Анисимов Сергей Владимирович

Кома

Сергей Анисимов

Кома

ebooks@prospekt.org

ОДИН

Нельзя сказать, что всё это началось с одного конкретного дня. Всё же, эта история развивалась достаточно постепенно, но на каждом своём витке она оставляла за собой черноту, одну за другой выжигая затронутые ей человеческие жизни. Или, в обмен на жизнь, то, чем сам ничего ещё не стоящий начинающий врач мог заплатить ей, чтобы прожить ещё один день этой гонки: кусок своей души, кусок своей совести, кусок себя. Но даже не дожив ещё до её конца, он вспоминал эту неделю как точку отсчёта времени и вперёд, и назад. Почему-то так казалось логичнее, хотя искать логику в реальности – занятие не слишком благодарное.

Этот конкретный рабочий день начался со скандала. В последнее время такое случалось часто. Как говорится, «у всех нервы». Ещё до утренней конференции в ординаторской начали орать: громко, со вкусом, не стесняясь. Каждый из входящих, переодеваясь, получал одну и ту же порцию новостей, и успевший засунуть бутерброды во врачебный холодильник Николай, проглядывая обложки «историй болезни» поступивших за ночь больных, наблюдал различия в реакции врачей на произошедшее. Сам он, переодевшись десять минут назад в коридоре и спрятав куртку и уличную обувь в запирающийся на висячий замочек шкаф, испытал чуть ли не облегчение, – и теперь почти с удовольствием отмечал, что в этом он был не одинок.

Скандал был нормальный и понятный: с утра выяснилось, что один из поступивших вчера «по скорой» больных желтоват. В клинику его привезли уже под вечер, и разглядеть оттенки кожи и белков глаз дежурному ординатору не удалось по понятной и простой причине – на отделении не горело либо просто отсутствовало две трети электрических лампочек. Годы на дворе были непростые. Орали на ординатора, орала сама ординатор, заочно орали на завхоза, который спрятался от греха подальше. Произошедшее грозило отделению большими неприятностями: желтый цвет кожи больного, явно видимый в свете поднявшегося над крышами раннего весеннего солнца почти наверняка означал гепатит. А вдруг вирусный? Пропущенный, он мог привести к отмене «скорых дней» по крайней мере на ближайшую неделю, установлению карантина, – и как угроза почти апокалиптического уровня – к распространению гепатита по отделению и даже на другие этажи. Последствий из этого вытекало настолько много, что постепенно событие начало давить на нервы даже воспринявших его сначала легкомысленно.

На утреннюю конференцию врачи шли по коридору гордо подняв головы, как и положено. Отголоски скандала плавали в воздухе, но ругаться за закрытой дверью почему-то считалось приемлемым даже в полный голос, а до конференц-зала можно было и потерпеть.

Итак, коллеги. На отделении желтуха. Но зато сегодня, слава Богу, никто не умер. Именно в такой последовательности были озвучены новости на наконец-то начавшейся, с пятиминутным почти опозданием, врачебной конференции. По залу пронёсся общий бесшумный вздох, после которого так и не появившегося, за обилием дел, завхоза продрали интенсивно, разнообразно, и без соблюдения техники безопасности. Дежуривший больничный ординатор, – деваха с широкими плечами и голосом бригадира штукатурщиц, привела несколько новых форм, в которых может быть утилизирован способный угробить отделение старый идиот, но толку было мало. Несмотря на все громкие слова, завхоз чувствовал себя в клинике уверенно. Хотя… За последние годы по крайней мере в самом Петербурге врачи перестали испытывать робкий пиетет перед санитарками, уборщицами и буфетчицами, которые со свистом могли теперь вылететь с работы за любую мало-мальски значимую провинность. То ли из-за притока беженцев из бывших республик Союза, то ли из-за чего-то другого рынок труда в стране странным образом перекосило, и за рабочее место связанное с неквалифицированным трудом сейчас просто дрались. Хорошо это, или плохо, Николай не знал, но именно в этом году он впервые увидел, как санитарки моют чайные чашки за врачами. «Пропал дом»…

Дежурившая вчера девочка-интерн по имени Ульяна отсиделась без выхода к кафедре, потому что из-за скандала ординатор взяла доклад о произошедшем на себя. Опять же, за сутки ни на самом отделении, ни у реаниматологов не умер ни один человек, что позволило обеим избежать невидимой глазу галочки в памяти начальства. Повезло.

– Повезло.

Именно это слово и произнёс одетый в зелёное, странное среди белых врачебных халатов терапии дежуривший ночью реаниматолог в ходе собственного доклада.

– Вытащили. Когтями.

Реаниматологу с пониманием покивали – кто начальственно-благосклонно, кто с удивлённым восхищением. Одну из едва не погибших два дня назад больных – в возрасте аж 76 лет и с целым букетом сопутствующих диабету заболеваний дежурившая той ночью пара ординатор-интерн вместе с реаниматологами буквально выцарапала у гуляющей по отделению невидимой смерти. И хотя следующий день женщина провела на грани, за ночь её состояние несомненно стабилизировалось. Она не была первой на отделении, кого реаниматологи за последнее время сумели вытащить с того света, и удача улучшила настроение у многих.

Больные на отделении умирали не первую неделю. Ничего особенного в этом теоретически не было – терапия вообще специальность неблагодарная. В каждом из специализированных или «общих» кластеров терапевтических палат за десятки лет умерли десятки больных, но это было понятным, – и хотя и печальным, но естественным ходом жизни. Извините, здоровые люди в большинстве случаев в больницу не ложатся. Весной сердечникам особенно тяжело, – меняется погода, а в Петербурге она иногда меняется так, что с трудом ходят даже практически здоровые. Ближе к маю начинается цветение, и в гости к людям приходят аллергии. Пока до мая пока было ещё далеко: как указывал календарь с изображением размахивающей мечом загорелой культуристки в окружении зубастых чудищ над рабочим столом у Николая дома, и как подтверждали все остальные календари, сейчас было самое начало апреля. Если считать начиная с конца февраля, то число умерших за это время на отделении больных перевалило за тридцать. Фактически, кто-то умирал почти через день.

– С точки зрения страховой медицины, больные должны умирать именно от того, от чего их лечат.

Доцент Свердлова изрекла эту фразу с таким видом, будто все слушающие должны были содрогнуться. Ничего нового в ней не было, но курируемые ей интерны и молодые ординаторы значительно переглянулись – им нетрудно, а человеку будет приятно. Стоя в коридоре, молодежь ожидала распределения поступивших больных и, возможно, некоторых деталей не озвученных на конференции.

– По-вашему это не так?

Доцент разглядывала интерна Ольгу – высокую темноволосую девушку, которую только несомненно наличествующий ум заставлял изредка снимать с лица при общении с кем-либо выражение презрительной брезгливости. Юного доктора, непоколебимо уверенного в своём превосходстве над окружающими терпели с трудом, но вступать в прямую конфронтацию с взошедшей звездой отечественной терапии имея ранг ниже доцента никто не рисковал. Причины к этому у некоторых уже имелись, а остальным хватало интуиции. Несколькими точно выверенными спокойными словами Ольга могла унизить любого ровесника так, что у человека просто темнело в глазах. Как это бывает, Николай не раз видел, но так и не сумел понять.

– Происходящее зашкалило за все нормы, – помолчав, продолжила доктор. – Эти жуткие, неуправляемые перепады давления, мышечные боли эти странные у каждого пятого. Доктора, у кого-нибудь есть какие-то новые идеи?

Про себя Николай уже почти профессионально отметил, что фраза вообще-то построена неверно, он бы просто закончил её на «зашкалило», но в целом доцент была совершенно права. На отделении происходили странные вещи. Смерти больных не просто не укладывались в нормальную статистику, они были разными. Началось это весьма постепенно, и участившиеся смертельные исходы обычных, в общем-то, заболеваний – тяжёлых и, в принципе, действительно смертельных, сначала расценивались достаточно спокойно. Но за почти два месяца вспышка всеобщего внимания к происходящему, к неостановимой цепочке смертей постепенно переродилось во что-то сложное, испускающее волны тихой паники и растерянности. Теперь не хватало только гепатита.

– Теперь не хватало только гепатита, – сказал Игнат, – суровый молодой ординатор, который всегда выделялся на общем фоне не столько нехарактерным для мужчины сияюще-русым цветом волос, сколько постоянным спокойствием, весьма удачно сочетающемся у него с клокочущим где-то внутри юмором. Способностям Игната ставить практически безошибочные диагнозы на одних мануальных навыках и опросе Николай поражался и в глубине души завидовал. Надежда у него была только на лежащий впереди опыт – если повезёт, то через год он сможет стать настолько же уверен в себе хотя бы внешне. Тому, что Игнат озвучил его собственные мысли слово в слово, Николай не удивился. Мысли витали в воздухе.

– Может, не вирусный? – почти нежно предположила одна из девушек. – Скажем, механическая желтуха?

– Всем сразу станет от этого легче?

– Больному не станет. Если механическая, то лучше уж вирусный…

– Доктора, мне нравится ход ваших мыслей, но я спрашивала не об этом.

Свердлову никогда не сочли бы упёртой, врачом она была выдающимся, но некоторая вязкость ей была присуща, и уходить с однажды заданной темы она не позволяла ни студентам, ни уже выпустившимся. С точки зрения педагогики – черта замечательная, но нередко раздражающая.

– А что мы?.. Сколько профессоров сегодня на кафедре?

– Сколько профессоров – это не интересно. Интересно – это что вы об этом думаете. Про мышечные боли, и всё остальное.

Николай вздохнул. Предполагать, что полдюжины молодых врачей могут что-то подсказать десятки лет практикующим терапевтам, фильтрующих сквозь себя чужие симптомы с профессиональностью синего кита, заглатывающего планктон, было не очень честно. Всякое, конечно, бывает. На кафедре уже начали слушать любителей лечить пиявками и ставить диагнозы заглядыванием в глаза, так что получившая классическое образование молодёжь всяко не помешает. Но… Больно уж ненормально сложным было всё происходящее. Не их уровень.

– Миозитов, в конце концов, было не так много. У погибших – три или четыре, плюс несколько сами по себе, то в одной палате, то в другой.

– Да, верно.

Доцент кивнула, затем склонила голову набок. Кудрявые белокурые волосы колыхнулись. Такие причёски были модны в семидесятых, но ей шло.

– Понятно, что это тоже много, тем более такие сильные, до крика. Не гриппозный уровень: малыми анальгетиками не снимается, а ведь этого… больного Шварцмана, – его так просто кричать мало что заставило бы, а пришлось до морфина дойти.

Шварцман был одним из умерших около трёх недель назад больных, которого запомнил почти каждый. Он не первый раз лежал на отделении, чередуя госпитализации в их клинику с визитами в городской ревматологический центр. Проведя за последние два года на отделении в общей сложности не меньше трёх месяцев, колоритный больной с фигурой толкателя ядра и мрачным испытующим взглядом таможенника или налогового инспектора неожиданно для всех сгорел за неделю, расцарапывая себе кожу и заливаясь слюной. Что это было, так и осталось непонятным. А высказанное на секции вторым профессором задумчивое замечание о том, что он такое видел в Узбекистане в шестидесятых, когда ему привезли укушенного змеёй солдата, напугало несколько человек до синюшной бледности. Хуже всего была именно иррациональность произошедшего – тяжелые, плохо снимаемые приступы таких болей повторились потом ещё несколько раз, но остальные симптомы, сопровождавшие последние дни умершего сестрорецкого бизнесмена так и не были отмечены пока ни у кого другого.

– В час дня очередной клинический разбор. Будет главный эндокринолог Петербурга и кто-то ещё. Не знаю, все ли поместятся, но лучше придите, конечно.

Свердлова опять покачала причёской и негромко мыкнула себе под нос, перелистывая тощую «историю» одного из вновь поступивших.

– Так… Ульяна, возьмёшь очередной диабет. И второй тоже. Знаю, что устала с дежурства, но ничего. Игнат – сорокалетний мужчина, диагноз неясен. Ночью поставили обострение хронического панкреатита под вопросом, но анализы ещё не назначили. Делай.

Игнат кивнул, принимая желтоватую бумажную склейку, и Николай мысленно пожелал ему удачи.

– Ольга, щитовидка. Саша, ничего сегодня. Твой Толбухин тяжелеет, посмотрим вместе часов в одиннадцать, – доцент посмотрела на часы, – И не затягивай с рентгеном, тормоши их. Коля, – она повернулась к самому Николаю, – Тебе сегодня вообще повезло. Больная по фамилии Январь, 71 года, лихорадка неясной этиологии{1}. Отягощена и по сердцу, и по неврологии. И ещё одна женщина, 54, диагноз тоже неясен. Работай.

Мысленно вздрогнув, как это всегда случалось с ним в подобный момент, Николай принял обе истории болезни, плоские, но уже слегка растрёпанные, украшенные по верху титульных листов прямоугольными штампами «Педикулёз —». Ну что ж. На то она и работа.

Казалось, что этот день не несёт в себе ничего необычного. С августа прошлого года, когда началась его учёба и работа в качестве интерна (две трети которой проходили в пределах этого самого отделения) таких дней у дипломированного врача Николая Ляхина было вполне достаточно, чтобы привыкнуть. Двое новых больных – последствие прошедшего «скорого дня», когда отделение заполнили до лимита койко-мест. Несколько «старых», уже хорошо знакомых и понятных. Чуть больше чем нужно, чтобы работать без напряжения, но так и должно быть. На кафедре и на отделении Николая, пожалуй, ценили, – как ценят в терапии почти каждого мужчину. Слишком мало в большинстве случаев получают терапевты, чтобы врач-мужчина мог позволить себе, скажем, завести семью в первые десять лет после выпуска. Но разнообразных халтур, даже не всегда связанных с медициной, у Николая хватало. Только это, в дополнение к статусу одиночки и жизни с родителями, которые всегда накормят, позволяло ему думать о деньгах меньше, чем многим другим. Помимо собственно вторичных половых признаков в терапии у мужчин ценили цепкость и развитое ассоциативное мышление, которые ему тоже повезло иметь. Проявлять подобные качества Николай по понятным причинам стремился в объёме, слегка превосходящем то, что существовало на самом деле, поэтому в глубине души осознавал, что его переоценивают. Но тут уж ничего не поделаешь – иначе не выжить. В бесплатную интернатуру повезло попасть не каждому, но здесь сыграла роль именно кафедра, на которой врачей-мужчин всегда не хватало, да и просто везение, конечно.

