные послушать…

– Больно надо на этого шута время тратить!

– Зачем оставили его в коридоре?

– Чтобы обратно отвести больного! – Могилевский выразительно постучал по лбу. – Это же элементарно. Что тут делать на кушетке? Я полагал, что Маверик, или как его, отлежится, придет в себя, и мы вместе с актером проводим его назад в номер. У него большой вес, в одиночку мог не справиться. А этот провинциал – здоровый. Никаких тайн!

– Американец что-то говорил, пока его несли или уже здесь?

– Кажется, нет… – Доктор зло фыркнул. – Я делом занимался, а не болтовню слушал.

Доктор был в том состоянии, когда правда так и льется из уст. Этот момент нельзя было терять. Ванзаров предложил подробно описать, что происходило за последний час. Оказалось, что рассказывать особо нечего. Вместе с актером вынесли тело из пансиона, без приключений донесли до курзала. Тут пришлось повозиться, пока открыл дверь. Вошли в коридор, было темно. Чтобы зажечь свет, пришлось положить американца на паркет. Потом донесли до коридорчика. Тут опять была заминка, но класть не стали, кое-как удержали на весу. Внесли в кабинет, перекатили с одеяла на смотровую кушетку.

– А Меркумов долго был? – спросил Ванзаров.

– Сразу выставил, – ответил Могилевский. – Как только стал намеки делать на то самое, я и попросил его подождать.

– Он был уверен, что вы разделите с ним запас вашего шкафчика…

– Актер, что с него взять, – сказал доктор с брезгливостью римского патриция.

– К лежавшему подходил?

– Одеяло свернул, ему сунул и проводил до двери. Ему было некогда…

Доктора обладают своеобразным чувством юмора. Ванзаров его ценил. По-своему.

– Это вы расскажете завтра приставу, – сказал он.

Могилевский быстро прикинул: сунется завтра полиция, начнет выискивать, узнает про карточный турнир, а дальше может случиться все, что угодно. Прощай, теплое, насиженное место. Врачей в Сестрорецке своих хватает. Не говоря уже о ненужном пятнышке на чистом и здоровом лице санатория. Этого никак нельзя допустить.

– Зачем же пристав? – сердечно спросил доктор.

– Возвращаю вам пас: это элементарно, доктор, – сказал Ванзаров. – Здоровый мужчина, полный сил и мышечной массы, тихо и бесшумно уходит в мир иной у вас на глазах. Что это такое?

– Несчастный случай… – пробормотал Могилевский. – Медицина еще многого не знает.

Ванзаров нацелил указательный палец на холодное лицо.

– А про это она знает?

Палец указывался на зрачки. Они были расширены, как будто их растянули.

– Вы показали, что глаза проверили. Это – что?

Доктор опустился на колени перед американцем и принялся разглядывать глаз. Головы он не касался, брезговал трупом.

– Действительно… – пробормотал он… – расширены… Но даю вам слово, да что там слово, под присягой заявлю: они были нормальные.

– Сколько времени нужно, чтобы лекарство подействовало?

– Смотря какое?

– Которое приводит к подобному результату, – Ванзаров указал в то же место.

– Я не знаю, что он принял! – Доктор был доведен до отчаяния. – Говорю же вам: я сразу посмотрел на туалетный столик. Это строгое правило вообще: проверять, что пациент мог принять до приступа.

– По-моему, вы сразу занялись телом.

– Достаточно одного взгляда, чтобы понять, что, кроме чая, там ничего не было…

– Мог чай привести к… – Ванзаров подбирал слова, – …поединку с самим собой и такому результату?

– Если только ему спорынью или белладонну не подмешали, – ответил доктор. – Но его камердинер не похож на убийцу.

– Это завтра пристав будет выяснять…

– А нельзя ли обойтись без пристава?

– Нельзя. Но вред санаторию от его визита можно уменьшить…

В глазах Могилевского произошло то, что в газетах называют «вспыхнул лучик надежды». Особенно когда дело касается разрешения очередного кризиса.

– Каким образом? – спросил он.

– Выясняете все, что сможете, о личности мистера Маверика Петра Ивановича. А также, что это за замечательный фонд взаимной помощи…

– Но я ничего не знаю ни про Маверика, ни про фонд! – Доктор плохо справлялся с паникой. – Мне пришло распоряжение от члена правления, вызвали из дома, прислали список гостей по почте, вот и все! А Маверика я сегодня увидел впервые в жизни!

– Тогда без пристава не обойтись…

Доктор натурально схватился за голову, охая и причитая. Страх его был неподдельным.

– …Но кое-что можно сделать, – закончил Ванзаров.

Его ладонь схватили и стали трясти со всей докторской мочи, умоляя спасти и выручить, а за это просить что угодно: хоть отдых на все следующее лето. Так не хотелось Могилевскому иметь дело с полицией.

– Сделать можно только одно, – сказал Ванзаров, выдергивая ладонь, липкую от чужого пота.

– Да-да, что угодно?!

– Не так много: всего лишь найти убийцу.

– Но как же… – только начал доктор и умолк бессильно. Это было выше человеческих сил. Его – наверняка.

– Пристав примет его как подарок. На остальное глаза закроет. Особенно на азартные игры. Такой позор для лучшего санатория Европы…

– Простите меня… – пробормотал Могилевский.

– Это уже в прошлом. Пока от вас требуется следующее: как можно дольше сохранять происшедшее в тайне…

Могилевский тут же накинул одеяло на тело и лицо американца.

– Далее… Утром на вопросы отвечать, что Маверик должен провести день-другой в медицинской части. Никого сюда близко не подпускать. Хоть спите здесь…

Перспектива оставаться с трупом доктора не радовала.

– К утру запах пойдет… – сказал он.

– Действительно, – согласился Ванзаров. – В столовую потянет, повара с тухлой говядиной перепутают.

– У нас не бывает тухлой говядины, – не сдержался за честь мундира Могилевский.

– Ледник есть?

– Да, в глубине парка.

– Рано утром, пока не рассвело, отнесете тело туда…

– Но как же я сам…

– Возьмите в помощь Катю-Кабаниху, она не проговорится.

Доктор пропустил колкость мимо ушей, не до того было.

– Ну почему так случается… – задумчиво проговорил Ванзаров. – Когда господин Лебедев нужен как воздух – его нет. А как к актрискам ехать – так пожалуйста.

– Да-да, – сокрушенно заметил Могилевский. – А что мне до утра делать?

– Ждите здесь, – ответил Ванзаров. – Если Маверик вдруг очнется – дайте знать…

Он нарочно сильно хлопнул дверью. Чтобы наступившая тишина особенно больно кольнула Могилевского. Ему предстояло дожить до рассвета. А первый петух, отгоняющий нечисть, пропоет не скоро.

Что бы он ни говорил, Ванзаров искренно надеялся, что американец не оживет. Это бы сломало стройную цепочку, которую начала плести логика. Как доплетет, останется накинуть ее на нужную шею удавкой.

33

Снег не кончался. Ветер свирепел и гнал тучи в залив. Глазок папиросы виднелся у входа. Фигура была смазана одеждой. Ванзаров вышел из темноты без предупреждения. Меркумов вздрогнул и невольно подался назад.

– А, это вы… – сказал он доброжелательно, отгоняя рукой клуб дыма.

– Кого ожидали увидеть? – спросил Ванзаров, оглядывая наряд артиста.

Он пребывал все в тех же подштанниках, ботинках на босу ногу и халате. Только накинул пальто на плечи. И с одеялом расстался. Страсть к табаку проморозила его основательно. Меркумов притоптывал и мелко дрожал. Холод брал за косточки. Лучшего и не придумать для душевного разговора.

– Ой, не пугайте, и так ночь для ведьм…

– Ведьмы – не страшны. Человек куда страшнее. Хотел спросить вас, Леонтий Иванович…

– Может, в дом пройдем? – спросил Меркумов, танцуя и сопя.

– Ничего, подышим… – ответил Ванзаров. – Ваш номер стенка в стенку с номером мистера Маверика. Так что ночью слышали?

– Ничего не слышал…

– Книжку читали?

– Нет, спать лег. И провалился. Давно так хорошо не спал, воздух здесь такой.

– Воздух убийственный, – согласился Ванзаров. – Вроде так нервничали, что на радостях графин воды ухнули. А потом – спать? Нет, чтоб продолжить…

– Сам удивился, – ответил Меркумов. – Думал, до утра не засну, все мысли в голове крутились, а потом потянуло на подушку, только прилег и очнулся – уже гам стоит… Я поначалу не понял, что случилось…

– Слышали, как «Пожар!» кричали?

– А кто кричал?

– Да вот кричали. – Ванзарову стало жаль бедного актера, медленно превращавшегося в ледышку. – Идите спать. Папиросой где разжились?

– Так господин Францевич угостил…

– Тоже не спится хорошему человеку.

– Да, он за дом пошел, – сказал Меркумов. – Фонарь взял… Простите, Родион Георгиевич, замерзаю окончательно, а водки нет… – И он юркнул в пансион.

Ванзаров сам бы не отказался от запотевшей рюмки. Но кто пьет водку в три часа ночи? А ведь кто-то пьет…

За домом стояла темень бесконечная. Залив еле виднелся. Снег лежал не сугробами, а холмами, доходя чуть не до окон. Чуть вдалеке по белому метался кружок желтого света. Ванзаров уверенно пошел на него. Францевич удачно был к нему спиной. В другой раз можно было и пошутить, но, помня, как трудно шло их общение, Ванзаров сдержался. Чего доброго еще придется ловить револьвер в темноте. У этого ума хватит палить не глядя.

– Ротмистр, вольно! – скомандовал Ванзаров.

Францевич обернулся быстро и уже занес руку к кобуре, но сдержался.

– Чего вам не спится? – спросил он, пряча фонарь за спину. Чем сделал свою фигуру только заметнее.

– Вот решил проверить, кто это под окнами ходит, следы преступника ищет…

– Ваши окна с другой стороны.

– Ой, а я не заметил… – Ванзаров улыбнулся без надежды, что это оценят. – Полагаете, кто-то мог напасть на американца, а потом уйти через окно и закрыть за собой шпингалеты изнутри?

– Фокусников много, – ответил ротмистр.

– Вы бы еще Веронина допросили. С пристрастием.

– А вам всюду нос надо сунуть? Следствие уже открыли? Причину для этого вескую нашли?

– Павел Федорович, еще раз хочу предложить вам честную и дружескую помощь.

Предложение союза в полной темноте под снежной бурей было столь внезапным и необъяснимым, что ротмистр не удержался.

– И что можете мне предложить? – начал он торговаться.

– Мой товар такого свойства, что может многое изменить, – ответил Ванзаров.

– Блефуете?

– Вы же знаете, что это не так.

– И что желаете?

– Так как вы работает на агентство Алана Пинкертона…

– Вы не можете этого знать! – зло, сквозь зубы проговорил Францевич.

– Про задание мне ничего не известно. Но две недели назад ко мне поступило предложение на них поработать. Я отказался. По лени. О чем теперь жалею…

– Ну и что из того?

– Только выводы, – сказал Ванзаров, смахивая налипающий снег. – Вероятно, заказ имеет отношение к мистеру Маверику, если он приехал из Америки. Если заказ дал не он, а заказали вести его, следовательно, он на подозрении.

– Допустим… И что?

– Агентство Пинкертона с их неспящим глазом тщательно готовит досье на разрабатываемый объект. Мой обмен прост: вы рассказываете, что было в досье на Маверика, которое вам наверняка прислали, я даю вам бесценную информацию. Подчеркиваю: меня не интересует ваше задание… Мне надо знать, в общем, сущую мелочь: его настоящую фамилию и как он заработал свои миллионы там… Предлагаю последний раз. По рукам?

Ванзаров протянул ладонь. Даже в темноте ее трудно было не заметить.

– Не будем мешать друг другу, – он дал последнюю надежду. Убеждать, что бедняга стал игрушкой в чьих-то руках, было лишним: и так самолюбия через край.

Ротмистр не мог верить тому, кто не был офицером жандармского корпуса. А тем более – полицейскому. Сломать себя, как бы ни хотелось, он не мог.

– Господин Ванзаров… Ваши фантазии не делают вам чести. Доброй ночи, и не вставайте у меня на пути…

Францевич повернулся и пошел, помахивая фонарем, вдоль дома. Как раз, где снега было по пояс. В конце концов упрямство должно наказать само себя. Ванзаров в глубине души по-прежнему верил в высшую справедливость этого мира. Когда не успевал вершить ее сам.

34

Владимир Петрович давно и прочно заработал репутацию человека надежного. Надежность эта объяснялась просто: дело свое он знал досконально, на уступки и сделки с совестью не шел, а лишних вопросов не задавал. И нос свой куда не следовало не совал. Он заверял сделки, наследства, купчии на имения и многие прочие документы, без которых невозможно вращение деловой жизни. Особо его ценили купцы и дельцы потому, что нотариус Игнатьев был с ними строг и не допускал фамильярности: ни к ним, ни к себе. Это придавало уверенность.

Между тем Игнатьев был далеко не слепой. Часто из содержания документа он видел, что дом продается в три раза дешевле самой низкой стоимости, а наследство составлено так, что наследники проклянут своего родителя, оставившего им добрые советы, а все капиталы – танцовщице варьете. Его дело – проверить формальную сторону, дееспособность заявителя, действительность его подписи и прочие сугубо формальные вещи. Тут он не знал ни спуску, ни пощады. Если в подписи завиток не совпадал, он заворачивал документ. После чего никакие деньги, уговоры, призывы к разуму и слезные пояснения, что «рука дрогнула», не могли поколебать его. Игнатьев соблюдал самое важное в законе: его букву. Он отлично понимал, что в тени этой буквы куда проще обделывать разные делишки. Но это его не касалось. Если бы он вдруг сошел с ума и оставил честные воспоминания с сухим перечнем заверенных документов, нашлось бы много лиц, безупречная репутация которых была бы погублена навсегда.

Как вел дела, так же он нес караульную службу. Усевшись в кресло, он прикрыл глаза, сделав вид, что дремлет. Но как только из номера тихо вышел бельгиец, глаза нотариуса открылись, и господин был вынужден свернуть на лестницу. Он слышал, как в бельэтаже этот Пуйрот о чем-то тихо беседовал, потом грохнула дверь. Бельгиец вышел на улицу и вскоре вернулся. Игнатьев проводил его, не разжимая широко веки. Потом кто-то вошел в пансион, поднялся наверх. Оказалось, что вернулся актер. Заметив «спящего» сторожа, он фыркнул и вошел к себе в номер. Наконец, Игнатьев услышал быстрые и осторожные шаги, которые узнал. Он плотнее смежил глаза, чтобы разыграть «спящего старичка». Мудрый нотариус был не чужд шуток, когда они не касались дела.

– Перестарались, Владимир Петрович, – сказал знакомый голос.

Игнатьев так просто сдаваться не пожелал. Усиленно вздрогнул, зевнул и потянулся.

– Какая досада: малость провалился, – сказал он.

– Когда человек спит, лицо его расслаблено, глазные веки лежат мягко. А ваши веки были напряжены. Впрочем, как и мышцы лица…

– Не понимаю, о чем это вы, Родион Георгиевич…

– Не буду я вас мучить вопросами: кто и когда выходил-приходил, – сказал Ванзаров, подергивая ус. – Хотя было бы любопытно.

– Совсем задремал, – заверил Игнатьев.

Ванзаров милостиво кивнул. Главное, что в комнату никто не вошел. Теперь это стало критически важно.

– Как самочувствие мистера Маверика? – как бы невзначай спросил Игнатьев, при этом невинно оправляя складки халата.

– С чего взяли, что навещал американца?

– Куда еще гулять сыскной полиции посреди ночи…

– Да так, дышал свежим морским воздухом.

– Вот оно как! – понимающе покачал головой Игнатьев. – То-то я думаю, погодка подходящая для прогулок… Мистер игрок пришел в себя? Приступ не опасный?

– Что вы так о нем печетесь? – спросил Ванзаров. – Тревогу из-за какой-то ерунды подняли, дверь вот его сторожите, меня чуть не с ножом у горла пытаете. Неспроста ваш интерес, Владимир Петрович, ох, неспроста…

Попав в ловушку, к чему он совсем был не готов, Игнатьев надулся и стал сопеть, всем видом изображая оскорбленную невинность.

– По-моему, каждый из нас должен проявлять заботу о ближнем, – строго заметил он. – Долг члена общества и гражданина.

– Давно с ним познакомились?

Провокация не удалась. Игнатьев стал строг не на шутку. Лицо его обрело профессионально-равнодушное выражение.

– О чем это вы, господин Ванзаров?

– А вы о ком подумали?

– Не понимаю и не люблю подобные шутки, они мне не по годам, – сказал нотариус тоном, каким говорят все нотариусы. – Не изволите отнести кресло ко мне в номер? Раз уж его вынесли.

– Об этом не беспокойтесь, – заверил Ванзаров. – Другое так и подмывает. Время сейчас позднее, темные силы разыгрались, волшебство и колдовство так и витают в воздухе, буря тому виной. Позвольте, расскажу рождественскую сказку-загадку?

Игнатьев предоставил этому господину делать что ему будет угодно. Он просто не ответил.

– Благодарю, – сказал Ванзаров с поклоном. – Итак, возникает сказочный вопрос: для чего знаменитый и уважаемый нотариус столицы срывается с места и мчится среди вьюги в заснеженный Сестрорецк, да еще в канун Рождества? Не вдаваясь в подробности волшебства, сказочный ответ может быть таков: ему предстоит заверить документ, уже составленный, но еще не подписанный. Документ этот по волшебному опять-таки совпадению – завещание… Нет, нет, я ни о чем вас не спрашиваю, а только рассказываю рождественскую сказку… Если я прав, завещание готово, но еще не подписано. О чем и куда ведет наша зимняя сказка? Наследствоотдаватель, или как он там правильно называется, хочет убедиться, что наследство попадет в правильные руки… он ведь волшебник и кому попало не может передать свой дар… Для чего и пригласил непосредственно вас… Ну, как вам моя сказочка?

Нотариус слушал внимательно, ничем не выражая своего удивления или, наоборот, презрения. Он превратился в каменный столб. Суровый и молчаливый. Но тем не менее не уходил.

– Загадка в этой сказке только одна: почему волшебник боялся за свою жизнь и просил частного сыщика защитить его…

Движение каменной брови выдало, что нотариуса задели за невидимый нерв.

– Вас? – спросил он.

– Что бы еще заставило меня поменять теплую, уютную квартирку с горами книг на этот ледяной санаторий, а матушкины обеды – на эту дрянь, что варят под наблюдением доктора?

– Не имею желания лезть в чужие дела.

– Это делает вам честь, – сказал Ванзаров. – Под конец моей сказки, а у любой сказки должен быть конец, причем необязательно хороший, остается найти волшебное слово, которое может превратить обычного человека – в наследника. Не знаете его?

С Игнатьева было достаточно. Он выразительно и грозно кашлянул.

– Господин Ванзаров, уверяю вас: вы ошибаетесь, – было сказано внятно, но тихо. – Сильно ошибаетесь.

– Благодарю, что все мне рассказали, – последовал ответ.

– Я ничего вам не сказал! – возмутился нотариус.

– Иногда это бывает лучшим из ответов, – сказал Ванзаров, подхватывая кресло как перышко. – Нашей сказочке конец, а мебели пора на место.

Нотариус отпер замок, вошел первым, закрывая что-то от любопытного взгляда, и захлопнул перед Ванзаровым дверь чрезвычайно невежливо. Словно хотел щелкнуть по носу, который вечно суется не в свое дело. Ванзарову это было не впервой. До утра оставалось совсем немного. Надо было поспать пару часов. И тут ему захотелось совершить маленькую глупость.

35

Разыскной рапорт № 6

Ваше превосходительство!

Банда так называемого Пуйрота не остановилась в своих гнусных намерениях и продолжила плести свою гнилую сеть. Начать с того, что они выставили у номера Джокера настоящего сторожевого. Человек этот, с виду невзрачный старикан, которого я вскользь упоминал в своих рапортах, на деле оказался крайне опасным типом. При моей попытке заглянуть в номер он сказал, что это мне не удастся. В качестве причины мне были предъявлены заряженный револьвер и охотничий нож. Конечно, жандармского корпуса ротмистр справится одной левой с десятком таких старичков. Но обстоятельства ушедшего дня и нежелание раскрывать свою персону слишком откровенно заставили меня отступить. Однако это отступление исключительно временное. И завтра я при помощи камердинера, несомненно, произведу самый тщательный досмотр.

Несмотря на глубокую ночь (было примерно половина четвертого), я нашел масляный фонарь и вознамерился изучить следы вокруг дома. Такой осмотр входит в рядовую процедуру дознания и может быть полезен в любых обстоятельствах. Выйдя на улицу, я столкнулся с сильным снегом, который бил меня в лицо. Но даже непогода не смогла меня остановить. Я начал осмотр прилегающих сугробов. По моему мнению, тот, кто на самом деле был в номере Джокера, прежде чем выскользнуть, мог обронить нечто ценное или важное, что прямо указывает на него. Мой осмотр снегов был прерван самым возмутительным образом. Явился этот господин, по фамилии Ванзаров, и стал требовать, чтобы я раскрыл ему тайны следствия. Пользуясь темным временем суток и нашим одиночеством, я проучил наглеца. Однако снеговой покров был окончательно испорчен барахтаньем крупного тела Ванзарова. Полностью пораженный, он пристыженно удалился.

А я же натолкнулся на свежую мысль. Если этот проныра в такой час и погоду бродит вокруг дома, вероятно, он пришел от доктора, где приходил в себя Джокер. Мне показалось правильным взять ситуацию под контроль и самому убедиться, что объект моего наблюдения находится в полном порядке. Дорога до курзала была недальней, но крайне тяжкой из-за усиливающегося ветра. Но я преодолел все препятствия.

Чтобы найти лечебный кабинет доктора, мне пришлось пройти по длинному темному коридору. Не скрою: испытание это не под силу натурам, слабым духом. Постоянно ожидая нападения, я двигался с револьвером на изготовку. Коридор делал поворот направо, после чего я обнаружил обшарпанную дверь, какая всегда ведет в медицинский кабинет. Так и случилось. За ней оказался приемный покой доктора Могилевского. Свет горел, но Джокера не было. Понимая, что вернуться мимо меня в санаторий было невозможно, я набрел на догадку: Джокеру стало хуже, и Могилевский вынужден был перевести его в другой лечебный корпус. Или того хуже: направить в лечебницу в Сестрорецке. Если это произошло, я буду поставлен в самое затруднительное положение. Как вести наблюдение за объектом, который находится в больнице? Вероятно, мне придется предпринять нечто экстраординарное: сломать палец или выстрелить себе в ногу. Тогда на правах пациента я смогу наблюдать за Джокером в лечебнице.

Однако в этом плане есть очевидный недостаток: банда Пуйрота останется без присмотра. И поле боя будет за ними. Чем они наверняка воспользуются и сразу доберутся до багажа Джокера. С другой стороны, оставить Джокера без присмотра тоже нельзя. У него могут быть сообщники, мне неизвестные, которым он даст знать. Они прибудут по его зову в больницу, и тогда я не берусь предсказать развитие событий. Однако все это предстоит решать, когда я точно установлю, куда Могилевский отвез Джокера.

Выйдя на улицу, я с трудом держался на ногах. Так силен был ветер. Однако это не помешало мне наблюдать крайне таинственную сцену: две фигуры тащили нечто продолговатое и белое куда-то в глубину парка санатория. В одной из фигур я признал самого доктора Могилевского. Другая представляла собой форменное чудище: горбатая уродка, которая в ночи казалась подлинным исчадием преисподней. Груз был не слишком тяжелый, они несли его достаточно быстро. Возможно, простая хозяйственная сцена кому-то другому не показалась бы интересной, но я взял ее на карандаш. Завтра, а точнее уже сегодня утром, когда я буду допрашивать доктора о Джокере, непременно задам ему вопрос, что именно он переносил под покровом ночи. Предполагаю, что это какая-то глупость, но моя постоянная готовность подмечать любую подозрительную деталь требует тренировки и подкрепления.

Прошу занести в статью расходов по разыскным мероприятиям мои ботинки. От глубокого снега и постоянного перехода из тепла в холод они окончательно испорчены. Ботинки были куплены в универсальном магазине Гвардейского экономического общества, что на Большой Конюшенной. По имеющемуся у меня чеку мною было заплачено сто рублей. Надеюсь на непременную компенсацию.

Продолжаю разыскные мероприятия.

Честь имею.

Ж. к. ротмистр Францевич

36

Ванзаров спустился по лестнице на цыпочках. И приник ухом к двери. Ему казалось, что он слышит сонное дыхание, такое теплое и живое, такое близкое и светлое. Ему так захотелось обнять ее, прижать к себе, что он не заметил, как стал тихонько барабанить пальцами. Дверь резко отворилась. Ванзаров еле удержал равновесие.

– Какое счастье – это вы!

Она была напугана. Закутана в старенькую шаль. Прическа не в порядке, сбилась набок, кажется, она спала в кресле, постель не тронута. Даже в такие мгновения наблюдательность старательно делала свою работу. Надо было что-то сказать, как-то объяснить свое ночное явление и вообще не стоять пнем. Но Ванзаров смог только глупо улыбнуться.

Марго все поняла.

– Который час? – спросила она, рассматривая его глаза, чуть наклонив голову.

– Поздно… То есть рано… Около четырех утра…

– Ветер все воет…

– Да, погода прекрасная… То есть ужасная, – Ванзаров путался в языке, что стало бы большим праздником для души господина Лебедева.

– Отчего не спите в такой час?

– Да все как-то не очень, чтобы заснуть, я… – проговорил он и не поверил, что способен на такую глупость.

А глупость разрасталась. Марго не могла пригласить его к себе: об этом невозможно было помыслить. Пригласить барышню на прогулку в утробе ночи и снежной бури – тоже неумно. Хотя он готов был на прогулку с ней даже под извержением вулкана. Стоять вот так, в коридоре, когда за каждой дверью уши, хуже некуда. Но он не мог сойти с места.

– А я вот провалилась, – призналась Марго с невероятной улыбкой. – Сидела-сидела в кресле и как в омут упала… Что там за шум был?

– Так, пустяки. – Ванзаров легкомысленно махнул ладошкой, как гимназист. – Одному гостю стало плохо, поднялся переполох…

– Кому же?

– Американцу…

– Бедный старичок… – Марго опечалилась. – В его возрасте такие нервы недопустимы…

Кажется, она его действительно жалела. И кого? Человека, который сделал нищим ее приемного отца, который предложил ставку матч-реванша… Ванзаров не хотел вспоминать об этом моменте. Когда он испытал редкое чувство бессилия.

– Ну, бедным его никак нельзя назвать, – все-таки нашелся он.

– Деньги – это пыль.

Редко когда услышишь от современной барышни столь разумные слова. Ванзаров такого припомнить не мог. С этим он был глубоко и навсегда согласен. Особенно когда заработал бешеные деньги частным сыском.

– И тлен, – добавил он.

Марго была счастлива это слышать. Судя по ее улыбке.

– Так зачем вы зашли? – спросила она.

Нельзя же сказать правду: «Мне нестерпимо захотелось вас поцеловать. Поэтому я обнимался с вашей дверью». Надо было что-то срочно придумать. На выручку пришла одна мысль.

– Расскажите мне что-нибудь о вашем отце, – попросил он.

– Зачем вам понадобился Веронин?! Это гадкий, эгоистичный и пустой человек.

– О нет! О вашем настоящем отце…

Одно напоминание нагнало грусть в эти волшебные глаза.

– Я почти ничего не знаю, – ответила она. – Для меня он только имя… Стыдно, но я давно не приезжала на его могилу…

– Какие-нибудь старые фотографии, письма, записки?

Она покачала головой.

– У меня ничего нет. Раньше я этого не замечала, а теперь понимаю, что Веронин от всего избавился. Он ненавидел моего отца.

– За что?

– Винил в смерти моей матери… Хотя при чем тут отец? Доктора виноваты… Думаю, больше всего он презирал его за самоубийство…

– Лилия Карловна…

– Бабушка на эту тему даже заикаться запретила. Как будто отца не было вовсе. Она его ненавидела. Я уверена.

– А Дарья Семеновна, ваша тетушка, тоже его ненавидела? – Ванзаров знал, что нельзя так мучить барышню, но остановиться не мог.

– Тетя всегда начинала плакать, когда я просила рассказать об отце… В конце концов мне это надоело. Да и жалко было ее…

Входная дверь распахнулась. Влетел порыв ветра со снегом и облаком мороза. В холл влетел Францевич, скинул налипший на ботинки снег, заметил парочку, ухмыльнулся и нырнул в номер. Марго поежилась, а Ванзарову было все равно. Пусть ротмистр завидует и скрежещет зубами.

– Мне пора, – словно извиняясь, сказала Марго.

– Да, до завтра… То есть до сегодня…

Она привстала на пальцах и прижалась к его щеке губами. Губы были горячи. Ванзаров тщательно следил за своими руками. Пока она не закрыла дверь.

Дернув за ус и крайне довольный собой, он поднялся наверх. Оставлять номер американца без присмотра нельзя. Францевич наверняка под утро сделает вылазку, когда все, по его расчету, будут спать без задних ног. Хитрый и круглый месье тоже будет не прочь, кажется, изучить содержание номера. Выбора просто не оставалось.

Ванзаров вытащил из своего номера кресло, перегородил им ломаную створку и уселся. Он так устал, что заснул мгновенно. Сон его был чуток. Ни одна попытка проскользнуть мимо не удалась. Не стоит будить спящего полицейского. Даже если он в отставке…

Актерский материал

(Из комедии «БУРЯ» Шекспира В.)

Рекомендованный цензурой для господ, ставящих сценки в драматическом кружке в канун Рождества, а также в иные праздники и увеселительные мероприятия

ПРОСПЕРО

Эй, Калибанъ! Эй, рабъ, комокъ земли,

Откликнись!

КАЛИБАНЪ

(за сценой)

Здѣсь еще довольно дровъ.

ПРОСПЕРО

Иди сюда скорѣе, черепаха:

Здѣсь для тебя другое дѣло есть.

ПРОСПЕРО

О гнусный рабъ, самъ демонъ зародилъ

Тебя въ твоей проклятой Сикораксѣ!

Поди сюда!

Входитъ Калибанъ

КАЛИБАНЪ

Пусть вредная роса,

Которую сбирала Сикоракса

Перомъ вороньимъ съ ржаваго болота,

Падетъ на васъ! Пусть знойный вѣтеръ юга

На васъ и день и ночь упорно дуетъ

И струпьями покроетъ ваше тѣло!

ПРОСПЕРО

Спасибо, другъ! За это, вѣрь же мнѣ,

Отъ судорогъ и сильнаго колотья

Ты не вздохнешь свободно во всю ночь;

Вокругъ тебя сберутся домовые,

Чтобы колоть, и мучить, и кусать,

И щипать тебя, какъ сотъ медовый!

А каждый ихъ порядочный щипокъ

Чувствительнѣй пчелиныхъ уязвленiй.

КАЛИБАНЪ

Мнѣ надобно окончить мой обѣдъ.

Вѣдь островъ мой – зачѣмъ же отнимаешь;

Ступайте прочь!

Отъ матери моей получилъ его одинъ въ наслѣдство.

Да, правда, ты сперва меня ласкалъ,

Ты мнѣ давалъ пить ягодную воду

И выучилъ, какъ должно называть

Тѣ двѣ свѣчи, большую и меньшую,

Которыя горятъ тамъ высоко, —

И я тебя тогда любилъ за это.

На островѣ тебѣ я указалъ

Источники, соленые колодцы,

Безплодныя и годныя мѣста.

Будь проклятъ я за то, что это дѣлалъ!

Нетопыри, и жабы, и жуки,

Всѣ гадины, всѣ чары Сикораксы

Да ниспадутъ теперь на васъ двоихъ!

Я самъ себъ былъ королемъ сначала;

Вы прибыли – я сдѣлался рабомъ, —

И я одинъ теперь у васъ въ услугахъ.

Вы сдѣлали утесъ моимъ жильемъ,

А островъ мой присвоили себѣ.

ПРОСПЕРО

Ты лживый рабъ! Тебѣ нужны побои,

А милости ты ставишь ни во что.

Да, я ласкалъ тебя, какъ человѣка,

Я раздѣлялъ съ тобой одно жилье

До той поры, пока, неблагодарный,

Ты дочь мою не вздумалъ обезчестить.

КАЛИБАНЪ

О-го-го! Да, жаль, не удалось мнѣ:

Ты помѣшалъ, а то-бъ я расплодилъ на островѣ довольно Калибановъ!

ПРОСПЕРО

Презрѣнный рабъ, не можешь ты принять

Ни одного благого впечатлѣнья.

Творенiе, способное лишь къ злу!

Прибывъ сюда, тебя я пожалѣлъ,

Училъ тебя работать, говорить,

Чтобъ высказать ты могъ свои понятья.

Ты лишь мычалъ тогда, какъ дикiй звѣрь.

Я одарилъ твое мышленье словомъ.

Но доброе съ твоею злой природой

Я никогда не могъ соединить.

Я вынужденъ былъ бросить трудъ напрасный

И для тебя избрать жильемъ утесъ,

Хоть большаго ты стоилъ наказанья.

КАЛИБАНЪ

Да, говорить меня вы научили—

И я могу теперь васъ проклинать!

Пусть поразитъ васъ красная болѣзнь

За то, что я умѣю говорить!

ПРОСПЕРО

Колдуньино отродье, вонъ отсюда!

Неси дрова! Смотри же, будь живѣй!

Смотри, смотри, когда съ пренебреженьемъ

Иль нехотя исполнишь мой приказъ,

Я судоргой замучаю тебя,

Я кости всѣ твои наполню болью,

И въ бѣшенствѣ заставлю такъ рычать,

Что по лѣсамъ всѣ звѣри встрепенутся!

КАЛИБАНЪ

Прошу избавить!

(Въ сторопу)

Придется исполнять!

ПРОСПЕРО

Ну, гадкiй рабъ, ступай скорѣй отсюда!

Калибанъ уходитъ

37

Полоса рассвета разрезала белый мир надвое. Тучи отделились от льда. У залива появился светлеющий горизонт. Снег выпал целиком, утопив пушистыми волнами все. Ветер обессилел и затих до поры. Утро вступало тишиной. День обещал стать сверкающим в брильянтах мороза, как и должно быть перед русским Рождеством.

Доктор Могилевский возвращался в пансион усталым привидением. Впечатлений ему хватило надолго. Он не ожидал, что спокойная жизнь санаторного врача сыграет с ним злую шутку.

Оставшись наедине с телом, покрытым одеялом, в ночной тишине, он испытал приступ панического страха, с которым совладать не смог. Ему стало казаться, что одеяло чуть шевелится, слышались звуки с кушетки, каких не могло быть, и мерзкий холодок пробирался по спине. Не выдержав пытки, доктор распахнул форточку, чтобы не так набирался смрадный дух, и бежал из кабинета. Но и в коридоре не было покоя. Сидя в кресле, он не мог оторвать взгляд от двери. Ему казалось, что там слышатся тихие шаги и она вот-вот распахнется, и тогда… Могилевский не знал, что с ним будет, если вдруг… А в голове, как нарочно, вертелись слова Ванзарова про ожившего. От этого становилось совсем дурно. Ему казалось, что волосы его шевелятся сами собой, быть может, седеют.

Терпеть все это было невозможно и незачем. Разбудив Кабаниху, он приказал отнести тело в ледник. Его помощь не требовалась. Старуха справлялась сама. Могилевский шел за ней следом и клял себя последними словами. Он дал слово заканчивать с криминальными романами, а то воображение что-то слишком резвым стало. Только заперев ледник и отдав ключ Кабанихе, он ощутил облегчение. Но вернуться в пансион решился уже под утро.