На ходу читая немногочисленные записи в «историях» своих новых больных, Николай прошёл по ломаной цепочке полутёмных коридоров, едва не споткнувшись на кафельной лифтовой площадке об сунувшегося под ноги серого больничного кота. Больная Январь, семидесяти одного года, оказалась в палате номер 6, одной из крайних в коридоре, формирующем длинную палочку сложной, украшенной хвостиками и апострофами буквы «Т» на карте пожарной эвакуации отделения. Задержавшись у окна прямо напротив входа в палату, он внимательно дочитал всё то, что Ульяна написала в выдавшуюся спокойной ночь своего дежурства. Сто девяносто рублей получает за ночное дежурство больничный ординатор, и за расписание среди них всегда идёт невидимая глазу схватка, – в то время как интерны воспринимают два дежурства в месяц просто как часть учёбы. Ульяне повезло сегодня не только со спокойной, хотя и пришедшейся на «скорый день» ночью, но и с ординатором, которая не дала её в обиду. Если не считать отдельных тараканов, отношения среди молодёжи на отделении были вполне тёплые и научиться здесь можно было такому, о чем не пишут ни в одном учебнике, – а это именно то, что требуется в их возрасте. Самому Николаю следующее дежурство предстояло через день: в ночь с пятницы на субботу, и тоже на приём «скорых» больных, куда всё же старались ставить преимущественно мужчин. Размышляя о том, не отразится ли на расписании дежурств всё обсуждавшееся утром, и в какую сторону это расписание может перекосить, он дочитал последние строчки пунктирного анамнеза, и коротко стукнул в дверь. Это почему-то было общепринятым: постучаться, и войти не дожидаясь, разумеется, разрешения.

– День добрый!

Уверенно пройдя в палату, Николай определил новое лицо из повернувшихся к нему шести пожилых и старых женских лиц. Больная Январь, Екатерина Егоровна. Хорошее имя.

Женщины нестройно поздоровались, более-менее приветливо. В палате ощутимо пахло болезнями, пенициллином и залитой маслом рисовой кашей. Кроме того, густо пахло хлоркой, запах которой он принёс из коридора – санитарки отчаянно драили расположенный совсем рядом туалет.

– Здравствуйте, Екатерина Егоровна.

Николай присел на вытертую десятками врачебных ягодиц табуретку у постели новой больной и старушка скосила глаза на ламинированную карточку на его груди. «Ляхин Николай Олегович. Врач-Интерн».

– Зовут меня Николай Олегович, я буду Вашим лечащим врачом.

– Очень приятно, – надтреснутым голосом отозвалась женщина, и Николай удивился, что её голос, несмотря на тембр, показался ему молодым. Это не вязалось с высохшей фигурой и заострившимися чертами лица, в морщинах и тёмных крапинках старой кожи. Результат лихорадки?

Рассказывая больной о том, что вместе с ним её будет наблюдать и старший врач – аж сама доцент Алина Аркадьевна Свердлова, он потрогал лоб приподнявшейся на подушке женщины тыльной стороной ладони. Температура, конечно, есть, но не слишком высокая, где-то 37 с половиной. Хотя такое хуже всего переносится, тем более в таком возрасте…

Следуя ставшему за несколько лет привычным списку и кивая, Николай записывал ответы Екатерины Егоровны на те вопросы, которые не были ей заданы ночью. Местом рождения у больной был записан посёлок Гыда, – как зачем-то сказала сама Екатерина Егоровна, и как послушно записала покладистая Ульяна, – «Коми АССР». Может оттуда такая странная фамилия? Детство, нормальные детские болезни без особых осложнений. Семь классов, ремесленное училище в Салехарде, – «Да, девочек тоже брали, а как же…», работа сварщиком. «Интересно она сказала, – подумал Николай, – Не сварщицей, а сварщиком. Привычка?». Сначала там же, потом переехала в Ленинград, с мужем, работали вместе на заводе № 189, это теперь Балтийский. Муж умер уже четыре года назад…

Не дозволяя уйти в сторону с рассказом о семье и тяжёлой жизни, как любили делать многие, он вовремя спросил о детях. Детей трое, все, слава Богу, здоровы, навещают. Ишемическая болезнь сердца – где-то с пятидесяти пяти, в последнее время сердце давит всё чаще. «Возраст, Вы же понимаете», – «Да, конечно». Продолжая задавать вопросы, пройдя по всему анамнезу, а затем как следует простучав, послушав и пощупав больную руками, молодой доктор Ляхин не нашёл ничего, что немедленно объяснило бы ему причину длящейся второй месяц, изводящей больную Январь лихорадки, Не достигающей высоких цифр, но медленно и верно сводящей её в гроб. Впрочем, он на такое и не надеялся. Легенды о знаменитых диагностах с их способностью снимать диагноз с вступительного «Доктор, Вы знаете!..» идущих от двери к столу больных его всегда восхищали, но до них ему было как до Африки на собаках. Десять лет изучения медицины, включая училище и институт, позволили Николаю едва ли ковырнуть чудовищную плиту терапии, не говоря уже о более специализированных дисциплинах. «Да, милочка! Всё знаю!..», – говорит такой доктор, и выписывает рецепт. И ни рентген ему не нужен, ни лаборатория. А некоторые ещё не верят в профессиональное ясновидение!

Выйдя в коридор, Николай примостился у подоконника, который давал достаточно света, и находился уже достаточно далеко от туалета, и начал заполнять все пропущенные места в «истории».

– Коля, как дела? Есть что интересное? – окликнула его проходящая мимо красавица-ординатор Даша, по которой вздыхал каждый нормально ориентированный мужчина на отделении. Останавливаться она всё равно не собиралась, торопясь по своим делам, поэтому Николай только помотал головой. Вряд ли ординатору второго года могут показаться интересными его размышления. Задумчиво проводив взглядом Дашины ноги, он быстро вписал свои назначения в соответствующую графу, немедленно перейдя к стандартной, подходящей для данного случая схеме лекарственной терапии. В начале года, когда он только-только приобрёл на отделении статус врача, оставаясь тем же робковатым в глубине души студентом, готовую историю пришлось бы сначала нести куратору, а только потом на сестринский пост. Сейчас его уровень самостоятельности позволял хотя бы это.

Была уже половина одиннадцатого, и Николай с недовольством собой подумал, что первичное обследование всего одной больной заняло у него слишком много времени, а есть ещё и вторая. Кроме того, были и остальные больные, которых он сегодня ещё не видел, и один из которых, по его мнению, тоже начал понемногу «тяжелеть». Обжегшись на молоке дуют на воду, но вносить в мрачную статистику последних месяцев своего собственного потерянного больного, даже если он погибнет не от непонятной причины, а «просто» от недосмотра ленивого интерна, он не собирался.

– Коля, помнишь про разбор сегодня? Пойдёшь?

Очередная молодая доктор торопливо прошла мимо него по коридору, не затруднившись остановиться. Нет, хорошо, конечно, что он не обделён женским вниманием, но не до такой же степени… Дописав последние детали осмотра на перевёрнутую страницу и криво расписавшись, Николай встал, потянувшись плечами. Пора к новой больной, которая помоложе, а он ещё даже имя её не запомнил.

Вынув историю второй больной из-под «Январской», он обнаружил, что фамилия у неё для разнообразия самая простая – Петрова. Спокойно выслушав не слишком, для первого раза, гневное замечание молодящейся дамы с хорошо покрашенными волосами, что она ждёт его с утра, врач-интерн Ляхин с максимально уверенным видом, чётко и членораздельно провёл весь опрос, и подчёркнуто внимательно её осмотрел-прослушал-обтрогал, несколько склонив этим даму к благосклонному тону. К тому моменту, когда Николай закончил и с ней, затем с остальными своими больными, и успел поговорить с пойманной уже им самим в коридоре буквально на минуточку доцентом Свердловой, было уже без двадцати час. Времени оставалось только-только чтобы успеть попить чая из почти непрерывно кипящего в ординаторской чайника, и запихнуть в рот пару приготовленных поутру бутербродов. Мама уходила на работу в свою поликлинику ещё раньше его самого, а готовить бутерброды с вечера у Николая никогда не хватало времени, поэтому они всегда оказывались какими-то помятыми. Впрочем, учитывая то, что они проскальзывали в желудок уже озверевающего от недостатка калорий здорового молодого парня практически не останавливаясь, значения их вкусовые качества на самом деле не имели.

Он едва успел проскочить по коридору в комнату, где проходили клинические разборы, и занять чуть ли не последнее свободное место. Но сделав это Николай осознал, что установившемуся у него под воздействием проделанной работы хорошему настроению пришел конец. В сравнительно маленькое помещение, которое на отделении и прилагающейся к нему кафедре почему-то традиционно использовали для этой цели вместо конференц-зала набилось около 25 докторов разного ранга, до профессорского включительно. Вид у них разнился от напряженного до глубоко задумчивого. Разбор был «расширенный», поскольку разбирали сегодня сразу двоих больных – одного «постсекционно», то есть по результатам последовавшего за его смертью вскрытия, и одного – неуклонно, похоже, к этому состоянию приближающегося.

– Дорогие коллеги…

Действительно, вовремя успел. Если уж интерн захотел прийти на клинический разбор, то опоздание даже на половину вступительной фразы ему бы не простили. Сказали бы что-нибудь гадкое не отходя от кассы, отвели бы душу немножко.

Заведующий отделением очертил ситуацию уверенным, хорошо поставленным голосом. Хорошая причёска, отличный галстук виднеющийся из-под застёгнутого, сидящего как влитой белого халата. Николай моргнул на свой собственный халат – не взял ли в утренней спешке ещё понедельника мамин, и потом забыл проверить за почти половину недели. Не то, чтобы самого его волновало, на какую сторону застёгнуты пуговицы, но кто-то из больных может обратить внимание…

– Об обстоятельствах развития заболевания и результатах вчерашнего вскрытия большинство собравшихся уже знают, но врач-интерн Анна Владимировна для порядка нам доложит…

С Аней Николай учился в параллельной группе весь последний год института, не раз пересекаясь на циклах, и сейчас искренне ей сочувствовал. Потерять больного по неясным причинам, с так и не установленным диагнозом, – такое интерну-терапевту запомнят на всю жизнь, какие бы настоящие и непреодолимые резоны у этого не были. Результаты вскрытия Николай действительно уже знал, но слушал так же напряженно, как и остальные, стараясь не пропустить комментарии либо то, что, возможно, не было написано в официальном заключении, но могло всплыть сейчас.

Рассказывая, выдавая десятки параметров и деталей, Аня не запиналась, – разве что морщилась. По всему её рассказу выходило, что больной погиб от развившейся диабетической комы, но сахар крови у него при этом совершенно нормальный, – значит это был не диабет. Доклад занял достаточно долгое время, и Николай с неудовольствием ощутил, что сердце у него бьётся как сумасшедшее. Всей кожей он ощущал висящую в воздухе опасность, и посреди родного отделения, в середине дня, это было настолько странным, что он начал, не поднимая голову, постепенно осматривать окружающие лица.

– …В 4.20 произошла остановка сердца. Реанимационные мероприятия проводись дежурной бригадой при участии больничного ординатора Гнездиловой и врача-интерна Бергер в течение 30 минут, и оказались неэффективными. В 4.50 было принято решение о прекращении реанимационных мероприятий и отключении аппарата искусственного дыхания. Смерть констатирована врачом-реаниматологом Агеевой. Всё.

Пауза, потом доклад о результатах вскрытия, сделанный таким же ровным тоном. Затем вопросы. Аня волновалась, но держалась молодцом, как положено отличнице. Ещё вопросы. В обсуждение втягивалось всё больше людей, и постепенно оно начало по интенсивности и отточенности оборотов напоминать что-то похожее на сабельную рубку: с лязгом стали, неслышимым ухом ржанием, воплями раненых, и валящимися с сёдел под ноги коней телами. Странное сравнение, но очень уж было похоже…

Напряжение, дошедшее уже почти до не обращенной ни на кого конкретно злобы чуть разрядилось, когда доктор Аня ляпнула в качестве одного из аргументов, что в таком престарелом возрасте, как у больного, резкая потеря веса заставляет в первую очередь делать рентгеновское исследование желудка, и второй профессор захихикал.

– Деточка, какой Вы сказали у него был возраст? Престарелый? Это сколько?

– Шестьдесят два, – растеряно протянула Аня, вызвав полминуты общего смеха – профессору было значительно больше. Смех был несколько нервный, и оборвался быстро. Слово взяла главный эндокринолог города, которая спокойно и аргументировано рассказала, что то, что молодая интерн пропустила антифосфолипидный синдром, её совершенно не удивляет, но непонятно, почему вообще никто до сих пор даже не предположил его наличие. Дав профессору с фигурой тридцатилетней женщины и оперативной памятью и быстродействием шахматного компьютера закончить, несколько человек наперебой начали выдвигать аргументы против. И через минуту рубка, с мельканием показаний всё-таки сделанного больному за два дня до смертельного исхода целевого анализа, пошла по новой. Вертя головой от одного говорящего к другому, униженный Николай поклялся себе, что сегодняшний вечер он абсолютно точно проведёт не за редактурой перевода, до сдачи которого оставались уже считанные дни, а в обнимку с каким-нибудь руководством по синдромальной диагностике. Эндокринолога уже практически убедили, когда сидевшая в виде памятника себе самой доктор Ольга, «женщина-врач», спокойно и очень к месту вставила в возникшую паузу фразу о том, что неостановимое носовое кровотечение подобный диагноз почти точно исключает. Это послужило последней каплей. Просто для того, чтобы чем-то закончить, завотделением высказался в том ключе, что антифосфолипидный синдром вполне мог быть вторичным по невыявленной, скрытой инфекции. С клинической картиной, максимально смазанной из-за сахарного диабета и, возможно, чего-то ещё. То, что у мужчин такое встречается редко, и то, что вскрытие дало больше вопросов, чем ответов, уже не имело никакого значения. Обсуждение зашло в тупик, и сделать из него хоть какой-то вывод было полезнее, чем так и оставить большой вопросительный знак напротив причины очередного смертельного исхода.

Дискуссия почти выдохлась, когда полночи готовившийся к разбору своего больного ординатор второго года Володя неожиданно напомнил о втором запланированном на сегодня разборе.

– Ну, доктора… Ну давайте поднапряжемся! – заведующий оглядел выжатых врачей и сделал находящемуся уже в полуприподнятом над стулом положении ординатору сложный жест ладонью, – одновременно и располагающий, и стимулирующий. Скрежетнул стул, молодой врач начал пробираться через ноги в переднюю часть комнаты. Остальные начали покашливать, и морщиться, стараясь сбросить напряжение. Сам Николай вытянул вперёд обе руки, хрустнув пальцами, и на него с неудовольствием обернулась сидевшая впереди доцент Савельева – пятидесятилетняя мадам, похожая лицом и голосом на постаревшую Милицу Корьюс, а работоспособностью – на гусеничный тягач. Этим сочетанием Николай искренне восхищался ещё будучи студентом, и поэтому вместо того, чтобы сделать «лицо кирпичом», постарался извиняющеся улыбнуться. Мадам спокойно кивнула и снова отвернулась в сторону раскладывающего перед собой на столе какие-то листочки ординатора.

Слово «Ну!?» так и не прозвучало, но выражение на лице завотделением было соответствующим, и доктор доложил о своём больном, который лежал на отделении третью неделю с ничего конкретно не означающим диагнозом «ЛНЭ». То есть той самой лихорадкой неясной этиологии, с которой Николаю теперь предстояло справляться у его собственной больной. Мужчина был ещё нестарый, тоже с компенсированным хорошей терапией сахарным диабетом, но тон доклада был настолько далёк от оптимистичного, насколько это было можно. Постоянно имея температуру около 38, больной раз в 3–4 дня выдавал температурные «пики» градусов до 40, сбивать которые удавалось всё с большим трудом. После каждого такого дня начинался новый цикл анализов, призванных установить хотя бы одну из длинного и разнообразного списка причин, способных вызвать подобное. Два дня назад, после последнего «пика» у уже всё понимающего больного начали отказывать почки. Следующего подъёма температуры до таких цифр он мог уже не пережить.

– Мы уже поднимали вопрос о том, что у всех столь разных… – когда молодой доктор закончил, второй профессор кафедры нарисовал ладонью в воздухе сложный вензель. – Столь разных больных с непонятными для нас всех комбинациями симптомов может таким образом проявляться некая, м-м-м… внутрибольничная инфекция. Мы уже пытались подойти к этому вопросу с научной, так сказать, точки зрения…

«А толку?» – глухо, в четверть голоса сказали сзади-слева, и Николай только с большим трудом подавил в себе желание обернуться и посмотреть, кто это. Голос он не узнал.

– Но вот посмотрите, коллеги: двери на лестничные площадки у нас хлипкие и непрерывно открытые, потому что больные, если это не свежие инфарктники, на запрет курить просто плюют. Сквозняки туда-сюда, всё время едой воняет, посетители ходят, студенты вот толпами. Но что, у нас одних? На соседней с нами терапии за последний месяц двое больных умерло. Двое! Девяностодвухлетняя бабушка, которую вообще непонятно как госпитализировали, и тридцатилетняя женщина, за которую её доктора, осознавшего диагноз только после вскрытия, так выпороли, что он до сих пор, наверное, согнувшись ходит. Двое! А происходящее у нас похоже на инфекционную вспышку до такой степени, что все не укладывающиеся в эту теорию факты хочется просто игнорировать! Мы до сих пор, до сегодняшнего подозрения на вирусный гепатит у новоприбывшего больного не закрыли отделение только потому, что это явно не инфекция! Ну не могла она не распространиться к соседям!

Половина мрачно и напряженно слушающих профессора врачей синхронно кивнула. Никто отвечать на его риторические вопросы не собирался, и профессор, вяло взмахнув рукой, замолчал и отвернулся к стене. Молчали все достаточно долго, и когда завотделением, наконец, начал говорить, Николаю чуточку полегчало.

– Мы все знаем, что в медицине есть много странного. Но за свою не очень пока, может быть, долгую жизнь я не видал ничего более странного, сведённого в одно и то же место…

Один из доцентов поднял голову, стёкла его очков блеснули отраженным светом, и Николай машинально проследил направление «зайчика».

– Мы с вами можем столкнуться с чем-то просто новым, – печально сказал он. – С чем-то, чему нет описаний ни в учебниках, ни в нашем с вами собственном опыте.

«М-да», – это было слово, которое подумал про себя, наверное, почти каждый. Сидящая справа от Николая Ляхина доктор закатила глаза и шевельнула губами, почти бесшумно произнеся неприличное выражение. При желании можно было даже догадаться какое именно. Сзади утомлённо вздохнули, как вздыхает старая собака под обеденным столом.

Именно после этого главный эндокринолог города, посмотрев на часы, поднялась. Видя, что и остальные начинают перешептываться и двигаться, завотделением, неосознанно сделав серию успокаивающих пассов, заключил, что прошедшие клинические разборы были весьма полезными, и дадут многим повод задуматься над услышанным.

Полностью согласный с его формальной фразой, Николай неожиданно для себя задержался в опустевшей комнате именно чтобы подумать в одиночестве. Уходящая последней доктор посмотрела удивлённо, и удовлетворенная задумчивым выражением на его лице, показала на вытянутой руке ключ с привязанной марлевым жгутиком деревянной колобашкой, со стуком положив его на стол.

Мысль, пришедшая в голову лопуха-интерна, каким Николай себя со всей ясностью осознавал, не отличалась особой оригинальностью: «А что, если доктор прав?». Сама идея того, что конкретно на их отделении человечество в целом может столкнуться с неким новым заболеванием выглядела, несомненно, полностью идиотской. Отсюда и такая реакция докторов, перед знаниями и опытом которых Николай искренне преклонялся. Но поскольку настоящего ответа на происходящее так и не находилось, то она возникала то у одного доктора, то у другого. В конце концов, если ты параноик, то это вовсе не значит, что тебя на самом деле никто не хочет убить.

На бумаге всё было достаточно логично, – больные умирали от осложнений тяжёлых и преимущественно давно диагностированных у них болезней, либо от вызванной разнообразными причинами недостаточности органов – сердца, почек, лёгких. То, что все собравшиеся внезапно умереть больные устроили заговор с целью напакостить захлёбывающимся в попытках понять происходящее докторам, действительно могло прийти в только голову только параноику. Но всё же… Да, мысль о новой, неизвестной науке болезни выглядела так, что на высказавшего её смотрели с тихим сочувствием, но ведь всякое случалось даже в последние 50-100 лет. Появись ВИЧ-инфекция на тысячу лет раньше, и переплывшая Атлантику экспедиция ацтеков наткнулась бы на заросшие вековыми лесами развалины городов на месте угасшей Европы…

Встав и покачавшись на сжатых кулаках на подоконнике, Николай побурчал себе сквозь зубы. Просто ничего не значащие слова: «Бу-бу-бу…». Окно выходило во двор, и сквозь ряды облепленных молчаливыми петербургскими воронами растопыривших чёрные ветки деревьев были видны стайки уходящих из корпуса студентов. Асфальтированная дорожка изгибалась сложной петлёй, выпуская из себя протоптанные в бурых проплешинах голой ещё земли тропинки к калиткам и воротам в окружающей больничный сквер ограде. Студенты торопились либо на четвёртую «пару», либо к метро, к маршруткам, к трамваям. Меньшая часть, вероятно, может задержаться в читальном зале: посидеть над книгами и методичками. На виднеющейся сквозь группу ближайших таких деревьев, скользкой от висящей в воздухе мороси скамейке сидела одинокая согнувшая фигура – кто-то кого-то ждёт.

Ещё раз поглядев на часы и поправив сбившийся на бёдрах в складки халат, за секунды переделавший выражение на лице из грустного в уверенно-серьёзное молодой доктор Ляхин, выйдя из кабинета, запер дверь на ключ и остановился. Постояв у двери ещё минуту, он двинулся к своим больным – сначала «свежим», сегодняшним, потом всем остальным. Полностью выжатый, он закончил уже почти к четырём, но старавшаяся обычно уходить не поздно доцент задержалась с Ульяной, и Николаю пришлось ждать в пустом кабинете ещё минут двадцать. Обнаружив на столе сравнительно свежий номер «Российской диабетической газеты», он почти равнодушно его пролистал: худенький четырёхстраничный выпуск был наполовину заполнен рекламами витаминов и производящих инсулины зарубежных фармацевтических фирм. Потом пришла ординатор Саша, с интересом посмотревшая, как он рисует на полях газеты постепенно увеличивающийся в размерах ряд кошачьих морд.

– Жрать-то как я хочу, мамочки! – оторвавшись от разглядывания его рисунков с противоположного конца сдвоенного ученического стола, Саша потянулась вверх и в стороны. Вовремя поднявший глаза Николай улыбнулся.

– И спать.

– А как же!

Саша радостно засмеялась. На неё было приятно смотреть.

– Ну, вот дождёшься куратора, и иди.

– А ты?

Ничего такого Николай в виду не имел, но Саша улыбнулась совсем уж загадочно. Неделю назад она продемонстрировала собравшейся на чай молодёжи окантованный синим картонный квадратик «приглашения», датированный серединой мая, и теперь по три раза в неделю просчитывала оставшиеся до свадьбы дни.

– И я, – согласилась она.

В кабинет с цоканьем каблуков и стуком дверью зашли Свердлова с Ульяной, и сразу же за ними просунулась голова доктора Хасабова с неврологии – явно по его душу. Поздоровавшись в спину доценту, Ринат, бывший однокурсник Николая, поманил его в коридор, и там объяснил, что двое свежих кредитоспособных радикулитников желают его массажа, поскольку относятся к замечательной категории больных, презирающих новомодную иглотерапию. Массаж был одной из разнообразных халтур, которые Николай практиковал, и которой не помешал его свежеполученный докторский диплом. Мнение больных об иголках он вполне разделял, и хотя в них верили многие доктора гораздо умнее и опытнее его, но против консерватизма не попрёшь. Договорившись о времени, Николай вернулся в кабинет, и дождавшись своей очереди отчитался перед доцентом за проведенный день.

– С бабушки глаз не спускай, чует моё сердце, она нам ещё покажет, – рекомендовала Свердлова, морщась и проглядывая свежесделанные за день кардиограммы. Вообще, как это ни странно, но происходящее на отделении положительно отразилось на его эффективности с точки зрения скорости выполнения назначений. Раньше с функциональной диагностикой, УЗИ или нестандартным рентгеном могли спокойно тянуть и три дня, и четыре. Теперь никто не хотел быть крайним в списке ответственных за очередную непонятную смерть, и это заставляло врачей и техников работать на редкость чётко и быстро.

Закончив, Николай попрощался с копающейся в каком-то ветхом справочнике, отмахнувшейся Ульяной и всеми остальными, включая совсем уж по-кошачьи разлегшуюся на краю стола Сашу. Затем он занёс подписанные Свердловой истории болезни на сестринский пост. Здесь он постоял минуточку за спиной у Лены – красивой башкирки в голубоватом, как сейчас было модно у сестёр, халате. Разминая ладонью затёкшую шею, он проводил глазами крепкого черноволосого парня в хорошем костюме и даже синих бахилах на ногах, несущего по коридору прозрачный пакет с персиками и свёрнутыми в трубочку газетами. Вежливо постучавшись, парень сунулся в одну из палат, спросил что-то, выдвинулся обратно, и перешёл к соседней двери. Спутал номера «7» и «7А», обычное дело.

Крутанув шеей пару раз, Николай сделал ручкой обернувшейся на него и вежливо помахавшей ресницами Лене, и спустился на два этажа ниже. В уже пустой ординаторской неврологического отделения ему удалось выпить с Ринатом и дежурной ординаторшей среднего возраста здоровенную кружку чая, с полудюжиной остававшихся в принесённой кем-то из больных коробке конфет.

– Ну, пошли? – спросил Ринат, и Николай со вздохом поднялся. Ординаторша хмыкнула, и причина этого стала ясна уже через минуту, когда превратившийся в доктора Хасабова Ринат представил его первому из подлежащих массажу больных – похожему на шифоньер мужику, с шеей толщиной с ленинское брёвнышко, как его изображали в букварях в соответствующие годы.

Николай ожидал подходящего «шифоньеру» вступительного «Мне тут, – это самое…», но у больного неожиданно оказались спокойный и приятный голос, и к тому же богатая лексика. Мгновенно переключив свой настрой с восприятия стандартного «быка» на, скажем, менеджера среднего звена, Николай с удовлетворением убедился, что деньги, которые полагается платить за врачебный массаж того не разорят. Мужик совершенно спокойно, без излишней кичливости предложил заплатить вперёд сразу за половину курса, но это не требовалось – не будучи любителям быть обязанным малознакомым людям даже в мелочах, молодой доктор Ляхин, даже имея стандартную зарплату этого самого молодого доктора в виде основы личного бюджета, старался такого избегать.

Договорившись, что зайдёт за ним после того, как закончит со другими больными, чтобы выложиться на его спине уже до упора, Николай познакомился со вторым, – тоже мужчиной, но уже с нормальной, почти аскетической конституцией. Этого он провёл в открытый Ринатом кабинет с вытертым до клеёночной белизны массажным столом. Работали в нём почти полный рабочий день, посменно, но рук на отделении отчаянно не хватало. Поэтому невропатологи совершенно не имели ничего против того, чтобы за небольшие комиссионные дать шанс подработать доктору из братского отделения.

– Слушай, что у вас твориться там такое, на кардиологии? – спросил Николая уже намыливающийся домой Ринат, когда он, вымотанный двумя 45-минутными сеансами классического радикулитного массажа, валялся в кожаном кресле между двумя почти метровыми кактусами, – собираясь с силами, чтобы переодеться. Рубашка под расстёгнутым до самого низа халатом пропотела насквозь и воняла так, что люди в трамвае будут наверняка морщиться. Но где вы видели в больнице душ для врачей и медсестёр? А лучше и тех и других сразу! Улыбаясь забавной мысли, Николай невежливо прослушал вопрос, просто осознав, что он был, – и Ринату пришлось повторять.

– А никто не понимает, – честно ответил он. – Я, так вообще лопух-лопухом, зелёный такой, хожу, думаю фигню всякую. Но самое изумительное, – это то, что большие доктора тоже ничего не понимают, по-моему.

– Ого!