Могилевский надеялся тихо пробраться в номер и забыться сном хоть на пару часов, пока не придет время идти на кухню снимать пробу завтрака. Он надеялся, что Ванзаров спит у себя. Как любой нормальный человек. Но «нормальный человек» было явно не про этого господина. Ванзаров сидел в холе этажа. Неловкого скрипа ступеньки было достаточно, чтобы на доктора уставились глаза в узком разрезе век. От взгляда этого Могилевский потерял присутствие духа, обретенное с таким трудом.

Между тем Ванзаров сладко потянулся, как кот, поспавший на печи, по-кошачьи потер ладошкой лицо, отчего усы его приобрели вид взволнованных кустов, и улыбнулся доброй, чистой, утренней улыбкой. Выглядел он свежим и бодрым, будто не проспал полночи в кресле.

– Доброе утро, доктор! – сказал он, так резко вставая с кресла, что Могилевский отпрянул. – Порядок навели?

Этот полицейский бодрячок был особенно неприятен, особенно таким утром, но поделать доктор ничего не мог, только молча кивнул.

– Чудесно… – Ванзаров, ничуть не стесняясь, все-таки врач, скинул пиджак и стал быстро расстегивать сорочку. – Вижу, за ночь хорошо выспались, подежурьте за меня минут пяток тут. Кресла у вас удобные…

Усталые синяки под глазами вряд ли говорили о хорошем сне, но спорить Могилевский не стал. Пусть делает что хочет. Лишь бы пристава здесь не было. Он покорно уселся на мягкую подушку и тут только понял, как устал…

Утро занималось, мороз покусывал голую грудь и спину, но было весело. Ванзаров медленно и глубоко набрал полные легкие жгучего воздуха и выдохнул облако пара. Шагнув до ближайшего сугроба, который вырос за ночь чуть не до колен, он схватил пригоршню сухого, пушистого снега и стал растирать кожу, фыркая бурно и хрипло. Снег летел с него хлопьями и серебрился в воздухе. Телу жалости не давали. Обжигающий снежок покрасил грудь пунцовыми пятнами, взялся за руки и хорошенько прошелся по плечам. В сугробе зияла дырка, а Ванзаров пыхтел разгоряченным конем. С него валил пар. Счастье свежего снега должно быть полным. И с разбегу он кинулся в соседний сугроб, как в омут, замахал руками, стал кувыркаться и раскидывать белые фонтаны, пока не разнес снежную горку в клочья. Так купается здоровое, сильное животное, веселый хищник, не знающий страха, владеющий собой и своими силами.

Могилевский с недовольством обозрел румяный торс, который Ванзаров не считал нужным скрывать.

– Вы что… в снегу барахтались?

– Водная процедура. Чтобы не возиться с умыванием… – ответил Ванзаров. – Украду у вас еще ровно три минуты…

И он вернулся ровно через три минуты. В свежей сорочке, подтянутый, бодрый и сильный. От него, как от печки, шло необъяснимое тепло мужской силы. Даже причесаться успел.

– Доктор, мне потребуется ваша помощь…

От такого предложения нельзя было отказаться. Ванзаров поманил и, прикрыв докторское ухо ладошкой, стал нашептывать указание. Могилевский слушал и не понимал, зачем все это. Но спорить не смел.

– Прямо в начале завтрака, – сказал Ванзаров.

– А если… – только начал доктор. Но ему тут же заткнули рот.

– Вы знаете, как отвечать… – последовал строгий шепот.

– Как прикажете, – доктор совсем сдался.

К нему была протянута ладонь.

– Извольте ключ от пансиона…

Могилевскому было уже все едино, он покорно выдал массивный ключ от нижнего замка.

– Благодарю, что подежурили, – сказал Ванзаров, не позволяя себе фамильярно похлопать по плечу. – Вам пора.

– Куда? – ошалело спросил доктор.

– На кухню. Пробу снимать. Завтрак скоро. Не хотите же вы уморить ваших гостей голодом?

Действительно, на часах было без четверти. Время пролетело, но спать хотелось ужасно. И деваться некуда. Могилевский побрел обратно. А Ванзаров, как ни в чем не бывало, уселся в кресло. Чтобы встречать просыпавшихся гостей.

Первым из номера осторожно выглянул месье Пуйро, криво улыбнулся на пожелание доброго утра и торопливо спустился вниз. За ним вышел нотариус, сухо кивнул и тоже скрылся. Меркумов, не торопясь, вышел из номера, удивился Ванзарову в кресле, ответил на пожелание доброго утра, спросил, не надо ли чем помочь, и только тогда с чувством выполненного долга покинул этаж.

Камердинер явился последним. Заметив снесенную дверь и господина в кресле перед ней, он попробовал сыграть в английского дворецкого с каменным лицом.

– А где мистер Маверик? – только спросил он.

– Его там нет.

Ответ камердинера вполне устроил. Совесть его была чиста.

– Что так припозднились? – спросил Ванзаров. – Хорошо спится на чистом воздухе.

Ему предъявили карманные часы, заявив, что мистер Маверик приказал его разбудить и одевать к завтраку в это время. Что исполнено в точности. Стрелки не врут.

– Чай мистеру Маверику на ночь заварили?

– Разумеется, а как же иначе, – ответил Лотошкин с таким видом, как будто большей глупости не слыхал. – Это входит в мои обязанности.

– Где чаек храните?

– Я его не храню, – последовал ответ с достоинством. – Мистер Маверик просит заваривать свой, держит в сундучке.

– Чай какой-то редкий, американский?

– Самый обычный травяной: ромашка, мята и душица. Для покойного сна.

– Для покойного сна такой чай первое дело, – согласился Ванзаров, показав, что более не задерживает.

Камердинер удалился, неся свое достоинство перед собой, как бы жалко оно ни выглядело. Оставалось только дождаться, когда в бельэтаже отхлопают двери. Ванзарову очень хотелось посмотреть, как вышла Марго, но он не поддался на слабость. Не нужно, чтобы знали про его засаду. Впрочем, никто из нижних жильцов не проявил интереса к номеру с поломанной дверью. В пансионе стало тихо. Он вышел последним и запер входную дверь на ключ. И обошел кругом: открытых окон или форточек никто не оставил. Дом стоял пуст.

В столовой собрались все. По невольной привычке гости сели там же, где их разметало при обеде. Стоял тихий перезвон ложек о посуду. Разговоры даже не прорывались сквозь тишину. Только нотариус часто поглядывал на дверь и почти не прикоснулся к еде. Впрочем, называть едой скудный санаторский завтрак было неразумно. Каких-то жалких три холодных закуски, да тарелки с бутербродами с паштетами пяти сортов, да лотки вареных яиц, да стаканы с молоком, да сладкая каша с сухофруктами – разве это можно назвать завтраком?

Ванзаров прошел в свой угол. Спину ему буравили взгляды. Он их не чувствовал, но знал, что без них нельзя. Только одному взгляду он был рад. Взгляд этот встретился с ним. Организм требовал подкрепления сил, он ел быстро и отчасти жадно. Как и положено хищнику. Можно было не стесняться нелучших манер: Марго сидела к нему спиной.

Когда подали кофе, в столовую вошел Могилевский. Вид его был понурым и помятым, но доктор пожелал приятного аппетита и хорошего дня.

– Господа, у меня несколько важных объявлений, – сказал он. – Прошу минуточку внимания.

Внимания ему предоставили с избытком.

– Вынужден сообщить: снега выпало столько, что перекрыты все подъезды, на некоторое время мы отрезаны от Сестрорецка и внешнего мира… Что поделать, такое зимой у нас случается…

Послышался удивленный ропот.

– Прошу не волноваться: у нас припасено столько, что хватит на месяц. Мы же не на диком острове. Праздник отметим как надо.

– Позвольте! – заволновался Навлоцкий. – А если мне надо в столицу по делу срочно…

Могилевский развел руками.

– Снегу не прикажешь, падает сколько захочет… – заметил он, и особо для месье Пуйрота, который напряженно пытался понять, о чем речь, перевел сообщение. Новость бельгийцу, кажется, показалась занятной.

– Да, но что же нам тут делать? – опять взвился Навлоцкий.

– О, у нас сколько угодно развлечений! – печально сказал доктор. – К вашим услугам библиотека, читальный зал, бильярдная… Дамы, у нас чудесные грязи, придают свежесть лицу. Процедура бесплатная, все уже оплачено… Кто-нибудь желает?

Мадам Дворжецкая была не прочь омолодить увядший цвет лица. Что еще ей оставалось после разорения? Вслед за ней и госпожа Стрепетова выразила желание и заняла очередь. Дарья Семеновна и Марго остались довольны своей красотой.

– Господин Веронин, как насчет лечебной ингаляции? – спросил Могилевский. – Это тоже совершенно бесплатно…

– Да, обязательно, – ответил неудачный игрок, покашливая. – Надо заняться…

– Вот и чудесно. Одно не могу предложить: прогулки. На улицу не выйти. К вечеру расчистим все дорожки. Поэтому пока прошу оставаться в курзале…

Ложка била о стакан молока, призывая к вниманию.

– Господин доктор, а где мистер Маверик? – спросил нотариус, поднявший противный звон.

– Он приболел… Приступ был сильнее, чем можно было ожидать…

– Я должен немедленно его повидать.

– Это невозможно, – Могилевский посмотрел на Ванзарова, ожидая хоть какой-то помощи или поддержки. Помощи не было. И поддержки тоже.

Игнатьев не думал отступать.

– Почему, позвольте узнать?

– Мы отвезли его… В больницу… Ему стало хуже…

– Что это значит – в больницу? – Нотариус был суров. – Как же отвезли, если все дороги перекрыты? Да и когда отвезли: ночью? Он что, был при смерти?

Могилевский задумчиво теребил подбородок.

– Мистер Маверик серьезно приболел…

– Он не может заболеть, – повысил голос Веронин. – Не имеет права! У нас реванш. Я тоже хочу знать, что с моим противником. Прошу отвести меня к нему…

– Это невозможно… Он в отдельной палате… Туда нельзя… Карантин… – Доктор пытался врать как умел.

– Все ясно. – Нотариус встал и оглядел зал. – Господа, прошу вас через час собраться в гостиной. Мне предстоит огласить важный документ. Разумеется, в случае, если мистер Маверик так и не появится. Прошу не опаздывать, – Игнатьев покинул столовую без лишних реверансов.

Доктор последовал за ним слишком быстро, как будто не мог стерпеть новых вопросов. Даже позавтракать не остался.

Ванзаров взглянул на часы: у него оставался небольшой запас времени.

38

Игнатьев дергал дверь отчаянно. Стекла звенели, створка держалась на замке.

– Что такое? Что за безобразие – запирать пансион?!

Возмущению его не было предела. Даже мороз и светлое утро не могли ни остудить, ни порадовать его. Он был строг и сосредоточен, как будто предстояла ему тяжкая и неприятная миссия.

– Владимир Петрович, позвольте помочь…

Нотариус обернулся и отступил молча. Он явно был не в том настроении, чтобы размениваться на разговор.

Ванзаров вставил ключ, провернул и распахнул створку перед ним. Его окатили взглядом: «Что это значит?»

– Место пустынное, люди лихие бродят, закрыл от греха, – Ванзаров изобразил мягкую и наивную улыбку. Действия она не возымела. Игнатьев прошел мимо него, почти взбежал по лестнице и громко заперся на замок. Что было к лучшему.

Створка без петель легла на вторую половину. Проход был свободен. В номере ничего не изменилось с прошедшего вечера. Иначе это было бы совсем волшебством. Первым делом Ванзаров поднял стакан с вечерним чаем. Без великого Лебедева и его тем более великих научных методов он мог лишь оценить запах. Пахло в самом деле травами. Было ли что-то в стакане, кроме трав, узнать невозможно. Попробовать на язык и посмотреть, что будет? Многие сильные яды не обладают вкусом. А маленькой капельки хватит, чтобы тело, натертое свежим снегом, стало бездыханным. Кто тогда установит истину и найдет убийцу? Стакан вернулся на место. Кроме него, в номере было чем заняться.

В платяном шкафу оказалось неожиданно пусто. Все свободное место занимала соболиная шуба. Камердинер Лотошкин оказался столь ленив, что не удосужился развесить вещи. Каких оказалось шесть полновесных чемоданов и маленький сундучок. Ванзаров начал с него.

Внутри нашлись жестяные банки фабричного производства, в которых хранились сухие травы. Он перенюхал каждую банку. Этикетки на английском языке не врали: ромашка, мята и душица были там, где им полагается. Кроме засохших растений, в сундучке хранились вещи путешественника, привыкшего к комфорту: серебряные приборы, сахарница, молочник, щипчики для рафинада и прочая мелочь, которая говорит об избалованных привычках.

Чемоданы оказались доверху набиты вещами. Ванзаров изучил ярлычки. Все они были из американских магазинов готового платья. Мистер Маверик мог позволить себе часто обновлять гардероб. В чемоданах не нашлось не то что старых, но даже ношеных вещей. Все, от сорочки до нижнего белья, было новенькое и превосходного качества, на зависть модникам. Такое и в столичных магазинах не всегда найдешь. Американец, кажется, запасся для поездки на историческую родину на все случаи жизни. Тут были и выходные костюмы, и дорожные костюмы, и даже костюм для поездки на велосипеде. Одних смокингов имелось целых три. Не считая того, что лежал на полу под упавшим креслом. Дополняли набор путешественника запонки, заколки и прочая мелочь, которой так любят баловать себя настоящие джентльмены. Вещицы были качественные, но не слишком дорогие. Брильянтовых колец не нашлось. В одном чемодане поверх одежды лежала потрепанная книжка шекспировских пьес дешевого издания. В томик вошли «Буря» и «Сон в летнюю ночь» в старом русском переводе. Мистер Маверик скрашивал дорожную скуку классической литературой.

Кроме чемоданов, оставалось осмотреть весь номер. Ванзаров прощупал матрас, подушки, не поленился заглянуть под кровать, поднял сбитый ковер и внимательно осмотрел туалетный столик. Все старания были напрасны: не нашлось ничего, что могло бы пригодиться психологике. Только за портьерой в стене обнаружился сейф. Принадлежал он наверняка не Маверику, а пансиону. Сейф был некрупный, но надежный, английский. Вделан в стену основательно. Чтобы его открыть, требовался шифр, набираемый на поворотных колесиках с цифрами. Ничего подобного под рукой не имелось. В сейфе что-то находилось. Чуть сдвинутый язычок накладки на шифровые колесики явно указывал, что им пользовались. Возможно, там хранилось то, что он искал больше всего: любые письма, записная книжка или блокнот с записями. На виду они не лежали, в укромных уголках не прятались. Возможно, их убрали в сейф. Как американский паспорт и портмоне, без которых невозможно представить туриста, особенно состоятельного. Наверняка под замком хранились брильянтовая заколка и драгоценный перстень. На пальце американца его точно не оказалось.

Оставалось еще раз оглядеться. Яростная борьба, которая кипела ночью, не оставила других следов, кроме перевернутой мебели и скомканного ковра. Обои не содраны, гардины на месте, стекла целы. Схватка развернулась в самом центре комнаты, где ей ничто не мешало. Ни следов крови, ни клочков одежды. Тот, кто напал ночью на Маверика, не только явился и ушел загадочным образом, он еще сумел не оставить по себе ни малейшего следа. Что было высшим преступным мастерством. От такого даже Лебедев пришел бы в восторг.

Ванзаров краем глаза заметил движение в дверях. Он никого не боялся. Было любопытно, кто именно заглянул.

– Интересуетесь, ротмистр?

Францевич засунул руки в карманы и презрительно ухмыльнулся.

– Хозяин болеет, а вы тут как тут, все уже перерыли. Не стыдно?

– Надо найти следы ночного нападения, как-никак. Но рыть особо нечего, можете убедиться сами, – сказал Ванзаров, широким жестом приглашая не стоять в дверях.

Ротмистр пребывал в сомнениях.

– Что это вдруг такая щедрость от сыскной полиции?

– Нам нечего делить. У вас своя миссия, у меня свои делишки… Зачем мешать друг другу. Я искренне предложил вам взаимопомощь. Предложение в силе… А это… – он показал на комнату, – …жест доброй воли.

– Не боитесь, что Маверик вернется и устроит жуткий скандал? Еще и посольство на уши поставит? – Францевич подмигнул.

– Я – нет. А вы?

– Мне все равно, – ротмистр все еще не мог решиться сделать последний шаг.

Ванзаров подошел к нему.

– Не буду вам мешать. Даю пять минут. После чего двери закрываются…

Больше уговаривать не пришлось. Францевич кинулся к чемоданам и стал потрошить их быстро и ловко. На обыски рука у него была набита. Одним движением он пронзал чемодан до дна, вторым проводил сверху, стараясь определить утолщение, третьим проверял место, казавшееся подозрительным. После чего простукивал днище, крышку и бока. Сноровке его можно было позавидовать. По сравнению с таким мастерством Ванзаров выглядел робким дилетантом. Не прошло и двух минут, как все чемоданы были досмотрены. После чего черед пришел шкафу, кровати и туалетному столику. Не забыл ротмистр про ковер и лежащий смокинг. Чем больше он старался, тем яснее на лице его рисовалось сомнение, если не сказать растерянность.

– Не знаю, что вы ищете, – сказал Ванзаров, – но советую заглянуть за штору.

Уговаривать не пришлось. Ротмистр метнулся и замер перед метрической дверцей.

– Что это? – оторопело проговорил он.

– Стенной сейф, английский. Вделан надежно, гранатой пробовать не рекомендую: пожалейте стекла…

Трудно было сказать, что Францевич опечален. Он пребывал в глухом отчаянии. Не надо быть мастером психологики, чтобы это заметить.

– Даю слово: ключа у меня нет, пароль неизвестен, – сказал Ванзаров, чтобы взбодрить коллегу. Но это несильно помогло.

– Да, конечно… – проговорил он. – А где сам Маверик? Когда услышим историю его чудесного спасения?

– Могилевский засунул пациента и не отдает, пока не вылечит, – ответил Ванзаров. – Куда больше меня интересует, что хочет сообщить нотариус… Не находите?

Словно нарочно, мимо номера прошел Игнатьев. Он прижимал к груди кожаную папку. Францевич ничего не ответил.

39

Записная книжка Г. П.

Дорогая Агата, наконец я снова вернулся к моим запискам. Долг перед вами заставляет меня находить время, чтобы оставлять заметки, в которых сохраняется горячее дыхание быстро уходящего времени. Начать с того, что утром нас «обрадовали» великолепным известием: мы отрезаны от внешнего мира. Хорошо, что вообще не погребены под снегом. Считаю это малой жертвой неистовству русской природы. Не скрою: это положение чрезвычайно выгодно для моего расследования. Подозреваемый не сможет исчезнуть, некоторое время он будет под моим полным контролем. Не сомневаюсь, что мне хватит времени довести дело до конца.

Пока же я воспользовался маленькой оплошностью этого Ван Зарова. Как вы помните, этот цепной пес не отходил от номера мистера Маверика всю ночь. Кажется, я писал вам об этом. После завтрака, когда все господа остались проводить время в курзале, я постарался незаметно скрыться. Это вполне мне удалось. Я быстро дошел до пансиона, благо долго ходить в моих ботинках по снегу все же утомительно. В пансионе было пусто. Был большой соблазн заглянуть в комнату Веронина. Как вы помните, замки для меня не являются препятствием. Однако что-то подсказывало мне, что для такого решительного шага еще не пришло время. И я поднялся к себе в бельэтаж. Каково же было мое удивление, когда я нашел номер Маверика открытым и без охраны. Такого шанса нельзя было упускать.

Я вошел, как тень, и, стараясь ничего не трогать, изучил все, что там находилось. Чтобы не утомлять вас, дорогая Агата, лишними деталями, скажу лишь, что мистер Маверик по-настоящему богат. Мне кажется, ему не составило труда проиграть сумму вдвое большую. Это открытие стало для меня неприятным сюрпризом. Оно полностью нарушило мою стройную версию, в успехе которой я не сомневался. Теперь все становится несколько сложнее и запутанней. Пока не могу вдаваться в детали, они еще не вполне оформились в моем сознании. Могу лишь сказать, что некоторые улики, обнаруженные мною в комнате, могут свидетельствовать, что афера выходит далеко за пределы продажи одной украденной вещи. Тут происходит что-то такое, чему пока я не могу найти объяснение. Все, что казалось мне однозначно простым, теперь заставляет смотреть на себя совсем под другим углом.

Быть может, мое частное задание выльется в расследование, которое получит европейскую огласку. Конечно, вы уже будете это знать теперь, когда держите в руках эти мои записки. Передо мной же пока стена тьмы. И, судя по часам, мне надо чрезвычайно поспешить. На этом пока заканчиваю. Простите, дорогая Агата, мою…

40

Шторы подняли. В открытые окна лился солнечный свет празднично и весело. Поле карточного боя обрело мирный вид. Теперь гостиная казалось скучным и тихим уголком, про который и подумать нельзя: здесь спустили целое состояние. Господа расселись широким полукругом. Стулья, вынесенные для турнира, доктор предусмотрительно вернул обратно. Стол под зеленым сукном не трогали. За ним возвышался, на сколько хватило негероического роста, нотариус. В руке он держал часы, золотая цепочка от них убегала в кармашек его жилетки. Игнатьев был строг до невозможности. Никто не посмел ему мешать следить за бегом секундной стрелки.

– Время вышло! – Крышка часов захлопнулась, нотариус обратился к Могилевскому: – Прошу сообщить, где сейчас находится мистер Маверик и в каком состоянии пребывает.

– Я уже сказал: он болеет, к нему нельзя, – ответил доктор, попавший в безвыходное положение. Врать он больше не мог, а Ванзаров, как нарочно, не реагировал на знаки и принципиально не смотрел в его сторону.

– В таком случае я вынужден объявить его мертвым…

Пролетел шорох, который бывает в театре, когда зал переживает внезапное обстоятельство в пьесе: то Отелло душит Дездемону, то Джульетта травит себя ядом.

Но Игнатьев не закончил.

– Предупреждаю вас, господин Могилевский, о неотвратимой ответственности как лица, наделенного полномочиями.

– Да что ж такое-то! – простонал доктор.

– У меня имеются точные указания, как следует поступить в случае смерти моего доверителя. Если мистер Маверик жив, но вы это скрываете, а я разглашу содержание послания, исходя из условий моего доверителя, которое обязан огласить только по его кончине, вас привлекут за разглашение тайны наследования. Свидетели – все присутствующие. Вам достаточно ясна ответственность, которая лежит на вас?

Могилевский в немом отчаянии искал ответа у Ванзарова. Тот, как нарочно, изучал снега за окном.

– Повторяю последний раз: вам понятна ваша ответственность?

– Понятна, – проговорил доктор, смирившись с участью.

– В таком случае подтвердите при свидетелях, что мистер Маверик мертв…

– Да, он умер сегодня ночью…

Веронин неподвижно смотрел в одну точку. Лилия Карловна вцепилась в локоть Дарьи Семеновны так, что племянница морщилась от боли. У Навлоцкого отвисла челюсть. Меркумов следил с неотрывным интересом, как за великолепным спектаклем. Быть может, в голове у него рождалась пьеса для бенефиса. Супруги Стрепетовы обменялись многозначительными взглядами. Камердинер Лотошкин, который тоже был позван, не выказал ни большой печали, ни радости, ему, кажется, было все едино: что тот хозяин, что этот, какая разница. Не меньшее равнодушие демонстрировал месье бельгиец, хоть глазки его отчаянно бегали, наблюдая сразу за всеми. Зато Францевич не был готов к известию, как ни старался, но скрыть растерянность ему не удалось. Только Марго оставалась загадкой. Ванзаров не мог надежно понять, что творится в ее душе. Или не захотел.

– Благодарю вас, – сказал Игнатьев. – В таком случае я обязан исполнить волю моего доверителя.

Поставив на бок кожаную папку, он сорвал пломбу-печать, которая держала медный замочек, и раскрыл клапан. Нельзя было увидеть, что находится внутри папки. Игнатьев вынул лист бумаги, сложенный вдвое и скрепленный сургучной печатью. Целость печати была показана всем. После чего она была взломана. На зеленое сукно посыпались коричневые крошки. Нотариус развернул лист и поправил очки на носу.

– Завещание подданного Северо-Американских Соединенных Штатов мистера Маверика Джона, ранее именуемого в российском подданстве Кторовым Петром Ивановичем… – он сделал паузу и оглядел публику. Публика затаила дыхание… – Данное завещание составлено мною в здравом уме и твердой памяти в личном присутствии декабря первого числа, года 1901-го. Оглашение сего завещания требуется в случае моей смерти и поручается нотариусу, господину Игнатьеву Владимиру Петровичу. Для оглашения первой части завещания вскрыть тотчас же конверт за цифрой один…

Игнатьев вынул из папки конверт, на котором идеальным почерком был выведен «№» и единичка рядом с ним. Целость конверта была продемонстрирована свидетелям. Используя нож для бумаг, который нашелся в папке, нотариус взрезал клапан. Из конверта был вынут лист писчей бумаги. Развернув его, нотариус первые секунды читал про себя, как видно, впервые видя содержание.

– Итак… – он прочистил горло. – Многоуважаемые дамы и господа! Если вы слушаете мое послание, значит, меня уже нет. Вам сообщили, что я умер, и это произошло нынешней ночью. Должен внести поправку: я не умер, меня убили… – Тут Игнатьев сделал невольную паузу, чтобы перечитать строчки. Строчки были чернильные, держались на бумаге надежно. И он продолжил: – Враг, который шел за мной по пятам с американского континента, смог добраться до меня. Этому не помешала моя предусмотрительность и все принятые меры безопасности. Все оказалось тщетно, он настиг меня и убил. Это делает ему честь. Свой ход он сделал. Теперь моя очередь. В настоящей первой части моего завещания объявляю свою волю: тот, кто найдет и укажет на моего убийцу сегодня, в три часа пополудни, или представит в живом или мертвом виде, будет назначен полноправным наследником всего моего состояния, всей недвижимости и всех денежных средств, ценных бумаг и прочего, чем располагаю в России и Америке. Наследником может стать любой, кто сейчас слышит мою волю и находится в этом помещении. Оглашение моего убийцы должно произойти в назначенный срок или не будет признано выполнением условия моей воли. Задача сия несложная: убийца находится среди вас. Время пошло, господа, на кону миллионы долларов… После предъявления убийцы мой поверенный огласит вторую часть моего завещания…

Свернув опасный листок, Игнатьев сунул его в конверт. Собой он владел отменно.

– Воля покойного оглашена, – заявил он твердым голосом. – Исполняя ее, сегодня, в три часа, прошу всех собраться для предъявления доказательств и оглашения второй части завещания…

Собрав папку, нотариус неторопливо вышел, предоставив господам и дамам оставаться с тем, что случилось. Мало кому эта ноша оказалась по силам. Каждый старался не задеть взглядом кого-нибудь ненароком. Чтобы не получить в ответ такой же взгляд, полный подозрений и тайной мысли, которая овладела всеми. Как бы человек ни старался быть выше земных благ, шанс в одну секунду сказочно разбогатеть овладевает мыслями прочно и безнадежно. Слабость эта в человеческой природе, и ничего тут не поделать. Ванзаров подмечал первые приметы того, как каждый из сидящих уже невольно примеряет на себя роль охотника, забывая, что для других он не более чем жертва. Старушка Лилия Карловна отстранилась от своей племянницы, и между супругами Стрепетовами пролег холодок. Только Марго вдруг стала весела. Эта ситуация ее забавляла.

Доктор Могилевский пытался рассеять атмосферу, сгущавшуюся пеленой подозрений. Он напомнил, что дам ждут омолаживающие грязи, а Оресту Семеновичу пора бы принять ингаляции, да не только ему, все господа приглашаются подышать кислородным коктейлем, да и вообще скоро подадут второй завтрак, а там, глядишь, и обед. Его, кажется, не замечали. Мысли дам и господ были далеко. Никто не решался первым выйти из гостиной.

Навлоцкий оглянулся, резко встал и быстро пошел к выходу, не оглядываясь. Ванзаров вынужден был подождать, чтобы уход его не выглядел погоней. Помощники ему совсем не требовались.

Блокнот

для господ внимательных читателей

Тренировка психологики по методу Ванзарова

1. Постарайтесь занять удобную позу.

2. Сосредоточьтесь на главном.

3. Отмети́те второстепенное.

4. Вспомните мелкие детали.

5. Постарайтесь определить убийцу уже сейчас.

6. Запишите версии:

Версия 1:

Я полагаю, что убийца – это________________

На то есть следующие доводы:________________

Версия 2:

Я полагаю, что убийца – это________________

На то есть следующие доводы:________________

Версии 3:

Я полагаю, что убийца – это________________

На то есть следующие доводы:________________

(заполнять от руки)

7. Сохраните листок до конца чтения.

8. Возвращайтесь к нему по мере необходимости.

9. Никому не показывайте.

10. Даря прочитанную книгу, вырвите этот листок и от руки перепишите текст c его обратной стороны. Так вы защитите друзей от легкого психического расстройства mania spoileria.

41

Жизнь не научила Навлоцкого, что короткий путь не бывает легким. В спешке он бросился напрямик. И увяз в сугробе. С каждым шагом проваливался безнадежно, снег забивался в ботинки, лез в рот, залезал под распахнутое пальто, лип на лицо. Пушистый снежок, блестящий на солнышке, обратился холодной массой, хуже трясины, в которой человек увязал безнадежно. Навлоцкий бился пойманной птичкой, волны паники захлестывали, он плохо владел собой. Не мог уже понять, где верх, где низ, а только беспомощно молотил руками.

– Руку! – раздался голос с небес.

Он замер и обернулся на голос.

– Уйдите! – закричал он, пытаясь ползти по рыхлому снегу и падая в него лицом. – Нет! Оставьте меня!

– Иван Иванович, вы похожи на котенка, утопающего в тазу. Хватайтесь за руку и не валяйте дурака…

Навлоцкий лежал на спине и надрывно хватал ртом воздух. При всем отчаянном положении он походил на котлету, обвалянную в муке. К нему была протянута рука настоящей помощи. И он из последних сил потянулся к ней. Его выдернули с такой силой, что на какое-то мгновение он взлетел. Но не упал. Его поймали, поставили на ноги и даже отряхнули перчаткой.

– Эк вас угораздило…

Он еще не мог поверить, что человек этот, внушавший ему необъяснимый страх, не убил, не задушил, а попросту спас.

– Вы это… чего… – только и проговорил Навлоцкий. Вид его был комичен и ужасен одновременно: волосы, торчащие перьями, багровое лицо в ошметках снега и растерзанный наряд. Жертва кораблекрушения в снегах. Он не мог еще совладать с дыханием, выбрасывая резкие, свистящие выдохи.

– Шел мимо, вижу – человек погибает. Дай, думаю, помогу утопающему, – сказал Ванзаров, отряхивая его пальто за кромку.

– Так вы… не это… не того?

– Убивать вас? Да с какой стати. Живой вы куда полезнее сыскной полиции.

– Да, полиция – это хорошо, – проговорил Навлоцкий, приходя в себя. – Иногда полиция – это очень хорошо… Не думал, что такое скажу… Благодарю вас, а то я как таракан в банке тут…

– Полиция – всегда хорошо! Особенно сыскная, – заявил Ванзаров. – Что это вы на станцию собрались? Не желаете участвовать в крысиных бегах за наследством?

Навлоцкий пробормотал что-то невразумительное.

– Иван Иванович, коли спас от ужасной смерти в снежинках, давайте начистоту…

От такого предложения было некуда деваться: Навлоцкий кивнул.

– Меня можете не опасаться… Во всяком случае, здесь и теперь. Подозреваю, что в полицейской картотеке на вас заведена карточка. Ничего существенного, так, мелкие грешки жульничества. Иначе я бы вас знал.

С этим нельзя было не согласиться. Навлоцкий только глубоко вздохнул. Как спасенный на песчаном берегу. То есть снежном.

– Лучше, когда понимаешь, с кем имеешь дело, – продолжил Ванзаров. – Хочу предложить вам честный обмен, хоть вы и жулик.

– Что вы от меня хотите? – не слишком уверенно спросил Навлоцкий, который настолько овладел собой, что стал поправлять прическу.

– Немного. Вы рассказываете все, что случилось у Кторова и вашего приятеля, а я не дам вас в обиду. Даже если на вас захотят повесить всех собак…

– Ничего на меня повесить нельзя…

– Что ж вы на станцию решили бежать? – Ванзаров указал направление, покрытое непроходимым снегом.

– Никуда я не бежал…

– Бежали, и еще как. Это логично: господину Веронину удобнее всего сделать вас козлом отпущения. Есть шанс вернуть все потерянное, и даже с прибытком. Разве от такого откажется?

– Орест и меньшего не упустит из рук, – сказал Навлоцкий.

– Рад, что нашли общий язык. Теперь ваш черед. Вспоминайте, что случилось двадцать лет назад, за что теперь Веронин расплатился состоянием…

Навлоцкий хотел бы, да деваться некуда: позади непроходимый снег, не убежишь, а впереди этот могучий господин.

– Я тут ни при чем… – сказал он.

– Разумеет, вы тут ни при чем, это очевидно, – сказал Ванзаров. – К делу, а то замерзнете…

– Кторов был игрок средней руки…

– То есть шулер.

Нехотя Навлоцкий подтвердил.

– Раз или два перебежал Веронину дорогу. Орест его предупредил, чтобы в его игру не совался. Но Кторову было все нипочем. Тогда Веронин решил его проучить. И заманил его в игру. Кторов угодил в ловушку и спустил все, что у него было. Проиграл что-то чрезвычайно много: двадцать или тридцать тысяч, уже не помню.

– И как расплатился?

– Расплатился. Претензий к нему Орест не имел. Вероятно, дом продал. Потом совсем исчез, сгинул. Поговаривали, что уехал в Америку… И вот ведь: правдой слух оказался… Миллионы нажил… – Навлоцкий задумался и тут же встрепенулся. – В той игре участия я не принимал.

– Я и подумать о таком не мог, – согласился Ванзаров. – Остается только один вопрос: кто же убил господина Кторова-Маверика…

– Тут и думать нечего…

Думать всегда полезно. Тем не менее Ванзаров изобразил глубокую задумчивость. Это выражение он давненько отработал перед зеркалом.

– Иными словами, указываете на Веронина Ореста Семеновича…

Совершенно ожив, Навлоцкий вцепился спасителю в рукав пальто.

– Да вы сами посудите… – с жаром шептал он. – Орест спустил ему все состояние, дочь поставил на кон, а шансов, что возьмет реванш, было немного. Такая фортуна Кторову шла, что я подобного не припомню. Закон карточный есть: кому проигрался, в другой раз с ним без всего останешься. Орест это знает. Что ему делать? Ночью пришел к Кторову, отделал его как следует, забрал свои чеки и американские дорожные мог прихватить. Обыщите его, наверняка найдете!

– Это серьезные факты, – согласился Ванзаров. – Вечером заявите Веронина убийцей, может, состояние выиграете…

– Я не смогу… – Навлоцкий опустил голову.

– А что так?

– Деньги, которые проиграл, это ведь его. У меня ничего нет. Он меня точно убьет.

– Как же убьет, когда его за убийство в тюрьму посадят, а с такими миллионами уедете куда хотите… Новая жизнь на Лазурном Берегу..

– Нет, я не смогу…

– Резонно, – сказал Ванзаров. – Веронин обещал вам нечто, от чего вы не можете отказаться. Что же это, если не его дочь Марго? Обещал отдать ее в жены, несмотря на ваши долги? Не так ли?

Навлоцкий не нашелся что ответить. Удар пришелся в незащищенное место.