– А ты думал?.. Сегодня Рэм Владимирович, со всем революционным энтузиазмом молодёжи заявил, что мы столкнулись с новой, невиданной ещё в медицине болезнью, – это когда больной умирает от того, что у него отказывает либо сразу всё, либо что-нибудь одно, но очень важное.

– Знаю я эту болезнь, – засмеялся Ринат. – Цитрат силденафила на ночь, и всё важное будет работать, как положено!

– Да я не про то.

Николай махнул рукой и сам улыбнулся. Не восхищаться бьющим в разные стороны оптимизмом охреневшего после рабочего дня точно так же как и он Рината было невозможно.

– Ты вот сам веришь в новые болезни?

– Ну, – Ринат посерьёзнел, – В неврологии такого иногда насмотришься… Но в совсем уж новые…

– Даю пример: СПИД. Что скажешь?

– Хороший пример. Я скажу – атипичная пневмония. Твоя очередь.

Оба помолчали.

– Ещё что-то такое плавает в голове, из курса гигиены, что ли, – не очень уверенно предположил Николай, – С какой-то местностью, куда воду привозят со стороны, поскольку если пить местную, то люди болеют чем-то непонятным, хотя по всем классическим гигиеническим параметрам она совершенно нормальная. Не помнишь такое?

– Нет, что ты. Я гигиену едва с тройки вытянул, – ух, как вспомню!

Это в кайф, налить воды из банки!

Это в кайф, – попробовать на вкус!..

Ринат пропел хорошим голосом, разводя руками как молодой Магомаев, и ни на секунду не застеснявшись просеменившую по коридору больную, при виде которой Николай дёрнулся застегнуть белый халат хотя бы на груди.

Это в кайф, разлить её по склянкам!

Гигиена – наука наук, но её не поднять!

– «Не понять», – поправил Николай. «Не поднять» – это было про терапию. Чистая правда, кстати говоря. Ну, ладно, пойду я помоюсь хоть как-то. Тебе на метро?

– Да. Ждать не буду, извини уж. Пойду домой, – плов кушать, водка пить, диван валяться!

Акцент у неунывающего коллеги-доктора стал демонстративно среднеазиатским, и Николай почувствовал, как усталость потихоньку уходит. Иногда он не на шутку начинал опасаться, что люди могут воспринимать его как «энергетического вампира», настолько хорошо на него действовали чужие эмоции.

– Ну, пока!

Помахав друг другу руками, они разошлись в разные стороны. Снимая свой халат прямо на ходу, Николай зашёл в туалет персонала, с раковиной отделённой от остальных удобств не доходящей до потолка перегородкой. Закрыв дверь, он повесил халат на впаянный в стену крюк, зацепил за него же снятую рубашку, и как мог более тщательно вымылся до пояса, хлестнул водой по шее, по щекам, пофыркал сквозь пузыри. Мыла у раковины не было – в этом отделение уступало его собственному, где в туалете каждодневно меняли полотенце, а дежурной врачебной паре выдавали на ночь чистое постельное бельё. Последние месяцы никто им особо не пользовался, но это уже дело принципа.

Ну, всё? Теперь домой. Пробежавшись напоследок по собственному отделению, чтобы убедиться, что ничего экстраординарного за это время не случилось, и засунув халат отвисеться за ночь в шкафчике, Николай сбежал вниз по лестнице. На улицу он вышел с удовольствием, не торопясь. Напоённый сыростью прохладный весенний воздух пах прелыми, перегнившими под снегом листьями. Вроде бы целенаправленно подбежавшая чёрная лохматая собака из вечно ошивающейся около «буфетного» проезда в просвете между больничными корпусами стаи, обнюхала его и весьма дружелюбно вильнула хвостом.

– Здравствуй, субак, – с удовольствием поздоровался и он сам, и на редкость вежливая дворняга, чуть ли не ухмыльнувшись, отправилась дальше по личным делам.

Отойдя метров на десять от входа в корпус, глубоко дышащий, разглядывающий небо над копнами чёрных веток лысых каштанов и тополей доктор Ляхин надел вынутую из кармана вытертой куртки чёрную шапочку. Та окончательно превратила его в молодого человека без особых примет. Сложно определимый возраст: что угодно в промежутке между 20 и 28 годами, тёмные прямые волосы при полном отсутствии, к концу дня, какой-либо причёски. Карие глаза с отдельными крапинками почти чёрного цвета. Рост – едва выше среднего для Питера, телосложение – слегка не дотягивающее до определения «спортивное». По крови – универсальный донор, с намешанными только за последние 3–4 поколения осьмушками польской и еврейской крови. Да и основой, судя по фамилии, тоже преимущественно русско-польской. Нормально, в общем, – подумал он, улыбаясь своим мыслям. Жить можно.

Трамвая на горизонте не виднелось, поэтому без спешки, с почти интимным удовольствием, Николай прошёл несколько остановок пешком, – разглядывая окружающее и наслаждаясь отсутствием мыслей в голове. К тому моменту, когда он залез во всё же нагнавший его трамвай, уже начало понемногу темнеть, и вид собственного раскачивающегося в окне лица заставил его негромко хмыкнуть. Грубое, расслабленно спокойное, оно явно напрашивалось на проверку документов ближайшим милиционером, но такового в трамвае не было, поэтому ему удалось с относительным комфортом доехать почти до самого дома. Дома Николая наконец-то накормили, выдали украшенную гербом Берлина пузатую кружку обезжиренного кефира, и позволили улечься на диван с ногами. По телевизору показывали всякую фигню, а на любимом региональном канале зачем-то крутили один негритянский музыкальный клип за другим: мелькали стандартные в связанных с подобной музыкой сюжетах дорогие машины, личные самолёты и хорошее кружевное бельё на извивающихся полуголых девушках. Выключив дурацкий ящик и выкинув пульт в дальний угол дивана, со вздохом поглядевший на часы Николай заставил себя подняться на счёт «три», не вступая в долгие пререкания с голосом совести. Достаточно свежее переиздание «Справочника терапевта», посвящающего упомянутому эндокринологом синдрому чуть ли не полторы страницы мелким шрифтом нашлось очень кстати, и он запихнул в себя текст почти насильно, мучительно пытаясь не уснуть и перечитывая один и тот же абзац по два или три раза. По времени дети в их часовом поясе как раз садились смотреть «Спокойной ночи, малыши», и только это, в дополнение к тому, что ещё не пришёл с работы отец, заставило Николая дочитать раздел до конца. Зевая со сладостным подвыванием, он отнёс кружку на кухню, кивнул на мамино замечание «Ну что ты шаркаешь, иди ложись!», с тоской посмотрел на блекло-мёртвый компьютер с нетронутым сегодня текстом, и всё же не выдержал, включил, – завершить полировку перевода. Занудная статья по физиологии алкогольных запоев навевала сон, но обещанные за перевод 400 рублей невидимой морковкой висели перед носом, поэтому Николай, зевая, всё же честно выдавил из своих извилин перетасовку нескольких неудачных фраз. Спать хотелось всё более отчаянно, и только поймав себя над тем, что он стирает и заново ставит в совершенно бессмысленное место одну и ту же запятую, он слегка взбодрился и закончил, наконец, надоевший текст. Теперь его можно будет сдать, и, если повезёт, в конце месяца ему выдадут все честно заработанные деньги сразу. Примерно столько он зарабатывал в неделю одним массажом, но отказываться даже от не очень выгодной халтуры в наши дни по его представлению могла разве что уверенная в своём богатом спонсоре девушка с размером бюста не меньше третьего. Сам он надеялся только на себя.

Сохранив файл в личной папке, Николай, так и не став раздражаться, с третьей или четвёртой попытки пробился в Интернет и скинул некрупный архив на адрес журнала.

– Коля, ты сегодня бегаешь?

Мама просунула в комнату голову, улыбаясь той нежной улыбкой, которую ему хотелось когда-нибудь научиться повторять.

– Да надо бы.

– Возьмёшь мусор в прихожей? Я селёдку чистила.

Сказанное послужило замечательным поводом не устраивать очередной раунд борьбы с совестью, а уверенно одеться в грязноватый уже к середине недели тренировочный комплект и окончательно утвердить в глазах мамы сегодняшнюю порцию образа «мужчины, о котором мечтала бы любая девушка» (обязательно искренним тоном и с восклицательным знаком). Столкнувшись в прихожей с пришедшим, наконец, отцом, Николай с удовольствием с ним обнялся – с некоторых пор он перестал этого стесняться.

Они обменялись несколькими тёплыми фразами, но отцу хотелось есть, а пакет в руке вонял на полквартиры, поэтому задерживаться оба не захотели – успеется ещё. Бегом вниз по лестнице. Навстречу поднимался знакомый пожилой здоровяк с седой и серьёзной немецкой овчаркой – достаточно известный в 60-х годах лыжник. В своё время, с год назад, эту собаку бывшему тогда ещё студентом Николаю приходилось колоть антибиотиками по два раза в день. К его собственному радостному удивлению и искреннему счастью бывшего олимпийского призёра, она тогда оправилась от смертельной в её возрасте пневмонии и снова встала на все четыре подрагивающие лапы. Людям бы такую живучесть…

Селёдочный пакет полетел в глухо грохнувший мусорный контейнер, и, разбрызгивая лужи, Николай зигзагами помчался по тёмному, без единого фонаря, двору. Из-под ног с мявом шарахнулся помойный кот, и бегущий Николай, не останавливаясь, засмеялся от пойманной им в воздухе возмущенной интонации обиженного зверя. Бег – это свобода. В первый раз за долгий день он был абсолютно счастлив.

ДВА

Храбрости на то, чтобы подойти с разговором к доценту Рэму Владимировичу Амаспюру Николай набирался два полных дня. Большую часть жизни руководствуясь полезным правилом «подальше от начальства, поближе к кухне», курсу к 6-му института Николай осознал, что такую тактику лучше заставить себя сменить – иначе сожрут, и не оглянутся через плечо. Одних мозгов и рук становилось постепенно недостаточно для того, чтобы зацепиться за ту работу, которая нравится, и которая способна хоть как-то прокормить свежего выпускника, поэтому с собственными комплексами и желаниями нужно было в меру бороться.

К Амаспюру он подошёл после утренней конференции, когда большинство врачей испытывали короткий эпизод хорошего настроения, – уже убедившись что третий день подряд на отделении не умер ни один человек, но ещё не увидев своих собственных больных, тяжелеющих у многих. Потомок французских коммунистов был настроен достаточно благожелательно, и согласился найти время часа в два, чтобы выслушать волнующегося интерна. Процитировав к месту что-то заумно-латинское, оставшееся Николаем не понятым до конца, доцент вальяжной походкой ушёл по коридору, оставив доктора Ляхина у кабинета рентгенологии, куда на минуту раньше него успел сунуться сочувственно подмигнувший Игнат. Потом дверь рентгенкабинета приоткрылась, и ординатор высунулся из неё уже задом, что-то ещё договаривая внутри.

– А, Колька!

Он, наконец, высунулся наружу и упёр в Николая палец.

– Мне два пропуска на автосалон в «Юбилейном» досталось, в субботу, то есть завтра, – а идти никто не хочет. Ты как?

Уже взявшись за дверную ручку, Николай задержался. Предложение его удивило, но просто так отказываться не хотелось.

– А твоя…

Он не смог сразу припомнить имя последней подруги Игната, и тому хватило паузы, чтобы пренебрежительно махнуть рукой.

– Усё. Любовь ушла, помидоры завяли. Да и когда её автосалоны интересовали особенно?

Николай сочувственно и якобы понимающе кивнул, хотя понятия не имел, что могло интересовать очередную девушку не самого близкого знакомого. Самому ему никогда не приходило в голову делиться тонкостями и деталями личной жизни с кем-то, кроме старшей сестры, самого близкого в этом отношении человека на земле, но люди, конечно, бывают разные. Игнат «ничего такого» в этом не видел, значит нормально.

– Я дежурю сегодня ночью. Но потом – запросто. Не очень рано только, идёт?

– Идёт, – кивнул Игнат, мотнув лезущими в глаза волосами. – Тогда часов в одиннадцать у входа в «Юбилейный». У тебя есть мой сотовый?

Николаю хотелось пошутить, что у него и своего-то нет, но сформулировать это вовремя он не успел, и просто записал номер телефона на обложке сложенного вдвое блокнота, мусолящегося в кармане халата. Не забыть бы потом переписать…

Зайдя в кабинет Николай договорился с мрачной немолодой докторшей о том, что подойдёт к ней в устраивающее её время посмотреть старые рентгенограммы по язвам, и ушёл чуть ли не кланяясь. Наверняка рентгенолог могла только одобрять подобный подход у молодого доктора, но она не проявила это ни одним словом, оставаясь немногословной и хмурой, как вроде бы и положено человеку, проводящему значительную часть рабочего времени в темноте. Вторым врачом в кабинете была высокая тёмноволосая девушка с вечно опущенными глазами, которая вообще не сказала ни слова, а поймать её взгляд Николай так и не сумел, хотя пытался.

Новых больных у него сегодня не было, а у старых всё оказалось почти нормально, если не считать того, что у них были всё те же никуда не исчезнувшие болезни, с которыми они и поступили на отделение. Причина лихорадки больной Январь так и оставалась неясной, но выданный ей Николаем по поводу артрита пробник нового препарата оказался точным попаданием, и рассматривающая собственные изуродованные пальцы женщина была довольна. В таком возрасте для однодневного счастья хватало и мелочи, и исчезновение привычной за два десятка лет боли вполне могло оправдать в её глазах не слишком большой прогресс с подходом к основной причине её появления в больнице. Даже это неплохо, когда ты такой молодой лопух…

В два часа дня Николай постучался в кабинет Рэма Владимировича. Тот оказался внутри, и судя по всему даже не забыл о своём обещании встретиться с Николаем. Доцентский кабинет Амаспюра Николай видел впервые, как-то пройдя мимо него при сдаче всех зачётов и экзаменов за последние годы, и теперь с интересом скосил глаза на обстановку. Стандартная у кафедрального начальства тяжёлая кожано-деревянная мебель сталинских времён удачно сочеталась здесь с висевшими по всем стенам фотографиями и изображениями собак разных пород, вперемешку с артефактами французского происхождения: Эйфелева башня, какой-то многокупольный собор, вроде бы парижский, что-то ещё. Амаспюр, судя по всему, усиленно ухаживал за своими французскими корнями.