42

Разыскной рапорт № 8 [8]

Ваше превосходительство!

Исключительный опыт и наблюдательность позволили мне избежать ловушки, подготовленный хитрым противником. Слишком долгое отсутствие Джокера навело меня на мысль, что это не может быть просто случайность. Во всяком случае, не в такой напряженной ситуации. Я понял, что мне необходимо любой ценой установить его местонахождение. Для этого мною были применены методики оперативного наблюдения, которые дали немедленный результат. Наблюдая за поведением доктора, я понял, что он скрывает Джокера намеренно. Установив, где чаще всего он находился за последнее время, я составил схему его перемещений. Линии движения сходились в одной точке, где, казалось, его ничто не должно заинтересовать. Точка эта представляла собой кладовое помещение невдалеке от кухни. Выбрав момент, когда меня никто не мог видеть, я пробрался к этому помещению. Дверь была на запоре, но замки являются для меня легким препятствием. Устранив препятствие, я очутился внутри. Там было достаточно холодно, можно сказать – ледник. Было темно. Я зажег потайной фонарь. Меня окружали продовольственные запасы. Поводив лучом фонаря, я обратил внимание на крупный предмет, накрытый одеялом. От него шел еле заметный, но ощутимый запах. Стоило убрать одело, как передо мной предстал результат фактического преступления. Джокер был мертв. Судя по признакам, мертв был никак не меньше двенадцати часов. Следовательно, вся сцена с ночным нападением была разыграна только для того, чтобы убить его по-настоящему. Обнаружение тела Джокера полностью меняет диспозицию. Я уже не готов столь точно утверждать, что шайка этого Пуйрота провернула убийство. Для этого, мне кажется, они недостаточно сильны. С другой стороны, нельзя не видеть, что смерть Джокера выводит поиск требуемой вещи на новый уровень. Нахождение его убийцы будет означать и нахождение вещи. Задача усложняется многократно. Но и тем ценнее будет ее решение. Зная страшную правду, которую пока скрывают от всех, я имею некоторое преимущество. Воспользоваться им я решил незамедлительно. Закрыв кладовое помещение так, чтобы преступник не знал о моем появлении, я прямиком направился в номер Джокера. И не ожидая более помощи Лотошкина, провел досмотр багажа. Как и следовало ожидать, обыск не дал ничего. Искомая вещь не нашлась ни в чемоданах, ни в самом номере. Что лишний раз подтверждает: теперь она в руках убийцы. Иду по следу и всем опытом чую, что развязка близка…

Ваш Францевич, ротмистр в отставке

43

Все смешалось в пансионе санатория «Курорт». Игнатьев заперся у себя и не показывал носа. Дверь номера американца упала, и некому было ее поднять. В бельэтаже о чем-то громко спорили Стрепетовы. А из номера камердинера доносились звуки хлопающего шкафа. Ванзаров постучал официально. За дверью все затихло, Лотошкин как будто затаился. Пришлось постучать еще раз. В ответ раздраженно спросили: «Чего надо?»

– Не заставляйте меня без нужды вышибать дверь, – сказал Ванзаров.

Такое обращение подействовало. Лотошкин приоткрыл створку, защищаясь ею, как щитом, и поглядывал недобро.

– Что вам угодно? – сказал он куда более вежливо.

– Мне угодно допросить вас по делу об убийстве вашего хозяина, мистера Маверика…

– Я не имею к этому ровно никакого отношения… – еще успел ответить Лотошкин, как вылетел в коридор вслед за дверью. Ванзаров несильно дернул на себя дверную ручку и вошел. На узкой кровати лежали два чемодана, раззявив нутро. Сорочки и белье сложены аккуратно. Оставалось сверху поместить дневной костюм и надеть на себя дорожный, уже приготовленный на кресле. В ближайших планах камердинера числился побег.

– Далеко собрались? – спросил Ванзаров, осматривая убранный номер, в котором не осталось ни следа от жильца.

– Хозяин мертв, как мне сообщили, расчет я не получу, так зачем тут время тратить? – последовал ответ.

– Не жалко господина американца? Все-таки он вам платил недурно…

– Меня бы кто пожалел, – ответил Лотошкин, приглаживая висок.

– Поездку придется отменить.

– С какой стати?

– Во-первых… – Ванзаров опрокинул ближний чемодан на кровать. Посыпался ворох одежды. Ничего примечательного там не нашлось.

– Что вы себе позволяете! – взвизгнул камердинер.

– …Дорога закрыта снегом. Только что одного спас из снежной ловушки, – продолжал Ванзаров, не замечая возмущения, и проделал такой же трюк с другим чемоданом… – но самое печальное: вы – основной подозреваемый.

Смысл сказанного дошел до сознания Лотошкина исключительно быстро.

– Подозреваемый? – спросил он с глубочайшим изумлением. – В чем же?

– В убийстве, разумеется… – ответил Ванзаров.

– Это глупость какая-то, господин полицейский.

– Отчего же глупость? Вечером намерен огласить вас убийцей. Посмотрим, что получится. Вдруг сорву куш… Лучше кандидатуры, чем камердинер, сыскать нельзя. Это только в криминальных романах камердинеры кристально чисты. Мой опыт говорит, что прислуга чаще всего и бывает виновна. Не находите?

Лотошкин стоял с гордой осанкой, всем видом показывая, кто тут джентльмен, а кто хам, залезающий в чужие вещи.

– Повторю: к его смерти я не имею никакого отношения, – заявил он. – Прошу вас покинуть мой номер. И без того нанесли грязь…

Действительно, ботинки Ванзарова оставили сырые следы. Вот так преступники и попадаются: на мелочах вроде грязных подошв.

– Чай на ночь заваривали?

– Что в этом такого? – ответил Лотошкин. – Не отравил же я его…

– Откуда вы знаете, что мистер Маверик был отравлен?

Простой вопрос привел камердинера в смущение. Он принялся теребить кончик носа и покашливать.

– Я не знал, это так, к слову… – говорил он не слишком уверенно.

– А вот мы проверим… – Ванзаров подступил к нему. – Покажите пальцы!

Камердинер протянул руки, будто в мольбе просил снисхождения и милости. Пальцы с чистой, гладкой кожей. Ногти аккуратно подстрижены. Руки холеные, ничего тяжелее подачи костюма не знавшие.

– Что вы там хотите найти?

– Следы яда, – ответил Ванзаров, при этом заметив, как округлились глаза бойкого малого. – Неумелые отравители часто травят и себя заодно. Не заметят, как капля попадет на кожу, а через день-другой – все, отправляются в мертвецкую. С ядом аккуратно обращались?

– Да какой яд! – Лотошкин отдернул руки. – Чай заварил, пожелал доброй ночи и ушел. Ничего больше не знаю! И не хочу знать!

– А может, знаете наверняка? Отчего не пустились в погоню за наследством? Кого покрываете? Кто сообщник?

Лотошкин отшатнулся к стене, прижался спиной и изготовился к самому худшему. Быть может, в его камердинерских мозгах промелькнула картинка расстрела. Вот его выведут сейчас и пристрелят как собаку. Кровь брызнет, он падет подкошенный. Брызги красного на чистом снегу. Как красиво…

– Пощадите… – пролепетал он.

Ванзаров нежно хлопнул его по плечу, отчего Лотошкин малость присел.

– Не порите чушь, Иван Иванович, никто вас пальцем не тронет. Только помощь следствию надо оказать непременно.

– Я… конечно… всемерно… полиции… всегда… – заплетался языком камердинер, сам побелевший лицом.

– Кто к вам обращался, чтобы проникнуть в номер Маверика?

– Ах, вот оно что… – У Лотошкина отлегло от сердца. – Так бы сразу и сказали… Да этот Францевич все кругами ходил, деньги сулил. До чего неприятный тип…

– Месье бельгиец?

– И он туда же… Жаль, к языкам способностей не имею, он мне говорит что-то, улыбается, а я понять не могу. Так и разошлись ни с чем.

– А господин Веронин?

– Нет, даже близко не подходил… – сказал Лотошкин. – А вот дочь его…

– Что? – слишком резко спросил Ванзаров и вовремя осекся. – Что дочь?

– Вчера, когда вышел от хозяина, встретил ее тут, внизу. Улыбается мне и говорит: как твой хозяин намерен завтра выиграть, раскрой тайну? Девичьи улыбки – дело пустое…

– Что вы ответили? – поторопил Ванзаров.

– Как полагается: в интерес хозяина нос не сую.

– Разумно. Она предлагала вам деньги?

– Ничего похожего, – твердо ответил Лотошкин. – Усмехнулась так и говорит: значит, судьба решит. И ушла к себе. Красивая она, конечно, как ведьма. Только от красивых одна беда. Уж поверьте моему опыту…

Оспаривать опыт, какого и у него было в достатке, Ванзаров не стал.

– В котором часу это было? – спросил он.

– Вот уж на часы не смотрел. К чему?

– Вот и чудесно… – Ванзаров одарил его одной из завораживающих улыбок, всегда имевшихся в запасе. – Иван Иванович, из номера без нужды не выходите.

– Как прикажете…

– Еще одно…

Лотошкин был готов к услугам.

– Мы с вами раньше не встречались? Лицо мне ваше знакомо. В картотеке Департамента полиции не числитесь? В отделе жуликов и мошенников?

Подобную честь Лотошкин отмел решительно. Он честный камердинер. И точка.

44

Записная книжка Г. П.

Дорогая Агата, какое изумительное наслаждение вас ждет в конце! Я, ваш покорный слуга, торопливо пишущий эти строчки, сгораю от нетерпения узнать финал. И всеми силами приближаю его. Вы знаете мою страсть: наблюдать за проявлениями человеческой натуры. Долгая тренировка и практический опыт полицейского выковали оружие, которому нет равных. Этот невидимый меч мне очень пригодился. Оценивая и разбирая со всех сторон происшедшее за последние часы, я понял, что упустил нечто важное. Быть может, я переоценил своего противника. На самом деле то, что предстало перед моими глазами, не имело хитрого умысла, а было плоско и примитивно, как чайное блюдце.

Умение критически оценивать свои ошибки так же важно для сыщика, как и зоркий глаз. Я решил перепроверить сам себя. Для этого я выбрал наиболее слабое звено: доктора с ужасной фамилией Могилевский. Отведя его в сторону, я принялся методично и настойчиво заманивать его в мышеловку. Пока он сам не заметил, как оказался пойманным. Доктор вынужден был раскрыть мне большой секрет, о котором я и так догадывался: мистер Маверик вовсе не болен. Он умер. Причем, по заверению доктора, смерть эта была не от естественных причин или сердечного удара. Вероятнее всего, его отравили. Доктор попросил меня сохранить тайну. Иначе ему крепко достанется. Нельзя сомневаться, под чьим нажимом ему заткнули рот. Сообщив все, что мог, доктор отказался провести меня к телу. Но пояснил, что это чрезвычайно опасно. Пожалев несчастного, которого я выжал как лимон, я отправился в читальню, чтобы со всех сторон обдумать сложившуюся ситуацию.

Искать убийцу не входит в мои планы. Пусть этим занимается русская полиция. Но с другой стороны, если не было никакого спектакля и все происходило на самом деле, мистер Маверик выиграл кучу денег, а господин Веронин их проиграл и на самом деле пытался вернуть их, поставив на карту дочь, возникает занятный парадокс. Вор, укравший ценную вещь, за которой я был направлен, может быть, мертв. Да, разумеется, вы правы, дорогая Агата, – это ненасытный мистер Маверик. Как он похитил вещь – не столь важно. Не исключаю, что был нанят профессионал, который передал краденое ему. Но тогда получается, что с его смертью вещица могла попасть только в одно место – к его убийце. Мистер Маверик мог не знать, что за вещью и за ним идет настоящая охота. Пока он громил в карты соперника, ему готовилась ловушка. В которую он угодил прошлой ночью. Так что мне теперь волей-неволей предстоит найти его убийцу. Чтобы потребовать у него пропавшую драгоценность. Этот фокус не так прост, как кажется…

45

– Хоть дверь выломайте – не открою! – отвечал Игнатьев из номера.

– Владимир Петрович, даю вам слово, что…

– Не нужны мне ваши слова! Меня закон защищает. Если попытаетесь сунуть нос в тайну наследования, засужу до конца дней ваших…

Старик был упрям и прямолинеен. Все, что касалось его профессии, было неприкасаемо. Как бы хотелось вытряхнуть все, что скрывалось в кожаной папке, прочесть и узнать, с чем предстоит иметь дело. Это было так же невозможно, как заглянуть в будущее. Ванзаров не боялся суда за самоуправство, старика он мог скрутить одной левой. Он мог вскрыть все конверты и узнать их содержимое. Все это не составило бы большого труда. Куда труднее было другое: он не мог позволить себе такого. Это значило растоптать закон, который он старался защищать. С одной стороны, была бы очевидная выгода для расследования и быстрый результат. С другой – он перестал бы уважать себя. Превратиться в подобие Францевича совершенно недопустимо. Никакие выгоды следствия не стоят чести, как глупо это ни покажется.

Большая подлость недопустима. Но маленькая хитрость – вполне.

– Я вам тайну одну раскрою, – сказал Ванзаров и затаил дыхание, ожидая, что из этого выйдет. Надавить на больную мозоль можно, если знать, где она находится. У Игнатьева мозоль располагалась в зоне любопытства.

За дверью было тихо. Неужели старик переборет себя? Другой мозоли у него не имелось. К счастью, замок крякнул, Игнатьев стоял на пороге, перекрывая собой проем. Как ни смешно это выглядело.

– Какую тайну? – спросил он строго, как учитель нерадивого ученика.

– Что я здесь делаю, – ответил Ванзаров.

– Тоже мне – тайна… – Нотариус колебался отчаянно. – А что вы здесь делаете?

– Скажу, если не будем стоять на пороге…

Одолев колебания, Игнатьев посторонился. Ванзаров плотно затворил за собой дверь.

– Туда… – ему указали папку на столе, – …и не думайте смотреть. И шутки шутить не вздумайте…

– Даю вам слово, – сказал Ванзаров.

Этого оказалось достаточно. Игнатьев успокоился.

– Давайте уже, что за дело вас привело? Каким ветром принесло?

Ванзаров повел себя странно: повернулся лицом к двери и протянул нотариусу руки, сложенные за спиной.

– Что вы делаете? – растерянно спросил Игнатьев.

– Жду, когда будете готовы…

– К чему я буду готов?

– Владимир Петрович, если мне верите, достаньте документ, который прочитали утром, и только после этого прикажите повернуться. Я взгляну на буквы и сразу отвернусь. Никаких вольностей не позволю. Меня интересует только почерк. Документ ни на секунду не выйдет из ваших рук. Прошу вас об этой милости. Если нет, тут же выйду из номера… Поступайте как сочтете нужным. Я со всем согласен заранее.

Не ожидая подобного сюрприза, нотариус не знал, как поступить. Ему страшно хотелось знать, в чем тут копается Ванзаров. Но сделать шаг к нарушению закона было куда страшнее. Впрочем, какое нарушение? Документ оглашен, тайны он не составляет. А почерк ни на что не влияет.

Приглядывая за гостем, послушно стоящим лицом к двери, Игнатьев вынул заветный листок и подошел на расстояние вытянутой руки.

– Насладитесь, – сказал он.

Ванзаров повернулся, от чего сердце Игнатьева чуток ойкнуло, присмотрелся и вернулся в позу арестанта.

– Благодарю, я увидел все, что было нужно, – сказал он глухо в дверное полотно.

С таким клиентом приятно было иметь дело. Игнатьев тщательно вернул все на место и потребовал самый подробный отчет. Который заслужил с некоторым риском. Хотя какой риск, когда имеешь дело с благородным человеком.

– Вчера утром мне было доставлено письмо, – начал Ванзаров. – Меня просили оказать помощь. А именно: спасти от смерти человека. Для этого надо было приехать сюда – в сестрорецкий «Курорт». За эту миссию мне полагалась немалая сумма. Только автор письма забыл написать, кто он. Резонно полагая, что господин в опасности даст о себе знать, я прибыл сюда. Однако никто из гостей не подал вида, что хочет иметь со мной дело. Вчера вечером перед турниром у меня в номере оказалось письмо, обещавшее скорую встречу с адресатом…

Игнатьев ждал продолжения, но его не последовало.

– И что в этом такого таинственного? – наконец не выдержал он паузы.

– Почерк моего письма и того, что вы вложили сейчас в конверт, – идентичен. Сложно спутать: идеальная каллиграфия. Само завещание составляли вы собственноручно…

– Да-да, разумеется, – пробормотал нотариус, не заметив, что сболтнул ценные сведения. – И что же получается…

– Получается, что мистер Маверик даже бровью не повел, чтобы привлечь меня для своей защиты, за которую заплатил изрядно. Я готов был сидеть у его двери псом, как вы видели. Добавлю, что до вчерашнего утра я слыхом не слыхивал об этом ныне покойном господине. А вот он ссылался на людей, которым я имел честь помогать…

– Да, вот это загадка…

Игнатьев смаковал тайну, как знаток – хорошее вино. В тайнах он знал толк.

– Что все это значит?

– Вторая причина, которая мешает мне указать на убийцу, – ответил Ванзаров.

– Вы знаете, кто убийца?!

– Знаю, – последовал твердый ответ.

– Огласите его вечером?

– Ни в коем случае…

Кажется, Игнатьев рисковал лопнуть от вскипевшего любопытства.

– Но почему?!

– В этом нет никакого смысла. Маверику, или Кторову, уже все равно, а прямых доказательств у меня нет. Только выводы. И я не знаю, как он это сделал.

– Вы можете получить его наследство!

– Зачем оно мне…

– Но как же… – Игнатьев запнулся, словно у него был великолепный шанс потратить миллионы, только самих миллионов не нашлось под рукой.

– Вопрос не в том, кто убил американца, куда важнее, какой сюрприз приготовлен в следующих конвертах, – сказал Ванзаров и поспешил успокоить нотариуса: – Но прикасаться к ним мы не посмеем…

Он еще хотел добавить «хотя это могло спасти чью-то жизнь», но дразнить было излишние. Нотариус мог еще пригодиться.

– Не смею злоупотреблять вашим гостеприимством, – Ванзаров поклонился.

Игнатьев по-стариковски вцепился ему в локоть.

– Родион Георгиевич, голубчик, ну, может, шепнете или намекнете легонько, кто убийца? Места себе не найду…

– Рад бы, Владимир Петрович, но не могу. Мои тайны стерегут не хуже ваших…

– Кто стережет?!

– Госпожа психологика. Беспощадная дама…

С тем Ванзаров и вышел. Хребтом и интуицией он ощущал, как нотариус вскипает от страстного любопытства. Нет ничего опаснее неудовлетворенной страсти…

46

Идея охотится на разум человека, как кошка на голубя. Затаившись и подрагивая кончиком хвоста, ждет, когда глупая птица подойдет поближе, чтобы одним броском вцепиться в шею и уже не отпускать. Не прошло и часа, как жители пансиона, мирно разошедшиеся кто куда, стали незаметно собираться стаей. В читальне курзала появились Стрепетовы, старательно делая вид, что ничем не заняты. Месье Пуйрот был тут как тут. Актер Меркумов заглянул, улыбнулся всем и принялся разгуливать по залу. Господин Веронин с дамами и Марго зачем-то пришли раньше времени. Навлоцкий держался от них подальше и не реагировал на знаки товарища. Господа и дамы старательно делали вид, что убивают время. При этом каждый следил за каждым, надеясь угадать убийцу и первым сорвать куш.

Доктор Могилевский невольно подмечал, что непротопленное помещение нагревается злобой и подозрительностью. Он еще пытался шутить и тормошить гостей, но на него мало кто обращал внимание. Напряжение росло, его уже можно было ощущать физически. Казалось, вот-вот что-то случится. А когда многим людям кажется, что что-то случится, это непременно случается. Из гостиной послышались сдавленные крики и глухой удар. Разрываясь между страхом и долгом врача, Могилевский выбрал худшее и с колотящимся сердцем бросился в соседнее помещение. То, что предстало перед ним, было столь ужасно и мерзко, что доктор потерял остатки страха. Иногда геройство бывает бесполезным. Вместо того чтобы помочь, он сам оказался жертвой. Поднявшись с пола и держась за ушибленную скулу, он обратился к тем, кто столпился в дверном проеме.

– Господа, вы же не звери! Остановите его! Это омерзительно!

На его призыв никто не ответил. Только Меркумов сделал шажок вперед, прикинул свои силы и отступил. Прочие с жадным и завистливым интересом наблюдали, чем это кончится. Они, как стая, готовы были броситься на жертву. Порыв сдерживал более сильный и удачливый хищник. Ему завидовали и боялись, жалея, что он оказался ловчее, быстрее, сильнее.

Ничего подобного стены эти, привыкшие к нервным людям, до сей поры не видели. Доктор не знал, что делать. Еще немного, и произойдет непоправимое. Нужна была помощь, но взяться ей неоткуда. Спасение он увидел в окне. Спасение только что вышло из пансиона и озиралось по сторонам. Не теряя драгоценные секунды, Могилевский бросился на улицу, стал размахивать руками и вопить, как принято вести себя жертвам, выброшенным на пустынном острове. Призыв его был услышан.

Лицо камердинера обрело глубоко пунцовый оттенок, глаза вылезли из орбит, рот бесполезно хватал тонкую струйку воздуха, которой хватало, чтобы не задохнуться. Душили его профессионально. Шелковый галстук стал удавкой, которая закручивала винтом воротник сорочки. Ни скинуть, ни вырваться невозможно. Лотошкин трепыхался, но от этого терял силы и задыхался окончательно. Он уже не мог дрыгать ногами, обмяк и не пытался скинуть колено, которое воткнулось ему в грудь и прижимало к полу. Взгляд его уперся в отверстие ствола, наставленное прямиком в лоб. От него требовали признания. Лотошкину так страшно было умирать от удушья, что он уже готов был согласиться с чем угодно. Он помнил, что завещание давало легкий выбор: представить убийцу живым или мертвым.

Лотошкин издал слабый стон, означавший согласие. И тут все кончилось.

Не тратя слов на убеждения, Ванзаров заломил руку в болевом захвате и бросил тело в партер. Францевич еще пытался дернуться, но его прижали так, что от боли у него посыпались не искры из глаз, а прямо-таки молнии. Боль была ужасная и непобедимая. Он еще пытался нажать на курок, но пальцы стали ватными, он их не чувствовал. А сила, что превратила его в лужу боли, не думала сбавлять. Вынести это было невозможно даже жандармскому ротмистру. Свободной ладонью он похлопал по паркету.

– Все, все… – пробормотал он, морщась от разрядов, проходящих от плеча до самого копчика.

Ванзаров ослабил хватку.

– Еще раз позволите себе подобное, сломаю руку так, что никто не склеит, – сказал он в самое ухо ротмистру. И резко отпустил.

Францевич распластался по полу лягушкой и тихо постанывал. Ванзарову до него уже не было никакого дела. Он спрятал оружие, добытое в бою, в карман и опустился перед Лотошкиным на корточки. Камердинер сидел на полу, как нашкодивший ребенок, широко расставив ноги, и хватал воздух.

– Вам же было сказано: не выходить из номера…

– Простите… Простите… Я не думал… Благодарю вас… – кое-как бормотал тот. – Какой-то ужас… Накинулся… Требовал признания… Спасибо… Спасибо…

С Лотошкиным все было в порядке. Ванзаров помог ему встать и посадил на стул. Францевич тоже поднялся, хоть это далось ему с трудом. Правая рука болталась плетью, он придерживал ее у груди и тихо постанывал.

– Через дня два пройдет, мышцу немного потянул, – сказал Ванзаров побежденному врагу. – В другой раз не будете распускать руки. А бить докторов – пошло.

Между тем Могилевский торопливо благодарил, укрывая скулу ладошкой, а он слушал, кивал и старался не глядеть на толпу в дверном проеме. Он боялся увидеть Марго. Как она отнесется к этому безобразному происшествию? Разбираться в сложном вопросе, с которым и сама психологика не справилась, ему не пришлось.

Как видно, безумие заразно не хуже оспы. Публика была раззадорена гладиаторским зрелищем. Публика ощутила вкус крови. Публике было мало. Должно было что-то случиться. И случилось. Маленькая мадам Стрепетова, с наслаждением покусывая кулачок, наблюдала за пыткой и коротким поединком. Она быстро и тяжело дышала, возбуждение ее достигло предела и должно было найти выход. Вдруг она резко повернулась и вцепилась в Марго. Пальцы ее крючками рвали черные волосы, нагибая к полу. Стрепетова дико визжала.

– Убийца! Ведьма! Тварь! – кричала она.

Никто не шевельнулся. Муж ее, Стрепетов, даже подался назад, как видно, зная за супругой вспышки бешенства, от которого надо держаться подальше. Только Меркумов бросился разнимать, но случайно наткнулся на взлетевший локоть. На усы ему брызнула кровь. Он охнул и зажал нос платком.

– Да что же это… – проговорил доктор в совершенном отчаянии.

Действовать пришлось аккуратно. Ванзаров поймал оба запястья и легонько сжал. Стрепетова захлебнулась воплем. Пальцы ее сами собой разжались. Она трепыхалась птичкой в силках, но не могла даже шевельнуть рукой.

– Прошу вас успокоиться, – внятно проговорил Ванзаров.

Стрепетова глянула в страшно растопыренные усы, обмякла и захныкала по-детски. Как часто бывает у нервных натур, перепад между бешенством и отчаянием произошел в один миг. Муж ее, Стрепетов, что-то пробовал говорить строгое и внушительное, но, получив в руки супругу, целиком занялся ее утешением.

К Марго Ванзаров не решился подойти. Да она не замечала ничего. Нехорошая улыбка скривила ее губы. Убрав назад взбитые волосы, она резко тряхнула головой и выбежала из гостиной.

– Как нос? – спросил Ванзаров актера.

– Пустяки, заживет, – ответил тот, шмыгая. – Какие господа нервные собрались…

– А вы вели себя молодцом. Благодарю вас…

Меркумову было приятно, он счел хорошим тоном смутиться.

– Да я что… Нелепо все так вышло… И камердинера чуть не придушили…

– Большие деньги – большие страсти, – сказал Ванзаров, удивившись собственной мудрости. – Прошу простить…

Он подошел к доктору, который в растерянности потерялся совершенно.

– Если вы не займете их чем-то полезным, кто-то не доживет до оглашения завещания, – сказал Ванзаров.

Могилевский развел руками.

– Что я могу? Это же звери дикие… – Синяк у него на скуле рос на глазах.

– Надо их разделить. Немедленно…

– Но…

– Ведите дам на процедуры. Остальные сами разойдутся. Хоть насильно. Особенно эту, истеричную…

– Сделаю все, что смогу, – сказал Могилевский.

– Где у вас ледник?

Вопрос был так неуместен, что доктор искренно не понял.

– А вам зачем?

– Тело наверняка туда отнесли?

– Конечно, как же иначе… Я провожу…

– Займитесь дамами. Меня Катенька проводит. Где ее найти?

Доктор был уверен, что Кабаниха дорожки расчищает. Или дрова рубит.

– Найду. Все просто: иди на звук топора или скрип лопаты, – сказал Ванзаров. – Не теряйте времени, доктор.

Могилевский снова был деловит. С лаской и уговорами он подошел к Лилии Карловне, поясняя, что лучшего времени для процедуры не придумаешь. А в компанию к ней, конечно же, госпожа Стрепетова не откажется… Госпожа Стрепетова, утирая глазки, выразила полное согласие привести лицо в цветущее состояние после таких испытаний.

Уходя, Ванзаров заметил, как далеко держатся друг от друга Навлоцкий и Веронин. И с каким задумчивым интересом наблюдал за всеми происшествиями месье Пуйрот. В русском скандале, диком и беспощадном, знание языка – не главное. Тут бы уцелеть самому, вот в чем хитрость. Что до Францевича, то жандармский ротмистр постарался скрыться как можно незаметней, унеся раненую руку.

47

Разыскной рапорт № 9

Ваше превосходительство!

Все силы свои предавая служению Отечеству, ныне с неменьшим рвением служу на благо выполнения задания. Это есть мое твердое основание, на котором стою и не сойду с него. Должен донести, что выполнение порученного мне становится с каждой минутой все более опасным. Враг оказался коварен и хитер. Понимая, что могу оказаться застигнутым врасплох, оружие держу наготове. Рука моя всегда держит револьвер в положении «на изготовку». Такая манера приходит с опытом, которого у меня не отнять. Только опыт позволил мне сохранить свою жизнь для дальнейшего выполнения поручения. Сегодня утром я напал на след убийцы. Не буду вдаваться в детали, каким образом я вывел подозреваемого. Главное, что эта личность была мною вычислена. Оставалось застать ее врасплох. Я пришел к твердому убеждению, что преступник не действует в одиночку. У него есть сильный сообщник. Чтоб не оказаться между двух огней, с фронта и с тыла, я решил вычислить этого сообщника. Для чего начал вести скрытое наблюдение. Рано утром подозреваемый покинул пансион и пошел в сторону парка, глубоко заваленного снегом. Передвигаться ему было нелегко. Но сие как раз давало мне шанс остаться незамеченным. Передвигаясь от сугроба к сугробу, иногда проползая его насквозь, не жалея ни себя, ни своей одежды, особенно ботинок, я не выпускал из поля зрения объект наблюдения. И это дало результат. Подозреваемый вышел в самый глухой уголок парка. Выждав и озираясь, он трижды условно свистнул. Укрывшись в сугробе, я мог скрытно наблюдать за происходящим. От дерева отделилась тень и подошла к объекту. Отдаленность расстояния не позволила мне услышать, о чем шел разговор. Куда важнее мне было заметить момент передачи вещи, если такое произойдет. Однако этого не случилось. Я понимал, как важно установить, кто скрывается за этим темным силуэтом. Без этого знания мое наблюдение теряло смысл. И я решился. Передвигаясь по-пластунски, чего давно не практиковал, я стал ползти сквозь снег к этим двоим. Вскоре я уже мог разобрать отдельные слова, но лицо другого все так же было скрыто. Как нарочно, он стоял спиной к солнцу. Мне оставалось доползти до спасительного дерева, из-за которого лицо можно было различить, когда неизвестный насторожился. Быть может, скрип снега выдал меня. Без лишних слов он выхватил револьвер и выпустил все пули в мою сторону. Одна из них прожгла снег рядом с моим лицом. Я мог ответить выстрелами, дистанция позволяла, но тогда я потеряю нить расследования. Я замер в снегу. Был слышен свист ветра в ветвях. Когда же поднял голову, в парке никого не было. Они не уйдут далеко. Преследование продолжаю…

48

Взмах – и чурка размером с ногу трескалась пополам. Кабаниха рубила легко и быстро – как будто не сосновые поленья, а капусту. В согнутом теле таилась силища редкая. Замах она не делала, а немного поднимала топор и мягко опускала, будто в масло. Наблюдать за ее работой было любопытно. Зрелище редкое в своей простоте. Как фокус: видишь, а понять не можешь. Лебедев, как любитель всяких редкостей, наверняка оценил бы. Да только где его взять, великого криминалиста, когда нужен больше всего?

Оценивая спортивные качества Кабанихи, Ванзаров не готов был биться об заклад на свою победу. Сойдись с таким противником на борцовском ковре, пожалуй, силенок может не хватить. Обидев внешностью, природа щедро наградила ее стальными мышцами, не иначе.

Подсматривать за женщиной, даже столь необычной, было неприлично. Ванзаров вежливо, но громко кашлянул. Она повернула голову. На него глянули красные глазки, ничего не выражавшие. Кабаниха рубила, не останавливаясь.

Ванзаров отдал поклон, как отдал бы любой даме.

– Доброго дня, Катенька, – сказал он. – Меня зовут Ванзаров… Родион Ванзаров… Можно просто: Родион.

Кабаниха будто не слышала. Отвернулась и все так же не торопясь разделывалась с чурбанчиками.

– Меня доктор Могилевский прислал, – продолжил он, не двигаясь, чтобы не попасть под разлетающиеся полешки. – Проводите к леднику?

Топор, только что разнесший здоровенный пень, юркнул за веревку. Подхватив лопату, Кабаниха пошла, как будто сама по себе. Ванзарову оставалось идти следом, надеясь, что этого будет достаточно.

Среди снежных холмов была проделана узкая тропинка, засыпанная по колено. На ходу Кабаниха расчищала путь. Лопата в ее руках показывала волшебную легкость топора. Снежный ком, размером с теленка, взмывал вверх и улетал навсегда. Ванзарову даже не пришлось притаптывать снег, чтобы спасти ботинки от сырости. В снежном завале она пробивалась с упорством паровоза.

Ледник оказался поблизости от курзала. Бревенчатый домик без окон, утопавший в сугробах по самую крышу. Летом здесь хранили запас льда, вырубленного мужиками-кольщиками из ближайшей речки. Лед привозили в тяжелых брусках, от которых откалывали понемногу: на компресс для разгоряченной головы или на мороженое для страдающей души. Наколотого льда хватало до первых морозов. Когда нужда в леднике пропадала сама собой.

Без Кабанихи подойти к двери было невозможно: ее укрывал глубокий покров. Не устоявшись, не став плотным, сугроб был ловушкой, в какую угодил Навлоцкий. Но лопате было все нипочем. Кабаниха раскидала дорожку так быстро, будто подметала пол. Не прошло и пяти минут, как в белом разрезе появилась дверь. На ней висел замок, размером с приличный арбуз. Для чего охранять лед с такой предосторожностью, было загадкой санатория.

Кабаниха хрустнула ключом, и, надавив на дверь, отодвинула снежную гору, мешавшую полному проему. Она двинула головой в сторону, что, вероятно, означало на ее языке приглашение внутрь. Губа ее мотнулась кровавым обрубком. Ванзаров поблагодарил и заглянул внутрь.

Там было холоднее, чем на улице. Ледник промерз до невозможности. Находиться там было тяжко: мысли смерзались. Даже могучее тело Ванзарова не выдержало холода. Что оставалось? Он попросил вынести тело наружу. Кабаниха не могла говорить, и это выгодно отличало ее от множества женщин. При этом была послушна, что вдвойне выгодно отличало ее. Редкое сочетание силы и лучших качеств. Зайдя в ледник, она вынесла тело под мышкой, как бревно, и уложила к ногам Ванзарова.

Лицо американца покрылось инеем. Он смотрел стеклянными глазами в далекое небо. Доктор забыл закрыть ему глаза. Зрачки были все так же расширены, но не занимали интерес Ванзарова. Он попросил перевернуть замерзшего на левый бок. Кабаниха легонько тронула, тело поместилось на снегу бочком, как надо. Теперь можно было изучить то, зачем он здесь оказался.

Ванзаров присел и внимательно рассмотрел руку. Пальцы были чуть согнуты. Он потер подушечки, соскребая с них тонкий ледок. Побелевшая кожа казалась гладкой и чистой. Конечно, великий криминалист сообщил бы окончательное мнение, но и без него Ванзаров увидел все, что хотел. Он встал и попросил убрать труп обратно. Кабаниха подняла тело, весившее не меньше семи пудов [9], одной левой и задела дверной косяк ледяным затылком, отчего раздался глухой и тревожный стук. Стук этот навевал мысли о вечном вообще и тщете всего земного в частности. Вот был человек, владевший миллионами, а теперь от него осталась ледышка. И зачем ему теперь эти миллионы? Кому они достанутся? Мысль была проста и свежа, как мороз. Потому, что тот дал легкий толчок логике, слегка обленившейся. Ванзаров впал в привычную задумчивость.

Навесив замок, Кабаниха покорно ждала, что от нее еще потребуют. Наконец Ванзаров очнулся. Перед ним открывался курзал с задней стороны. Были видны высокие окна, где доктор зажег свет. Ванзаров смотрел, как мимо окон кто-то торопливо пробежал, потом обратно побежала чья-то фигура, трудно различимая издалека. Там явно что-то происходило. Ничем иным, кроме переполоха, это не могло быть. В курзале что-то случилось. Было не до предвидений. Не отблагодарив Катеньку за помощь, Ванзаров побежал обратно по расчищенной дорожке. Его подгонял безотчетный страх только за одного человека. Признаться в нем было невозможно даже себе. Да и некогда. Бег по морозу отнимает много сил.

Закинув лопату на плечо, Кабаниха смотрела вслед убегавшему. Трудно понять, что творилось в ее душе. Красные глазки ничего не выражали. Кто мог увидеть в них злобу, а кто и горькую печаль. Такие ненаучные материи, как выражение глаз, сильно зависят от точки зрения. Того, кто в них вглядывается…

49

Дарья Семеновна не дошла. Съехала по стене и села на холодный паркет холла. Ванзаров поднял ее, но устоять она не могла. Пришлось донести ее до ближайшего кресла. Она еле дышала и слабо махнула рукой, указывая, куда надо спешить. Ее жизни ничего не угрожало, кроме сильного испуга, не было и намека на обморок. Дама вполне владела собой. И даже чуть переигрывала, наверняка видя, как «лишались чувств» благородные дамы, но сама не испытывая подобного никогда. За нее можно было не беспокоиться.

Малая процедурная помещалась в другом крыле от кабинета доктора. Ванзаров вбежал так резво, что чуть не сбил с ног Могилевского. Доктор стоял бесполезным столбом посреди коридорчика и пускал дым от папиросы так часто, что не успевал пустить его в легкие. Он протянул к Ванзарову руки, как дитя, ищущее спасения.

– Я не понимаю… – пробормотал он.

Для утешений было не время. Отстранив доктора, Ванзаров зашел в комнату, покрытую белым кафелем. Дневной свет отражался от стен и пола. Посреди располагалась смотровая кушетка. На ней лежало тело, покрытое простыней и теплым одеялом до самого подбородка. Лицо было ужасно. На нем лежала черно-бурая грязь, жирно облепившая лоб, нос, щеки и подбородок. От густой гадости были свободны обводы около глаз, ноздри и кромка губ. Маска казалась куда страшнее Кабанихи.

Тело лежало слишком неподвижно для сна или отдыха. Ванзаров потрогал пульс: его не было. Руки только начали остывать. Лилия Карловна была мертва не больше получаса.

Ванзаров слишком резко обернулся. Могилевский отпрянул и схватился за грудь.

– Жду объяснений…

– Не понимаю… Совершенно не понимаю… – пробормотал он.

– Вы повторяетесь. Что здесь произошло?

– Это какой-то кошмар… – начал доктор, но его привели в чувство довольно резко. Он обещал «не быть бабой» и довольно быстро изложил то, что произошло.

Пригласив дам принять освежающую маску кембрийской глины, какая в «Курорте» имеет особые целебные свойства, Могилевский проводил Стрепетову и Лилию Карловну к процедурной. Пожилой даме, разумеется, уступили очередь. Мадам Дворжецкая легла на кушетку, доктор укрыл ее простыней и одеялом, все-таки в комнате было прохладно. А потом аккуратно, как делал много раз, нанес маску на лицо. Процедура должна была занять пятнадцать минут. Пожелав Лилии Карловне хорошо отдохнуть и перевернув песочные часы, он вышел в коридор, где дожидалась Стрепетова. Никуда не отлучался, разве только выкурить папиросу, да и то был на улице, в двух шагах от процедурной. Когда время вышло, доктор вернулся в комнату и сообщил даме, что процедура ее окончена. Могилевский решил, что она спит, многие погружаются в сладкую дрему, и коснулся ее руки. Пальцы были неожиданно холодны. Он стал щупать пульс и не нашел его ни в запястье, ни на шее. Дама была категорически мертва. Глаза ее…

– Про глаза позже, – оборвал Ванзаров. – Где берете вещество для целительных сеансов?

Доктор отодвинул ширму, прикрывавшую угол комнаты. За ней оказалась табуретка, на который помещался обычный больничный тазик, только с грязными потеками.

– Когда набрали глину?

– С утра набрал, чтобы согрелась и размякла…

– Глину наносили голыми руками?

– Это недопустимо и негигиенично, – строго сказал Могилевский. – Только в перчатках.

Действительно, резиновая пара, какой Лебедев пользуется при любом удобном случае, свисала с края тазика.

– Гигиена – великая сила, – сказал Ванзаров.

Доктор принял это за неуместную шутку.

– Что же теперь будет?

– Ничего страшного. Суд присяжных, скорее всего, вас пожалеет. На каторгу пойдете лет на пять. Не больше. Там докторов любят, они пользу приносят, так что года пролетят – и не заметите. Выйдете нестарым человеком…

– За что на каторгу? – проговорил доктор окаменевшим голосом.

– За убийство. Причем двойное, – последовал ответ.

– Но я же ничего…

– Ничего? А это что? – Указующий перст метил в глаза Лилии Карловны. Было в них спокойствие необычное. Как будто она сильно удивилась да так и умерла.

– Я… Я не знаю, что это… – бормотал Могилевский.

– Ничего, присяжные это учтут…

Кажется, это было излишним. Ванзаров опять перестарался. Доктор закрыл лицо ладонями и зарыдал в голос. Вся его нелепая худая фигура тряслась, будто могла рассыпаться на кусочки. Он протяжно, по-бабьи подвывал и всхлипывал.

Женские слезы были секретным оружием. Только они трогали стальное сердце чиновника сыскной полиции (в отставке). Это было большим секретом, про который не полагалось знать даже Лебедеву. Но вот мужские слезы производили обратный эффект. Ванзаров разозлился не на шутку. Оторвав кусок марли, он протянул импровизированный платок доктору.

– Утрите слезы и держите себя в руках, – почти жестко сказал он. – Нашли время, когда рыдать. Вы – доктор. Вспоминайте любую мелочь, любую деталь…

– Да… какие… детали… – всхлипывая, проговорил Могилевский, лицо которого расплылось от слез. – Покурить вышел… И только… Ни криков, ни шума… Если б у нее сердечный приступ, так я бы хоть что-то сделал… А тут лежит себе дама спокойно, простыня не тронута… А она – всё… мертвая… Как такое возможно?

– Это хороший вопрос… – сказал Ванзаров. – А где эта Стрепетова?

– Убежала сразу, как только я… вышел из процедурной…

– Иными словами, выскочили с перекошенным лицом, с воплем «умерла»?

Доктор никак не мог подцепить гильзу из серебряной папиросницы: пальцы не слушались.

– Не помню, что я говорил… Мне было не до того…

– Очень жаль, надо держать себя в руках.

– Вам легко говорить… – Доктор бросил попытки поймать папиросу. – Я тут с открытия санатория, такими трудами добыл место, пациенты довольны, одни благодарности… Жизнь счастливая и тихая… А тут вдруг на тебе: две смерти…

– Ничего, в леднике всем места хватит.

– Да как вы можете! – вскрикнул Могилевский и осекся. – Простите, я не принимаю шуток в такой момент…

– Всему виной криминальные романы: начитались и думаете, что все знаете про убийства, – наставительно сказал Ванзаров. – А в жизни оно выходит жестче…

В коридоре послышались торопливые шаги. Ванзаров только успел накинуть край простыни на лицо дамы, дни которой окончились, как в процедурную вбежал Веронин. За ним держалась Марго.

– Что с тетушкой? – строго спросил он.

Могилевский уже раскрыл рот, но его вовремя опередили.

– А в чем дело? – спросил Ванзаров.

– Мне сказали, что она… что умерла… – выдавил он.

– Кто именно вам это сказал?

– Эта дама, вульгарно одетая… Стрепетова, кажется…

Присутствие Марго сильно мешало. Ванзаров не мог сделать то, что сделал бы, если бы на него не смотрели эти чудесные глаза. Он дал слабину.

– К сожалению, вынужден подтвердить: Лилия Карловна скончалась. Примите мои соболезнования. И доктора…

Могилевский покорно закивал.

– Скончалась? – повторил Веронин с таким удивлением, словно ему нагло врали в глаза. – Но мне сказали…

– Что именно вам сказали?

– Ну, что она… что ее…

– Нет, это не убийство, – твердо сказал Ванзаров. – Несчастный случай. У пожилой дамы отказало сердце. Она ушла тихо, во сне, без страданий. Можно пожелать каждому. Еще раз примите мои…

Веронин молча повернулся и вышел. Он улыбался, впрочем, еле заметно. Марго задержалась чуть дольше. Кажется, она что-то хотела сказать. Ванзаров был благодарен, что она сдержалась.

– Во всем надо видеть хорошую сторону, – сказал он, когда остался с доктором.

– Что может быть хорошего в смерти?

– Теперь на тетушку можно повесить убийство мистера Маверика. Все видели, как она унижалась перед ним. И у нее есть веская причина: месть за разорение племянника… Выглядит логично.

– Это ужасно, – сказал доктор.

– Такие деньги на кону: любые средства хороши.

– У меня это не укладывается в голове… – Могилевский оглянулся на тело, прикрытое простыней. – Что мне теперь делать?

– Во-первых, даже близко не подходить к тазу с глиной, – ответил Ванзаров. – Оставлять здесь тело нельзя, как стемнеет, отправляйте его в ледник. Процедурную заприте, чтобы никто не сунулся…

– Хорошо, сделаю… – обреченно сказал доктор. – А со мной что будет?

– Посмотрим, что скажет вторая часть завещания…

Ванзаров поторопился уйти. Свидетелей надо допрашивать, пока они еще теплые. И не придумали пышных фантазий. Хотя природу человека не изменить: он видит то, чего нет, и в упор не видит очевидное. Это как в случае с истиной: труднее всего заметить, что она рядом, вот прямо перед глазами…

Блокнот

познавательных и досужих развлечений для господ утомленных читателей

Методика определения убийцы от месье Г. Пуйрота

1. Разложите все версии о возможном убийце в поочередном порядке.

2. Вырежьте предлагаемые карточки:

3. Заполните каждую карточку соответствующими именами. Используйте сокращения и клички, которые вы дали подозреваемым.

4. Поверните карточки лицом вниз и смешайте их.

5. Уберите одну карточку в сторону.

6. Опять смешайте оставшиеся пять карточек и вновь уберите одну.

7. Повторяйте процедуру, пока не останется две карточки.

8. Переверните одну из карточек лицом вверх.

9. Заложите карточку с фамилией убийцы в самый конец книжки.

10. Проверьте карточку после прочтения книги. Если ваш выбор совпал с убийцей, найденным:

Месье Г. П. – получите 10 баллов

Ротмистром Францевичем – получите 9 баллов

Г-ном Ванзаровым – получите 8 баллов

Не совпал ни с кем – 100 баллов

11. Гордитесь заработанными баллами: метод работает / не работает (нужное подчеркните).

50

Записная книжка Г. П.

Как вы помните, дорогая Агата, со мной всегда находится мой верный «браунинг». Но пускать оружие в дело я считаю возможным только для защиты чьей-то жизни, и своей – в последнюю очередь. Моим главным оружием является мой мозг и миллиарды его извилин. С этим оружием не совладать всем преступникам мира. Однако вернемся к рассказу, который веду для вас, отражая живые события. Быть может, они когда-нибудь войдут в какую-нибудь книгу, которую вы мечтаете написать.

Умный убийца хорош тем, что может не скрывать своих намерений. Он будет совершать все на виду, а прятаться в тумане, который сыщик сам напустит в своем мозгу. Что особенно часто происходит в закрытом, отрезанном от внешнего мира помещении, где собирается некоторое количество приличных господ. Я не сомневаюсь, что среди жителей нашего пансионата находится убийца. Я не сомневаюсь, что вещь, которую я разыскиваю, уже у него. Вопрос в том, как его вычислить. Сейчас меня меньше всего волнует вопрос, как ему удалось убить мистера Маверика, это, как ни странно, дело второстепенное. Мне важнее зайти, что называется, с конца и сразу указать на виновника. И вот почему.

В обычных условиях расследования у себя в Бельгии я располагаю неограниченным арсеналом средств. Здесь, в России, я вынужден опираться только на себя. Плюс язык, который может многое скрывать. Поэтому к своей цели мне придется идти куда более прямым путем, чем я привык.

Я обратил внимание на одно странное происшествие. Как вы помните, среди гостей есть пара добропорядочных буржуа, некие Strepietoff, привожу фамилию на слух. Для простоты назовем даму «госпожа S». Эта дама о чем-то беседовала с очаровательной барышней Марго, смысл мне был, к сожалению, не ясен. Тем более что они говорили вполголоса. Мне показалось, что госпожа S в чем-то упрекала Марго. Как вдруг эта милая девушка с размаху нанесла госпоже S пощечину, от которой та повалилась на пол. Этого было мало. Марго в ярости подскочила к беспомощной женщине и стала бить ее изо всех сил ногами.

Хоть меня это и не касается, но равнодушно наблюдать за подобной сценой – выше моих сил. Я постарался заявить о недопустимости такого поведения, но меня обозвали бранным словом. Повторять его не буду. Всему есть предел. Этого стерпеть было нельзя. Я схватил Марго в захват и оттащил от несчастной. Надо сказать, что барышня обладает не только бешеным темпераментом, но и силой. Я еле мог удержать ее. Когда же ее силы истощились, она обмякла. Я решил, что бедняжка теперь станет тиха. Как же я ошибался.

Стоило мне ослабить захват, как на меня обрушился град ударов. Я еле-еле уворачивался от разъяренной фурии. Она, как кошка, старалась задеть мне глаза. Когда же это не удалось, Марго попросту кинулась и укусила мне руку. Поверьте, дорогая Агата, боль была столь сильна, что я чуть не вышел из себя и не прибил ее на месте. К счастью, вовремя подоспел ее отец и увел ее.

Наконец я смог оказать помощь несчастной госпоже S. Усадив ее, я стал мягко спрашивать, что вызвало такой припадок гнева. К моему сожалению, госпожа S могла связать лишь пару слов по-французски. Даже из них я понял, что Марго скрывает какую-то тайну, которая стала особо опасна в свете происшедших событий. Откровенность милой дамы была полной, но я не мог до конца воспользоваться ею.

Любой другой сыщик счел бы, что между двумя женщинами просто возникла ссора, что бывает не так уж и редко. Однако в этом случае меня куда больше интересует другое: насколько я могу судить, Марго и госпожа S незнакомы, во всяком случае, в вагоне поезда на это ничто не указывало. Как же тогда госпожа S знает какую-то тайну Марго? Почему же они могут обсуждать ее почти прилюдно? Пока это только вопросы. Ответы будут несколько позже. Моя же уверенность, дорогая Агата, только усилилась: в этой компании не все так чисто, как может показаться на первый взгляд. Или, вернее сказать, кое-кто тщательно скрывает происходящее здесь на самом деле.

Повторюсь: раскрыть убийство и найти вещь будет не так просто, как казалось мне поначалу… Но трудности лишь придают мне задору.

51

Господин Стрепетов стоял в двери и не желал пускать. Он заявлял, что жене его нездоровится – слишком много переживаний выпало на ее долю, требовал уважения и всячески мешал расследованию. Пока его самого мягко и аккуратно не выставили за дверь. Попытка ворваться обратно была остановлена добрым словом, а именно: разъяснением того, что бывает с неразумными личностями, встающими на пути сыскной полиции.

Мадам Стрепетова возлежала на кровати, закинув ножки на подушки, перенесенные заботливым супругом от изголовья. Лоб ее украшал мокрый платочек, каждым своим кружевом издававший тошнотворный запах. Мадам была бледна, глаза ее покраснели. В целом она казалась вполне здоровой женщиной, вынужденной вести себя, как полагается в таких случаях. В некотором смысле – психологика для дам.

Чтобы не показаться невоспитанным мужланом, который выгнал мужа для проведения допроса, Ванзаров осведомился о здоровье, демонстрируя отчаянно вежливые манеры, и не сел, пока его об этом дважды не попросили.

– Все это так ужасно… – сказала Стрепетова, закидывая кисть руки к виску. Выглядела она привлекательно, если не сказать аппетитно. Не зря муж, Стрепетов, не хотел оставлять их наедине.

– Что именно, Нина Васильевна? – светским тоном осведомился Ванзаров.

– Все, что случилось в этой ужасной процедурной…

– Неужели?

– О, вы мне не поверите… – сказали ему жалобным голоском.

– А для чего же я здесь? Буквально у ваших ног, – Ванзаров действительно расположился на краю кровати. Так ему лучше было видно.

– Не могу об этом говорить без содроганья…

– Попробуйте, а я вам помогу.

– Это так страшно…

– Здесь вам ничего не угрожает.

– Убита эта милая, славная старушка…

– С чего вы взяли, что она убита?

Стрепетова скинула повязку и приподнялась на локтях.

– Старая дама жива? – спросила она с надеждой в голосе.

– Я не сказал, что она жива, – ответил Ванзаров. – Но я не говорил, что ее убили.

– Но ведь она мертва!

– Несчастный случай может произойти с каждым. Мы не вечны. Как и женская красота. Она ушла тихо и мирно, во сне…

Голос Ванзарова был так мягок и округл, нес покой и умиротворение в израненную женскую душу, что не поддаться ему было невозможно. И Стрепетова поддалась. Улегшись на подушку, она вернула вонючий платочек на место и состроила недовольную мордочку.

– Зачем тогда этот дурак доктор выбежал с криком «убита»?

– Он кричал «умерла»… – заметил Ванзаров.

– Нет, я точно слышала, – Стрепетова была капризна, но мила. – Тут я уже не выдержала и сбежала…

– Что напугало вас в первый раз?

– Нет-нет, не скажу, вы будете смеяться надо мной…

Ванзаров обещал, что не позволит себе такой бестактности никогда. И все равно даму пришлось уговаривать, прилагая бездну красноречия и обаяния. Наконец она сдалась. Окончательно сбросив на пол целебную тряпку, она села на постели, поджав ноги.

– Только вы обещали не смеяться. – Ему пригрозили пальчиком.

Обещание было повторено.

– Я видела его! – шепотом проговорила дама.

Всей силы логики не хватило, чтобы понять, о чем идет речь.

– Кого? – беспомощно спросил Ванзаров.

– Мистера Маверика! – сказали ему еле слышно.

– Кого-то похожего на него?

– Нет, это был сам Маверик! Собственной персоной и в костюме!

– Неужели…

– Да поймите: это был призрак!

Стрепетова сжала кулачки и сама сжалась. Так ей было страшно от того, что она сказала вслух. На Ванзарова это открытие не произвело должного впечатления. После мороза ледника гулять ему было затруднительно.

– Призрак… – повторил он.

– Да как вы не понимаете: он прошел сквозь стену!

– Это существенный факт, – согласился Ванзаров. – А где в это время был доктор?

– Вышел со своей папиросой, такая неприятная личность! – Хорошенький носик Стрепетовой брезгливо наморщился.

– Обратно призрак также сквозь стену удалился?

– Смеетесь надо мной?

– И в мыслях не было. Хотел узнать, куда он подевался…

– Нет, господин Ванзаров, обратно он не выходил! – Ирония так и звенела в словах.

– Он что-нибудь сказал?

– Что может сказать призрак?!

– Обычно они разговорчивы. Призрак отца Гамлета рассказал о своем убийце. Призрак Маверика не был столь откровенен?

– К счастью, нет! Я бы от страха умерла! – ответила она.

– Как вы здесь оказались? – спросил Ванзаров.

Дама решительно не поняла, о чем ее выспрашивают.

– Как оказались с мужем в этом санатории?

– Ах, это… – Стрепетова улыбнулась. – С чего вдруг интерес?

– Я вообще любопытен, – последовал честный ответ.

– Забавная история! Мы с мужем ехать никуда не собирались и ничего такого не думали. Рождество собирались дома встречать, гостей позвали. А тут накануне…

– Когда именно…

– Двадцать первого декабря утром прибывает курьер с письмом…

– Среднего роста, лицо обморожено и башлыком замотано, весь в снегу и на носу знатный прыщ… – опять перебил Ванзаров.

Стрепетова не скрывала удивления:

– Откуда вы знаете?

– Это так, к слову. Что же принес курьер?

– Оказалось, что я и муж выиграли поездку в сестрорецкий «Курорт»! Все бесплатно! Разве можно от такого отказаться?

– Чем-то помогали Обществу взаимного доверия и братской любви?

– В том-то и дело! – Стрепетова была заранее довольна эффектом, который должен произвести конец истории: – Мы о них впервые услышали!

– Письмо, конечно же, осталось дома.

– Не таскать же его с собой…

Ванзаров, когда было нужно, умел изобразить из себя кого угодно. Как сменить маску.

– Признайтесь в маленьком секретике! – Он перешел на шепот и шаловливо подмигнул.

Стрепетова, как видно, тоже обожала крохотные женские тайны. Особенно чужие.

– Что же вам такое выдать? – Она повела плечиками, довольно соблазнительно.

– Сущий пустяк: какая кошка пробежала между вами и барышней Марго?

Вопрос оказался не столь приятным, мадам сморщила носик.

– Я бы не хотела…

– Вы обещали мне! – надавил Ванзаров.

– Ну, хорошо, только вам… – Стрепетова поманила к себе пальчиком. – Эта молодая мерзавка строила глазки моему мужу. Совершенно беспардонная особа! Кокетничала с ним и делала намеки. Я не смогла стерпеть…

Секрет казался сомнительного свойства. Но Ванзаров не привык выбирать.

– А чем ваш муж зарабатывает на безбедную жизнь? – спросил он.

– У нас небольшое состояние, мы живем на проценты с него…

– Завидую, – сказал Ванзаров, вставая с кровати. – У меня к вам большая просьба: о призраке и нашей беседе никому не сообщайте. И мужа предупредите. Ради вашего блага, держите рот на замке, моя милая…

Он поклонился и вышел.

Муж, Стрепетов, все это время честно подслушивал под дверью, но сделал вид, что невинен, как ягненок. Повторять для него не пришлось.

52

Игнатьев следил за прибывающими. Каждого, кто входил в гостиную, он встречал хмурым взглядом, будто упрекал: могли бы быть проворнее, все-таки не корову на торжище продаем. И все же суровость нотариуса несколько тускнела на фоне общего настроения. Гости пансиона были печальны и молчаливы. Самый дальний стул занял Веронин. Поблизости от него, но не рядом села Дарья Семеновна, Марго поддерживала ее за руку, они о чем-то шептались. Особая близость, какой не было заметно раньше, установилась между ними. Навлоцкий вошел, заметил, где сидит его товарищ, и выбрал место как можно дальше от него. На что Веронин и бровью не повел. Если бы не легкий кашель, вновь мучивший его, он казался статуей самому себе.

Месье Пуйрот, маленький и круглый, закатился шустро, кивая всем и никому, и расположился у окна в вольной позе.

Францевич явился в облике, удивительно похожем на Грушницкого, каким рисует его воображение гимназистов: рука на черной перевязи, полушубок накинут сверху. Было в нем нечто героическое и жалкое одновременно.

Зато Меркумов вышел как на поклон, поклонился всем, погладил лысый затылок, в нерешительности почесал бороду и, приметив приглашающий знак, пошел в угол гостиной. Привстав, Ванзаров подал ему руку.

– Не успел выразить вам искреннюю благодарность: вы вели себя в высшей степени достойно… – Он пожал актерскую ладонь крепко, по-мужски.

Меркумов заметно смутился, но было видно, как приятна ему похвала. Грех этот не только актерский, кто им не грешит?

Мадам Стрепетова вошла, опираясь на руку мужа. На щеках ее играл румянец. Трудно было вообразить, что меньше получаса тому назад она лежала еле живой, с ароматическим платочком от головной боли.

Часовая стрелка подходила к трем.

– Не вижу господина Лотошкина, – заявил нотариус. – Его присутствие обязательно, следуя воле покойного.

Идти за камердинером пришлось доктору. Других желающих не нашлось. Когда нотариус уже кипел от нетерпения, Лотошкин был водворен в гостиную. Могилевский захлопнул дверь и встал поблизости.

– Где пожилая дама? – спросил Игнатьев, пересчитав головы.

– Она не придет, – ответил доктор, глядя в пол.

– То есть как? Это невозможно…

– Господин нотариус, начинайте без нее, – громко сказал Ванзаров. – Она умерла от сердечного приступа. Но если буква закона требует, можно принести ее труп из ледника.

Вызывающую наглость Игнатьев стерпел.

– Раз все в сборе… – сказал он, развязывая волшебную папку, хранящую столько тайн, – …то можем приступить.

Из кожаного чрева появился конверт с номером и цифрой «2». Нотариус продемонстрировал его во все стороны. Бережно вскрыв, он вынул лист, который тут же развернул.

– «Уважаемые дамы и господа! – прочел он строго и величественно. – В положенный срок вскрыт второй конверт моего завещания, в чем я целиком полагаюсь на господина нотариуса. Прежде чем будет названо имя убийцы и открыт третий конверт, прошу наполнить бокалы и выпить в честь будущего наследника…»

Сидевшие в гостиной оглядывались в поисках подноса с шампанским.

– Текст не закончен, – сообщил Игнатьев и, поправив очки, продолжил: – «Вино находится за створкой, сразу слева от фальшивого камина. После тоста за моего наследника и осушения бокалов до дна можно назвать имя убийцы, после чего вскрыть третий конверт. Такова моя воля…»

Доктору выпала новая миссия. Сдвинув декоративную створку, за которой была ниша для всех хозяйственных мелочей, он вытащил две бутылки красного бордоского двадцатилетней выдержки. Судя по благородной плесени на этикетке, вино было великолепным. Могилевский, стоя с бутылками, не знал, что ему делать.

– Что еще, доктор? – строго спросил нотариус. – Прикажите подать бокалы.

– В столовой санатория бокалов не держат, – растерянно сказал он.

– Тогда давайте чашки! – крикнул Навлоцкий, оглядываясь и желая получить поддержку. – Или стаканы! Какая разница, из чего пить отличное вино! Что мы, не русские, что ли!

Чашки были принесены. Бутылки открылись с легким хлопком. Вино поручили разливать камердинеру, все-таки прислуга. Лотошкин справился умело, разделив бутылки на всех и не пролив ни капли. Только у месье Пуйрота происходящее вызвало глубочайшее изумление. Даже тонкие усики были возмущены святотатством. Ему перевели, в чем тут дело.

Игнатьев решительно отодвинул чашку от себя.

– Лицо, облеченное юридической ответственностью, не принимает участия в действиях по применению прав наследования, – туманно пояснил он. – Господа, прошу не тянуть. Кто-то должен сказать тост…

Навлоцкий поднял чашку на манер заздравного кубка.

– За наследника Эльдорадо мистера Маверика! – крикнул он и залпом осушил. Облизнув губы, крякнул довольно. – Отличное вино, жаль, мало досталось…

Судя по лицу месье Пуйрота, вино было отменным. Бельгиец смаковал каждый глоточек. Меркумов чокнулся с Ванзаровым и, запрокинув голову, пил жадно. Доброе вино, как известно, смягчает сердца. Сейчас это было необходимо. Чашки, как требовало завещание, были пусты. И Ванзарова без исключения. Поднеся чашку к губам, он заметил, что все заняты вином, до него никому нет дела. И немедля плеснул багровую жидкость в кадку с пальмой. Сухая земля приняла в себя то, что двадцать лет назад отдала виноградной лозе.

Игнатьев счел, что данный пункт завещания исполнен в точности.

– Господа, прежде чем открыть конверт номер три, кто-то должен назвать имя убийцы, – сказал он.

– Кто будет решать, что убийца назван правильно? – крикнул Стрепетов.

– Да, кто это будет решать? – с веселым вызовом поддержал Навлоцкий.

– На этот счет в оглашенной части завещания нет никаких указаний, – ответил нотариус, промучившись этим вопросом с самого утра. – Полагаю, конверт даст нам все ответы. Прошу начинать. Кто изволит огласить имя убийцы мистера Маверика, в российском подданстве Кторова Петра Ивановича?

Поднялся указательный палец.

– Я хочу…

– Прошу вас, – разрешил Игнатьев.

– Убийца – Навлоцкий, – спокойно произнес Веронин. – Он сам мне это сказал. В ночь убийства он пошел к Маверику, чтобы договориться об отмене игры. Но, видимо, не совладал. Захотел разжиться легкими деньгами.

Все посмотрели на убийцу. Навлоцкий был доволен. Расплылся в улыбке.

– Сволочь ты, Ося! – радостно заявил он. – Как был сволочь, так и остался! Сволочью сдохнешь… – И Навлоцкий плюнул, старательно метя тому в лицо.

– Господа, прекратите! – закричал Игнатьев. – Мы не должны опускаться до звериного состояния! Кто-нибудь еще желает заявить убийцу?

– Я, я желаю! – крикнул Навлоцкий, воздев обе руки. – Милейший Орест Семенович Веронин и есть тот самый убийца. Он мне приватно говорил, что ночью пойдет и придушит старого мерзавца. Просил собрать вещи и женщин, чтобы утром уехать как можно раньше. Что, Ося, забыл? Так я все помню!

Веронин не счел нужным повернуть к нему головы. Марго зажмурилась и вцепилась в руку тетушки. Та пыталась ободрить ее, но сама держалась на тонкой ниточке.

– Еще кто-нибудь желает заявить? – спросил нотариус.

Поднялась здоровая рука Францевича. Слово было предоставлено ему.

– Убийца – господин Ванзаров, – проговорил он. – Этот господин был прислан, чтобы нарочно следить за американцем. Когда у того ночью случился приступ болезни, воспользовался и убил. Сами видели, какой это зверь…

Ванзаров ответил ротмистру благодарным кивком. Чтобы ненароком не взглянуть на Марго. Страшно представить, что сейчас творится у нее на душе…

– Имеется три кандидата на убийцу, – устало проговорил Игнатьев. – Более желающих не имеется?

И тут поднялась ручка мадам Стрепетовой.

– Я хочу назвать убийцу… – негромко сказала она. – Это барышня Марго… Я случайно видела, как в ночь убийства она тайком, озираясь, вышла из своей комнаты и поднялась наверх. Тогда я не придала этому значения, но теперь понимаю: она постучалась к старику. Тот открыл, увидев невинную девушку, после чего был ею отравлен. Это, несомненно…

Дарья Семеновна с трудом удержала племянницу, чтобы та не бросилась в драку. Для этого ей понадобились все силы.

– Благодарю, – сказал нотариус. – Надеюсь, состав полон. Итак, у нас четыре кандидата в убийц: господин Веронин, господин Навлоцкий, Родион Ванзаров и барышня.

Он вынул конверт и честно показал всем. На этом была выведена красивая тройка. Торопливо вскрыв клапан, он вынул сложенный лист.

– «Все ответы неверные… – прочитал Игнатьев, и позволил себе в тяжком вздохе выражение чувств. – Для ознакомления с моей волей открыть последний конверт».

– Он издевается над нами! – крикнул Навлоцкий в веселом угаре. – Сколько еще плясать под дудку старого дурака?!

Нотариус сделал все, что мог: вынул из папки оставшееся послание.

– Господа, прошу терпения, – не приказывал, но просил он. – Осталось совсем немного.

Последний конверт отдал содержимое. Игнатьев развернул лист.

– «Честная компания!.. – начал читать он без подготовки. – Раз никто из вас не смог найти моего убийцу, это сделаю за вас я. Пусть все решит слепая судьба. В вино был добавлен редкий яд: индейцы Амазонки собирают его в глухих лесах с кожного жира редкого вида древесных лягушек. Вы все отравлены. Яд уже поступает вам в кровь. Не пройдет и суток, как вы будете мертвы. Противоядия нет. Вернее, оно есть – единственная склянка. И находится в этом санатории. Можно сказать, почти у вас под носом. В склянке всего одна порция. Кто найдет и выпьет противоядие, останется жить и получит все мое состояние. С остальными мы скоро увидимся на небесах. Такова моя воля. До встречи, наследнички…»

Стояла невозможная тишина. Было слышно, как на зеленое сукно выпал лист из рук нотариуса.

– Ах ты, сволочь! – Навлоцкий вскинул стул. – Ты один не пил вино, гад!

С этим он запустил стул в Игнатьева. Бросок был далеко не меткий, стул угодил в оконную раму, разнеся в осколки ближнее стекло. Как всегда бывает, звон стекла стал сигналом к панике. Стрепетова в истерике вопила, Францевич яростно скоблил язык ногтями, будто это могло его спасти. Камердинер Лотошкин рыдал, обхватив голову. А Меркумов завалился спиной на стул и хохотал во всю глотку так, что у него брызнули слезы. Месье Пуйрот, позабыв приличия, успешно вызвал у себя рвоту. Только Веронин не удостоит вниманием случившийся конец света. Он сидел с прямой спиной, полный достоинства.

Могилевский не отличался в лучшую строну. Он лихорадочно щупал пульс и рвано дышал, выталкивая что-то невидимое из легких. Не найдя признаков агонии и кое-как успокоившись, доктор заметил знак, который ему подавали: прихватить бутылки. Сквозь страх он вспомнил про свои обязанности.

Теперь Ванзаров мог подумать о другом. Пробравшись к Марго, выхватил ее из рук тетки и вывел вон. В ее глазах стояли слезы.

– Ну, вот и все… – сказала она с улыбкой. – Как глупо все закончилось… Нас всех заманили в ловушку. Теперь мы все умрем… Все кончено… Это хорошо…

Ванзаров укрыл ее полушубком и вывел на мороз. Невдалеке Кабаниха тащила на загривке исполинскую вязанку дров. Марго не обратила внимания на чудовище. Она прижалась к Ванзарову.

– Все кончено… – повторяла она.

– Ничего не кончено, – сказал он, крепко придерживая ее плечо. – Это только начало. Верьте мне…

53

Разыскной рапорт № 10

Ваше превосходительство!

Мои поиски принесли первые плоды. Идя по следу за убийцей, я вышел на тайное хранилище, иначе именуемое ледник. В этом укромном доме, глубоко погребенном под снежным покровом, явно скрывалось нечто важное. Однако путь преграждал висячий замок. Не имея желания отступать из-за такой мелочи, ударом подвернувшейся палки я сбил замок с петель. И проник в дом. Там оказалось так холодно, как не бывает на арктическом полюсе. И что же я обнаружил? Я обнаружил два мертвых тела. Одно из них, порядком окоченевшее, принадлежало Джокеру. А вот другим оказалась пожилая дама, что была в числе приближенных одного из главных моих подозреваемых. То, что ее убили, не вызывало никаких сомнений. На лице ее застыла маска ужаса. Вероятно, это был знак мне: вот что будет с теми, кто сунется в наши дела. Но подобные страхи не остановят ротмистра жандармского корпуса.

Кое-как затворив дверь страшного места, я заметил, что за мной наблюдают. Зимний день короток, уже смеркалось. Я не мог разобрать толком, что за тень кроется за одним из снежных сугробов. Но решил сам стать приманкой. И потому пошел во весь рост, не скрываясь, как на плацу. Тень явно уводила меня подальше от курзала. Я был готов ко всему, в кармане я сжимал револьвер со взведенным курком.

Дорога пролегала между снежными холмами. В одном месте, где уже густо росли деревья из снега, она делала резкий поворот. Я должен был понимать, что лучшего места для засады не придумаешь, но не учел дерзости своих врагов. Как только я завернул за угол, что-то со всей силы опустилось мне на голову. И я упал без чувств.

Я пришел в себя, ощущая спиной, что прижат к ледяному стволу. Тех, кто держал мои руки, не было видно. Зато справа от меня раздались тяжелые шаги. И тут передо мной явилось жуткое зрелище: уродица, порождение ночных кошмарах, горбунья с отвислой губой, буравила меня красными глазками. Она заговорила человеческим языком. Сначала я не поверил, что слышу человеческую речь, но это была правда. Страшилища, которую здесь называют Кабанихой, угрожала мне страшной смертью, если я не прекращу свои поиски. Она обещала, что не найдут даже моих косточек. Что было делать?