– Рэм Владимирович, – начал Николай, с удовольствием усевшись на стоящий перед огромным письменным столом доцента стул с чёрной вытертой кожаной подушкой. – Два дня назад на клиническом разборе Вы высказали предположение, что происходящее на отделении может быть новой болезнью…

– Ну деточка, – хихикнул Амаспюр. – Ну не «высказывал» я такого предположения! Оно просто в воздухе витало!

Слово «деточка» по обращению к себе, если оно звучало не от родной мамы, Николай последние лет десять терпел с очень большим трудом. Теперь именно с этим самым «большим трудом» он заставил себя не менять тон.

– Пусть так. Приведённые Вам примеры никого, судя по всему, не убедили…

– Вы знаете лучший?

«Прямо на лету цепляет!» – восхитился Николай. «И интересный переход от «деточки». Такое лет в 70 выглядит нормальным, но не в 50 с копейками, как у Рэма. Очередная деталь «французскости напоказ»?»

– Рэм Владимирович, – он помолчал с секунду, собираясь с мыслями. – Вам знакома та история с тампонами и гибелью девушек в 80-е и начало 90-х?

«Неудачная формулировка» – подумал он сам, и видя соответствующее выражение на лице доцента, просто начал рассказывать то, что сначала просто вспомнилось ему из прочитанного мельком с год назад, а затем вылезло из недр доступного через отцовский компьютер «МедЛайна»: смерть в США и Великобритании сотен девушек и молодых женщин в течение всех 80-х и вплоть до последней крупной вспышки в 1993 году, – от токсического шока возникавшего без ясных причин. «Настоящей» эпидемией это явно не было, и официальная медицина происходящее игнорировала достаточно долго. В первую очередь просто от того, что с каждым новым случаем гибели практически здоровой молодой женщины сталкивался новый врач, ничего не слышавший о предыдущих, а во вторую – оттого, что это действительно не укладывалось в рамки нормального. Организм вдруг просто начинал идти вразнос, и через 2–3 дня наступала смерть. Тоже «просто». Даже в хорошо экипированных клиниках врачам в большинстве случаев не удавалось сделать ничего.

– Так, – глухо сказал Амаспюр. Николая нехорошо укололо то, что он, возможно, предполагает, что докторишка Ляхин сейчас возьмёт и откроет ему причину происходящего на отделении – которое пока выглядит по крайней мере похоже. Когда этого не произойдёт, он будет, пожалуй, разочарован.

Продолжая, Николай достаточно быстро пересказал, как постепенно отдельные случаи кто-то догадливый начал увязывать в общую картину, и к началу 90-х каждая происходящая при схожих обстоятельствах смерть уже ложилась в общую статистику. Причину происходящего к этому времени уже искали: настойчиво и безуспешно. Но только к 1993-му специально занимающаяся этим группа сумела прокачать единственную общую черту у всех погибших: 16-ти и 30-летних, едва потерявших невинность и неоднократно замужних. Все они в дни последних в их жизни месячных пользовались гигиеническими тампонами одной и той же марки.

– Так что? – голос Рэма Владимировича вернул себе краски. – Умерший 30-го марта на нашем отделении и якобы от инфаркта миокарда 42-летний диабетик Болихат с во-от такими бицепсами был тайным трансвеститом? Равно как и…

Николай шумно вздохнул. Был такой старый литературный штамп: «Он был обречён на непонимание».

– Это просто пример, Рэм Владимирович, – сказал он вслух. – Просто ещё один пример, самую чуточку напоминающий происходящее у нас. И в том и в другом случае корни у всех смертельных исходов могут быть вполне реалистические.

– Разумеется. Злобный арабский террорист прокрался ночью на отделение и вставил всем по тампону!..

Шутка была хорошая, хотя и чёрная. Против поверхностного, неискреннего чёрного юмора медики обычно ничего не имели – он помогал держаться и продолжать работать, оставляя за спиной лица тех, кому они помочь не смогли.

Амаспюр замолчал сам, и тогда Николай протянул ему нетолстую стопку отпечатанных на принтере листков – тезисы нескольких уже неновых статей, вышедших по завершении той истории. Картридж отцовского принтера уже подсел, и по середине каждой страницы шла широкая полоса более блеклого текста. Жест оказался весьма кстати, – продолжать пошучивать доцент не стал, начав быстро проглядывать бумаги. С английским у него, в отличие от многих на кафедре, оказалось очень неплохо, что Николая искренне порадовало.

– Да. – Наконец заключил он. – Это интересный пример. Спасибо.

Вот это было здорово. «Спасибо» было тем словом, которое произносилось вовсе не каждым.

Оба помолчали. Доцент Амаспюр явно о чём-то размышлял, склоняя голову набок. Выражение на его лице и поза оказались настолько похожи на висящую на ближней к Николаю стене фотографию крупного эрдельтерьера, что он едва удержался, чтобы не показать на неё взглядом.

– У тебя есть вот эта статья целиком?

– Нет. В открытом доступе статьи нет, слишком старый выпуск. Но можно, вероятно, спросить в «Публичке».

– У тебя туда есть пропуск?

Амаспюр перешёл на «ты» как-то незаметно, но вполне естественно и искренне. Интересно, стоит ли это воспринимать как переход на новый уровень общения?

– Есть, Рэм Владимирович.

– Сделай, пожалуйста, мне копию, если найдёшь её там. Вот эту.

Ксерокс в Публичной библиотеке стоил просто неприличных денег, а очередь на ксерокопирование занимала два раза минут по сорок: сдавать и получать, – но какое до этого дело доценту, правда?

Выйдя из кабинета, Николай поразмышлял с минуту в одиночестве, пока прошедшая мимо Даша не поманила его за собой. Не задавая лишних вопросов и особо не думая, он пошёл за ней.

– Ну что? – спросила Даша, когда они отошли метров на десять.

– Что: «Что?»

Странный вопрос, учитывая то, что о предстоящем визите к Амаспюру Николай особо не распространялся, а отчитываться не собирался уж точно. Относиться к тому, что он сделал, можно было по разному, и в конце концов он не сделал ничего ни важного, ни предосудительного. Выразил своё мнение. Выдал аргумент средней степени полезности, который доцент может попробовать употребить в свою пользу. Продемонстрировал, по мере сил, эрудицию и инициативу в закрытом от посторонних ушей помещении, и в итоге – получил несколько знаков симпатии. Говоря языком людей на 5 лет моложе – «прогнулся».

– Сам-то ты что про это думаешь?

– А я, Даша, просто не знаю.

Пахло от её волос оглушающе: чем-то горьким, вроде крапивы или полыни. Говорят, полынь возбуждает аппетит. Ну-ну…

– Я тоже.

Даша тихо вздохнула, и запах стал совсем уж непереносимо давящим сердце. Его источник – пушистые, серого оттенка волосы, отчаянно хотелось потрогать. Было странно, что ординатор остановилась с ним поговорить о работе – она была старше Николая на три институтских года, а это – почти пропасть.

– Моя Цыпляева умирает. По половине признаков – то ли Конго-Крымская лихорадка, то ли что-то в этом роде, – то есть быстро в «Боткина» и поднимать эпидемиологов. По второй половине – ничего подобного. Значит не то. Ты когда в последний раз видел такое в Петербурге?

– Я никогда не видел, – честно ответил Николай, наконец-то сумев как следует вдохнуть. – Ни разу. Только на экзамене по инфекционным болезням и столкнулся, в ситуационной задаче.

– На экзамене, – опять вздохнула Даша. – Хотела бы я…

– Сколько лет твоей Цыпляевой?

Николаю хотелось сказать ординатору Даше что-то хорошее, и хотя бы просто шевельнуть рукой в направлении её щеки, но разговору тогда пришёл бы конец, да и хорошим отношениям, наверняка, тоже. Это жалко было терять.

– Семьдесят ровно. Стандартный возрастной набор диабетика – не лишком значимая невропатия, не слишком серьёзная нефропатия, сердце. Ей бы жить ещё, и жить. И ведь сама уже всё понимает…

По коридору мимо них, стуча каблуками прошла хорошо одетая девица лет 28, несущая на плече тяжёлую сумку. Поглядела мельком, потом остановилась, вернулась, поставила сумку на один из стоящих в коридоре стульев из сколоченного по 5 штук ряда, начала что-то грузить в пользу фирмы «Вёрваг Фарма». Впрочем, девица оказалась вовсе не дурой, и оценив говорившие сами за себя выражения лиц Николая и Даши, быстро откланялась, вручив им по маленькому фирменному блокноту с рекламой витаминов и уцокав дальше.

– Коля… – Даша вроде бы решилась на что-то, и Николай посмотрел на неё ожидающе.

– Вот во всех детективах, если происходит цепочка настолько не связанных друг с другом смертей, то начинают искать что-то общее. Какую-то несложную деталь, которая всех их объединяет.

«Ого», – это слово Николай не произнёс вслух, ограничившись кивком. Амаспюр, пожалуй, был прав – общее понимание того, что что-то неладно, действительно витало в воздухе.

– Тебе удалось что-то раскопать? – осторожно поинтересовался он.

Опять же странно, что даже если это и так, то Даша вдруг решает сообщить хотя бы о догадках зелёному интерну. Впрочем, что он знает: мало ли кто и куда её уже успел послать с её догадками?

Ординатор покрутила головой, то ли в отрицании, то ли оглядываясь, и Николай почти ожидал, что она поведёт его куда-нибудь ещё, подальше из проходного и освещённого коридора, поэтому в груди ёкнуло.

– Да не то, чтобы раскопать… Так, деталька странная уколола. Сказала Игнату – а он смеяться начал.

– Я не начну.

Николай пообещал искренне и на полном серьёзе, смеха у него внутри не было ни на малейшее «хи-хи».

– В Питере кто только не живёт, правда? И к нам в больницу кто только не ложится.

– В каком смысле?

Даша явно волновалась, и это само по себе было волнительно. «Ох, мама, ну что же я такой дурак с красивыми женщинами?..».

– В смысле национальностей. Я ещё неделю назад впервые об этом подумала, но когда сунулась в хранилище посмотреть все «истории» наших погибших больных, оказалось, что их просто так не дают, только старшим врачам или по прямому их разрешению. Всё же мне вполне разрешили просмотреть просто обложки историй, и оказалось, что все фамилии – только русские или, во всяком случае, точно славянские. Ни одной грузинской, ни одной татарской, ни какой другой – хотя таких больных полно, ты сам знаешь.

Николай помолчал, переваривая сказанное. Смеяться он, как и обещал, не собирался, – чего нет, того нет. Отвечать грубо или просто закатить глаза и про себя обозвать Дашу дурой – тоже очень не хотелось, не подходила она под такое определение. А что-то ответить было надо.

– Больной Болихат?

Снова вспомнилось, что именно этот пример и привёл ему Амаспюр меньше 15 минут назад, пусть и в другом контексте.

– Это белорусская фамилия, насколько я понимаю. Сейчас перестали национальность в документы вписывать, но и так можно догадаться. Хотя белорусов, конечно, в Петербурге мало.

– Ну…

Плечами Николай пожал не слишком уверенно – как вести разговор дальше он не имел понятия.

– Ещё была Кнорезова – это тоже белорусский корень. Но знаешь, Даша, это ведь не имеет никакого значения. За советские годы всё здорово перемешалось, – а тогда это действительно, за некоторыми исключениями, роли не играло. Вот у меня друг есть – чистокровный грузин с полностью русскими именем, отчеством и фамилией. И другой приятель – вообще наполовину норвежец, и тоже – имя русское, фамилия хохлятская.

– Правильно, – согласилась Даша. – И именно поэтому у нас ещё принято спрашивать место рождения. У половины – Питер и пригороды, остальные – всё подряд, без всяких неожиданностей. От Северобайкальска и Калининграда до Казахстана. Но ни бурятов, ни казахов среди них не находится, вот ведь что странно…

«Приехали», – подумал доктор Ляхин, перебирая в памяти формы носа тех родственников, которых знал. Это было нелегко, поскольку с семейными архивами у него дома, как и в подавляющем большинстве других более-менее русских семей было плохо. «Сейчас Даша исказится лицом, задёргает левым веком, обзовёт меня еврейской мордой, и гордо уйдёт, рассыпая по сторонам листовки «Русского Национального Единства»».

– Нет, пойми меня правильно, – сказала вместо этого Даша, чуть ли даже не покраснев. – Я ничего не имею против бурятов… Или бурят?.. И казахов, и всех остальных. Я просто непонятно объясняю. Если взять случайную выборку из 40 больных, умерших за последние 10 лет на, скажем, отделении факультетской хирургии от осложнений аппендицита – это будет точный срез городской популяции. Две трети будут Ивановы, Иванченко и Иванищенко, а треть будет иметь нормальные татарские, еврейские и прочие фамилии, как и положено в Петербурге. Подобной же величины группа из умерших у нас за полтора месяца – только славяне. Почему?

– Знаешь, – произнес Николай, – Я должен сказать тебе спасибо за доверие. По моему мало что значащему мнению – это глубокая случайность, никакого значения на самом деле не имеющая. Но послушай тебя какой-нибудь шустрый журналист – и неприятности отделению обеспечены.

– Куда уж больше неприятностей…

– А вот больше, – не согласился он. – Если журналист будет из газеты «Завтра» – раздастся вопль, что жиды опять травят русский народ. А если из «Часа Пик» – то на нас навесят всех собак за то, что мы распространяем сеющие межнациональную рознь слухи и вообще в душе сочувствуем затравившему отечественную генетику Лысенко.

– А причём тут Лысенко?

– Ну как же. Ты же про генное оружие мне намекаешь?

Даша уставилась на юного доктора Ляхина своими распахнутыми как у куклы глазищами, и даже похлопала ими. Впечатление было потрясающее – у более инфантильного, не наигравшегося в детстве человека сработал бы рефлекс по укладыванию её в горизонтальное положение, чтобы услышать «ма-ма», переодеванию и купанию. У менее робкого, наверное, тоже. Николай же только вздохнул.

– Старые квазинаучные и околомедицинские байки, вроде «Гербалайфа» и двухнедельных курсов компьютерной полидиагностики, выпускницы которых пристают к посетителям в половине аптек города с обещанием поставить им все диагнозы за 5 минут. Дескать – в глубоких недрах закрытых «почтовых ящиков», от разбомбленного уже окончательно Багдада до Урюпинска-69, жутко умные учёные, сурово наморщив лоб, куют биологическое оружие, которое будет действовать строго избирательно на определённые этнические группы. Ты веришь в такое?

– Ой…

Даша прикрыла рот ладонью и переступила с ноги на ногу.

– Да мне и в голову не приходило… Я же просто так – заметила, и вот сказала…

– И хорошо, что не приходило, а то твоя теория прямо в точку ложится…

На последних словах Николая больно стукнуло в подреберье прыгнувшим где-то внутри невидимым мячиком. Глупая байка действительно имела под собой по крайней мере теоретические предпосылки – насколько он мог оценить на своём уровне. У неевропеоидных рас, скажем, частота осложнений сахарного диабета 2-го типа хронической почечной недостаточностью действительно больше в разы – и это только самый близко лежащий к отделению пример, данный навскидку.

– А ты веришь?

Даша смотрела так, что с месяц назад от такого взгляда он умер бы на месте. Ни разу за почти год, с того момента, когда она хотя бы узнала его имя, Николай даже не пытался произвести на неё впечатление, находя это бесполезным. Теперь он почти испугался эффекта.

– Да как тебе сказать. Есть, скажем, такие индейцы Пима в Северной Америке. У них считается, что чем толще человек – тем он красивее.

– Здорово! – Даша искренне порадовалась за индейцев, и Николай сам с удовольствием улыбнулся.

– Ну вот, а поскольку с едой в наши дни проблем по крайней мере в США нет, то они все сплошь толстые и красивые. И при этом – с идеальным артериальным давлением, что для полных людей вообще-то весьма нехарактерно.

Оба сделали паузу, быстро прокрутив в голове по три десятка прошедших через собственные руки больных с разными степенями ожирения.

– Ну… Да…

– Это один пример. Другой, – это тот же сахарный диабет, частота которого… Ну, поняла? В Объединённых Арабских Эмиратах им страдает каждый пятый взрослый, а в Китае, например, почти в 50 раз меньше.

– Меньше сахара едят. Но я согласна, что-то тут такое есть. Я сама уже припоминаю…

– Вот-вот, – Николай развёл руками, ненароком скользнув взглядом по циферблату на запястье. – Таких примеров из разных специальностей каждый доктор может при желании привести штук сто. Остановка дыхания на дачу наркоза в семьях выходцев из Голландии, в том числе живущих лет двести уже в ЮАР; подавляющее преобладание IV группы крови у жителей Гренландии, да и вообще что угодно. Но оружия из этого не сделаешь.

– И слава Богу.

– И слава Богу! – искренне согласился он сам. – Потому что только этого нам не хватает для полного счастья. Слушай, ты меня извини, я ужасно был рад с тобой поговорить, но мне надо ещё своих больных по разу посмотреть. Пятница всё-таки. Я сегодня дежурю ночью, но мне хотелось на бабушку Январь натравить ещё мадам Свердлову, до того как та домой уйдёт. Очень мне её лихорадка не нравится. В таком возрасте это чревато.

– Да, конечно, Коля. Спасибо тебе.

Ординатор Даша два раза несильно дёрнула его за рукав халата, и Николай чуть не засмеялся вслух – настолько понравилась ему такая форма прощания.

В отличном настроении, мысленно переваривая Дашины интонации и на ходу снимая с шеи фонендоскоп, Ляхин ушёл к своим больным. В первую очередь – послушать Екатерину Егоровну, пусть и в четвёртый раз за день. Её свежая рентгенограмма была чиста и невинна, но лежание в больнице для уже настолько ослабленной старой женщины прямо напрашивалось на вторичную пневмонию, и Николай, дослушав, пополировал рукавом тёмно-синий пластик своего не по возрасту шикарного «Литтманна».

– Да шли бы Вы домой, Николай Олегович! – посоветовала больная, неправильно расценившая его задумчивость. – Уже который час на дворе, а Вы всё меня щупаете!

– Да мне ещё дежурить сегодня, так что некуда особо торопиться, – машинально ответил он, и только потом, повернувшись, уже нормальным докторским голосом заверил больную, что ничего более важного, чем не пропустить возможную пневмонию у него сейчас нет. У остальных всё было несколько лучше, хотя разнообразие их диагнозов и лекарственных схем напоминало сложную карточную игру, из интеллектуальных, – когда в памяти приходится держать каждую сдачу на партнёров из по крайней мере пары 52-карточных колод. Можно было предполагать, что хороший терапевт способен затоптать за карточным столом профессионального математика, но до такого ему было пока далеко.

Дыры в личном бюджете Николай, по мере способностей заткнул очередными сеансами противорадикулитного массажа на неврологии, как и все последние дни закончив получением 150 рублей с того крепкого бизнесмена, которого он продолжал про себя называть «шифоньером». Вместе с двумя остальными клиентами, в том числе страдающей от боли в спине женщиной лет сорока в очень неплохой форме, бизнесмен вполне проспонсировал ему хорошие выходные: начиная от перекусона с Игнатом в середине дня где-нибудь в районе завтрашнего автосалона, и заканчивая давно откладываемым, за неимением сил и средств, походом по периферийным книжным магазинам, где цены иногда были ощутимо меньше, чем в центре.

Перекинувшись парой слов со спешащим на свой волейбол Ринатом, и отпившись чаем с остатками бутербродов уже на родном отделении вместе с парой припозднившихся докторов, Николай расслабился в глубоком кресле, расстегнув уже здорово потаскавшийся за неделю белый халат до самого никуда и меланхолично следя за приближающейся к цифре «5» часовой стрелкой на прицепленных над дверью канцелярских часах. С пяти собственно и начиналось его дежурство.

Без нескольких минут пять в ординаторскую вбежала запыхавшаяся, весело его поприветствовавшая доктор. Как-то не удосужившийся до этого момента поинтересоваться тем, с кем ему выпало сегодня ночевать на «скором дне» Николай удивлённо на неё уставился, раскинув руки в кресле в классическом жесте мышки из анекдота: «Где моя колбаска?».

– Ольга Андреевна, а что, снова Вы сегодня?

– А как же!

Доктор, чиркнув застёжкой, содрала с себя рыжую кожаную куртку, и сунулась в угловой шкаф, загремев там сыплющимися на пол вешалками.

– Вера почувствовала себя плохо, да домой ушла пораньше, – сказала она изнутри. – Ну так мы с ней, с одобрения начальства, и поменялись на 20-е.

Ольга Андреевна – это было «официальное» имя больничного ординатора, которую Николай мельком знал ещё по старым стройотрядам из «братских» по общей зоне или району, но с которой он так и не перешёл на «ты». Последний раз на его памяти она дежурила как раз две ночи назад, перед той благополучно закончившейся историей с нераспознанным гепатитом, а это он и сам без лишней гордости воспринял бы как по меньшей мере «тяжеловато». Ради денег, видимо.

В пять с копейками в ординаторскую вошёл завотделением, спокойно посмотревший на удовлетворившую его картину – ординатор Роон и молодой интерн сидят за столами, перебирая стопки «историй болезни», снятые к началу дежурства с сестринских постов. От профессора пахло хорошей туалетной водой и предчувствием выходного дня. Впрочем, этим последним пахло уже отовсюду.

– Всё нормально, Ольга Андреевна?

В принципе, ничего такого не случилось бы, если бы завотделением назвал её просто «Олей», и Николай даже удивился, что тот озаботился на полное обращение всего-то из-за его присутствия.

– Да, Владимир Анатольевич, спасибо. Я перед выходными много поступлений не ожидаю?

– Всякое может быть. Дачный сезон не начался ещё, так что все сердечники в городе. А что, Вы снова дежурите сегодня?

– Да, Вера Дудник заболела. Я поменялась.

– А, ну тогда всего хорошего. Смотрите внимательно, чтобы опять чего не вышло…

Ординатор Ольга ровно улыбнулась, и, сделав многозначный жест ладошкой и зевнув на ходу, профессор вышел, кивнув на прощанье Николаю. Ну, вот и началось официальное дежурство.

Вечер прошёл без особенностей – только часам к восьми на отделение из приёмного прислали, в сопровождении санитарки лет семнадцати, мужчину с тёмным и грубым лицом строительного рабочего. Двигался мужчина с трудом, прижимая к себе пакет с больничными принадлежностями и шаркая тапками.

– Почему не на кресле не привезли? – Спросил Николай у санитарки, спокойно пожавшей на его вопрос плечами. – Что, трудно было?

Девушка посмотрела на него, как на идиота, вручила оформленную двумя этажами ниже пустую склейку «истории болезни» и ушла по полутёмному коридору, покачивая бёдрами, как взрослая. В другое время он остановил бы соплячку и по крайней мере высказал бы ей, что именно, по его мнению, входит в понятие «медицинская субординация», – но при привалившемся к стенке больном было не до этого, и Николай просто мысленно плюнул.

– Вам привезти коляску? – спросил он больного сам, но тот только покачал головой, и минут за пять дотопал по коридору до мужской палаты, номер которой был уже выписан, пусть и карандашом, в углу «истории».

Уложив больного, Николай сунулся к Ольге Андреевне, смотрящей вечерний выпуск новостей по тусклому телевизору в комнате отдыха составляющей заднюю часть собственно ординаторской, и договорился с ней, что примет больного сам.

– Раз первый пришёл, значит сейчас ещё кто-нибудь будет, – сказала Ольга, попиливая каким-то женским приспособлением короткие круглые ногти. – Примета такая.

Ну, примета, – так примета, ничего против этого Николай не имел.

Темнолицему больному по фамилии Агаджаманян было всего 47, но выглядел он здорово старше – температура у него была сильно за 39. Выругавшись про себя, Николай поклялся дойти до приёмного отделения и поговорить с дежурящими сегодня врачами, как только будет такая возможность. После этого – в хорошем темпе, чтобы не слишком больного утомлять, он провёл весь опрос и осмотр, на ходу ведя запись на разграфленный лист кривоватым «на коленке» почерком. Поколебавшись, он записал в собственном блокноте на пункт «Предварительный диагноз» пиелонефрит под вопросом, и для переноса потом в чистый ещё лист назначенных анализов – все положенные.

Когда он закончил, больной Агаджаманян с кряхтением потопал в направлении указанного ему туалета, получив приказ подождать там доктора, не заходя пока вовнутрь. От коляски он снова отказался. Сам Николай быстро дошёл до процедурного кабинета. Поздоровавшись с дежурившей сегодняшней ночью девочкой-третьекурсницей с лечебного факультета, он забрал с полки одноразовый бумажный стаканчик и футляр с пластиковыми полосками мочевых тест-систем. Использующийся на отделении как раз для таких случаев южнокорейский «Урискан-10» был отчаянно просрочен по сроку годности, но основные параметры пиелонефрита он выдал вполне чётко, и через пару минут, с удовольствием от собственной догадливости, доктор Ляхин повёл больного на место. Если у Агаджаманяна случайно нет сочетания тяжёлого парагриппа, радикулита и гонореи, то это действительно пиелонефрит. Однако Ольга Андреевна не развалится, если посмотрит больного сама, и скажет, что думает по этому поводу. В этом её работа, собственно, и состоит.

В «рабочей» ординаторской Ольги Андреевны не оказалось, а когда Николай заглянул в комнату отдыха, телевизор там оказался выключен, а свет погашен. Он уже собирался закрыть дверь и пройтись по коридору, заглянув по ещё одному разу к своим больным, пока они ещё не совсем улеглись спать, когда почувствовал, что что-то не так. Остановившись на пороге и давая глазам привыкнуть к полумраку, понимая, что такого странного щекочущего ощущения мурашек, бегущих по телу вместе с пульсом он не испытывал давно, Николай осторожно сдвинулся влево, протягивая руку к невидимому выключателю. В этот момент закрывавшая правую часть комнаты створка не до конца открытой двери прыгнула на него, и из «мёртвой зоны», оттуда же, справа, широко вышагнула глухо-тёмная человеческая фигура. Не задумавшись, не приостановившись чтобы рассмотреть происходящее, даже не успевший открыть рот, чтобы позвать Ольгу Николай шагнул вперёд и влево, и рубящий, нацеленный на его горло удар пришёлся в загиб брошенной им кверху правой руки. Крутанувшись в обратную сторону, вбок, он хотел ответить встречно-косым, скользящим по чужой вытянутой руке толчком, как учат совсем уж начинающих айкидошников, но внезапно для самого себя прервал едва начатое движение и заломил дёрнувшемуся человеку руку назад, через его собственное плечо. Проделанное движение, смазанный, дурацкий приём, сведённый из двух, был неожиданным для него самого, растерявшегося. Из-за этого он чуть не повалился на рухнувшего как подкошенный, затылком вниз, чужака, – едва успев перешагнуть вбок и мягко опуститься вместе с ним, впечатав в пол чужой, хрустнувший, остро заломленный локоть.

«Опа!» – громко сказал кто-то в его голове, и совершенно обалдевший от происходящего Николай ударил пытающегося вывернуться человека по губам, ещё сильнее наваливаясь телом на его совсем уж согнувшуюся дугой руку. Незнакомец зашипел от боли, но не крикнул и дёрнулся ещё раз, попытавшись крутануться на полу и взбрыкнув ногой. То ли случайно, то ли нет, он влепил прямо в дверь, – со стуком закрывшуюся, и последним источником света в комнате, где глухие шторы на памяти Николая открывались буквально пару раз осталась струйка света из щели под ней. Теперь человек, елозя, попытался вывернуть другую руку, одновременно упираясь затылком и ногами в пол и выгибаясь. Ещё одна попытка вывернуться, и ещё один удар – совсем уж на ощупь, но тоже попавший в цель. После этого оба на секунду затихли, продолжая напрягаться, но не двигаясь.

– Ну ладно, – неожиданно спокойным голосом произнёс лежащий, глядя, судя по ощущениям, прямо в лицо согнувшегося над ним на одном колене Николая. – Отпусти меня.

Сказанное было настолько ненормальным, что он чуть было действительно не отпустил захват. Судя по всему, сказался отработанный на тренировках рефлекс: отпустить, после того, как приём доведён до конца. Похлопать по полу непонятный человек не догадался, и Николай моргнул на мелькнувшую в голове мысль, что если бы тот добавил это к сказанному, то точно заставил бы его отпустить себя и удовлетворённо разогнуться.

– Я кому сказал, отпусти!