Пришлось применить военную хитрость. Я притворился, что сдаюсь, и просил меня отпустить, чтобы я мог немедленно уехать. Кабаниха спросила, точно ли я уберусь с ее глаз. На что я заверил это порождение кошмара, что так все и произойдет. Тогда она махнула кому-то у меня за спиной. Руки мои стали свободны. Я ни секунды не сомневался, как мне поступить. Выхватив револьвер, я выстрелил прямо в лоб этой страхолюдине. Пуля – лучшее средство от оборотней. А хороший выстрел – тем более.

Старуха и охнуть не успела, как повалилась ничком на землю. Она была всего лишь человек. Я развернулся, чтобы завершить дело, но позади, за деревом, уже никого не оказалось. Ее подручные бросились врассыпную, они бежали, прикрываясь деревьями. Стрелять в полутьме затруднительно. А пуль у меня чрезвычайно мало. Я не стал их тратить.

Этот урок доказал: я на верном пути. Осталось совсем немного, чтобы добраться до убийцы. Пусть он хитер и коварен, но еще никто не уходил от меня. Продолжаю идти по следу, который становится все горячее…

Остаюсь искренно ваш.

Ротмистр Францевич (на спец. задании)

54

Зимнее небо горело голубизной. Снег сверкал искрами брильянтов. Было тихо и морозно. Короткий день подумывал о закате. И не было лучшего времени, чтобы проводить его в неспешной прогулке с милой барышней под ручку, болтая о пустяках и наслаждаясь счастьем. День был создан для счастья – простого, человеческого, о котором мечтает каждый. Чтобы с морозца вбежать в теплую комнату, где пыхтит самовар, и полный стол с закусками, и печь жарко натоплена, и кресло с пушистым пледом, и канун Рождества с веселыми Святками впереди, и все так светло, и так легко на душе. Жить бы да жить в таком раю.

Не замечая ничего вокруг, Марго жалась к Ванзарову и была непривычно тиха. Дойдя до пансиона, она отказалась заходить внутрь.

– Последние часы жизни надо провести на свободе, где небо, солнце и снег… Кто знает, что ждет нас там…

Ванзаров безуспешно пытался прикрыть ее полушубком, распахнутая одежка сползала и не хотела держаться на плечах.

– Вы замерзнете, – говорил он заботливо.

Марго грустно улыбнулась.

– Какая ирония: мы думаем о таких пустяках на краю вечности… Почему вы не хотите спасать себя? Вы найдете противоядие, я верю, примите его, живите и будьте счастливы…

– Дорогая моя… – сказал Ванзаров, отчаянно борясь с языком, который лез не в свое дело. – Не стоит принимать так близко к сердцу всякие пустяки…

– Да, вы правы, Родион, смерть – это, в сущности, пустяк.

– Хотите пари?

– Пари? – Марго посмотрела ему в глаза. – В такую минуту готовы думать о пари? Вы, мужчины, такие странные… Но извольте. О чем будет наше пари?

– Готов поставить на кон что угодно, свою честь и доброе имя, что завтра утром поздравлю вас с наступившим Рождеством.

– Если только вы – волшебник.

– Нет, я не волшебник, не маг, не Просперо, – сказал Ванзаров. – Но некоторые чудеса совершать умею. Для этого мне нужна ваша помощь…

– Что я могу…

– Скажите, как вы узнали, что мать оставила вам небольшое состояние?

– Для чего вам это? – Марго нахмурилась.

– Для чуда, – ответил Ванзаров. – Опишите подробно, как это было…

– Вы опоздаете, чувствую, как смерть проникает в мои вены…

– Марго, дорогая, это не смерть, а мороз. Того глядишь простудитесь раньше смерти. Может, зайдем в дом?

Она отказалась. Ванзарову хотелось прижать ее к себе, закрыть своим пальто, но это было решительно невозможно. О таком поведении на людях и помыслить было нельзя. Он только повторил свой вопрос.

– Хорошо, раз вам это нужно… – сказала Марго.

Рассказ ее был прост. Чуть больше года назад, прошлым летом, она осталась дома одна. Веронина не было, тетушка Дарья с Лилией Карловной уехали на дачу. В квартиру позвонили. На пороге оказался приятного вида молодой человек, назвавшийся курьером. Нет, раньше она его никогда не видела. И прыща на носу у него не было… Курьер попросил расписаться в получении. Когда Марго вскрыла конверт, в нем оказалась дарственная на ее имя. В ней сообщалось, что по достижении совершеннолетия, то есть двадцати одного года, Марго переходит право пользоваться счетом в Сибирском торговом банке, открытым на ее имя. Право это не попадает под опекунство и безраздельно принадлежит ей. Когда Веронин приехал домой, Марго на радостях похвасталась ему свалившимся подарком. Однако опекун повел себя странно. Веронин страшно рассвирепел, принялся стучать кулаком по столу, орать на нее, как будто она в чем-то провинилась, и потребовал немедленно отдать ему эту бумагу. Испугавшись взрыва, какого от отчима никогда не видела, Марго отдала ему бумагу. Веронин сказал, что завтра съездит сам в банк и выяснит, что это значит. На следующий день он действительно уехал. А когда вернулся, сказал, что произошла ошибка. В банке перепутали адреса. При этом он был чрезвычайно мрачен. Марго, конечно, опечалилась, но быстро смирилась. Подарка от судьбы ждать глупо. На этом все успокоилось. Прошла неделя, и она отправилась гулять в парк. И тут на дорожке она опять встретила того же курьера. Поклонившись, он передал ей новый конверт, попросив в этот раз никому о нем не сообщать. В новой посылке была все та же дарственная на ее имя. Марго обрадовалась и прямиком пошла в Сибирский банк. Клерк сообщил, что после совершеннолетия она, и только она, может пользоваться счетом. А пока на него идут проценты. Об этом приятном открытии она ничего не сказала Веронину…

– Благодарю вас, – сказал Ванзаров, выслушав внимательно и почти не перебивая. – А почему вы решили, что ваша матушка оставила вам этот счет?

Вопрос показался наивным.

– Кто же еще может сделать такой подарок, если не родная мать? – спросила Марго. – У меня никого нет…

– В дарственной было указано ее имя?

Марго задумалась.

– Там была подпись, только она была неразборчива.

– А что вам сказали в банке о дарителе счета?

– Ничего… – ответила Марго. – Да я и не спрашивала… Главное, что мне пояснили: Веронин не может им пользоваться или наложить на него лапу. Таково было условие дарственной.

Ванзаров не был силен в наследственном праве. Но знал точно, что такой подарок не попадает под права опеки. Веронин мог злиться сколько угодно, но до банковского счета ему было не добраться. Оставался маленький вопрос: как матери Марго удалось завести счет и передать его в дар еще до того, как был образован Сибирский банк. Вариантов ответа было несколько, каждый из них вел к определенным последствиям. Но такими пустяками нельзя беспокоить и без того расстроенную барышню.

Марго окончательно продрогла. Ванзаров заставил ее зайти в номер, укутал одеялом, хоть она слабо сопротивлялась, и побежал за горячим чаем с медом и капелькой ликера, который собирался раздобыть на кухне. Или где угодно.

На пороге пансиона раскачивался Навлоцкий. Настроение его было истерически приподнятое. Он воздел руки.

– Ванзаров! – раздался крик на весь санаторий. – Спаситель мой! Спасите меня! Еще раз! Ну, что вам стоит! Молю вас!

И Навлоцкий бросился в объятия. Ванзаров чуть посторонился. Сжав руками воздух, Навлоцкий чуть не свалился. Но устоял. Он не был пьян: нервы разошлись окончательно.

– Ванзаров! – продолжал он в том же подъеме. – Ищите противоядие! Вы сможете, я знаю! И мне дадите глоточек? Ну что вам стоит? Спасите меня… Что мне делать?..

– Идите в номер, заприте крепко дверь.

– Запереть дверь? Так только барышни от смерти прячутся… Запереть дверь… О, я знаю, что сделаю! – Навлоцкий хлопнул себя по лбу. – Раз все одно помирать, надо брать от жизни все… Насладюсь девицей Марго… Мне ее в жены обещали, так вот и надо попробовать… Одним грехом меньше, одним больше – какая разница, на том свете разберутся… А давайте со мной? Вдвоем это дело веселее… Да я вам уступлю!

С раннего отрочества Ванзаров работал над собой. По примеру древних греков. Не столько тренировал тело, сколько душу. Зная, что подвержен бурным проявлениям чувств, старательно плел для них узду. И с годами довольно преуспел. Он не мог припомнить больше двух случаев, когда терял над собой контроль. Оба эти случаи кончились некрасивыми происшествиями, за которые было стыдно. Те, кто попал под его горячую руку, сохранили долгую память. Заодно пошел слух, который вызвал в кругах петербургских жуликов и воров редкое уважение к чиновнику сыска. Третий случай разразился внезапно.

Он ощутил легкую пустоту в голове и свист в душе, что были грозными предвестниками. Но ему было все равно. Навлоцкий сломался пополам, хватая воздух, раздавленный в солнечном сплетении, после чего совершил кульбит и шмякнулся о притоптанный снежок с такой силой, что кости застучали, как в пустом мешке. Он лежал скорченным червячком, а Ванзаров, схватив его ворот удушающим захватом, нависал черной скалой.

– Если ты… Дрянной человечишка… Только шевельнешь мыслью в ее сторону… В бараний рог сверну и узлом завяжу так, что всю жизнь с клюкой ходишь будешь… Ты меня хорошо понял?

Гнев его был страшен. Навлоцкий, забыв, что скоро умрет от яда, испугался так, что страстно захотел жить. Или хоть дышать. Он пучил глаза, кряхтел задушенно, но его не отпускали. Захват был стальной. Кое-как извернувшись, он закивал, отчаянным свистом моля о пощаде…

Ванзаров заставил себя отдернуть руки. Навлоцкий перевернулся на живот и, кашляя, пополз в сторону, уронил лицо в сугроб и тяжело дышал в снег. Кое-как он поднялся на колени и оглянулся.

– Бойтесь своих желаний…

Навлоцкий жалостно охнул, привстал, зашатался и сел в сугроб.

– Простите меня… Шутка дурацкая… Разве можно… Я же не зверь… И в мыслях не было… Голова кругом пошла… Шутка… Простите… – еле дыша бормотал он. – А еще друг мой Веронин…

– Что Веронин? – спокойно спросил Ванзаров, проклиная себя за слабость и выпуская бешенство в ноздри, не хуже быка.

– Хотел с ним помириться по-человечески, что тут делить на пороге смерти… А он… – Навлоцкий отер багровое лицо охапкой снега. – Одарил меня этаким взглядом презрительным и говорит: «Пойду приму ингаляцию, что-то горло разошлось…» Представляете! И это за все мои труды ради него! Какая благодарность! Жить осталось несколько часов, а он о горле думает. Весь в этом: удавится за бесплатное…

– Доктор его не удержал? – спросил Ванзаров.

– Куда удержишь… Такая жадность у человека…

Ванзаров побежал так быстро, как позволял утоптанный снег.

55

Курзал был отдан на разграбление, как павший город. Чужая армия вошла и творила что хотела. Францевич ни в чем себе не отказывал. Даже одной рукой он орудовал с отменной ловкостью. Для начала он выломал створку другой ниши, что была у камина. После чего методично, как при обыске, стал переворачивать все, что попадалось ему на пути. Ему не мешали, но и не отпускали далеко.

Перевернув гостиную, Францевич зашел в библиотеку. Книги он всегда не любил и теперь мог отыграться вполне. Ряды книг летели на пол, покрывая его толстым слоем. Он сворачивал все полки, до каких мог дотянуться. Шкафы зияли голым нутром. Францевич так же методично вывернул ящики письменного стола. Дальше на его пути оказалась читальня. Разгуляться здесь было не на чем. Он только свернул кресла и поднял ковер со столбом пыли. Ничего большего он не нашел. Подустав, ротмистр направился в бильярдную, но здесь все было на виду. Полку с шарами он пожалел. Но под столы все же заглянул. На чем бросил бесполезное занятие.

Кроме него, некоторую активность проявил Меркумов. Не позволяя себе громить и швырять, он заглядывал за занавески, что-то внимательно изучал в холле и даже заглянул в столовую, где накрывали обед. Поиски его были вялыми и обреченными. Вслед за ним бесцельно слонялся Лотошкин, вытирая сырость в глазах. Камердинер ничего не пытался найти, а только вздыхал и жаловался на жизнь. Ему хотелось рассказать кому-то свое горе, но господам было не до него.

Месье Пуйрот отправился на кухню, влив в себя полный графин воды, после чего исторгнул содержимое тут же, не выходя за порог. Приличия его не волновали. А волновало, чтобы непонятливая обслуга подала другой графин воды.

Дарья Семеновна подняла за ротмистром кресло, села в него и сидела неподвижно. Взгляд ее блуждал где-то далеко за окном – там, где снег и солнце. Мадам Стрепетова пыталась разговорить ее, чтобы не было так страшно, но Дарья Семеновна не отвечала вовсе, пока дама не отстала от нее.

Часы резали время неумолимо. Прошел час оставленного времени. В такую минуту каждый ощутил, как мало прожил, как хочется немного пожить, просто пожить, дышать воздухом, проваливаться в снег, жмуриться на солнце. Все это оказалось по-настоящему бесценно по сравнению с миллионами американца. Кому они нужны, миллионы, если жить осталось меньше суток?

Как всегда, после взрыва эмоций наступила глухая апатия. Жертвы затихли, оставаясь со своими мыслями. Ванзарова в курзале встретила тишина, нарушаемая редкими женскими вздохами и всхлипыванием Лотошкина. Ему было не до того…

56

Опережая неминуемое, доктор выставил руку.

– Я говорил! Я возражал! Я отказывался! – торопливо сообщил он. – Господин Веронин не хотел слушать никаких резонов… Я и господина Стрепетова пригласил, чтобы…

– Чтобы был свидетель, – закончил Ванзаров за него.

Могилевский затушил папиросу о ручку кресла, украшавшего холл.

– Почему свидетель… Ну, свидетель, Иван Иванович тоже изъявил желание принять ингаляцию.

– Перед смертью не надышитесь.

Пословица пришлась как нельзя кстати. Стрепетов помрачнел, а доктор принял самый независимый вид.

– Я не могу противиться желаниям пациентов, – заявил он. – В конце концов за это заплачено. Тем более вы говорили, чтобы процедурную не открывать, так она не открыта. Ингаляция у нас в другой комнате…

Действительно, из двух соседних дверей одна была плотно заперта. Ванзаров распахнул другую.

Комната для приема ингаляций мало чем отличалась от грязевой процедурной. Такой же белый кафель на стенах и на полу. Вместо кушетки здесь располагался аппарат для нагнетания целебных растворов. Состоял он из баллона кислорода под давлением, выкрашенного в белый цвет, и двух емкостей поменьше, в которых булькал лечебный раствор. Кислород выталкивал теплые пары, которые по резиновому шлангу поступали в широкую маску для дыхания, в виде широкой чашки. Пациент вдыхал смесь чистого кислорода с лекарственным настоем и уходил не только оздоровленным, но и веселым. Чему способствует вдыхание кислорода.

Пациент Веронин тоже был счастлив по-своему. Он мирно сидел в плетеном кресле, откинув голову назад. Шланг зажимал в левой руке, маска лежала у него на коленке. Из ее зева поднимался слабый парок. Веронин никуда не спешил. Широко открытые глаза глядели в потолок.

Ванзаров захлопнул дверь.

– Где выключается аппарат?

Доктор указал на рукоятку, зажатую в медных пластинах, от которых тянулись к потолку электрические провода.

– Выключайте немедленно!

Могилевский повиновался, не понимая, что происходит, рубильник отключил ток. Наконец он спросил, для чего вся эта суета: осталось еще пять минут процедуры.

– Господина Веронина кашель больше не беспокоит, – сказал Ванзаров, подпирая спиной дверь.

– Это мне решать, – возразил доктор. – Одного раза недостаточно.

– Такой ингаляции хватит и одного раза.

– Да с чего вы взяли? – вконец возмутился Могилевский. – Позвольте пройти, меня пациент ждет…

– Стойте где стоите, – последовал приказ, которого трудно было ослушаться. – Раньше надо было беспокоиться. Он мертв.

Доктор обменялся взглядом со Стрепетовым. Оба мало что поняли.

– Кто мертв?

– Ваш пациент, Веронин.

– Что, яд уже подействовал?! – Могилевский схватил себя за запястье, проверяя пульс.

– Яд подействовал, – согласился Ванзаров. – Только это фокус почище, чем распилить живую барышню на глазах публики.

– Да какой фокус?

– Заставить человек взять чашку, предназначенную именно для него.

– Их же вынесли на подносе все вместе, – заметил Стрепетов. – Каждый брал какую хотел…

– В том-то и фокус, – сказал Ванзаров.

– Да поясните же наконец! – не выдержал доктор.

– Фокус в том, что фокуса нет, – последовал ответ. – Человек поступает так, как велит ему характер. Вот и весь секрет…

– Я ничего не понимаю! – вскричал Могилевский. – Это какой-то нескончаемый ужас… Еще один мертвец! Хоть бы скорее конец!

– Вместо того чтобы кудахтать, как… – Ванзаров вовремя поймал бешенство за хвост, два фейерверка в один день – это чересчур. – Надо было исполнять то, что вам сказано: никого не пускать в процедурную. А вы что?

– Как я мог! Он же просил…

Пора было с этим заканчивать. Счастье, что Могилевский и Стрепетов до сих пор живы. Если это так, значит…

– Извините, доктор, мою резкость, – примирительно сказал Ванзаров. – День сегодня нелегкий. Всему виной психологика…

– Что, простите?

– Веронин повел себя не из-за жадности…

– Не понимаю, о чем вы, – сказал Могилевский, ощупывая себя.

– Логика поведения карточного шулера, – продолжил Ванзаров думать вслух. – Он думает, что два туза в одной сдаче не повторяются, а снаряд два раза в одну воронку не летит. Это логика покера. Вот что это такое…

Стрепетов незаметно показал на висок: дескать, бедняга в уме помешался от страха ожидания смерти. Доктор не готов был спорить на этот счет. Поведение Ванзарова показалось бы ему чрезвычайно странным. В любой другой день. Но в этот, с третьим трупом в санатории и грядущим всеобщим концом, граница странности отодвинулась к новым горизонтам. Главное, пульс в норме и признаков агонии у него не наблюдается.

– Что прикажете делать? – спросил доктор.

– Все лечебные процедуры отменить. Купания, растирания, даже физическую гимнастику, от греха подальше. Здесь запереть на амбарный замок, а лучше заколотить досками.

– А с этим… – Могилевский указал на закрытую дверь… – что делать?

– Пусть сидит там, хуже ему не будет…

– Но ведь…

– Будет сидеть, – жестко сказал Ванзаров. – До прихода полицейского криминалиста туда никто не войдет. Заодно пусть проветрится…

Доктор не скрывал своего неудовольствия.

– Ну, если вы так желаете…

– Да, я так желаю… – И Ванзаров обратился к месье Стрепетову, старательно делавшему вид, что его здесь нет: – Забирайте жену из курзала, сидите в номере и нос оттуда не высовывайте.

– Но позвольте… – попытался возразить Стрепетов.

– Не позволю. Если хотите встретить Рождество, выполнять мои распоряжения. Еще есть возражения?

Возражений не было.

Ванзаров подождал, пока доктор все закроет, и забрал себе ключ. Он был возбужден чрезвычайно и не мог поручиться, что совладает с эмоциями. Да что там эмоции – с бешенством, так будет честнее. Причина была проста и малоприятна: противник обыгрывал его на его же поле. Позволить такое было невозможно, но и сделать он мог немного…

57

Дарья Семеновна все еще не вставала с кресла напротив окна. Мысли ее если и бродили, то казались ненужной и пустой шелухой, от которой через несколько часов не останется ничего. Она не жалела себя, она жалела этот прекрасный мир, который ей придется оставить так рано. Понимая бесполезность борьбы, она захотела провести конец своей жизни в покое и мире.

Этого ей не суждено было получить. Ванзаров подошел и сел напротив нее, заградив окно.

– В иной ситуации я никогда бы себе этого не позволил, но у меня нет выбора, – сказал он, глядя прямо ей в лицо. – Ваш брат мертв.

– Мы все уже мертвы, – тихо ответила она.

– Он умер полчаса назад.

– Орест всегда спешил. Но яд опередил его. Жаль, что он стал первым. Это лишь доказывает, что все мы уйдем вслед за ним.

– Как раз на эту первую и простую мысль была сделана ставка.

Она наконец взглянула на него.

– Я хотела бы оплакать брата, но у меня не осталось сил… Кто оплачет меня?

– Ваша племянница, Марго, – сказал Ванзаров. – Когда придет время.

– Это жестокая шутка, господин полицейский, – ответила она. – Я должна корить себя, что позволила ей выпить это вино… Какая ирония: вино года ее рождения убивает всех нас. И ее… Говорила ей: притворись, не пей… Сердцем чувствовала…

– Марго для вас как дочь?

– К чему эти расспросы теперь?

– Чтобы спасти ее, – твердо ответил он.

Дарья Семеновна устало улыбнулась.

– У вас не хватит сил, молодой человек.

– У меня сил больше, чем вы думаете. Мне нужна небольшая помощь.

– Что я могу?.. – Она закрыла глаза ладонью.

– Расскажите мне про отца Марго. Настоящего отца…

Вопрос оказался столь неожиданным, что Дарья Семеновна вышла из ватного оцепенения.

– Зачем вам?..

– Расскажите мне про Аркадия Николаевича Криницина, чиновника канцелярии градоначальства.

– Что вы хотите знать? – Голос ее стал сухим и напряженным.

– Все, что угодно. Например, почему Марго носит фамилию опекуна, а не родного отца. Самоубийство – грех. Но не повод лишать ребенка родной фамилии.

– Все забыто, не надо ворошить прошлое. Особенно в преддверии вечности… – сказал Дарья Семеновна.

– У сыскной полиции еще есть вопросы. Значит, вечность подождет, – сказал Ванзаров. – Криницин был повенчан с вашей сестрой? Как случилось, что его родственники отказались от Марго? Почему ей дали отчество вашего брата? Почему Криницин застрелился, когда у него на руках была новорожденная дочь? Почему Марго так упорно не допускали к памяти об отце? Где его вещи, которые должны были перейти к Марго? Кто лежит в могиле под фамилией Криницина? Это только первые вопросы. Настоящие начнутся, когда я доберусь до архива Департамента полиции и посмотрю дело о самоубийстве чиновника Криницина. Если оно вообще существует…

– Не надо, – тихо сказала Дарья Семеновна. – Оставьте прошлое в покое… Уже некому предъявить счет… Брат ушел…

– Это вы подарили Марго счет в Сибирском банке?

– Нет… Все мои средства были в распоряжении брата. Он все спустил… Так что яд теперь к лучшему. Все страдания кончатся…

Сидеть на одном месте Ванзаров больше не мог. Он вскочил, отпихнул стул и уселся на подоконник. Ужасные манеры, но кому до них есть дело? За спиной у него небо красилось в розовый закат. В фигуре его было что-то от посланника вечности. Которому незнакома жалость. Дарья Семеновна невольно ощутила это.

– Теперь я расскажу вам…

– Дайте покой перед концом.

– Конец отменяется, – сказал Ванзаров, демонически скрестив руки на груди, чего прежде не делал. – Двадцать лет назад ваш брат Орест совершил гнусный поступок: шулерски обыграл молодого человека…

– Пощадите…

– …И потребовал от него, чтобы тот навсегда покинул Петербург в счет уплаты долга. Примерно тогда же, чтобы загладить грехи шулерства, он совершает уже благородный поступок, а именно: берет в опеку племянницу, дочь своей родной сестры, умершей родами, и дает ей свое отчество. Отец девочки с горя пустил себе пулю в лоб. К чему ваш брат, видимо, никак не причастен. В канун совершеннолетия Марго вдруг получает небольшое наследство непонятно от кого. А ваш брат в пух и прах проигрывает все и даже больше явившемуся с того света, то есть из Америки, молодому человеку с американским паспортом на имя Джона Маверика.

– Не надо…

– …А ваша тетушка валяется у этого Маверика в ногах и просит прощения за то, что осталось в прошлом… Дарья Семеновна, неужели вы хотите сказать, что в подобную чушь можно поверить? Не делайте этого, не оскорбляйте психологику. Ей, конечно, наплевать, но вот мне будет чрезвычайно обидно…

Дарья Семеновна закрыла глаза и сидела молча. Ванзаров не беспокоил ее. Пыл его заметно поугас. Возможно, закат подействовал.

– Что вы от меня хотите? – наконец спросила она, не разжимая век.

– Вам известно, что я хочу от вас услышать. Просто подтвердите очевидное… – сказал он. – Вы готовы?

Старой тетушке не оставили выбора.

Ванзаров услышал то, что хотел.

– Благодарю, – сказал он. – Сейчас вы нужны Марго. Будьте с ней, не оставляйте ее одну. Найдите слова, чтобы сообщить о смерти вашего брата.

– Марго не нуждается в утешении, – ответила Дарья Семеновна. – Она не из тех, кто будет оплакивать своего опекуна.

– Будьте рядом с ней, прошу вас, – повторил Ванзаров. – Сейчас это самое главное.

Прежде чем покинуть гостиную, он подошел к Францевичу, пребывавшему в полной апатии.

– Вижу, ротмистр, сил на поиск противоядия потрачено много, а результата нет…

Францевич только криво усмехнулся.

– Будто вы сквозь стены видите…

– Есть одна мысль, – сказал Ванзаров, подергивая ус. – Кадки с пальмами. Идеальное место для тайника…

Идея легла на взрыхленную почву. Потухший огонек разгорелся с новой силой. Францевич восстал, полный сил, и даже забыл поблагодарить.

Ванзаров не стал дожидаться, когда гостиная будет уничтожена окончательно.

58

Записная книжка Г. П.

Моя дорогая Агата! Какое счастье, что могу рассказывать вам о происходящих событиях, находясь в счастливом отдалении во времени и пространстве. Только моя осмотрительность и вечная осторожность уберегли от неминуемой беды. Представьте себе, сегодня перед обедом в гостиной собралось почти все общество. Подали доброе бордоское вино. По дикой русской традиции его пьют из чашек! Добро это был бы глинтвейн, так ведь нет! Ну, не будем судить чужие нравы. Скажу откровенно: я был рад глотку хорошего вина. Мороз меня вконец замучил. Но стоило мне поднести чашку, как мой чуткий нос подал сигнал тревоги: у вина отчетливо слышался аромат миндаля. Вам не надо объяснять, какой известный яд имеет столь невинный запах. Если бы я выпил эту чашку, меня ждала неминуемая и мучительная смерть. Но убийца просчитался. Незаметно я вылил содержание чашки в кадку с пальмой. Этот неприятный случай лишь подтвердил: я на правильном пути, поэтому от меня хотят избавиться. Пока же большую часть времени я провожу в наблюдениях. Так, мне удалось установить, что милая барышня Марго имеет обыкновение о чем-то шептаться с господином, у которого польская фамилия, что-то вроде «Наулоцки». Они часто остаются в укромном месте, и господин этот что-то с жаром говорит ей. Незнание русского опять сильно мешает, я не могу понять по губам, о чем идет речь. Также я заметил, что господин полицейский Ван Заров глупее, чем я думал. Кажется, он целиком попал под обаяние этой самой Марго, она вертит им как захочет. Скажу вам, дорогая Агата, что нет ничего страшнее любви, которая мешает выполнению долга. Она ослепляет, лишает правильного взгляда и не дает разглядеть очевидное. Опасаюсь, как бы мой коллега из русской полиции не подхватил это опасное заболевание. Кстати, погода настала чудесная. Я понимаю, что в зимней России есть свое очарование. Правда, оно слишком дорого обходится. Я почти не чувствую ног. Прошло уже больше суток, а мы по-прежнему отрезаны. А теперь хочу рассказать вам, дорогая Агата, самые неожиданные новости. Представьте: нескольких гостей сразила внезапная смерть. Доктор уверяет, что это – сердечный приступ. Господин Веронин умер, принимая ингаляцию. А его пожилая спутница умерла, когда ей делали косметическую маску. К сожалению, обстоятельства не позволяют мне досконально изучить тела. Тогда я наверняка бы смог выйти на убийцу. Ничего так не оставляет следов, как отравление. Особенно неумелыми руками. Имейте это в виду, дорогая Агата, когда соберетесь кого-нибудь отправить на тот свет. Кажется, я заразился не только русским юмором, но и печалью: я скучаю по родине. Она где-то далеко, там, где идут наши теплые грибные бельгийские дожди… Как не хватает мне их здесь, в русских морозах…

59

Сорочка Владимира Петровича была расстегнута, из открытого ворота виднелся треугольник бледной кожи. Жилетка и пиджак разлетелись на кровать и чайный столик. Галстук свернулся змеей на ковре. В таком виде его, вероятно, не заставала ни одна живая душа. Игнатьев всегда был идеалом нотариуса: строгий, подтянутый, застегнутый на все пуговицы, с аккуратно завязанным галстуком, в крахмальной чистой сорочке. Такой вид подчеркивал: это человек состоит из одних достоинств. А печать его – тверже золота. Оттого преображение его было еще более внезапным.

Он распахнул дверь и пошел в кресло, предоставив гостю делать с дверью что заблагорассудится. Ванзаров спрятал радость поглубже и состроил печально-страдальческую маску.

– Что, проклинать будете? – спросили его.

– За что вас проклинать… – тихо ответил Ванзаров. – Вы исполняли свой долг. Кто же знал, что долг обойдется в цену десятка жизней. Свою в расчет не беру, кому она нужна… Зато этим несчастным, невиновным душам дана редкая возможность насладиться последними часами уходящей жизни… Ну, про себя я не говорю…

Речь была столь проникновенной и жалобной, что старика пробрало не на шутку. Игнатьев вскочил, схватился за волосы, как будто поседевшие, и принялся рвать их.

– Вот тебе, вот тебе, старый дурак! – рычал он.

Ванзарову пришлось упокоить его силой. Глаза нотариуса блестели от слез. Он молитвенно сложил руки.

– Голубчик, Родион Георгиевич, что я могу для вас сделать?

– Что для меня сделать? – спросил Ванзаров трагически. – Наследников у меня нет, да и завещание составить не успел. Родственники как-нибудь разберутся… Мать-старушка поплачет и забудет… А вы живите и помните… Храните свой долг, который дороже жизней…

Игнатьев взвыл и норовил вырвать у себя что-нибудь из головы. Ванзаров держал его руки крепко, сила в них еще была приличная.

– Простите, простите меня… – повторял он торопливо. – Что сделать… Как помочь…

– Помочь нельзя, но исполните просьбу мою последнюю… – проговорил Ванзаров так трогательно, что чуть в самом деле не прослезился.

– Просите что угодно! Все сделаю! Искуплю…

– Мне много не надо в оставшиеся часы… – Ванзаров шмыгнул носом, будто подступали слезы. – Разве удовлетворите любопытство напоследок. Да, знаю, грех, но такова моя последняя воля…

– Конечно, ни в чем отказа не будет…

Нотариус стал мягким и податливым, как воск. То есть был доведен до нужной точки откровенности. Ванзаров попросил подробно рассказать, как мистер Маверик оформил свое завещание.

Игнатьев ничего не скрывал. Маверик пришел в его контору в двадцатых числах декабря под вечер, когда нотариус собрался закрывать контору. Он предъявил американский паспорт, который Игнатьев проверил как мог. Опытному взгляду было ясно: документ настоящий. Клиент отменно говорил по-русски и, не скрываясь, рассказал, что двадцать лет назад уехал в Америку за лучшей долей. Там разбогател. Состояние свое хочет завещать на родине. Российские законы тому не препятствуют.

Игнатьев получил с него полагаемый гербовый сбор и со слов составил завещание, которое было зачитано утром. После чего Маверик выдал ему известную кожаную папку и пять запечатанных конвертов. На конвертах, кроме цифр, не имелось никаких надписей. Маверик попросил поставить на каждом с обратной стороны печать нотариуса. Игнатьеву это труда не составило. После чего началось самое интересное.

Маверик назвал несколько фамилий очень серьезных господ, которые рекомендовали его. Кроме обычных, ему требовались особые услуги. А именно: в нужный день приехать в сестрорецкий «Курорт» и в удовольствии отдыха провести день. Если же на другой день утром мистер Маверик не выйдет к завтраку, затребовать показать его живым или мертвым. Вероятнее всего, он будет уже мертв. Тогда по одному зачитать конверты, руководствуясь его волей, изложенной в них. Главное, что нотариусу категорически запрещалось любым образом показывать, что он знаком с Мавериком.

С такими услугами Игнатьев сталкивался впервые. Впрочем, ничего противозаконного в них не было. Выполнение их никакого вреда его репутации нанести не могло. А сумма, предложенная за путешествие, была столь внушительна, что и мертвого подняла бы с места. Мистер Маверик пожал нотариусу руку и отбыл. После чего Игнатьев увидел его в вагоне пригородного поезда.

– Упомянули пять конвертов, – напомнил Ванзаров, забыв о последних часах жизни.

– Именно так и было, – подтвердил Игнатьев.

– В папке оказалось только четыре…

– Сам удивляюсь. Он же сам их вложил и закрыл папку. Я только печать поставил.

– Не стоит и говорить, что конверт на ковер не падал…

Игнатьев подтвердил: говорить такое не стоит.

– Как он выглядел? – спросил Ванзаров.

– Так вот и выглядел: шуба эта роскошная, костюм французский, заколка брильянтовая, франт, одним словом. Да, еще шляпу не снимал…

– Какую шляпу?

– Этакая белая, с ремешком, широкополая… – Игнатьев показал обширный круг над головой. – Говорит, в Америке так все ходят, причем нигде не снимают, он привык. Ужасные нравы. Дикий народ…

– Сидел он к вам бочком потому, что шубу тоже не снял, а в кресло не помещался.

– Так и было, – согласился нотариус. – Манеры у него еще те, доложу я вам. Хотя о покойных и не принято дурно…

– Все посматривал, как вы пишете… – Ванзаров сильно нагнулся вперед.

– Недоверчивый господин этот американец. Пришел по рекомендации, а за каждой буквой следил…

– Голос у него сильный…

– Да уж, все вкрадчиво говорил – так, будто боялся, что подслушают…

– Что ж, Владимир Петрович, любопытство мое насыщено, – сказал Ванзаров, вставая.

– Куда же вы теперь, голубчик мой? – В глазах Игнатьева опять стояли слезы.

– Пойду попрощаюсь с белым светом. Точнее, уже не совсем белым. Снегом, облаками, заливом… Не поминайте лихом…

Ванзаров тихонько затворил за собой. Из-за двери слышались сдавленные рыдания. За старика можно не волноваться. Поплачет и перестанет. Игнатьев не из тех, кто в петлю полезет: это же нарушение закона.

А вот разговорить его на откровенность, да с такой легкостью, – этот фокус не прошел еще ни у одного чиновника столичной полиции, сколько ни пробовали. Только умирающему сыщику Ванзарову это удалось. Что нельзя не поставить в заслугу психологике. Жаль, Лебедев не видел маленькую победу чувств над законом. И ведь не поверит, если рассказать, что сам Игнатьев раскололся как гнилой орех…

Блокнот

познавательных и досужих развлечений для господ утомленных читателей

Методика определения убийцы от ротмистра Францевича

1. Разыщите в хозяйстве жены / вашем швейном сундучке обычную булавку.

2. Вырежьте стрелку компаса:

3. В верхних секторах впишите четыре фамилии предполагаемых убийц:

4. Насадите стрелку компаса по центру булавки.