Теперь интонация стала уверенно-повелительной, хотя голос по-прежнему оставался тихим, и несколько пришедший в себя обладатель сравнительно невысокого спортивного разряда наказал это рывком загнутой ладони на себя, что наконец-то заставило человека вскрикнуть от невыдержанной боли.

– Сейчас я встану и открою дверь, а ты продолжай лежать, – скомандовал Николай как можно более убедительным «мужским» тоном, и полным голосом, хотя говорить почему-то хотелось негромко. Точнее, вообще не хотелось. – Дёрнешься, – пну ногой, а потом уроню снова.

С полгода назад, в свою последнюю настоящую, а не спортивную драку он сказал полупьяному дураку, заведшемуся к нему на тёмной улице в одиночку, что сломает ему обе руки. В этот раз Николай говорить подобное не стал – очень уж ему не понравились интонации незнакомца. В своей способности завалить кого попало он весьма сомневался, но продолжать удержание ещё минуту было бы совсем странно – надо было или доламывать руку, или подниматься. Он выбрал последнее.

Не отрываясь взглядом от серого силуэта, Николай медленно распрямился и осторожно, на полшага, сдвинулся назад, логично опасаясь удара по ногам. Пошарив за спиной, он приоткрыл дверь, и с интересом посмотрел на лицо встающего: то ли мужчины, то ли парня в том «промежуточном» периоде, когда возраст определить труднее всего. Рост у него оказался не слишком высоким, но взгляд был прищуренным и наглым. Так смотрят некоторые молодые «белые воротнички» на быдло, вроде врачей. В том, конечно, случае, если они здоровы.

– Ну? – спросил Николай, перегораживая дверной проём.

Вместо ответа непонятный парень двинулся вперёд, властно отстраняя его поднятую руку и брезгливо кривясь. Это было именно то выражение лица, которое всегда его бесило, у любого «собеседника», – а то, что это может быть просто отголоском до сих пор переживаемой боли, пришло ему в голову с запозданием. Когда парень, даже не слишком торопясь и продолжая морщиться с силой оттолкнул Николая с дороги, он, наконец-то перейдя в состояние озверения, ответил тем же. Парень встал в стойку и произвёл пару финтов правой рукой, – на что, уже полностью сбесившись, почитатель спортивной этики перворазрядник Ляхин выдал ему короткий пинок в лодыжку и дал в морду. Оказалось, что подобного перехода этот тип опять не ожидал, поскольку его ответный удар был странно ненаправленным, едва скользнув по груди Николая, развернувшегося по-матадорски, боком к его движению.

«Ух!» – снова шумнула в его голове громкая мысль, и приём, теперь уже «чистый», получился второй раз подряд: правой рукой за запястье, и левой – дугообразно вверх-вперёд, а потом вниз, вместе с поступательным движением уже всего тела. Парень с хрюканьем ткнулся лицом в грязноватый пол, оставив вывернутую руку торчать вверх, и Николай радостно сдвинулся на другую сторону от его головы, – как учили.

– Ну я же просил… – многозначительным тоном сказал он. – Ну кому легче в такой позе общаться-то?

Адреналин стучал и прыгал в висках, но голос Николай постарался поставить ровно. Демонстративной уверенности в голосе и движениях у него было гораздо больше, чем их имелось на самом деле.

– Да пусти же!

Парень наконец-то сорвался на тон, к которому его принуждала обстановка: визгливый.

– Да что ты, заяц? – удивился добрый доктор, найдя секунду даже уже для того, чтобы с неудовольствием оглядеть испачканную полу своего халата. – А кто мне рассказывать будет, чего здесь делаем, и зачем на людей бросаемся?

– Пусти!

Ситуация была тупиковая: непонятного посетителя ординаторской опять надо было отпускать. Чего ему нужно было в комнате отдыха: телевизор посмотреть? По шкафам пошарить в поисках забытой кем-то из врачей с новогодних праздников меховой шапки? Или там в углу лежит обиженная, а то и изнасилованная Ольга Роон? Нет, это уж вряд ли – если с этим типом справился он сам, не будучи крутым ни на секунду, то Ольга Андреевна, со своей гандбольной подготовкой порубила бы беднягу на вермишель голыми руками.

Парень опять дёрнулся, и Николай, несильно нажав с разик, со вздохом его отпустил, снова задав тот же вопрос: «Ну?».

На этот раз понтов у парня было гораздо меньше. Едва вскочив на чуть не подогнувшиеся ноги, он бросился к двери в коридор, даже не пытаясь достать улыбающегося ему доктора Ляхина второй раз. На пороге он едва не споткнулся, затем звуки бега прогрохотали по коридору, и всё стихло. Дёргаться вслед Николай не стал, и вышел из ординаторской не торопясь, как раз к тому моменту, чтобы увидеть удивлённо застывшую посреди площадки на пересечении коридоров палатную медсестру с подносиком в руках. Девушка с недоумением повернулась к нему, выразив изумление на милом лице, и Николай опять подумал о том, что бы это всё могло значить.

– Чего это тут разбегались, на ночь глядя?

Поскольку Николай не рискнул честно ответить, что это – избегая его пинков, а первичную причину вообще самого факта появления какого-то непонятного человека на отделении в десятом часу вечера он не знал, – то просто пожал плечами и ушёл обратно. Странно, конечно, – входы внизу были закрыты на ночь, а до расклейки окон на первом этаже, учитывая погоду апреля месяца, было ещё далеко. Вот пройти на территорию «большой» клиники проблем не составляло – в трёх или четырёх местах опоясывающую, в принципе, всю её территорию ограду прорезали калитки. У ворот для машин был пост якобы охраны, но к такой «охране» любой нормальный человек у них относился индифферентно, – что было большим прогрессом по сравнению с не так уж давним нескрываемым презрением. Появившиеся там в середине 90-х крепкие и вечно нахмуренные мужики в украшенном нашивками камуфляже, с наручниками и резиновыми дубинками, которыми они поигрывали, останавливая понравившегося или непонравившегося им человека исчезли где-то с год тому назад, после мерзейшей истории, оставившей у всех сравнимое по силе с зубной болью ощущение. Получая побольше любого врача с категорией, и не делая целыми днями ничего полезного, они, фактически, дождались своего шанса, когда на выходящую с больничной территории позже общего потока аспирантку кафедры инфекционных болезней набросился то ли действительно маньяк, то ли покусившийся на её пижонски-короткую меховую шубку «из козлика» грабитель. Аспирантка подняла визг и бросилась к домику героических охранников, до которого было метров тридцать – оскальзываясь на сыром ноябрьском снегу и размахивая, для балансировки, сумочкой. Увидев бегущего за визжащей девушкой худого, на ходу машущего руками мужичка суровые охранники нырнули в свой домик и заперлись изнутри… То, что они немедленно позвонили оттуда в милицию никакой роли уже не сыграло – неудавшегося вероятного насильника шуганул случившийся мужчина-врач. Было на самом деле не слишком поздно, но уже здорово темно, – и тот куда-то делся. Милиция, разумеется, так и не приехала, а крепкие ребята с нашивками исчезли, сменённые появившимся через день дежурным пенсионером, вежливо здоровающимся с профессорами и поднимающим хлипкий шлагбаум при виде больничного пропуска или красного креста на машине.

Вернувшись в ординаторскую, Николай поднял успевший упасть поперёк прохода стул и наконец-то без приключений заглянул в комнату отдыха. Неяркая лампочка работала нормально, и её света вполне хватило, чтобы увидеть лежащий на полу, за образованным той же самой широко теперь открытой дверью уголком, ключ. Ну да, конечно… Основную ценность комнаты составляла не старая «Радуга 716» с севшим кинескопом, а приземистый, выкрашенный в тёмно-оливковую военную краску сейф. Николай покрутил ключ в руках. Белый металл, чистая, без царапин и потёртостей, рукоятка, – или как там называется та его часть, за которую держат пальцами. Новый, хорошо отполированный, маслянистый, ключ удобно лежал в ладони. Забавно…

Оглянувшись на прикрывшуюся на пружине коридорную дверь, Николай покачал ключ в руке и с сомнением поглядел на сейф. Ключ был похож, – за исключением того, что тот, который сейчас лежал в кармане халата ходящей где-то по палатам Ольги Андреевны, был здорово потёртым и пожелтевшим от времени. Чёрт его знает, сколько лет было этому сейфу – судя по виду, им могли пользоваться ещё во времена чуть ли не самого Павлова. «В детстве мальчика Ваню Павлова укусил на улице щенок. Прошли годы. Щенок вырос в большую и злую собаку, и давно забыл об этом происшествии. Иван Павлов тоже вырос. Но он не забыл».

Николай засмеялся вслух. Это была реакция. Он давно не дрался как следует. Пожав плечами, он согнулся и сунул ключ в замочную скважину сейфа. Тот лёг правильно, без нажима, и вроде бы за что-то зацепился, но проворачиваться не хотел. Подёргав его пару раз туда-сюда и вынув, Николай попробовал перевернуть его другой стороной – у ключа имелось две бородки и попытаться, конечно, стоило. В этот раз он даже не влез в замочную скважину, зацепившись каким-то выступом снаружи, и после ещё нескольких попыток пошуровать вставляемым так и сяк ключом в замке Николаю пришлось сдаться. Интересно, что подумала бы доктор Роон, зайдя в ординаторскую и обнаружив его, копающегося в замке каким-то самодельным, неработающим ключом? И что, интересно, он мог бы ей ответить?

Что находится в сейфе, Николай прекрасно знал – никакой особой тайны в этом не было. Дорогие и сильнодействующие препараты из группы «А», просто редкие лекарства, которых всегда не хватает. Некоторые бумаги отделения, вроде запечатанных канцелярских конвертов со слепыми схемами ведущихся на кафедре и отделении четырёх или пяти диссертационных работ. Общая металлическая коробка с витаминами, в которую многие любили залезть после обеда. Какое-то мелкое барахло, вроде ремонтного комплекта к давно распотрошенной безигольной диабетической тест-системе. В том, что там именно сегодня ночью могут оказаться наркотики или скрываемый от «Де Бирса» рекордный якутский алмаз, Николай очень сильно сомневался, а тыкать ключом в чужой сейф и потом нагло лезть в драку на незнакомого человека ради пары коробок того швейцарского препарата который «6 часов половой свободы»… Это было просто странно. Спросить что-нибудь умное у Ольги Андреевны, попросить у неё настоящий ключ и порыться в сейфе самому в поисках чего-нибудь неожиданно интересного? И что ей сказать?

Как следует подумав, он решил молчать в тряпочку и ничего не предпринимать: если конечно, этот тип не ворвётся сейчас в ординаторскую второй раз, размахивая катаной и издавая пугающие слабонервных медсестёр выкрики. Никаких доказательств, кроме всё равно ни к чему в округе не подходящего ключа у него не имелось, а подкреплённый разве что испачканным халатом рассказ о героической победе над ночным грабителем будет логично воспринят Ольгой Андреевной неверно. Как попытка намекнуть на то, что сегодня стоит ночевать по крайней мере в одной комнате. Это если больные не начнут поступать один за другим. Подобный намёк, какие бы чистые мысли его на самом деле не вызвали, грозил испортить ровные отношения, вызвать чтение нотации о профессиональной этике, и в конечном итоге – риск навсегда, пока не выгонят, ославиться на отделении как дешёвка. «Кстати о птичках», – подумал уже полностью согласившийся с собой Николай, – «А почему это я решил, что ключ от сейфа?».

Склонив голову на бок для удобства, он с минуту поразмышлял о том, какие помещения и кабинеты на отделении запираются по крайней мере на ночь. Рентгенкабинет? Кабинет функциональной диагностики? Просто процедурная, когда медсестра выходит из неё по палатам? Полезные размышления были прерваны стуком в дверь: из приёмного привезли очередного больного, – на этот раз на каталке. Ольги Андреевны так и не было нигде видно, и поскольку номера палаты на этот раз заранее не указали, то он приказал переложить больного (точнее, больную) на свободную и уже второй день как застеленную чистым бельём койку в коридоре.

Отпустив прикативших каталку санитарок, Николай притащил из ординаторской стул и присел у постели шумно, со свистом дышащей, глядя в потолок, старой женщины. Судя по заполненным графам «истории» ей было 74, а судя по лицу и дыханию ей было здорово худо. На вопросы больная реагировала плохо, – заторможено и с невнятными, не всегда понятными ответами. Поэтому он сконцентрировался на «ушах», как сколько он себя помнил, на общепринятом жаргоне студентов-медиков называли фонендоскоп. Ольга Андреевна появилась минуты через три, похлопав вслушивающегося в хрипы Николая по плечу.

– Пневмония, – согласилась она, послушав сама. – Возраст какой?

– 74.

– Понятно. Ногти видишь?

Ногти у больной были уже синеватые – освещение теперь на отделении было в порядке, и разглядеть это было нетрудно.

– Поднимай реаниматологов. А то…

Она не закончила фразу, то ли не найдя подходящего латинского термина, то ли просто не сочтя это нужным, но всё было понятно и без этого. До утра больная могла не дожить.

В реаниматологии Николай надеялся встретить доктора, ведшую у его группы соответствующий курс год назад, но не повезло – дежурил другой врач, который даже не стал особо выслушивать причины его прихода.

– Мы зашиваемся, понял? – просто заорал он ему в лицо. – Хочешь помочь, а? Ни одной свободной койки, сёстры с ног валятся, а у вас там что – второй новый больной за ночь? Или третий? И сразу в реанимацию?

– Вторая, – подтвердил Николай, несколько пристыженный напором резко пахнущего по́том и смертельной усталостью врача. – Но тяжёлая.

– Когда привезли?

– Минут двадцать тому назад.

Одетый в тёмно-зелёное – от тряпичного колпака до продетых в растоптанные сандалии носков, врач, коротко зашипев, просто развернулся и ушёл. Постояв, Николай понял, что давить в подобной ситуации – не с его статусом, и тоже пошёл назад, к себе. Ольга Андреевна восприняла сообщение достаточно спокойно, и вдвоём они тащили задыхающуюся женщину почти до утра. К этому моменту её дыхание можно было услышать уже из дальнего конца коридора, и пришедший сам, без напоминаний, посмотреть на неё врач-реаниматолог больную всё-таки забрал.