5. Прочно и глубоко воткните булавку со стрелкой в центр круга.

6. Ловким и уверенным движением запустите вращение стрелки. Запомните, на кого она укажет.

7. Повторите верчение не менее семи раз.

8. Выпишите внизу этой страницы фамилию, выпавшую больше всего раз.

9. После прочтения сравните с результатом.

10. Используйте полученный результат в практической деятельности.

Убийца:_____________________________

60

Около двери Марго он задержался. В номере было тихо. Ему столько надо сказать ей, столько объяснить, да просто хотелось видеть эти чародейские глаза, которые вытягивали из него все желания. Вдруг на ум ему забрела шальная мысль: а ведь он ее совсем не знает. Все, что известно, – с ее слов. Никаких подтверждений, никаких документов, особенно касательно истории про упавшее с неба наследство. Буквально – ничего. Одни чувства, которые заслонили разум.

Что там все время бубнила логика, а он отмахивался, как от надоедливой мухи? Что так тщательно не замечал? На что закрывал глаза?

Сейчас Ванзаров не готов был спорить с собой. Это как остаться без тыла в самый ответственный момент боя. Который вот-вот начнется. Нельзя никому не верить, кроме психологики, так с ума сойдешь…

И все-таки намерение сменил. Да и чай его уже никому не нужен. Он повернулся к лестнице на свой этаж, когда в спину ударил холод.

– Наконец-то нашел вас!

Доктор был взволнован.

– Опять процедуру кому-то устроили? – спросил Ванзаров.

– Какие процедуры! – возмутился Могилевский. – Идемте скорее, покажу кое-что любопытное…

Известной дорогой доктор вел к боковому крылу курзала. Шел он быстро и уверенно, как будто не собирался умирать, только пар валил. И все торопил Ванзарова.

За углом дома издалека виднелась туша Кабанихи. В подступавших сумерках она казалась куда страшней, чем при свете дня. Страх любит тьму. Корявой кочергой своей во тьме шевелит он воображение человека, распаляя его жарко так, чтоб мелкая тень разрослась ужасным видением. Нет от него спасения, только цыкнуть и прогнать.

Между тем Кабаниха стояла неподвижно, как часовой. Могилевский подбежал, бесцеремонно оттолкнул ее и пригласил взглянуть.

В снегу что-то темнело. Стоило опуститься пониже, чтобы темное пятнышко оказалось аптечным пузырьком размером с палец, в каких держат микстуры. Бока темного стекла чисты от провизорского ярлычка. Крышка плотно сидит. Внутри, кажется, пусто. Или жидкость сливается со стеклом.

– Поздравляю с находкой, доктор, – сказал Ванзаров, поднимаясь и отряхивая коленки от снега. – Меткий глаз – залог здоровья…

– Это не я, это она, – Могилевский показал на Кабаниху.

Ванзаров выразил Катеньке благодарность. Она густо выдохнула, потопталась и затихла.

– Приходит ко мне, мычит, значит, за собой зовет, – торопился доктор. – Я подумал, глупость какая-то по хозяйству, мысли совсем другим заняты… Погнал ее, она не уходит, настаивает по-своему. Что тут делать? Пошел, приводит сюда, в снег показывает. Я поначалу не разобрал, что это, а пригляделся – так ведь это же склянка для лекарства, причем не наша, не санаторская… А теперь хотите сюрприз?

– Почему же нет. Сегодня сюрпризов что-то мало было, – согласился Ванзаров.

– Это емкость не нашего выдува. Не немецкого, у нас его много… – Доктор нарочно сделал паузу, чтобы оглушить окончательно. – Она вообще непонятно откуда!

– Великолепно. Что дальше?

– Подумал: а если в этом пузырьке американский негодяй держал яд, который налил нам в вино? Может, смогу определить, что это, и найти противоядие? Это же проще, чем винную бутылку исследовать!

– Хорошо, что сначала позвали меня, – сказал Ванзаров.

– Почему же?

– Сейчас могли тихо лежать в снегу или у себя в кабинете на столе.

– Ну, это уж слишком…

– Другое интересует: где книги регистрации пациентов за последний год-два?

– В главной конторе.

– Помещение закрыто, добраться невозможно, если только не взломать дверь… Ваши акционеры и начальство сильно обидятся, если мы с вами взломаем дверь и проберемся в контору?

Скандал от начальства был куда страшнее неминуемой смерти. Могилевский наотрез отказался в этом участвовать. И Катеньку не отпустит. От блестящей идеи пришлось отказаться.

– У вас еще остались перчатки для целебных грязей? – спросил Ванзаров.

Доктор обещал найти, если нужно.

– Нужно, – согласился Ванзаров. – Надеваете перчатки, берете любую большую емкость и крупный пинцет. Пинцетом хватаете склянку, кладете в емкость, плотно закрываете крышкой. И прячете как можно дальше от себя… Вам все ясно, доктор?

Могилевский обиженно буркнул, что согласен. Он так старался, а в результате получил нагоняй. Эти душевные метания Ванзаров замечать не стал. Куда больше интересовала Кабаниха. Страшное чудовище, исчадие кошмара, оказалось умнее и наблюдательнее образованного доктора. Она поняла, что надо позвать его, и не прикоснулась к находке. Вывод только один.

– Катенька, ты видела, кто бросил эту склянку в снег? – спросил Ванзаров, четко произнося каждое слово.

– Нашли, кого спрашивать, – возмутился доктор.

– Идите за пинцетом, прошу вас…

Доктор демонстративно развернулся, даже спина его выражала несправедливую обиду. Ванзаров подождал, пока он отойдет подальше.

– Ты везде ходишь, все видишь, не бойся, говори, Катенька, – ласково просил он.

Кабаниха затопталась, как будто ответ поднимался из самых глубин души, замерла и протяжно завыла. От воя этого мурашки побежали по руке. Катенька так хотела помочь, так старалась, у нее было доброе и чистое сердце. Только она никого не видела.

Она не знала, что для Ванзарова это не имело большого значения. Куда важнее, что она вообще заметила стекляшку в снегу. Как раз рядом с дверью, что вела в процедурную лечебных грязей и ингаляцию. Доктор Могилевский сюда выходил покурить. Окурок его папиросы виднелся из сугроба.

– Катенька, если что еще приметишь, сразу дай знать, беги ко мне, – сказал Ванзаров. – Ты большая умница, я благодарен тебе.

И он поклонился уродице.

Она была человек, и человек куда лучше тех, что боялись умереть в ближайшие часы.

61

Полководцу слабейшей армии легче выбирать атаку, если он умен. Напав первым, он может выиграть бой. Для этого ему нужна не храбрость, не отчаяние и даже не мечта умереть, сражаясь, и обрести славу. Полководец должен точно знать того, кто стоит во главе вражеской армады. Как противник поведет себя. Тогда на успех шанс есть. Так же игрок в покер. Не имея на руках ничего и блефуя, он может заставить слабого духом соперника, повадки которого изучил, бросить выигрышные карты. И сорвать банк. Или хоть выиграть сдачу.

Армии у Ванзарова не было, карты на руках – слабейшие. С таким набором нечего думать о победе. Но о чем же еще думать? Он знал, что сейчас есть всего один шанс, и этот шанс надо использовать так, чтобы выбить противника из привычной колеи. Пока Ванзаров отставал на шаг и больше. Пока его вели на невидимом поводке. Если сбросить его, сломать игру, создать ситуацию, которую невозможно просчитать, убийца вынужден будет менять план на ходу. А это – всегда разрушительно. Подготовка плана была долгой и тщательной. Просчитаны все ходы. Решения выбраны оптимальные. Для этого использован простой механизм: знание характера человека приводит к предсказанию его поступков. Пока это дало блестящий результат. Осталось совсем немного, чтобы получить желаемое. Вот тут-то самое время преподнести маленький сюрприз.

Ванзаров обошел все номера в пансионе, требуя немедленно собраться в курзале. Люди, уставшие от ожидания смерти, слушались безропотно. Лотошкин и Меркумов не смели задавать вопросы. Навлоцкий и подавно смотрел в пол. Супруги Стрепетовы были послушны исключительно. Месье бельгиец любезно изъявил согласие. Даже Игнатьев не смел перечить обреченному юноше. Он только вздыхал и тер покрасневшие глаза. Марго держала под руку тетушку, утешая ее, вместо того чтобы самой искать утешение. С ней Ванзаров держался подчеркнуто официально, если не сказать холодно.

Из пансиона гости двигались гуськом. Сумерки сгущались.

Гостиную было не узнать. Францевич слишком рьяно подошел к кадкам с пальмами. Горы земли под окнами были тщательно перерыты. Увидев разгром, Могилевский поначалу схватился за голову, но какая, в сущности, разница: когда начальство увидит все это, он будет довольно далеко от этого мира. Не о чем жалеть.

Собравшимся было предложено занимать любые места, какие душе угодно. В комнате установилась тишина. Ванзаров позволил себе немного потянуть паузу и вынул карманные часы.

– Время наше истекает, – сказал он, захлопывая крышку. – По моему хронометру осталось менее двадцати часов, как яд убьет всех.

– Не стоило об этом напоминать, – из угла подал голос Навлоцкий.

– Среди нас уже нет господина Веронина, – не замечая, продолжил он. – Его организм оказался слишком слаб, чтобы долго противостоять яду. А все карточная игра…

– Нельзя ли к делу! – крикнул Францевич. Вид его был печален: на руках, лице и одежде сырая земля оставила густые следы.

– Молчать! – рявкнул Ванзаров начальственным рыком, каким любили баловаться генералы. Эффект удался, никто не смел пикнуть. Он продолжил: – Ситуация целиком критическая – трое гостей уже мертвы. Предполагается умерщвление прочих. Исходя из вышеперечисленных обстоятельств, властью градоначальника Санкт-Петербурга на территории санатория «Курорт», а также в прилегающих окрестностях вводится особое управление. Особое управление осуществляется силами сыскной столичной полиции в моем лице. Правила особого управления… Первое: любые передвижения по территории санатория без моего личного разрешения запрещены. Второе: покидать курзал или номера в пансионе без подробного описания причины и моего сопровождения запрещено. Третье: о любой попытке кого-либо из находящихся здесь лиц покинуть санаторий я должен быть извещен незамедлительно. Четвертое: все лица, находящиеся здесь, российского и любого другого подданства, объявляются подозреваемыми и помещаются под домашний арест. Нарушение правил домашнего ареста карается тюремным заключением до одного месяца…

– Месье, что говорит этот господин? – тихонько спросил Пуйрот.

– Он считает всех убийцами, и потому мы теперь под арестом, – ответил Францевич и добавил: – …пока под домашним. Но это пока смерть не разлучит нас.

Бельгиец был чрезвычайно доволен.

– Как это мило…

– То ли еще будет, – согласился ротмистр. – Повадки этого господина хорошо известны…

– Какова же его репутация, месье?

– Вам лучше не знать, месье, поверьте…

Вежливость не позволила Пуйроту настаивать.

– Пятое… – продолжал Ванзаров. – Приготовить и иметь при себе паспорта для установления личности… Особое управление вводится после его оглашения, то есть немедленно, и будет сохранено сколько потребуется…

– Ненадолго, значит… – с вызовом сказал Навлоцкий. – Пока мы все не подохнем.

Он искал поддержки, но ее не было. Гости были оглушены, переживая каждый по-своему. Игнатьев закрыл лицо ладонью, вжал плечи и сразу стал маленьким усталым старичком. Меркумов почесывал бритый затылок, поглядывал по сторонам, не находя, с кем разделить удивление. Лотошкин держал достоинство, но испуг его был заметен. Стрепетова спрятала лицо на груди мужа, который имел вид далеко не геройский. Могилевский, кажется, лишился дара речи. Марго Ванзаров старательно избегал.

– Сыскная полиция приложит все силы, чтобы не допустить подобного развития ситуации, – заявил он. – Для этого предприняты необходимые меры. Мне удалось передать сообщение в Департамент полиции. К нам уже пробивается через снежные заносы сводный отряд роты полиции и лучших докторов. Завтра утром они будут здесь. Каждому будет оказана необходимая помощь, полиция никому не даст умереть просто так. Впрочем, следственные действия не будут остановлены. Каждый из вас будет тщательно допрошен, проверена его личность. После чего убийца всех лиц будет установлен и понесет заслуженное наказание… Это я вам всенепременно обещаю, господа.

– Разве Веронина и старуху убили? – спросил Навлоцкий в некотором недоумении.

– Это стало причиной введения особого управления. Господа, всем ли достаточно ясно, что передвижения ваши ограничены и вы под арестом?

– Меня это тоже касается? – крикнул Францевич.

– Сыскная полиция рассчитывает на помощь корпуса жандармов, – последовал ответ. – Ротмистр, вы готовы исполнить долг офицера?

Спусковой крючок был нажат. Францевич подскочил и одернул тужурку.

– Так точно! – гаркнул он преданно.

– Тогда прошу взять под контроль выход из гостиной, – Ванзаров протянул ему рукояткой револьвер. – До моего возращения всем оставаться на месте. Ясно, ротмистр?

Францевич с удовольствием принял оружие.

– Будет исполнено! – отрапортовал он. – А вы куда?

– Отлучусь на несколько минут…

Разыграв партию, Ванзаров не мог отделаться от странного чувства: ему казалось, что с залива доносится лай ездовых собак. Было это настолько невероятно, что требовало немедленного разбирательства. Он спустился с террасы курзала к берегу.

В сером мареве вечера из глубины залива что-то быстро приближалось. Лай становился отчетливей. Стали различимы фигуры. Ездоки ехали, стоя на санях, отдаленно похожих на финские. Их тащила упряжка собак, рвавших постромки под длинным кнутом. Настоящие самоедские лайки бежали споро. Сани мчались так быстро, что у Ванзарова не было времени подготовиться к сюрпризу. Сделав красивый вираж, сани лихо затормозили. Погонщик зычно гыкнул, псы, вертясь и лая, прилегли на снег. А с подножки соскочил громадный господин, замотанный шарфом. В руке он держал саквояж желтой кожи.

– Видали?! – восторженно крикнул он. – Эскимосские нарты – настоящее чудо! Я первым в столице прокатился!

– Аполлон Григорьевич, как… – только и смог выдавить Ванзаров. Сказать он хотел многое: человек, который был нужен ему именно сейчас, нужен больше всего, стоял перед ним и разматывал шарф. Не иначе волшебным ветром занесло.

– Извозчики-подлецы отказываются по льду ехать, – продолжал тот, как ни в чем не бывало. – Говорят: лед тонкий, за сто рублей жизнью рисковать не будем. Только за двести. Чтоб я заплатил извозчику двести рублей?! Да не бывать такому…

– А зачем по льду ехать?

– Так ведь занесло все снегом, дороги сюда непроездные. Даже поезд отменили. Буря погуляла знатно.

– Какая чудесная новость, – сказал Ванзаров. Как видно, мысль действительно имеет материальную силу. Порой…

Лебедев спохватился.

– Знакомьтесь, мой добрый приятель Невельский, – представил он возничего, закутанного в длинную меховую накидку, лицо которого скрывала шапка с прорезью. – Отличный ученый, изучает Север и Лапландию, вот привез настоящие нарты… Разве не чудо, Ванзаров?

Нельзя было не согласиться: чудо, и еще какое.

Невельский торопился назад, в столицу, до темноты. Кнут щелкнул, лайки вскочили и стрелой унесли нарты в белое безмолвие.

Аполлон Григорьевич был доволен произведенным впечатлением.

– Ну как, много трупов раскопали?

– Почему вы решили, что есть трупы?

– От вас только и жди подарков, – Лебедев помахал саквояжем. – Мое добро всегда со мной. Вестей не подаете, место – жуткое. Пришлось мчать к вам на выручку.

– Если б вы знали, как мне вас не хватало… – И тут Ванзаров позволил себе редкую слабость: они обнялись. Аполлон Григорьевич был растроган почти что до слез. Счастье его длилось недолго. Ванзаров не любил нежности с мужчинами.

– Висим на волоске, – сказал он. – Сыграете моим козырем в рукаве… Идемте…

С ним Лебедев готов был играть кого угодно… Так соскучился.

62

Разыскной рапорт № 11

Ваше превосходительство!

Обстоятельства крайнего порядка не позволяют мне в достаточной мере изложить текущую ситуацию. Скажу лишь, что приблизился к разгадке и поимке убийцы, как никогда близко. Должен отметить, что выполнение данного задания далеко вышло за допустимые пределы. Я несу не только финансовые затраты, но каждый день рискую своей жизнью. Прошу учесть мои страдания при успешном завершении дела, в чем я теперь не сомневаюсь ни на один краткий миг.

Более не могу описывать настоящее положение. Скорее всего, через краткий миг я вступлю в бой с превосходящими силами противника. У меня патронов всего на три заряда барабана. А бой обещает быть жестоким и окончательным. Но на войне, как говорится, как на войне. Враги полны отваги, но победы им не видать как своих ушей.

Иду по горячему следу…

Вступаю в бой…

Свистят первые выстрелы.

Ранен в руку…

Но из боя не выйду…

В случае моей смерти прошу позаботиться о моей матери-старушке и передать ей всю причитающуюся мне премию.

Бой крепчает…

Пули свистят…

Патроны заканчиваются…

Ага, негодяи бегут!

Вернусь к рапорту после победы!

Остаюсь вечно ваш

Францевич П. Ф.,

Отдельного жандармского корпуса ротмистр (в отставке)

63

Как известно, добрым словом и револьвером можно добиться куда большего, чем одним добрым словом. Францевич потребовал тишины. Его слова мало кто воспринял всерьез. Разве что Меркумов был тих. Прочие господа говорили вполголоса друг с другом, не замечая ротмистра вовсе. Тогда в другой раз он напомнил, что «арестованным разговаривать запрещено». Угроза была встречена смешками. Недолго думая, Францевич поднял руку и выстрелил в потолок, предупредив, что следующая пуля полетит прямо в рот болтуну. Револьверный выстрел на улице кажется сущим щелчком. В закрытом помещении бьет по ушам громовым ударом. Господа подозреваемые оглушены были до бесчувствия. Стало так тихо, что слышен был шорох падающей известки. Францевич остался доволен результатом. Караульным шагом он ходил мимо двери, поигрывая револьвером на пальце, наглядно напоминая: жандармы держат слово.

Ванзарова встретила замогильная тишина.

– За время вашего отсутствия происшествий не было! – доложил Францевич.

– Благодарю вас, Павел Федорович… – Ванзаров шагнул вперед, освобождая проход. – Господа, сыскная полиция слов на ветер не бросает, сводный отряд уже направляется к нам. А его главная сила – эксперт-криминалист успел раньше всех пробиться сквозь ледяные торосы залива. Аполлон Григорьевич, прошу вас…

Редкий премьер, выходя на сцену, встречает такое сплоченное вниманием зала. На Лебедева взирали с живым интересом, смешанным с неподдельным страхом, чего невозможно добиться от публики в театре. Дело касалось жизни каждого. Каждому было не по себе, и никому не хотелось, чтобы его изучали слишком подробно.

– Надеюсь, статского советника Лебедева, главу криминалистического отдела Департамента полиции представлять не нужно. Его слава гремит по всей Европе…

Все глаза неотрывно следили за Лебедевым. Великий криминалист был счастлив, как кот на печке. Он сиял невидимым светом славы.

– Как видите, нам присланы лучшие силы, какие только можно сыскать…

Аполлон Григорьевич благосклонно кивнул.

– Итак, господа и дамы, господин Лебедев проведет не только изучение мест преступлений, но и каждого из подозреваемых. Вы будете подвергнуты новейшей методике определения преступников… Аполлон Григорьевич, как она называется?

– Дактилоскопия! – грозно и торжественно сообщил Лебедев.

– Вот именно! У каждого будут сняты отпечатки пальцев и сравнены с теми, что невидимо остались на месте преступления. Будьте уверены: преступник будет изобличен непременно.

– От дактилоскопии еще никто не уходил, – заметил Аполлон Григорьевич с приятной улыбкой и потряс перед публикой желтым саквояжем, который вызвал интерес неменьший, чем его хозяин.

– Также будут изучены глаза убитых. Новейшая методика позволяет получить снимок убийцы с роговицы жертвы. Как называется эта методика, Аполлон Григорьевич?

– Офтальмофотоскопия, – строго сказал Лебедев, вновь потрясая саквояжем.

– После того как будет определен яд, который остался на дне винных бутылок, господин Лебедев найдет противоядие. От вас, господа и дамы, требуется полное подчинение правилам особого управления…

Раздался тихий стон. Впечатление достигло нужного накала.

– Павел Федорович…

– Слушаю, господин Ванзаров!

– Стройте арестованных, то есть подозреваемых, в колонну, отводите в пансион и запирайте по номерам. В случае попытки к бегству вы знаете, как поступить…

– Так точно! Будет исполнено! – последовал ответ.

– Мы с господином криминалистом вскоре прибудем, – Ванзаров подхватил Лебедева под руку, не давая ему собрать последние флюиды страха и обожания публики. – Доктор Могилевский, прошу за нами…

Криминалиста пришлось слегка подталкивать, чтобы отвести от гостиной. Оттуда доносились окрики Францевича, который вошел в привычную для себя роль.

– Дорогой мой, да у вас тут диктатура какая-то, – проговорил Лебедев не без удовольствия. – Это что за особое управление такое?

– Особое… – со значением подчеркнул Ванзаров, понизив голос. – Так надо…

– Великолепно! Давно не видел, чтоб подозреваемых колонной под конвоем водили. Это же просто мечта директора Департамента полиции, нашего известного либерала!

– Нет лучшего средства для наведения порядка, чем жандарм. Но применять надо в случае крайней необходимости. Да и действует ненадежно, пока страх не выветрится…

– Нет, ну, эффектно получилось!

– Аполлон Григорьевич, узнали кого-нибудь? Вся надежда на вашу бездонную память картотеки…

– Чего ж не узнать, дело нехитрое, – ответил Лебедев, засмотревшись, как Францевич по одному выводил из гостиной. Действие походило на прогон арестантов по тюремному этапу. И откровенно веселило криминалиста.

Только Могилевский был глубоко мрачен. Он несказанно обрадовался удаче, которая свела его со светилом. Как заядлый любитель полицейских романов, он хотел расспросить о новейших открытиях в криминалистике. Лебедев казался ему воплощением всех достоинств. И на тебе: знаменитый господин не только не пресек творимое безобразие, но и поддерживал происходящее!

Доктор искренно думал, что знаменитый криминалист должен быть сторонником самых свободных и демократических взглядов. Если не либерал, то прогрессист – наверняка. А он, оказывается, готов аплодировать полицейской вакханалии. Как жестоко пришлось расставаться с иллюзиями! Крушение идолов какое-то. Могилевский пошел вперед по холлу, чтобы не расстроиться еще больше.

– Кто из них? Навлоцкий?

– Нет, этого не припомню… А вот семейная парочка…

– Муж и жена Стрепетовы?..

– Да, точно! Они на афише бразильским дуэтом называются.

Ванзаров обязан был изобразить глубокое изумление.

– На какой афише?

– Эх, друг мой! – Лебедев похлопал его по плечу. – Ничего-то вы не знаете. А все потому, что не любите театр. Эти двое выступают в «Аквариуме» с танцевальным номером в стиле бразильского карнавала. Выглядит пошло, но публика принимает «на ура». Сам сколько раз видел…

– Актеры, – проговорил Ванзаров с глубоким удовлетворением. – Это подтверждает…

– Что у вас там подтверждает?

– Ваша нелюбимая психологика говорит, что…

Аполлон Григорьевич скривился, как от манной каши, которую ненавидел с детства.

– Простите, забылся, – сказал Ванзаров. – Господина Меркумова на сцене видели?

– Нет, не имел счастья…

– Разве в Саратове в губернском театре не бывали?

– У меня развлечений и в столице хватает…

– Кто еще?

– Молодой человек, изображающий из себя аристократа… Он в театре Корша на ролях официантов и камердинеров выходит, такое «кушать подано». Не помню, как его зовут…

– Его зовут Лотошкин.

– Точно! – обрадовался Лебедев. – Зашел как-то к ним за кулисы…

– Аполлон Григорьевич, ваши познания в мире театра безграничны, – сказал Ванзаров, подталкивая друга к открытой доктором процедурной. – Проверим, насколько они глубоки в ядах.

– Нет, ну каков наглец! Не устаю восхищаться…

Лебедев, не глядя, скинул пиджак, который был пойман на лету, надел длинный кожаный фартук, уместившийся в саквояже, и толстые резиновые перчатки. Прихватив саквояж, он потребовал, чтобы его не беспокоили, и захлопнул за собой дверь в ингаляторную.

Могилевский пребывал в глубокой печали.

– Веселей, доктор, умирать только раз, – подбодрил Ванзаров.

– Как это все ужасно…

– Что именно?

– У порога смерти люди цепляются за жизнь и топчут других, стараясь спастись. И все напрасно.

Столь глубокие философские темы были сейчас не ко времени. Ванзаров не стал поддерживать дискуссию.

Лебедев пробыл в ингаляторной чуть дольше, чем следовало. По лицу его трудно было определить, что он там нашел. Кажется, он не был уверен в полученном результате. Такой момент требовал уединения. Ванзаров попросил доктора принести бутылки из-под бордоского.

– Что вас тревожит, Аполлон Григорьевич?

Криминалист тщательно снял перчатки, фартук и засунул в бездонный саквояж.

– У прочих трупов такие же признаки? – наконец спросил он.

Ванзаров подтвердил: насколько ему хватило наблюдательности.

– И тонкая голубая каемка у зрачка?

– Углубляться в такие детали – это ваша забота, – сказал он.

– В таком случае… – Лебедев явно выбирал слова, что для него было непривычно, – …будем рассуждать логически. Тело находится в покое, следов асфиксии на горле нет, дыхательный канал свободен. При этом белки глаз свидетельствуют, что человек умер от удушья. Как будто жертва не могла вдохнуть. Но умирал господин этот так тихо, как будто заснул. Чего быть не может…

– Мне тоже показалось это странным, – согласился Ванзаров. – Какое решение загадки?

– Решение трудное, и боюсь, что мне не хватит сил сделать точные выводы… Попросту не хватает научной методики.

– Не надо методики, скажите, какой яд предполагаете.

Аполлон Григорьевич был задумчив, что случалось нечасто.

– Если бы меня спросили: что за яд… – сказал он, – … я бы рискнул, исключительно по внешним признакам, что не может быть никаким доказательством, предположить, хоть это и дико, что мы имеем дело с ядом…

Ванзаров не удержался:

– …Добываемым индейцами Амазонки из кожного жира одного редчайшего вида древесной лягушки, которая водится только в одном непроходимом лесном районе великой реки. Противоядия нет. Одна капля, попавшая на кожу, вызывает полный паралич нервной системы. Человек не может вздохнуть и умирает от удушья. Нет никаких следов удушения, кроме выпученных глаз и лопнувших сосудов в глазном яблоке…

Лебедев снес удар стоически. Даже не ругнулся.

– Вы не можете этого знать, – глухо проговорил он. – Статья об этом яде только-только вышла в небольшом английском журнале по криминалистике. Добраться до него вы не могли никакими силами, на всю Россию есть единственный экземпляр, и он у меня. Тогда в чем фокус?

– Фокуса нет, Аполлон Григорьевич, – ответил Ванзаров. – Это блеф.

– Это невозможно.

– Настоящий блеф: говорить правду тогда, когда ее никто не желает слышать.

– Неужели? – сказал Лебедев, вытаскивая свою сигарку. – И снова повторю: жулик вы первоклассный…

Такой комплимент Ванзаров принял с гордостью.

Могилевский принес бутылку, которую прятал в своем кабинете.

– Извольте, – сказал он, протягивая криминалисту.

Аполлон Григорьевич оценил старую этикетку.

– О! Какой год! Чудесно! – Он понюхал горлышко. – Аромат еще держится.

– Сколько вам потребуется времени, чтобы определить, что было подсыпано в вино? – спросил Ванзаров.

– Ммм… Трудная задача… Пожалуй, дня три на это уйдет, – ответил Лебедев с каменным лицом. Он тоже старался быть жуликом в свом роде. Правда, не столь высокой пробы.

Ванзаров взглянул на часы.

– У нас полчаса. От силы.

– Не знаю, не знаю, стар я стал для такой прыти… – Аполлон Григорьевич открыл саквояж. Найти там можно было что угодно. – Значит, смерть обещана вам через сутки… Любопытно… Доктор, что думаете: какой яд мог быть применен?

Могилевский не нашелся что ответить и окончательно смутился. Он был всего лишь врач санатория, лечащий нервных больных. А про яды все больше знал из романов.

64

Записная книжка Г. П.

Дорогая Агата, кажется, развязка близка.

Это говорит мой опыт.

Время слишком дорого, чтобы тратить его на записки. Вы мне этого потом не простите. Кажется, я понял главное. Что здесь происходит. Вещь, которую я разыскиваю, далеко не главная. Тут кроется тайна куда большая и оттого опасная. Не только верю, но теперь твердо знаю, что преступник будет изобличен.

Какие бы трудности ни стояли на моем пути, как бы ни пугали меня, я не сверну. Это дело становится делом моей чести. А в таких вопросах я не знаю снисхождения. Кем бы ни оказался преступник. Потерпите немного, все скоро разрешится…

65

Могилевский дал честное слово держать рот на замке. За это Ванзаров обещал ему снисхождение при скором общении с полицией, а Лебедев – прочитать популярную лекцию о последних открытиях криминалистики. Что для любителя криминальных романов поистине бесценно. Доктору было разрешено остаться у себя. Но запереться и никого не подпускать.

– С кого начнем? – спросил Лебедев.

– Заглянем к вашим старым друзьям, – предложил Ванзаров.

Аполлон Григорьевич был только рад.

Стрепетовы не открывали так долго, что Ванзаров обещал сломать дверь. Наконец изнутри номера послышалось шуршание, створка приоткрылась. Муж, Стрепетов, только раскрыл рот, чтоб рассказать о нездоровье супруги. Трудиться ему не пришлось. Ванзаров отодвинул его с прохода и вежливо пропустил вперед Лебедева.

– Привел вам преданного зрителя, – сказал он, заходя следом. – Что-то прохладно у вас. Наверно, пробовали бежать через окно? Довольно глупо. В платье по сугробам далеко не убежишь.

– С чего вы взяли? Никуда бежать мы не намерены… – Мадам Стрепетова хотела выглядеть уверенно.

– Вас без костюмов не узнать! – сказал Лебедев, помахивая ладошкой. – Дуэт «Экспрессия» без перьев – как это мило!

– На это и был расчет, – сказал Ванзаров. – Видя актера на сцене, в жизни узнать его трудно. Чем ярче сценический костюм, тем вернее маскировка скучного обывателя. И грим не нужен.

Стрепетов был подавлен окончательно. Сев на кровать, схватился руками за голову и тихо застонал. Супруга была покрепче.

– Не понимаю, в чем нас обвиняют? – сказала она. – Разве мы совершили какое-то преступление?

– Соучастие в убийстве карается не менее строго.

– Мы ничего не делали, господин Ванзаров! Назовите, чем мы провинились?

– Сказка про призрак мистера Маверика, показательная ссора с барышней Марго, – ответила он. – Разве этого мало?

– И что такого?

– В кругах столичных жуликов такая роль называется «подводящий». Свой человек, который сам не участвует в преступлении, но помогает преступнику тем, что закрывает жертве возможность выбора поведения. Заманивает в ловушку. Не так ли, Аполлон Григорьевич?

Лебедев выразил полное согласие.

– Лучше б вы перьями трясли, честное слово, – сказал он. – А я все гадал: с чего вдруг на афише замена вашего номера появилась?

Госпожа Стрепетова оказалась крепким орешком.

– Вы ничего не докажете! – заявила она.

– Ничего не собираюсь доказывать, – ответил Ванзаров. – Вас полиция будет допрашивать, задержат до выяснения, так что вашей карьере конец. Даже если выкрутитесь. Кто пустит на священную театральную сцену вероятных преступников?

– Никто! – согласился Лебедев. – Лично об этом позабочусь…

– Вы не имеете права… – Стрепетова держалась из последних сил.

– А господин Лебедев закон нарушать не будет. Шепнет кому надо, и гастроли в Иркутск и Оренбург вам обеспечены. Ближе к столицам все равно не подпустят…

Мадам Стрепетова еще хотела что-то заявить, но губка ее задрожала и она зажала рот платочком. Сейчас женские слезы были бессильны. Ванзаров не заметил их.

Зато Стрепетов выкинул белый флаг.

– Мы можем договориться?

– Это зависит от вашей откровенности, – сказал Ванзаров.

– Да, конечно… – Он был готов на все.

– Только одни вопрос: кто вас нанял?

Стрепетов глянул на жену. Нина Васильевна не справлялась со слезами.

– Мы не знаем, – ответил он. И поторопился добавить: – Поверьте, это чистая правда…

Дело оказалось вот в чем. Несколько дней назад супруги получили щедрое предложение. Ангажемент состоял в том, чтобы сыграть обычных людей в обстановке сестрорецкого «Курорта». Для этого – полный гардероб для мужа и жены и щедрый аванс. Полный расчет после возвращения в столицу. Послание они получали с курьером. Согласием должен был стать букет роз на окне – условленный знак. Предложенных денег не заработать и за три года. Риска никакого, Стрепетова выставила вазу с розами. На следующее утро тот же курьер принес другое письмо. Супругам следовало прибыть в заранее снятый номер гостиницы «Версаль», где было приготовлено все для их поездки. Включая одежду, билеты на утренний поезд и чек аванса. Письма следовало сжечь перед отъездом. Что они исполнили без сомнений.

– Роли вам подробно расписали? – спросил Ванзаров.

– Лучше не придумать, как в пьесе, – ответил Стрепетов. – Так и шли по-написанному. Только вот четвертый конверт стал сюрпризом…

– Тут играть нельзя, тут надо верить в свою смерть.

– Мы все же надеемся, что актеров не отравят…

– Зря! – сказал Лебедев со злорадной улыбкой.

Стрепетова зарыдала в голос. Муж не мог ее утешить, сам еле держался.

– Как же так… Зачем же нас… – проговорил он.

– Что в ваших ролях про меня было написано? – спросил Ванзаров.

– Про вас там ничего не было. Нине полагалось сказать про призрак, если ее спросят.

– Значит, вы знали, что старушка Лилия Карловна и Веронин будут убиты.

– Нет, не знали! Клянусь вам! – Стрепетов готов был душу наизнанку вывернуть, чтоб ему поверили.

– Верится с трудом…

– Там ведь как было написано: когда мадам Дворжецкая пойдет на процедуру, Нине надо было увязаться за ней, сесть в очередь. А мне – когда Веронин пойдет на ингаляцию. Кто же знал, что у них слабое здоровье…

– А про мистера Маверика?

– И того проще: сказано было не лезть ни во что…

– Как вам, Аполлон Григорьевич, пьеса?

– Это похлеще танцев в перьях будет! – сказал Лебедев. – Не дам им за это противоядия. Пусть умрут в муках.

– Будьте милосердны… – Стрепетов бухнулся на колени. – Пощадите…

Это было совершенно недопустимо. Ванзаров потребовал немедленно прекратить дурной спектакль. Криминалист тоже получил свой осуждающий взгляд: нельзя так шутить над актерами, они же, как дети, во все верят.

– Господин Стрепетов, разве не узнали вашего загадочного курьера? – спросил Ванзаров.

– Да как его узнаешь… – Муж хлюпал носом и утирал слезы, не хуже жены. – Закутан в бекешу, весь в снегу. Нос один торчит…

– С прыщом.

– Именно так…

– Прошу не покидать номер до моего распоряжения, – сказал Ванзаров и, не прощаясь, вышел. Он не стал поддаваться мольбам «что же с нами будет», предоставив Лебедеву пригрозить пальцем.

– Вот ведь жулики в перьях! – сказал он, когда дверь в номер закрылась. – Жалько их, денег хотели заработать. Актеры ведь.

– На жалость времени не осталось. Пора нам познакомиться с курьером и его прыщавым носом… – сказал Ванзаров и саданул кулаком в дверь. – Лотошкин, откройте…

Створка немного приоткрылась и встала, во что-то уткнувшись. В щель потянуло сквозняком. Чтобы открыть, пришлось надавить.

Номер промерз. Окно, неплотно притворенное, раскрылось, впуская мороз. В комнате никого не было. Если не считать тела, лежащего ничком. Лебедев потребовал не мешать. Тронул пульс на горле, приоткрыл веко.

– Жив, сильный обморок…

– Сбежал ваш актер, Аполлон Григорьевич… – сказал Ванзаров. – Вещи бросил и сбежал. Ничего, в снегу далеко не убежит.

С пола послышался тяжкий стон. Францевич сидел, свесив голову. Он морщился от пузырька, который Лебедев совал ему под нос. Издалека запах был ужасающий. Ротмистр, ощутив его вблизи, пришел в себя. Потрогал затылок и опять застонал.

– Сзади напали? – спросил Ванзаров.

– Угодил в ловушку, – ответил Францевич, морщась, досталось ему основательно. – Услышал, что окно открывает, рама с треском поддавалась, потребовал открыть, меня впустили, ну и тут… Как в темноту провалился.

– Подняться сможете?

Не без помощи Лебедева ротмистр встал, его пошатывало. Но от дальнейшей помощи отказался: для офицера корпуса жандармов удар по голове – пустяк. И говорить не о чем.

– У входа караулить буду, – сказал он, все же придерживаясь за стену. – Оружие при мне.

Действительно, преступник не покусился на револьвер. Что в его положении было опрометчиво.

– Аполлон Григорьевич, пакуйте саквояж, – последовал приказ.

– Куда прикажите?

– В погоню, естественно, – сказал Ванзаров и показал пример, как должен бегать частный сыщик. Или чиновник сыска в отставке. Кому как нравится.

Сценический материал

Из комедии «БУРЯ» Вильяма Шекспира

для испытания господ артистов, желающих поступить в частные провинциальные театры, рекомендованный Министерством просвещения циркуляром № 467-Бис-05 лит. А

(на три лица, из коих одно должно быть испытуемым на место, а прочие – актеры означенной труппы)

МИРАНДА

Что это? духъ!

О Боже, какъ онъ смотритъ вокругъ себя!

Повѣрь мнѣ, мой отецъ,

Хоть облеченъ въ чудесную онъ форму,

Но это духъ!

ПРОСПЕРО

Нѣтъ, дочь, онъ ѣстъ и спитъ

И чувствуетъ, подобно прочимъ людямъ.

Тотъ юноша, который тамъ стоитъ,

На кораблѣ погибшемъ былъ съ другими,

И если бы печаль – червь красоты —

Его теперь собою не снѣдала,

Красавцемъ бы его ты назвала.

Товарищей онъ всѣхъ своихъ лишился —

И въ горести теперь онъ ищетъ ихъ.

МИРАНДА

Готова я божественнымъ созданьемъ

Его назвать.

Въ природѣ ничего

Прелестнѣе его я не видала!

ПРОСПЕРО

(въ сторону)

Такъ все идетъ, какъ я душой желалъ!

ФЕРДИНАНДЪ

Должно быть, вотъ богиня,

Которой служитъ этихъ пѣсенъ хоръ.

Не откажись моей молитвѣ внять:

Скажи мнѣ, ты ль на островѣ живешь, —

И научи, что долженъ дѣлать я?

Но первая къ тебѣ моя молитва,

Хотя ее я послѣ произнесъ,

Откройся мнѣ, о чудо изъ чудесъ, —

Ты созданная дѣва или нѣтъ?

МИРАНДА

Не чудо я, но дѣва, безъ сомнѣнья!

ФЕРДИНАНДЪ

Когда руки и дѣвственности вашей

Отъ васъ никто еще не получилъ,

То я готовъ васъ сдѣлать королевой Неаполя.

ПРОСПЕРО

(въ сторону)

Они теперь во власти другъ у друга;

Но надобно немножко затруднить

Ихъ счастiе, чтобъ легкость достиженья

Не сбавила для нихъ его цѣны.

(Фердинанду)

Я требую, чтобъ слушалъ ты меня.

Ты званiе высокое присвоилъ,

Но не тебѣ оно принадлежитъ.

На островъ мой ты, какъ шпiонъ, прокрался,

Чтобъ у меня хитро похитить то,

Чѣмъ я одинъ законно здѣсь владѣю.

ФЕРДИНАНДЪ

Нѣтъ, нѣтъ, клянусь!

МИРАНДА

Въ такомъ чудесномъ храмѣ

Не можетъ быть дурного ничего!

ПРОСПЕРО

Скорѣй, иди за мною!

Измѣнникъ онъ: ни слова за него!

66

Стояла звездная ночь. Чистое небо после бури было темно и глубоко. Под ним лежало бескрайнее поле снега, условно разделяемое на залив и санаторий с парком. В ранней темноте белые холмы казались непроходимы. Куда бежать человеку, когда нет выхода? Ответ на вопрос зависит от человека. Ванзаров вовремя подумал об этом и затормозил «на всем скаку». Лебедев еле увернулся, чтобы не снести замерзшего друга.

– Что случилось? – тревожно спросил он.

– Думаю, – последовал ответ.

– Нашли время.

– В погоне это главное… Допустим, что Лотошкин не так глуп, как кажется. В противном случае мы бы заметили его тонущим в дальнем сугробе.

– И что из того?

– Куда ему бежать, чтоб выбраться?

– Не верю, что актер, даже самый злодейский, будет путать следы.

– Он не следы путает, а спастись хочет, – сказал Ванзаров, еще раздумывая, и вдруг что-то приметил в стороне залива. – Нам туда…

Аполлон Григорьевич уже привык к резким поступкам друга. В таких случаях оставался выбор: или плюнуть и не помогать, или следовать безропотно. Почему-то он всегда выбирал последнее.

Сугробов тут намело пониже. Ванзаров прыгал в них не хуже зайца, расчищая путь идущему следом. Как ни странно, клетчатый костюм для таких эскапад был в самый раз. Материал не рвался, не стреноживал и вел себя как вторая кожа. Не зря терпел за него смешки и улыбки. Вот и пригодилось.

Опять Ванзаров встал, как конь под уздой.

– Да что ж такое! – Тут уж Аполлон Григорьевич позволил себе выразиться крепко, по-криминалистки.

– Смотрите…

Перед ними темнело нечто громадное, как будто дикий зверь, размером с медведя, завалился на бок, только шерсть торчит. Лебедев сощурился.

– Что за местное чудовище…

Кабаниха не могла упасть на спину – горб мешал. Она растянулась в снегу во весь рост, одна рука ее свешивалась, другая отошла далеко вперед. Лицо ее было спокойно, губа торчала раной, только красные глазки казались навыкате. Топор лежал рядом, упираясь в живот, словно выскользнул из руки.

– Подходить нельзя… – сказал Ванзаров, останавливая порыв криминалиста. – Ей плеснули в лицо ядом…

Лебедев искренно возмутился. Всего, что касалось его сферы, не должны касаться разные дилетанты от психологики…

– Определить такое на расстоянии в темноте? Это не блеф, это чистая профанация, – заявил он, но все же остался на месте.

– У Катеньки силища невероятна, я не справлюсь. По-другому ее не унять.

– Зачем ей кого-то хватать?

– Она хотела помочь мне… – ответил Ванзаров. – Стала ловить беглеца и поймала бы, видите – топор выхватила, ну и получила в лицо. Ваш яд и такую мощь с ног валит.

– Он не мой, а индейцев, – напомнил Лебедев. – Будем слезы лить? Корить себя? Бросим все от горя?

– Слезы оставим на потом, – Ванзаров всматривался во тьму залива. – Нам – туда, куда ее рука указывает… Прости меня, Катенька…

И он пошел по снегу, высоко задирая ноги. Лебедеву оставалось только поражаться раздвоенной целости этого характера. Вот сейчас чуть не в траур ушел, а через секунду уже мчит гончим псом. И как у него все это слито? Будто два человека в одном…

Они выбрались на лед, покрытый снежным настом. Под ногами хрустело. Ванзаров вертел головой не хуже сокола.

– Вот, там… – он протянул руку. – Огонек мелькнул?

– Похоже на потайной фонарь.

– Поймаем – проверим.

Бежать было проще. Лебедев не поспевал за взятым темпом, все-таки не его дело бегать за преступниками в зимнем пальто и с походным саквояжем. Не для этого он достиг высот в науке. И все-таки он покорно бежал. Хоть и отставал сильно. Что помогло ему вовремя заметить торчавшего Ванзарова. Борясь с легкой отдышкой, Лебедев наконец добрался к нему.

– Ну, что опять?.. – проговорил он и увидел сам.

Лед, много раз за зиму таявший, образовал уступ, покрытый снегом. Как небольшой козырек. Словно укрываясь под ним, лежало человеческое тело темным продолговатым пятном. Потайной фонарь, потухший, с открытой дверцей, был рядом с ним.

– Все, опоздали…

– Умеете вы трупы издалека определять, – сказал криминалист, вглядываясь. Тело лежало слишком спокойно для живого.

– Тут все очевидно. Вон под правой рукой пузырек. Пари будете заключать, что в нем? А то ведь доктор Могилевский припрятал вам еще один такой же для анализов.

Лебедев не стал спорить. Он знал, что у Ванзарова бывали редкие минуты, когда он сдерживал бешенство из последних сил. Трогать его не следовало. В целях личной безопасности.

Аполлон Григорьевич обошел тело и присел на корточки, вглядываясь в лицо.

– Позвольте… – сказал он в крайней растерянности. – Но ведь это не Лотошкин…

– Конечно, не Лотошкин.

– И вас это не удивляет?

– Случилось то, что должно было. Ради чего все было затеяно…

– Вот это? – Лебедев отказывался верить. – Это слишком…

– В этом деле все слишком. Начиная от бури… – Ванзаров как будто успокоился и наклонился к ногам лежавшего. – Вдвоем донесем, полагаю.

– Куда… – начал было Лебедев, но опомнился: какое тут место преступления – лед, да и только. Он запрятал склянку темного стекла в походный саквояж и пристроился ухватиться за плечи жертвы. – Давненько я покойничков сам не таскал… Куда прикажите, ваше благородие?

– Тут недалеко, к леднику, – сказал Ванзаров. – Порадуем доктора Могилевского новыми трупами. Сначала этим, а после еще Катеньку нести…

– Чудовище звали Катенькой? О, узнаю тебя, Сестрорецк – место гиблое!

– Звали ее Кабаниха, но имя ее – Катенька… Раз-два, взяли, понесли…

– Нет, ну каков Лотошкин! – бурчал Лебедев, с легкостью поддерживая еще мягкое тело. – На сцене на десятых ролях, а тут такое учудил! Прямо Минотавр из тьмы лабиринта, не иначе!

Ванзаров не стал рассеивать тьму. Время еще не пришло. Они еще не вышли из лабиринта.

67

Францевич стоял ровно, но за висок держался. Удар по затылку рисовался синими кругами у него под глазами. Вахту он нес снаружи пансиона, чтобы никто не застал его врасплох. И холода не чувствовал. Ротмистр посматривал на часы и удивлялся, что можно делать столько времени. Погони хватает на четверть часа, не больше, после чего или злодея ловят, или ему удается скрыться.

Францевич приметил тени, двигавшиеся к нему. И сразу все понял.

– Что, ушел? – спросил он хмуро.

– Ушел Лотошкин, подлец, – сказал Ванзаров, отряхивая с пальто остатки снега. Лебедев шел за ним непривычно молчаливый и сильно промерзший. Ледник санатория кого хочешь проберет. Даже если не заниматься быстрым изучением трупов.

– Надо было стрелять…

– Надо, да не из чего. Револьвер у вас.

– Что же теперь делать? – Ротмистр скривился от головной боли.

– Пойдемте, поищем противоядие. Может, всех спасем. Не так ли, Аполлон Григорьевич?

Лебедев счел за лучшее промолчать. На сегодня шуток ему было достаточно.

В номере было темно, но в темноте нечто шевелилось. Ванзаров щелкнул рычажком электрического света. Месье Пуйрот, как мышь, отпрянул от стопки чемоданов мистера Маверика. И улыбнулся так приятно, будто рад был нечаянной встрече. Вот что значит европейские манеры. Ванзаров пожелал ему доброго вечера и уверил, что тот совершенно не помешает, может оставаться сколько ему вздумается.

– Где проще всего спрятать противоядие, ротмистр?

Францевич указал кивком на сейф.

– Не могу оспорить ваш вывод, – сказал Ванзаров. – Остается найти пароль. Вам он известен?

Ничего подобного ротмистру было неизвестно.

– Тогда я попробую. Вдруг получится.

Ванзаров для чего-то пошел к чемоданам, снял верхний, а из следующего вынул помятую книжицу, так и лежавшую поверх одежды. Перевернув обложку, он присмотрелся к титульному листу и что-то прикинул в уме. После чего предложил Францевичу подойти к сейфу. Месье Пуйрот старался быть тенью, но тщательно следил за всем.

– Набирайте на колесиках… – сказал Ванзаров. – Итак: 02… 20… 17… 33… Поверните рукоятку…

Ротмистр нажал.

Сейфовый замок приятно хрустнул, дверца поддалась.

– Получилось… – в изумлении проговорил Францевич. – Волшебство…

Лебедев на этот счет был другого мнения. Но опять-таки смолчал.

Между тем дверца распахнулась. Сейф явил свое стальное нутро, выкрашенное черной краской. В нем ничего не было: ни денег, ни драгоценностей, ни портмоне мистера Маверика, ни его американского паспорта. В середине пустого дна стояла скромная бутылочка темного стекла.

Ротмистр среагировал мгновенно: схватил склянку здоровой рукой, сунул в карман и выставил револьвер. Он стал пятиться к двери.

– Не подходить! – последовал приказ. – Мне терять нечего… Всех не спасти, так чем я не наследник…

– Ротмистр, это ловушка, – устало сказал Ванзаров.

– Говорите что хотите, меня вашей болтовней не пронять… Назад! – Он вскинул ствол на Пуйрота, сделавшего неудачное движение, сам же медленно отступал. – Меня хоть по голове ударили, но стрелять я не разучился…

– В этой бутылочке яд, одной капли которого хватит, чтобы ваша нервная система была парализована и вы медленно умирали от удушья…

– Чушь!

– Аполлон Григорьевич, покажите…

Не торопясь, чтобы не испугать нервного ротмистра с ударенной головой, Лебедев достал из саквояжа стекляшки.

– Вот эта… – показал он, – …найдена у тела жуткой Катеньки, вот эта – на снегу у мертвого тела одного господина. А эту передал мне доктор Могилевский. Во всех – один и тот же страшнейший яд. Сделайте одолжение, выпейте глоточек. Хочу посмотреть, как человек умирает от его действия. Напишу статейку для криминалистического журнала.

Ванзаров отошел подальше. И присел на край стола.

– Давайте, ротмистр, убивайте себя, мешать не буду, – сказал он с отменным равнодушием. – Вы мне неинтересны. Все ваши тайны мне известны. Мистер Маверик – шулер, кого-то крепко обыграл у себя в Америке, чего доброго, с ним расплатились коробкой брильянтов, потом владелец опомнился, понял, что его надули, и захотел вернуть украденное. Агентство Пинкертона вас наняло для этого. Невелика тайна…

Больная голова Францевича не вынесла подряд два удара. Он беспомощно переводил взгляд с Лебедева на Пуйрота и Ванзарова. Везде его встречало холодное равнодушие. Это было выше его сил. Ротмистра подкосило. Он сполз по стене, выронил склянку и схватился за виски. Револьвер при этом опасно болтался на пальце.

– Я могу забрать… это? – осведомился Лебедев.

Несчастный застонал в ответ. Его было жалко. Аполлон Григорьевич подобрал пузырек, предложил лекарство от головы, но получил отказ. Милосердие – важное качество не только частного сыщика или чиновника сыска, но и вообще человека. О чем порой принято забывать. Ванзаров подошел к ротмистру, присел рядом с ним и что-то шепнул на ухо. Францевич поднял на него больные глаза.

– Это правда? – тихо спросил он.

– Честное сыскное, – ответил Ванзаров и предложил свою руку, чтобы помочь встать. Ротмистр тяжело оперся на нее. Ему предложили идти отсыпаться до утра, про особое управление, к счастью, можно забыть. Сил сопротивляться у него не было. Лебедев обещал не только довести больного до номера, но и облегчить страдания. Для этого в походном саквояже имелось достаточно средств.

Ванзаров обернулся к Пуйроту, державшемуся тихо в сторонке.

– Хотите задать мне вопрос, месье?

– Нет-нет, не стоит беспокоиться… – последовал вежливый ответ.

– Быть может, вам нужна помощь в вашем розыске?

– О, как мило! – Тонкие усики разошлись в улыбке. – Не понимаю, о чем это вы, месье!

– Что ж, будет о чем поговорить на полицейском балу, – Ванзаров отдал поклон и вышел. Ему показалось, что тянет дымком. Горелым несло из его номера.

68

Разыскной рапорт № … (не помню)

Ваше превосходительство!

Преследую убийцу…

Он в двух шагах…

Силы на исходе…

Но я не сдамся.

Будьте уверены в полном успехе порученного мне задания.

Честь имею

Францевич П. Ф.

Ротмистр ж/к

69

На столе возвышалось пузатое нечто. В полумраке предмет казался живым, пыхтя дымком. Электрический свет разрушил волшебство. Обычный самовар гнал из трубы серый, пахнувший типографской краской, дым. Тело самовара было холодным. Ванзаров не стал открывать краник кипятка, сразу поднял крышку. Внутри воды не было. Зато труба была горячей. В ней что-то догорало.

Самовар был началом. На столе нашлось еще нечто любопытное: ровный ряд коробочек в простой упаковке различного размера. Каждая подписана, кому предназначена. На коробках лежал конверт. Ванзаров вскрыл его, не желая угадывать, что в нем. Письмо, вернее – записка, оказалось кратким. Все тот же ровный каллиграфический почерк сообщал:

«Дорогой Ванзаров! Прошу завтра вручить подарки моим гостям. Проследите, чтобы они дошли нужному адресату. Полагаюсь на вашу честь и благородство. Несчастного оправьте и похороните за мой счет. Деньги для этого найдете у него в номере гостиницы. Его паспорт на вашем столе. Полагаю, что называть гостиницу – оскорблять ваш разум. Вы не разочаровали меня. Это было великолепно».

Отсутствие подписи было лучшей подписью. Если б появилась некая закорючка, это разрушило бы совершенство волшебства. А ничем иным, кроме волшебства, это не могло быть.

Беспокоить Лебедева по пустякам после трудного дня и поездки на нартах было излишне. И так ясно, что чернила не блестят, достаточно высохшие, чтобы их нанесли не сегодня. Ванзаров посмотрел на стол. Паспорт прятался под некрупной коробочкой. Открыв его, он убедился, что игра шла по самым высоким ставкам. Победить в ней не было никакой возможности. В лучшем случае – не дать проиграть в самом конце. Его импровизация с «особым управлением» не помешала намеченному плану и лишь ускорила его. Просто потому, что сам он был не игроком, а пешкой, которой делали ходы. Почти все ходы пешки были известны заранее. Это было печально, но неизбежно, как снег за окном.

Он взял самую крупную коробочку, на которой была выведена надпись «Марго». Искус был слишком велик. Потому он не мог посмотреть, что там.

Ванзаров понимал, что им только что сделали еще один ход, красивый и окончательный. Он знал, что легким движением руки может порушить его, но смысла в этом большого уже не было. Он знал, что там, внутри, находится примитивное подтверждение логического вывода. Реальность только оскорбила бы его оружие, его логику. И рука его не поднялась развязать простую пеньковую веревку, завязанную бантиком, даже без сургучной печати. Он положил коробку на место. Пусть подождет до утра. Что ему делать до того часа, когда все оставшиеся соберутся в гостиной, он не знал. В эту минуту он понял, что за ним остается последний ход, который волшебник не принял в расчет. Точнее, думал, что он так прост, что совершенно неизбежен. Ход будет невыносимо трудный, но пойти на него придется. Потому что психологика – это его открытие и инструмент. Он не позволит распоряжаться ими чужой воле. О том, что он сделает, быть может, он будет вспоминать и жалеть весь остаток жизни. Но если не решится, если поддастся слабости, не сможет с этим жить. Нельзя танцевать с гвоздем в подметке. С занозой в душе – жить не выйдет.

Ванзаров походил по комнате, поглядел в окно, где была тьма непроглядная, и убедился, что не обрел даже счастья усталости, которая свалила бы в забытье. Сила и несчастье его были в том, что он мог сутки напролет отдаваться работе. Не чувствуя ни усталости, ни голода, ни жажды. Только звериная устремленность к цели. Стоило ли достижение цели таких жертв? Теперь он был не уверен.

Надо было что-то делать. Хоть уйти гулять по сугробам. Побродив по клетке, Ванзаров сдался: даже его воля не могла устоять перед желанием. Как бы глупо оно ни было.

70

Из комнаты Францевича доносился смех. Аполлон Григорьевич развлекал больного историями, которых у него было непочатый край. Кажется, они чудесно проводят время. Тем лучше…

Ванзаров робко постучал.

Она открыла сразу, как будто ждала. Силой втянула к себе. Какие приличия, кому до них теперь дело, когда остались считаные часы.

– Где вы пропадали? Я места себе не находила! – говорила она торопливо и все смотрела ему в глаза. Губы ее были так близко, только тронь.

– Марго… Простите… Я все знаю, – заставил себя сказать Ванзаров, как бы он этого ни хотел.

Девушка замерла, но не убрала своих рук, державших его.

– Что вы знаете?

– Дарья Семеновна вам ничего не объяснила?

– Про Веронина? Мне очень жаль, но через несколько часов я избавляюсь от опеки. Навсегда. Вы не забыли, что у меня завтра день рождения? – кокетливо спросила она. – Пусть это будет последний мой день рождения, и я не встречу следующий, но хоть один день я буду свободна… Только не дарите мне подарок… Особенно хороший. За часы до смерти мне будет обидно…

– А больше она вам ничего не рассказала?

– Тетушку как подменили… Только плачет и от меня не отходит ни на шаг. Еле выпроводила ее…

– Марго… – начал Ванзаров и понял, что не сможет сказать то, что должен, никакая сила его не заставит. – Марго… Я знаю, что… завтра все будет хорошо. Я вам это обещаю. Больше не о чем беспокоиться.

– Вы нашли убийцу?

– Нашел…

– А противоядие?

– К утру будет готово…

– Так, значит… – Марго радостно охнула… – завтра я получу свое наследство! Я смогу им владеть!

– Сможете, – сказал Ванзаров.

– Мамин дар станет моим! Какое чудо! Какой подарок на Рождество! – В порыве она обвила его шею и жарко поцеловала в губы. Губы ее были сухими и терпкими, как полынь. – Ванзаров, понимаете, что это значит?

Понимал он значительно лучше, чем хотел бы. Только не мог этого сказать.

– Марго… – начал он.

Она зажмурилась и замотала головой.

– Не хочу, не хочу сейчас ничего слышать, ни плохого, ни хорошего… Пусть все случится завтра…

Ванзаров не возражал: завтра так завтра. Оно и к лучшему.

– Завтра… Завтра… Остались считаные часы, когда стрелка перейдет рубеж двенадцати, и в моей жизни начнется волшебство, – шептала она, положив голову ему на грудь. – Ванзаров, Ванзаров… Тетушка назвала меня ведьмой, не верьте, я совсем другая… Я так ждала этого часа… Я так хочу любить… Какую счастливую жизнь я жду…

Пытка оказалась ему не по силам. Ванзаров чуть не прокусил себе губу. Марго что-то почувствовала, отстранилась.

– Что с вами? – Она опять заглядывала ему в глаза, глубоко и настойчиво. – Вас что-то тревожит? Почему вы так напряжены?

– День выдался суетный – ответил он. – То бегаешь, то таскаешь, совсем чувства притупились… Несу всякий вздор…

Марго крепко сжала его ладонь в своих, сильных, но нежных.

– Когда-то давно я загадала желание: если встречу полночь своего совершеннолетия с кем-то, то проведу с ним всю жизнь…

– Я не верю в колдовство, – сказал Ванзаров, вытягивая из себя последние жилы. – Мой опыт говорит, что сильно приходится жалеть, когда желание сбылось.

Марго тряхнула своими черными волосами, как гривой дикой кобылицы.

– Мне все равно… Может, я в самом деле ведьма, кто знает? – Она улыбнулась загадочно и зовуще, от чего у бедного Ванзарова похолодело на сердце. Куда только делась вся сила и броня. – Я решила: эту полночь мы встретим вместе…

– Это решительно невозможно… – пытался сопротивляться он.

Она не слушала, прижала к себе.

– И всю ночь. До рассвета… Пока мои ведьмины чары имеют власть… Я так хочу… Боишься меня, Ванзаров?

Частный сыщик, чиновник сыскной полиции (в отставке), гроза злодеев и гордость Департамента полиции, понял, что бороться с неизбежным сил у него нет. Как не способен разум победить животный инстинкт, как бы он ни старался.

Ночь так ночь…

Блокнот

для развлечения господ азартных читателей

Проверьте свое мастерство читателя, прежде чем перевернуть эту страницу. Ответьте на вопрос: кто убийца? И делайте ставки (в алфавитном порядке):

☐ Лотошкин

☐ Марго

☐ Меркумов

☐ Могилевский

☐ Стрепетов

Правила пользования:

1. Отметьте понравившийся персонаж.

2. Запомните.

3. Не подглядывайте до конца книги.

4. За каждого угаданного преступника начислите себе одно очко.

(Примерные результаты суммы верных ответов:

До 5 очков – вы способны стать чиновником полиции

До 3 очков – вы подаете надежду

До 2 очков – вы гений сыска

До 1 очка – да вы Ванзаров?)

71

Настало утро. Солнечное, чистое, с голубым до прозрачности небом. Рождество. Искрились снежинки в морозном воздухе. Радость пришла в мир.

Ванзаров не стал дожидаться положенного часа. Жильцы пансиона были вызваны в столовую в девять утра. Кажется, все они спали в одежде. Дамы и господа были неопрятны, не чесаны, с серыми, опавшими лицами. Даже лощеный бельгиец выглядел помятым яблочком. Только Францевич был в приподнятом настроении. За ночь Лебедев выправил его руку. И отчасти голову. Ротмистр был восхищен столь почетным знакомством. Марго сияла. Сияние это было мучительно. Вошел Могилевский с подносом, полным чашек.

– Господа, попрошу внимания! – Ванзаров был строг и официален. – Господину Лебедеву удалось установить, что за яд был в бутылках вина. За ночь он изготовил противоядие. Прошу выпить лекарство…

Уговаривать не пришлось. К чашкам припали с жадностью и наслаждением. Только Марго пила, чуть пригубив, хитро поблескивая глазами.

– Какое счастье! Это просто чудо, – сказала Дарья Семеновна, испив до конца. – Я чувствую, как жизнь возвращается…

– Еще бы ей не возвращаться, – тихо пробормотал Лебедев.

– Что там Могилевский заварил? – прикрыв рот, спросил Ванзаров.

– Успокоительный чай, что же еще. Не проще было сказать правду?

– Правду никто слушать не станет. Людям нужно чудо. Они его получили, не о чем жалеть.

– Тоже мне чудо: эффект плацебо, – буркнул Аполлон Григорьевич. – Шарлатанство и жульничество ваше.

– Может, и жульничество, – согласился Ванзаров. – Зато скольких к жизни вернули… Итак, господа… – он снова повысил голос, – …теперь, когда угроза миновала, позвольте важное сообщение. С данной минуты особое полицейское управление отменяется, власть возвращается к администрации… – жестом он передал ее доктору, который этого хотел меньше всего. – Сыскная полиция благодарит вас за помощь и ценит жертвы, принесенные вами…

– Позвольте! – повысил голос Игнатьев, несколько постаревший за ночь. – Это значит, что убийца найден?

– Совершенно верно, Владимир Петрович.

– Тогда представьте его нам.

– Рад бы, да не могу.

– Почему? – не отставал нотариус.

– Ночью ему удалось бежать.

Навлоцкий, полный новых сил, вскочил и осмотрел столовую.

– А где камердинер и этот актер?

– Господина Меркумова больше нет, – сказал Ванзаров.

– Лотошкин! – закричал Навлоцкий, хлопнув себя по колену. – Он, гад! Ну, точно, кому же еще! Ох, попадись он мне…

– Что с актером, Родион Георгиевич? – не унимался Игнатьев.

– Вы слышали мой ответ.

Месье Пуйрот, расцветший, как майский бутон, пробрался к Францевичу.

– Что он говорит? – по-дружески спросил он.

– Говорит: убийца скрылся в ночи, – ответил ротмистр и подмигнул.

– Oh, mon Dieu! – Усики-стрелки взмыли вверх. – Какая неприятность. Кто же он?

– Камердинер, Лотошкин.

– Loto-sh-ki-en… – попробовал бельгиец имя на вкус. – Именно так и должен называться настоящий преступник. Чудовищное имя! Благодарю вас, друг мой…

Францевич был сегодня сама любезность, наверное, праздник подействовал.

– Господа! – Ванзаров повысил голос. – Прошу еще минуточку внимания! Сейчас доктор Могилевский угостит нас завтраком для подкрепления сил, после чего у меня будет еще одно важное сообщение.

– Вроде всех убили, кого можно, только мы выжили! – Навлоцкий ожидал смеха, но шутка оказалась не ко времени. Слишком рано для шуток.

– У меня есть поручение, которое я должен выполнить. Вас, Иван Иванович, оно тоже касается.

– Ну, раз поручение… Так давайте завтракать скорее! А то умру от голода! – И Навлоцкий засмеялся смехом здорового человека, который собрался жить долго и счастливо.

В столовую внесли простую еду, о которой Могилевский успел распорядиться. Многим завтрак показался вкусным, как никогда. Его нахваливали в голос, особенно старался Стрепетов. Он все поглядывал виновато, но Ванзаров не удостоил его вниманием. Он вообще не притронулся к еде. Как ни толкал его локтем Аполлон Григорьевич. Друг его казался странно спокоен. Будто готовится к прыжку в пропасть. Или к чему-то чрезвычайно важному для всей его жизни, как, например, предложение руки и сердца. Кто знает, что у этого гения вертится в голове? Эту тайну Лебедев так разгадать и не смог, как ни старался.

72

Записная книжка Г. П.

Дорогая Агата! Ну, вот и настал тот счастливый миг, когда я могу побаловать вас развязкой. Вы, конечно, обставите это всякими недомолвками и маленькими тайнами, но я не последую вашему примеру. А буду действовать как подобает настоящему полицейскому. Я просил собраться всех жильцов пансиона рано утром, еще до завтрака, когда человеческий организм менее всего способен сопротивляться, не вполне отойдя от сна. Господа с заспанными лицами расселись в гостиной, кто где смог. Я начал издалека, упоминая каждого из присутствующих и разбирая, насколько он (или она) мог или не мог быть убийцей. Не буду приводить здесь доводы, чтобы не утомлять вас, моя дорогая. Скажу лишь, что каждый из сидящих передо мной имел мотивы и причины желать смерти мистеру Маверику. Однако кто же из них совершил это преступление?

И тут я применил излюбленный свой прием, столько раз выручавший меня: я сделал парадоксальный вывод. Я сказал, что все, кто находится здесь, оказались здесь не случайно. У каждого из них своя роль в одной большой игре. Цель этой игры – состояние мистера Маверика. Они искусно меняли маски, составляли сложные комбинации и почти добились своего. Если бы я случайно не оказался здесь, их план, безусловно, сработал бы. Я заявил, что готов обвинить всех в тайном заговоре с целью завладения наследством и убийства. Но у каждого заговора есть своя голова. Есть тот, кто все придумал, назначил роли и осуществил. Сказав это, я понял, что попал в точку. В гостиной царила напряженная тишина. Как вы знаете, дорогая Агата, я стою на страже закона в своей стране. В этой, чужой, мне нужно было лишь исполнить поручение. В таких резонах я и действовал. Я подошел к тому, кто был мозгом и главой всего этого хитро задуманного преступления, и, глядя прямо в глаза, предложил сделку: я полностью забываю обо всем, что здесь произошло, при условии, что вещь будет мне возвращена немедленно. Сейчас я вернусь в свой номер. И хочу, чтобы через пять минут у меня на столе оказалось украденное. В таком случае я забуду о преступлении куда большем. Милая барышня Марго обладает исключительным характером. Не хотел бы я столкнуться с ней в каком-то деле. Но и она не смогла устоять. Взглянув на меня, она тихо ответила согласием. Этого мне было достаточно. Как ни печально, милая Агата, но эта победа не доставила мне удовольствия. Преступник был силен, но я не только карающий меч закона, я живой человек и джентльмен. Как человеку, мне было тяжело сознавать, какую боль я принес этому милому и преступному созданию…

Вот мы и подошли к концу моих записок, дорогая Агата. Конец этот печален. Во всяком случае, для меня.

73

Завтрак был окончен, посуда убрана.

Объевшись на радостях, Навлоцкий сыто развалился на стуле.

– Ну-с, господин полицейский сыщик, чем нас удивите?

– Сегодня Рождество, – сказал Ванзаров, выходя из-за стола. – Елки у нас нет, но подарки будут.

– Для Деда Мороза костюм ваш слишком клетчатый! – сострил Навлоцкий, чрезвычайно довольный собою.

Ванзаров поклонился ему.

– Благодарю за внимание к моей скромной персоне. Мне остается только выполнить поручение и вручить подарки…

– Ваши подарки? – спросил Игнатьев.

– Подарки не мои. Я всего лишь посланник. – Он подошел к месье Пуйроту и протянул небольшую коробочку. – Это вам…

Бельгиец заулыбался.

– О, как мило! Подарок на Рождество! Я могу взглянуть?

– На вашем месте я бы подождал до укромного места, – последовал ответ.

Месье Пуйрот понимающе улыбнулся одними усиками.

– Это вам… – Ванзаров протянул коробку Францевичу. – Совет вы слышали…

– Так точно… – ответил ротмистр, невольно взвешивая подарок в ладони.

Ванзаров бросил коробочку Навлоцкому. Тот поймал на лету.

– Ваше, – коротко сказал он и отвернулся.

Навлоцкий дернул за веревочку, коробочка открылась. Глаза его округлились.

– Так это же… – начал он, вовремя осекся и захлопнул крышку. Внутри лежала пачка ассигнаций. Те, что он быстро спустил в карточном турнире. Навлоцкий не мог скрыть своего счастья: настоящий подарок, без шуток! Там еще была краткая записка, но на радостях ее не заметил.

Осталось самое трудное. Ванзаров подошел к Марго и с поклоном протянул картонку с ее именем.

– Велено передать…

– От кого подарок? – Она счастливо улыбалась.

– Вы это сразу поймете. Только не стоит открывать прилюдно, мало ли что там окажется, – и он отошел.

Игнатьев, наблюдавшей за этой сценой, встал и постучал по столу, требуя себе внимания.

– Господа, конечно, все рады, что остались живы, но… – он взял многозначительную паузу, – …есть еще юридическая сторона момента. В завещании мистера Маверика, или если угодно – Кторова Петра Ивановича, было ясно указано: наследство получает выживший. Я могу принести документ. Следовательно, если все мы выжили, то наследство принадлежит нам на равных правах. Его надо поделить…

– Господин нотариус! – Ванзаров поднял руку. – Скажите, какое завещание имеет силу: оглашенное первым или вторым?

– Разумеется, последним…

– В таком случае вы забыли про пятый конверт, который запечатали своей печатью. Завещание там.

– Но где этот конверт?! – воскликнул Игнатьев, быть может, впервые в жизни.

Ванзаров обернулся.

– Это вы можете узнать у законной наследницы, которая вступила в совершеннолетие сегодня, госпоже… – он запнулся и продолжил, – …госпоже Верониной. Конверт только что ей вручен…

Он не стал дожидаться, что будет дальше. И так все было ясно. Подробности чужой зависти и чужого счастья его не интересовали. До них ему не было никакого дела.

На улице было холодно и чисто. Как на душе. Лебедев нагнал его сразу.

– Быстро и четко: что было в коробке, которую передали девице? – потребовал он, раздираемый когтями любопытства.

– Американские дорожные чеки, чеки Азово-Донского банка, брильянтовая заколка, перстень с алмазом и миллионы мистера Маверика, которые он передал своей дочери. Она теперь самая богатая невеста России.

– А вы что же? – не веря своим ушам, проговорил Аполлон Григорьевич.

– А я направляюсь в Петербург, – ответил Ванзаров. – Надо привести себя в должный вид перед балом, как-никак. Вы со мной или целебным воздухом подышете?

– Удивляюсь я вам… – только и смог сказать Лебедев.

Издалека долетел перезвон колокольчиков.

– Никак извозчик?

– Не удивлен, – сказал Ванзаров. – Вы же признанный маг нахождения извозчиков в любом месте и в любое время. Дар подтвержден экспериментально…

Аполлон Григорьевич принял лесть благосклонно.

В самом деле, из парка выехали сани. На облучке сидел извозчик, что привез Ванзарова сюда.

– Господа, до станции не желаете? Паровозы, значит, пустили… Возьму недорого ради праздника, что мы – не люди…

Господа желали. Вещей у них не было, прощаться было не с кем. Они уселись рядком и накрылись одним одеялом, как мальчишки в лесном походе. Извозчик гикнул, отдохнувшие кони шли споро.

На повороте Ванзаров оглянулся.

Марго выбежала из курзала и глядела ему вслед. Рядом с ней оказались заботливый Навлоцкий и доктор Могилевский, несший полушубок. Кажется, она что-то кричала, звала его. Ванзаров простился с ней мысленно. Было слишком тяжело что-то говорить. Он понимал, что сбежал как подлец. Это было не худшее из тех зол, из которых ему пришлось выбирать. Последний ход остался за ним.

– Ну, рассказывайте! – потребовал его нетерпеливый спутник. – Что тут на самом деле случилось?

– Простите, Аполлон Григорьевич, только не сейчас…

Ванзаров закрыл глаза, чтобы забыться в мягкой качке саней.

У него ничего не получилось.

74

Разыскной рапорт № 13-бис

Ваше превосходительство!

Имею честь доложить о результатах моих усилий. После проведенных розысков я установил непреложный факт: на самом деле всю преступную аферу провернул не месье Пуйрот, который оказался совершенно невинен, а непосредственно нотариус Игнатьев. Именно он замыслил хитрый план заманить и обмануть Джокера. Это ему удалось вполне.

Джокер был убит коварным образом, на меня была устроена беспримерная охота, из которой я вышел победителем. Это далось мне нелегко. Однако победа того стоила. Я точно и окончательно определил преступника. Оставалось только добиться от него признания и сдачи украденного.

Для этого я применил известную методику, когда рано утром спящего человека внезапно будят и предъявляют ему обвинения. Не имея сил со сна достойно сопротивляться, преступник обычно сознается в содеянном. Так и произошло. Когда еще не рассвело, я осторожно вскрыл дверь его номера и тщательно затворил ее за собой. После чего пробрался к постели преступника. Игнатьев спал одетый, готовый ко всему. Оружие его лежало на столе, дотянуться он не мог.

Выбрав удобную позу, я придавил его грудь и стал душить, тыча в лицо дулом и угрожая немедленно разделаться. Живым он мне не нужен, а пропавшую вещь я так или иначе найду, хоть переверну весь номер. Игнатьев даже не пытался оказать сопротивление. Так велик был его испуг. Он сознался, что злонамеренно погубил Джокера, чтобы захватить ценность. А все прочее было устроено его сообщниками, которые бежали этой ночью. Он же собирался смыться утром и никак не рассчитывал, что будет захвачен с поличным. Под дулом моего револьвера Игнатьев извлек украденное, что хранилось у него в простой картонной коробке, приделанной к днищу матраца. Пожалев старого мерзавца, я обещал не заявлять на него в полицию – при условии, что он навсегда покинет столицу. Игнатьев со слезами на глазах обещал сдержать слово.

Направляюсь в Петербург, чтобы передать найденное. Имею честь доложить, что операция выполнена успешно.

Честь имею.

Францевич П. Ф.,

Жандармского корпуса ротмистр

75

Столица звенела колоколами Рождества.

После долгого поста открылись мясные лавки, пошли чередой гулянья, балы, театральные представления. Весело мчались лихачи с бубенцами, горел праздничной иллюминацией Невский проспект, каждый уважающий себя купец разукрасил витрины к празднику, не скупясь. За шляпки дам цеплялись конфетти. Мужчины цвели приподнятым настроением. Дети лазали под елки за подарками, ходили в гости семьи, утопающие в снегу улицы стали веселыми катками. Даже вечно суровые городовые казались благодушными и милыми. Город пах морозом, миром и счастьем, какое всегда приходит в эти святые дни в самые ожесточенные сердца.

27 декабря, в начале девятого, в отдельный кабинет ресторана гостиницы «Европейская» вошли двое прилично одетых господ. Метрдотель был рад частому гостю с приятелем, которого тоже помнил. Официанты предвкушали щедрые чаевые, которые оставлялись непременно. Высокий завсегдатай был одет, как всегда, модно и ярко, его спутник предпочитал скромный костюм темного сукна, впрочем, добротный. Был заказан не в меру щедрый ужин с лучшим вином. Что в праздник не считалось излишеством.

Господа выпили по рюмке, поздравив друг друга с праздником.

– На балу блеснули, – без иронии заметил Аполлон Григорьевич. – Глаза всех жен и барышень были ваши, выбирай любую. Во фраке неотразимы, не то что в английском твиде. Кто бы мог подумать…

– Благодарю, – ответил Ванзаров, подцепив соленый груздок. – Фрак – это тяжкое испытание.

– А кого вы все время высматривали?

– Коллегу из бельгийской полиции, что гостил в «Курорте».

– Это тот чистенький карапуз? – Лебедев издал презрительный звук. – Тоже мне – полицейский. У нас с такими усиками злодеев рассмешишь до смерти. А что нам говорит психологика?

– Она предполагает…

– Интересно-интересно, – Аполлон Григорьевич был занят накладыванием салатов.

– Бельгийцу не повезло, – сказал Ванзаров и счел, что не стоит углубляться в детали: поверить в них трудно, даже самому не верится. Он выбрал невинную ложь: – Промерз в бальных башмаках, наверняка лежит в гостинице с простудой. Я предупреждал его. Хлипкие они – европейцы…

– Это точно. Что ответите на предложение директора департамента? Он перед вами разве в ногах не валялся…

– Взвешу и приму решение после святок, как обещал.

Лебедев жестом фокусника извлек из-за спины коробочку в яркой обертке.

– Вам, подарок на Рождество!

– Аполлон Григорьевич… Ну, в какое положение меня поставили? – говорил Ванзаров, разворачивая атласную бумагу. – О! Просто чудо! Я мечтал об этом томе!

Это было редкое издание Платона в немецком переводе с научными комментариями. Он говорил так искренно, а лицо его светилось такой радостью, что Лебедев был совершенно счастлив. Никто бы не догадался, что такой же том лежал у Ванзарова дома в стопке купленных книг.

– С вас подарок за подарок, – потребовал Лебедев, наполняя рюмки.

– Для вас – все, что угодно.

Они выпили со вкусом и мастерством.

– Что же вам подарить?

– Раскройте тайну. Лучшего не придумаешь!

– Я до конца не уверен, что прав, – сказал Ванзаров, рассматривая искорки на гранях хрусталя. – Слишком похоже на волшебство или сказку.

– Ну, так расскажите сказку. Рождество – самое время для таких историй.

– В общих чертах вы знаете, что произошло.

Лебедев кивнул, хрустя грибом.

– Не понимаю, что там случилось с наследством, – сказал он. – И если честно: кто же убийца…

– Я впервые столкнулся с тем, что преступник не только тщательно планирует преступление, но все происходит как он задумал, причем без сложных ухищрений, которые обычно и проваливаются. Его гениальность – в простоте, – начал Ванзаров. – Можно считать это фокусом. Или волшебством, как хотите.

– А на самом деле?

– На самом деле он применял… Психологику.

– Проболтались, друг мой? – Лебедев коварно подмигнул.

– Нет, это природный талант.

– Что же он придумал такое коварное?

– Это не коварство, а мастерство: точно предсказать, как поведет себя человек в определенных условиях.

– Меня предсказать невозможно! – сообщил Аполлон Григорьевич, цепляя сигарку в углу губ. – Не родился еще такой пройдоха. Вас в расчет не беру. Вы – жулик известный.

– Благодарю, – ответил Ванзаров.

– Так что он там предсказал?

– Не предсказал, предвидел. Он точно знал, что пожилая дама захочет исправить кожу лечебной глиной бесплатно. Что господин Веронин позарится на бесплатную ингаляцию. Что двое полицейских и один жандарм поведут себя как привыкли на месте преступления: не станут помогать с телом, ожидая, что это сделает «кто-нибудь», младшие чины. Что актеру ужасно захочется на себе попробовать снадобье, которое превратило Ромео в хладный труп до пробуждения. Что господин Ванзаров спросонья несильно будет вглядываться в вестового, но, на всякий случай, его надо чуть сильнее присыпать снегом… А нотариус будет соблюдать букву закона, зачитывая одну часть завещания за другой, не заглянув в последний конверт…

– Какая же профессия дает такой опасный и полезный опыт?

– Карточный шулер, – ответил Ванзаров, показывая две сохраненные карты. – Я бы сказал: карточный шулер на грани волшебства. Шулер должен знать поведение человека, чтобы его обыграть. В этом искусстве он достиг невероятных высот. Он обыграл шулера Веронина его же крапленой колодой, да так, что тот ничего не понял. Случайный недотепа выложил карты под игру одним движением: будто случайно рассыпав их.

Аполлон Григорьевич рассмотрел даму пик с профессиональным интересом.

– Да, крап не слишком элегантный. Такое возможно?

– Не поверил, если бы не видел собственными глазами. Натуральность поразительная. Опять точный расчет: Веронин не будет следить за простофилей, впервые взявшим колоду, если тот будет метать его колоду. Он был уверен, что никогда не проиграет своей колодой.

– Но вы-то были начеку?

– Понимал, что обман. Волшебство простоты подействовало и на меня.

– А зазнаваться не надо! – сказал Лебедев, поднес рюмку к губам, да так и замер. – Позвольте, а про кого вы говорите? Кто этот волшебник?

– Кторов Петр Иванович, – ответил Ванзаров.

– То есть мистер Маверик?

– Паспорт на это имя, безусловно, принадлежит ему.

Аполлон Григорьевич поставил полную рюмку на стол, чего терпеть не мог.

– Друг мой, вы что темните? Этот Маверик был убит чуть ли не в первый день. Как он мог из ледника водить вас за нос?

– Представьте невероятное: два разных мира, две реальности волшебством мага столкнулись, герои выпали и перепутались мирами. Только не заметили этого…

– Что за чушь вы несете?

– В любом фокусе есть ключевая тайна, которая называется престиж. То, что фокус делает волшебством. В этом случае престиж был настолько прост, что догадаться о нем было практически невозможно.

Лебедев отложил приборы и скрестил пальцы рук.

– Жду с нетерпением.

– Под видом мистера Маверика в соболиной шубе предстал никому не известный актер из Саратова Меркумов Леонтий Иванович. Сам Маверик, или Кторов Петр Иванович, успешно побрив голову и подрастив бороду, предстал актером Меркумовым. Они поменялись местами.

– Вы в этом уверены?

– Никакая другая версия не складывает все осколки…

– Как так?! Мы нашли Меркумова на льду, он плеснул себе в лицо яд. Как же…

– Мы нашли Кторова, – ответил Ванзаров. – Настоящий Меркумов давно замерзал в леднике. В подштаниках Маверика.

– Зачем же он убил себя?

– Это был задуманный конец игры. Лже-Меркумов все равно был бы найден мертвым в своем номере, например. К сожалению, я ускорил финал.

– Для чего ему это было надо? – Аполлон Григорьевич не скрывал полного и отчаянного непонимания. – Что за дурацкий фортель?

– Чтобы передать дочери Марго все, что он заработал в Америке. Плюс ту мелочь, что содрал с Веронина…

– Разве нельзя было явиться живым и богатым и забрать дочь?

– Нельзя, – сказал Ванзаров. – Двадцать лет назад Веронин выгнал его в счет уплаты долга. Вернувшемуся Кторову можно было предъявить счет за проигрыш плюс проценты за двадцать лет. Жадность Веронина такой куш наверняка бы не упустила. Пробный опыт, когда он передал Марго якобы наследство матери, показал: Веронин своего не упустит. На огромные деньги явились бы свидетели, далеко ходить не надо – Навлоцкий под рукой. Задача была сложнейшая: передать дочери наследство, отомстить Веронину со старухой, и немного позабавиться самому, потешить ум шулера, водя за нос двух глупых сыщиков и жандарма.

– Вы уверены, что все это так и было?

– Только психологика меня поддерживает, – Ванзаров взял рюмку, повертел в пальцах и опрокинул молча. – Здравый смысл, конечно, возражает.

Лебедев все еще не мог выбраться из тумана.

– Как же этот Кторов убил актера в облике мистера Маверика?

– Он не убивал. Актер все сделал сам. Сыграл роль. Почти мертвое тело в закрытой комнате – это, конечно, красиво. Нападение призрака и все подобное. Фокус прост: настоящий Меркумов изображал сцену драки с самим собой. Красиво упал без чувств. Стон: «Он пришел за мной» с выпученными глазами. Вы бы его, конечно, разоблачили, но Могилевского легко было провести.

– А яд?

– Кторов наверняка объяснил актеру, что это лекарство, которое на некоторое время приводит тело в бесчувствие. Через несколько часов он проснется живым и невредимым. Эффект Ромео. Меркумов сам сделал глоток. Кторову всего лишь надо было помочь доктору перенести тело, а потом спрятать в одеяло пузырек. Могилевский ничего не заметил. Больной тихо заснул после снотворного. С Лилией Карловной еще проще: полить ядом целебную глину, которая легла ей на лицо. А Веронину стоило поднести маску для ингаляции. Яд ждал его.

– Прелестно, – только и мог сказать Лебедев. – Зачем же он Лотошкину дал спастись?

– Камердинер знал, кто на самом деле лже-Меркумов. Весь фокус пошел бы насмарку, если бы ассистент начал говорить правду. Кторов не мог убить невиновного человека и сделал что мог: ударил Францевича по затылку, приказал Лотошкину бежать. Сам же прикрыл его отход, поманив нас фонариком. Для него смерть на день раньше или на день позже уже ничего не значила.

– Почему?

– Кторов был безнадежно болен. Ему приходилось спешить.

– С чего вы взяли? Я его не вскрывал.

– Это вводы психологики. Можем заключить пари.

Пари было бы не совсем честным. Ванзаров не стал рассказывать, что сегодня утром к нему явился почтальон, которого знал много лет. Почтальон вручил заказное письмо. Письмо было написано все тем же каллиграфическим почерком. Прочитав его, Ванзаров пожалел о многом, но вернуть утраченного не мог. Или не хотел. Только рассказать о таком самому близкому другу было нельзя: Лебедев захочет сунуть нос в письмо, а это непозволительно даже ему. Есть вещи, которые должны остаться тайной.

Аполлон Григорьевич подумал и воздержался от спора. Они чокнулись.

– Как же вы его раскусили? – спросил он, сочно закусив.

– Мелкие детали, которые рушат гениальный план, – ответил Ванзаров. – Мне показалось странным, что актер бреет голову, при этом носит окладистую бороду. Такое сочетание для сцены недопустимо: как играть разных персонажей? Затем: лже-Меркумов не понял, что я произнес цитату из «Бури» [10], то есть не понял, что это реплика, хотя должен был играть премьеру «Бури» у себя в Саратове. Далее. Он заявил, что играл в постановках «Маскарада» Лермонтова и «Игроков» Гоголя. Такое мог сказать совсем не имевший отношения к театру человек или не живший в России многие годы: «Игроков» ставили только в Малом театре в Москве. А «Маскарад» хоть и шел в провинции, но монолог Арбенина прочитал он ужасно, вы бы его яблоками гнилыми закидали. Выходит, что лже-Меркумов не актер. Кто же он?

– Да, это вопрос! – согласился Лебедев.

– С другой стороны мистер Маверик: отличная речь, голос, осанка, ведет себя как персонаж 80-х годов прошлого века. Или провинциальный премьер. Все вещи в чемоданах американские, новые, неношеные. В чемодане, причем на самом верху, – старенькое издание «Бури» с пометками. Так делает актер, когда учит роль. Зачем американскому богачу какая-то пьеса с пометками? Главное: у лже-Маверика кончики пальцев гладкие и без натертостей. А на пальцах лже-Меркумова я нащупал мозольки…

– Какие бывают у карточных шулеров! – закончил Аполлон Григорьевич. – Это факт.

– Оставалось самое сложное: поменять их местами. Ну, и догадаться, как можно отравить старого врага, не прикасаясь к нему.

– Неужели ни Веронин, ни старушка не узнали подделку?

– Прошло двадцать лет, – сказал Ванзаров. – Явился статный, богатый красавец. Кто сможет сравнить его с тем щуплым юношей? Кто будет взглядываться в провинциального актера с бритым черепом? Люди ведут себя так, как от них ожидают. Они слепы и глухи. Впрочем, как и я.

– Но ведь Игнатьев не мог не заметить подмены?

– Во-первых, нотариусу глаза застилал туман денег. Но ведь главное, Кторов его не обманул: он принес настоящее завещание, показал свой американский паспорт. Все было сделано по закону. Нотариус не смотрит на лица, он смотрит в бумаги. Бумаги были в порядке. Когда потом явился лже-Маверик в той самой шубе, но без широкополой шляпы, с красивым благородным лицом богача, отчего бы Игнатьеву сомневаться? Да и узнать настоящего Кторова в бритом провинциале было невозможно. Нотариус видел его мельком, в конце дня, когда накопилась усталость. Шляпа тщательно прикрывала большую часть лица. Никакого колдовства. Точный расчет человеческого поведения.

– Психологика ваша уважаемая… – только и мог сказать Лебедев. – Просто и ужасно. Да, но как же его дочь?

– А что дочь? – спросил Ванзаров. Этой темы ему касаться было трудно.

– Разве она сердцем не узнала настоящего отца?

– И это говорит великий ученый, отвергающий даже тень психологики?

Аполлон Григорьевич понял, что немного свернул не туда.

– Я говорю о внешнем сходстве…

– Кторов выбрал провинциального Меркумова не только потому, что его никто не знает в столице, – ответил Ванзаров. – Такие мелочи его не волновали. Иначе бы он не пригласил Стрепетовых и Лотошкина. Он выбирал актера, похожего на себя. Скажите честно: кого бы вы скорее признали ее отцом, не изучая строение лица?

– Да уж, вопрос…

– Вот вы на него и ответили.

– Неужели ему не хотелось обнять дочь, признаться ей, сказать, как любит ее, как готов на все ради ее счастья?

– Проявления человеческих чувств в такой игре не учитываются.

– Не нахожу слов… А Лотошкин?

– Лотошкин играл хорошо. Это была его роль по праву. Вот только его полное равнодушие к судьбе хозяина было странно: как будто он знал, что должно произойти.

Лебедев глубоко вдохнул и налил в рюмки. Водка в «Европейской» была отличная.

– Откройте тайну, – сказал он, закусив расстегайчиком.

– Какую желаете?

– Как сейф открыли…

– На заглавной странице «Бури» над буквами были затертости. Чтобы не забыть шифр, Кторов взял его с названия пьесы. Тем более что количество колесиков было впору. Цифра – порядковая буква алфавита. Примитивно.

– Да уж… – только и мог сказать Лебедев. – Такая голова, и такой преступный ум. Смерть себе выбрал во льдах. Зачем?

– Рассчитал, что снегом занесет, а весной уйдет под лед, – ответил Ванзаров. – Умный способ исчезнуть навсегда. Если бы мы не бежали за ним следом, ни за что бы не нашли. Думаю, полицейская собака на снегу ничего не нашла.

– Сильный характер. Одного не пойму: почему он подпись не ставил?

Ванзаров поблагодарил за вопрос.

– Знаете, в английском театре времен Шекспира был особый костюм невидимки?

– Что-то вроде черного плаща с капюшоном? – жуя, спросил Аполлон Григорьевич.

– Историкам это доподлинно неизвестно. Знают, что костюм невидимки был. Им пользовались, когда хотели показать, что находящимся на сцене персонажам тот, что в этом костюме, невидим. Только зрителям. Как он выглядел – сказать не могу. Так и здесь. Отсутствие подписи – лучшая подпись: я такой один. Меня знают все и не знает никто. Я волшебник. Я – Просперо…

– Родион Георгиевич, вы уверены, что все это происходило на самом деле?

– Трудно сказать, Аполлон Григорьевич, – ответил Ванзаров. – Ведь если подумать, то, что мы считаем установленным фактом, на самом деле лишь кажется таковым. Да и то сказать: то, что кажется тебе, не значит, что кажется именно тебе. Быть может, это кажется кому-то другому. Как, собственно, и ты сам… Все могло случиться совсем по-иному. Нам никогда не узнать истинного смысла потому, что смысла нет. А тот, что нам дан – никто не поручится, что он истинный. В этом нашем, одном из возможных миров нам что-то кажется правдой. А в другом, быть может, правдой кажется нечто другое. Например, в другом мире будет победа маленького бельгийца над преступником. В третьем – ротмистр Францевич блестяще распутал клубок. Где-то они пересекаются, а где-то летят в мироздании сами по себе. Нам не дано знать, в каком мире мы сейчас с вами, друг мой, куда занесла нас волшебная буря, где истина, и есть ли она вообще, или ее нет, или она слишком на виду, чтобы ее заметить. В общем, все сложно…

– Вы так полагаете?

– Простите, это была глупость… Забудьте… Водка здесь крепкая.

– Как же психологика?

– Она на что-то сгодится. В одном из возможных миров.

– Надеюсь, в нашем…

– Как знать… Как знать…

– Кстати, что подарили бельгийцу и Францевичу?

– Полную ерунду. Как я полагаю.

Лебедев не удержался и поднял рюмку за психологику. Ванзаров всем сердцем ответил «за криминалистику». Обед продолжался весело и не спеша.

До глубокой ночи.

…Если нам подниматься мысленным взглядом все выше, над гостиницей «Европейской», над заснеженной столицей империи, над самой дремлющей Россией, а потом еще выше, над Землей, уйти к самым звездам, в вечную пустоту космоса, чем покажется боль, желания, любовь и даже сама смерть пред безграничным величием этого мироздания? Мелкой пылью, да и то незаметой. А если время и пространство вовсе не одно, а их нескончаемый счет, и все они вертятся в механизме, который и вообразить нельзя, то все человеческие страдания и радости будут, в сущности, искрой, что проскакивает в трении колесиков механизма. И не более того. Какая там истина…

Вслух мыслей этих Ванзаров себе не позволил. Аполлон Григорьевич поднял бы на смех. Такая живая натура. И верит в торжество науки…

76

Записная книжка Г. П.

Дорогая Агата!

Перехожу к самым тяжким страницам моего дневника. Могу сказать, что после моей маленькой победы случилось нечто, чего я не мог ожидать. Вернувшись в номер пансиона, я нашел на столике разыскиваемую драгоценность. Сомнений не было – это была она. Я хотел выказать барышне уважение за ее мужество, но не успел. Она уже исчезла из санатория. Что мне оставалось? Дороги открыли, меня здесь ничто не сдерживало, и я вернулся в столицу России.

Мой номер в отеле меня ждал. Я написал записку, чтобы прибыла дама. И она прибыла. Врученная мною драгоценность была встречена ею с огромной радостью. Я нарочно переспросил три раза: та ли самая вещь? Она подтвердила, что именно та. И чрезвычайно довольна результатом. Мне была вручена вторая половина моего гонорара.

Я не стал разочаровывать несчастную: это была искусная подделка. Как она могла не видеть этого, для меня загадка. Но не будем ее разгадывать. У нас хватает и других.

Представьте себе, что я прибыл на полицейский бал как полагается. На входе меня остановил дежурный офицер. Посмотрев на мое приглашение, он заявил, что оно фальшивое. Я возмутился: что он себе позволяет? На что мне был предъявлен список гостей из многих стран, но фамилии вашего покорного слуги в нем не имелось. Я спросил: что же мне делать? Мне было сказано, что я могу провести праздничный вечер как мне будет угодно. Но в число гостей меня не пустят.

Представьте, дорогая Агата, что я испытал в эту минуту!

Кто мог так зло и глупо подшутить надо мной?

77

Рапорт (без номера)

Ваше превосходительство!

Довожу до вас возмутительное обстоятельство. После изобличения преступника и его побега я обнаружил в своем номере разыскиваемую коробку. Она была полна тем, что вы сами знаете. Более не задерживаясь и решив не преследовать беглеца, я вернулся в Петербург. И по имевшемуся протоколу дал знать вашему представителю. Он явился немедленно. Осмотрев коробку, вручил мне вторую часть гонорара, но отказался компенсировать понесенные мною затраты. В ответ на такую дерзость я не стал раскрывать ему глаза, что брильянты – фальшивые. Однако не это привело меня в отчаяние.

Как известно, ваше агентство открыло у нас в столице свое представительство. Как только я об этом узнал, то сразу явился, чтобы предложить свои услуги. Каково же было мое удивление, когда мне было заявлено: агентство не принимает людей, изъявивших желание на него работать. Агентство само подбирает кадры. Когда же я рассказал о моем успешном розыске, мне было заявлено, что это ошибка: агентство никогда не поручало мне никакого расследования.

Прошу вас довести до моего сведения причину столь чудовищного незнания ваших сотрудников о моих успехах.

Остаюсь всегда искренно ваш…

Францевич (в отставке)

78

Нам сообщают: «Буря» в губернском театре Саратова

«Саратовский вестник» от 17 декабря 1901 года.

От нашего корреспондента на месте:

Минувшим днем в нашем городском театре давали премьеру «Бури» Вильяма Шекспира. Пьеса сия, известная каждому гимназисту, для пытливого взгляда таит множество задок и волнующих тайн.

Надо заметить, что известность ее не так обширна и громка. Она словно скромно отступает в тень перед сиянием солнц «Гамлета» или «Отелло». Однако и в этой милой вещице Шекспиру удалось найти для зрителя чрезвычайно занимательный сюжет и прочие театральные диковинки. Впрочем, судьбу этой пьесы на нашем театре нельзя назвать успешной. Последний перевод ее был сделан где-то в середине 50-х годов прошлого века, и с тех пор не нашлось более бойкого пера и метко взгляда, какой захотел бы вдохнуть новое слово в ветхий текст.

Однако и тому мы будем довольны. Премьера, как известно, всегда вызывает повышенный интерес публики, скучающей в нашем губернском отдалении. Ожидание публики подогревали афиши, в довольном количестве украсившие город. Кажется, не осталось ни одного уличного разговора, чтобы в нем не поминали ближайшую премьеру.

Интерес публики был восторженным. Более прочего, к чему мы отнесли исторический и культурный интерес, а также любознательность к давно не играемой на театре вещице шотландского трагика, публику вдохновляли имена, щедро украсившие афишу.

Чего стоит только любимица нашей публики m-le Ксенофотова в роли дочери волшебника или г-н Тряпочкин в роли миланского герцога. Впрочем, нельзя не отметить восторженно принимаемого нашими барышнями г-на Лавандова в роли прекрасного принца Фердинанда.

Но более прочих публика предвкушала удовольствие от игры всеми любимого Леонтия Ивановича Меркумова, завоевавшего давно и прочно все наши сердца. Нашему премьеру выпала заслуженная честь словно бы в свой бенефис выбрать роль и пьесу, что он с блеском и сделал, остановив свой выбор на «Буре». По законному праву яркого таланта г-н Меркумов замахнулся на самого Просперо. Только увидев в афише напротив волшебника Просперо фамилию самого Меркумова, можно было быть уверенным, что вечер премьеры будет поистине незабываемым, останется навсегда в наших воспоминаниях, а наслаждение от игры, которое даст г-н Меркумов, будет феноменальным.

Настал вечер премьеры, публика пребывала в гнетущем ожидании счастья, пока занавес не взвился ввысь. Началось театральное действие со шторма и катастрофы корабля. Декорации выглядели натурально и пахли свежей краской, костюмы сидели на актерах словно пошитыми по мерке. Впрочем, не будем пересказывать здесь известное каждому школьнику сочинение. И вот все ждут, когда же на сцену выйдет Просперо. И он выходит.

Вздох разочарования пронесся по залу. Оказалось, что в главной роли был спешно заменен г-н Меркумов на актера Нарокова, до сей поры ничем себя не заявившего. Уныние публики нельзя было описать. Раздались даже шиканье и недовольные возгласы, впрочем, быстро смолкшие в присутствии нашего уважаемого полицеймейстера и самого губернатора. Публика дала актеру показать себя. И Нароков старался как мог. Что сказать: игра его была в целом недурна, но, конечно же, в ней не нашлось столько чувства и глубин, столько трагизма и прикосновения к самым потаенным струнам души, как это, бесспорно, удалось бы г-ну Меркумову. Но, впрочем, что страдать о прошедшем.

Премьера состоялась. И будем уверять себя, что она стала успешной, хотя бы ради старания всей труппы. Публика наградила актеров аплодисментами, и даже был один вызов на бис.

Впечатление для тонких и проницательных ценителей, разумеется, было грубо смазанным. Загадочное отсутствие премьера, на которого мы возлагали столько надежд, усмирило восторги. Никто не мог ответить, почему г-н Меркумов поступил столь нехарактерным для актера образом и куда он исчез.

По слухам, антрепренер получил письмо о том, что он не может играть премьеру, просит его простить и не держать зла. Питаем надежду, что в ближайших премьерах мы увидим блеск таланта г-на Меркумова во всей красе и испытаем еще не одну минуту счастья, какие дарят театральные подмостки нам, простым смертным и мирным губернским обывателям…

А. Ч-ъ

Дорогой читатель!

Если ты (прости, что на «ты») еще недостаточно утомлен, и священное любопытство не дает тебе покоя, и ты хочешь узнать, что было в последнем письме, которое получил Ванзаров, путь твой лежит сюда:

Особая папка

Материал для вдумчивого чтения господ любознательных читателей.

Письмо известного вам лица к Ванзарову, о котором вы хотели узнать все. Так что торопитесь не спешить разгадывать тайну: быть может, у нее нет дна. И ты только вошел в лабиринт, из которого выбраться нельзя. Но это решать тебе…

Для прочтения письма воспользуйтесь методом Леонардо.

Удачи тебе в поиске истины, которой, быть может, и нет. Ведь ты, дорогой читатель, никогда не узнаешь, в каком же мире, какой реальности на самом деле оказался. Кто из сыщиков на самом деле оказался прав. Или, быть может, правы они все. Так что торопись не спешить разгадывать тайну: быть может, у нее нет дна. И ты только вошел в лабиринт, из которого нельзя выбраться. Но это решать тебе…

Бесценный Ванзаров!

Я рад, что вы один оказались достойным противником. Играть против вас было истинным удовольствием. Если бы я не играл краплеными картами, вы бы, несомненно, победили. Но это не входит в мои планы.

Дни мои сочтены, это не шутка и не блеф. Мне остается пожелать только одного. Наверняка из моего первого письма вы поняли, что моя жизнь – это моя дочь. Ее надо спасти и защитить.

Кроме Марго, у меня никого нет. Все, что у меня есть, достанется ей. Вас я прошу быть с ней всегда.

Я достаточно изучил ваш характер, чему во многом помогли частные заказы, которые я просил давать вам своих деловых партнеров. Я вижу, что, кроме редкого ума, в вас есть не менее редкие качества: благородство, честь, жалость к людям. В нашей жизни они мало что стоят, и от того бесценны. Поверьте, я знаю, что говорю.

В юности я получил беспощадный урок, который изменил всю мою жизнь. Я прожил ее, чтобы расквитаться и сделать так, чтобы моя дочь была счастлива. Насколько я смог изучить за последний год, у нее сильный, открытый и решительный характер. Недаром она моя дочь. Чужое воспитание не смогло сломать в ней лучших качеств моей крови. Чему я бесконечно рад. Ее считают ведьмой. Не верьте: она добрая душа.

Чтобы не утомлять вас долгим письмом, прошу вас принять мою дочь и все состояние, которое она получила не без вашей помощи. Вы достойны этого богатства. Живите с ней в любви и мире и берегите ее. Боюсь, как любая женщина, она будет мотовкой. Пусть она насытится платьями и безделушками. Это будет маленькая плата за годы, что она страдала.

На вас же я рассчитываю и в том, что вы не только не спустите состояние, добытое честным трудом лучшего карточного шулера Америки, но преумножите его и передадите дальше, моим внукам. Вам я оставлю Марго и тайну того, что на самом деле случилось в сестрорецком «Курорте». Пожалуйста, похороните меня под моим именем, чтобы моя дочь могла приходить к настоящей могиле настоящего отца.

Надеюсь, вам было нескучно со старым шулером.

Примите мое искреннее уважение.

Примечания

1

Цитаты из пьесы В. Шекспира «Буря» в переводе Н. Сатина.

2

Об этом деле можно прочитать в романе «Из тьмы» Антона Чижа.

3

Юсуповский сад – сад с большим прудом при дворце князей Юсуповых в центре Петербурга.

4

Об этом деле можно узнать из романа «Холодные сердца» того же Антона Чижа.

5

Дух воздуха.

6

Ежедневная газета «Санкт-Петербургский листок».

7

Здесь «столовая» подразумевает помещение в курзале, отведенное для приема пищи.

8

Вероятно, рапорт № 7 затерялся в архиве.

9

1 пуд = 16 кг. Тело весило более 100 кг.

10

Ванзаров процитировал реплику Алозно: «Все это очень странно, и все странней становится притом».

Content

Антон Чиж
Лабиринт Просперо

Предуведомление внимательному читателю

Материалы для вдумчивого читателя, обязательные к ознакомлению (вырезать и сохранить отдельно от прочих)

1

2

3

4

5

6

Материалы для господ, желающих выступать в самодеятельном театре

7

8

9

Памятка для удобства господ внимательных читателей

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Блокнот для господ рассеянных читателей

20

21

22

23

24

25

Разыскная карточка преступника

26

27

28

29

30

Блокнот для тренировки воли и чувств вдумчивого читателя

31

32

33

34

35

36

Актерский материал (Из комедии «БУРЯ» Шекспира В.)

37

38

39

40

Блокнот для господ внимательных читателей

41

42

43

44

45

46

47

48

49

Блокнот познавательных и досужих развлечений для господ утомленных читателей

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

Блокнот познавательных и досужих развлечений для господ утомленных читателей

60

61

62

63

64

65

Сценический материал Из комедии «БУРЯ» Вильяма Шекспира

66

67

68

69

70

Блокнот для развлечения господ азартных читателей

71

72

73

74

75

76

77

78

Примечания