– Двое за ночь умерло, – сказал он мёртвым тоном, негромко – чтобы не услышала сама больная, когда они с Николаем везли её на постукивающей и пощёлкивающей колёсиками каталке. – Двое. Продерут нас в понедельник по самые уши… Эх, дождёмся мы прокурора…

За ночь и утро на отделение прибыло ещё трое больных, и хотя они не доставили особых хлопот, но всё вместе взятое вымотало и Николая, и больничного ординатора до предела. Постельные комплекты остались не разобранными, и пришедшая забрать их утром санитарка сочувственно вздохнула, глядя на их осунувшиеся лица.

Про тихо лежащий в кармане халата ключ он вспомнил только часам к девяти, почти перед самой сменой, когда оба уже расслаблено сидели на ординаторском диване, расставив ноги и бессильно свесив руки вдоль тела. Помассировав грудную клетку, Николай заставил себя подняться и прошёлся по отделению, приглядываясь к замочным скважинам. Подходящих под двухбородочный ключ не оказалось ни одной, и на этом можно было заключить, что тот был всё-таки сделан под сейф. Ну и хрен с ним, – раз открыть его у этого непонятного посетителя не вышло, а по морде ему на отделении надавали, то вряд ли ему захочется ещё раз приходить.

Большинство больных уже поднялось, по коридорам шаркали ногами и переговаривались. Несколько человек с Николаем поздоровались, включая совершенно незнакомых, он вежливо ответил. В ординаторской Ольга Андреевна заваривала чай вместе с на редкость вовремя пришедшей на субботнее дежурство врачом Гнездиловой – суровой молодой женщиной, улыбающейся иногда так, что хотелось отрыть окопчик.

Больничные ординаторы любезно пригласили интерна дождаться заваривающегося чая. Поглядев на часы и решив, что до одиннадцати вполне успеет добраться до «Московской» через всю «синюю» ветку метро, пересекающую город с севера на юг, он с удовольствием сел вместе с ними. Женщины обсуждали шейпинг, и Николай с интересом послушал, стараясь не слишком улыбаться. В выборе зала было, оказывается, немало интересного. Кроме того, его приятно удивило, что обе, судя по всему, действительно ходили качать фигуру ради здоровья и хорошего тонуса, а не с целью познакомиться с недоласканным женой менеджером, сбрасывающим лишний килограмм. Впрочем, какое его дело. Каждой девушке счастья хочется…

Напоследок, Николай снова пробежался по собственным больным, – только поздороваться и перекинуться парой слов. Больная Январь улыбнулась и протянула ему яблоко, от которого он не отказался. Агаджаманян, которого Николай надеялся оставить себе, вообще спал как суслик. Не считая одного язвенника с фамилией Лобов, остальные были обычными для отделения «бабульками» кардиологического профиля, на каждую приходилось по нескольку метров электрокардиограмм в неделю. Все в возрастном промежутке от 68 до 75, они жевали хорошо замасленную рисовую кашу и обсуждали последние новости то ли из Бразилии, то ли из Санта-Барбары, вслушиваться он не стал. Вот и всё дежурство. Теперь можно было отдыхать до понедельника, – пошляться по городу, какая бы погода не была, посидеть за компьютером, почитать вволю что-нибудь высококачественное. Здорово!

Вышагнув из подъезда, Николай пополировал яблоко рукой, щурясь на белёсое небо. По дорожке прямо под ноги подскакала сорока, перья которой переливались по бокам металлически-зелёным и синим, чуть ли не как у петуха. Это было неожиданно и удивительно красиво. Сорока вспорхнула, и к Николаю подбежала лохматая собака, – то ли та же самая, что и приветствовала его пару дней назад, то ли просто такая же, – родственница по стае и операционному столу. На этих собаках традиционно тренировали студентов, поэтому относиться к ним было принято по-дружески.

Собачина поинтересовалась яблоком, но Николай поднял его повыше, чтобы не прыгнула. Есть она вряд ли будет, полижет только, а ему в самый раз, вместо какого-нибудь отечественного «Сникерса». Неторопливо шагая, довольный самим фактом начавшегося выходного дня, Николай пошёл в сторону станции метро. Под ногами хлюпало – под конец ночи, вероятно, прошёл сильный дождь, и вода ещё не успела целиком стечь с тротуаров. Когда всё так же с интересом разглядывая окружающее он добрёл до метро, было ещё без пятнадцати десять, и реально было минут пять постоять у книжного лотка или стоек с компьютерными дисками. Но это можно было с тем же успехом сделать и у «Московской», когда станет точно ясно, сколько останется времени. Метро оказалось полупустым – как это, в принципе, и должно быть в 10 утра в субботу, когда все нормальные люди спят. Две девчонки лет по 16 переглянулись и прыснули, увидев, как он смотрит на отражение своего помятого лица в зеркале. Чёрт знает что можно подумать. Николай со смущением осознал, что небрит, но сразу же заставил себя переключиться на равнодушие. Кому какое дело, откуда он едет…

Вагон метро раскачивался и гудел, проносясь по закругляющемуся то в одну, то в другую сторону туннелю подземки, в тёмных окнах мигали редкие лампы. На «Невском Проспекте» половина пассажиров, в основном молодёжь, вышла, и чуть меньше вошло – народ в основном ехал развлекаться. Мужчина в расстёгнутом тёмно-синем пальто водил пальцем по схеме метрополитена, сверяясь с тонкой раскрытой книжкой, – вероятно, приезжий, причём издалека: русские путеводителей обычно не покупают. Тёмно-рыжая девушка лет двадцати сладко спала на плече поглядывающего вокруг крепкого парня в чёрной куртке, на них было приятно посмотреть. Половина пассажиров читала, из них большая часть – чёрно-жёлтые книжки Донцовой. Несколько, – там и сям, что-то другое: мужик в кепке «под Ватсона» – помятый «Спорт-Экспресс», стройная деваха в стильных очках, сидящая наискосок – что-то академическое, в хорошей твёрдой обложке. Стоявший несколько станций у «нерабочей» двери всклокоченный парень пересел напротив Николая и продемонстрировал раннего Олега Дивова, – лучшего, вероятно, русскоязычного автора последнего десятилетия. Но на душе почему-то стало нехорошо. Тревожно.

На «Технологическом Институте» двери поменялись и люди пошли с другой стороны, со спины. Ох, что-то в вагоне было неправильно. Вывернув голову, Николай осмотрел вошедших, непроизвольно двигая плечами под курткой, чтобы разогреть мышцы. В спине хрустнуло, и по телу потекло тепло. Трое пацанов-подростков, один со свисающими с шеи наушниками плеера. Высокий мужик в потёртой куртке-«пилоте», с прямым лицом и короткой стрижкой: по типажу – младший офицер из настоящих, боевых частей. Оплывшая тётка, сразу оглядевшая всех с подозрением – захотят ли они встать, если свободного места не окажется. Мальчик лет десяти с то ли молодым дедушкой, то ли староватым и непохожим дядей. «Дядя» был в смешных не мужских меховых наушниках, в каких ходят обычно девочки, разве что чёрных. Николаю неожиданно стало страшно, и он опустил глаза. Он знал за собой вполне сформировавшуюся привычку в незнакомой обстановки оценивать окружающих на предмет потенциальной опасности, более того, – находил её полезной, но такого чувства как сейчас, не испытывал, пожалуй, никогда. Не слишком пристально разглядывая ботинки пары напротив, он припомнил ощущение, которое пережил во время последнего клинического разбора – локальной, сиюминутной опасности. Сейчас было что-то подобное, только посильнее. Паранойя начинается?

«Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – «Фрунзенская»». Не вошёл и не вышел ни один человек, в выходные дни станция была не слишком популярна. Ощущение опасности не исчезло. Более того, оно стало направленным. Слева.

Расслаблено поведя равнодушным взглядом по фигурам, Николай попытался определить, что именно привлекает его внимание. Офицер в «пилоте» посмотрел спокойно, оценивающе. Столкнулись глазами. Не он. Тётка мрачно о чём-то думает. Пацаны болтают, тесно приблизив головы друг ко другу. Рыжая спит, её парень, похоже, расслабился. Стильная девушка была справа. Пацан в синей шапочке-«петушке» тупо смотрит себе под ноги, опустив голову; его поводырь разглядывает окружающее. Снова страх. Николай перестал поворачивать голову, и вместо этого повернулся всем телом, устраиваясь на сиденье вагона не прямо, а наискосок, как сидят страдающие от геморроя люди. Движение, похоже, было вполне естественным, – в окружающем не изменилось ничего. Теперь он сидел вполоборота к офицеру, который глядел прямо на него, это здорово мешало. Выждав секунду, Николай ответил взглядом. Выражение глаз мужика было другим, легко читаемое спокойствие в них сменилось на что-то сложное. Вопрос.

Николай едва-едва, на считанные миллиметры покачал головой в разные стороны. Если не иметь в виду ничего, то на такое движение никто внимания не обратит. Офицер в ответ качнул подбородком вниз, тоже на самую каплю. Видел его Николай определённо в первый раз в жизни. Привет из прошлого? Или воображение вразнос пошло?

Из вагона отчаянно хотелось выйти. Станция «Электросила». Осталось недолго: во всех смыслах. Сердце стучало, разгоняя кровь по телу, готовясь к чему-то. Почему дедуля в наушниках вызывает такой страх? Или это мальчик? Тогда тоже – почему? Дед вдруг поднял голову и начал поправлять воротник на своём пуховике, разглядывая людей в вагоне. Николай старался не смотреть на него, но сам чувствовал его ходящие туда-сюда взгляды. Вместе с так и не поднимающем глаза мальчиком тот стоял в торце вагона, и смотреть ему было удобно. «Московская». Офицер встал, перекрывая проход между рядами сидений, и закрывая страшную пару спиной, через секунду поднялся и Николай, стараясь не дрожать. «Всех порублю» – подумал он, – «Выйти из вагона, там будет куда бежать». Это было непоследовательно, но что уж подумалось.

Открылись «наружные» двери станции, затем собственно двери вагона, и он вышел, мазнув глазами по напряженному лицу офицера. Выйдя, Николай немедленно шагнул вправо и прижался спиной к прохладному мрамору стены: на «Московской», как и на нескольких других станциях питерского метро, участки между автоматическими дверями были «глухими», и не просматривались из вагона. Двери закрылись: не вышел больше никто.

– Вам плохо?

Остановившаяся женщина средних лет посмотрела участливо: бледный, прижавшийся к стене, на лбу пот. И на наркомана не похож.

– Да, – честно ответил Николай. – Сейчас вот сяду.

Сердце колотилось о рёбра, как забивающий сваю копер. Пройдя под взглядом женщины десяток метров в сторону эскалатора, и даже не посмотрев, нужный ли это выход, он действительно сел на одну из монументальных скамеек, дотронувшись спиной до не обратившей на него никакого внимания целующейся юной парочки.

Женщина постояла и ушла. Постепенно стало действительно легче. «Что это было?» – спросил он себя сам. Упавшее давление, сердечный приступ?.. Такое может переживаться как приступ страха, но не в 25 же лет. И давление действительно упало, – пульс был не особо наполненный. Кофейку бы сейчас… С сахаром, ложки две. И после него – стакан кефира, чтобы успокоить желудок. Дурацкое сочетание, если не расценивать кофе просто в качестве лекарства, как привык делать он.

Неторопливо проходящая мимо девица в длинной светло-бежевой куртке фыркнула на Николая: бледный, небритый, сидит и щупает себя за пульс. Не в её вкусе. Тем не менее, когда парень поднялся и пошёл в сторону эскалатора, она чуть задержалась, посмотрев на него спереди-сбоку. Рост высокий, лицо спокойное, походка ровная и даже лёгкая, несмотря на серьёзную, не мальчишескую фигуру. Вероятно, толстый свитер под курткой, но куртка здорово потёрта, – она бы заставила такую сменить. Возвращается, наверное, откуда-нибудь, от какой-нибудь дуры. Девушка вздохнула. Ей не везло в жизни. Не повезло и сейчас: парень остановился как вкопанный, и останавливаться вместе с ним, в пяти метрах впереди было бы совсем уж странным, привлекающим к себе внимание, поэтому она ушла. Жаль, он, вроде, хороший.

«Пакет в руках», – думал в это время стоящий посреди пятачка между эскалаторами, обтекаемый немногочисленными людьми, Николай. – «Тот парень с пакетом с персиками и газетами, перепутавший палату, на которого я обратил внимание. Ночью – это был он?».

Проходящий молодой мужик небрежно толкнул стоящего Николая плечом, и он медленно пошёл вперёд, не обратив внимание на попытку развлечься и продолжая размышлять. Память на лица у него была откровенно плохая, почти как на фамилии и телефонные номера, и заключить, что это был действительно тот самый человек, напавший на него этой ночью, он так и не смог. Более того, пока он поднимался по эскалатору, то начал уже сомневаться в правильности своего первого, неожиданного «пробоя». Если и не он, то что-то такое в них было общее. Это можно было проверить в понедельник, – ткнуться в палаты и не слишком навязчиво поспрашивать: обе палаты были женские, а женщины в больницах поговорить любят, какой бы повод у них не был. Ладно, до понедельника подождёт.

Эскалатор вынес Николая наверх, и он прошёл сквозь толкучку подземного коридора, ведущего к выходу в парк. Наверху шёл дождь, и идя мимо мокрых, торопящихся людей, он с наслаждением ловил его, холодный, ртом.

ТРИ

«Пешечные группы – главные боевые единицы шахматиста, по крайней мере в дебютной части игры. Но и тогда, когда игра переходит в стадию миттельшпиля, пешечные конфигурации той или иной группы оказывают существенное влияние на развитие и результат боевых действий шахматных фигур»

Д.И. Бронштейн. «Самоучитель шахматной игры», 1981

В прошедших выходных не было ничего особенного. В субботу Николай, дойдя до спортивно-концертного комплекса, без каких-либо накладок встретился у входа с Игнатом и они провели несколько часов в толчее разглядывающих сияющие лаковые автомобили людей. Загрузившись рекламными проспектами и взяв на память по паре сувенирных шариковых ручек, они с чувством выполненного долга ушли и очень неплохо попили пива в весьма уютном заведении неподалёку от той же «Московской». Пиво Николай любил, и случая его слега подегустировать в тёплой и дружеской обстановке не упускал.

Непонятный приступ паники не повторился, что несколько его успокоило, и сказанное самому себе критическое «лечиться надо» повисло в воздухе. Воскресенье Николай провёл с родителями, наслаждаясь просто ничегонеделаньем. Единственное – как следует начал очередной перевод, а так: долго и с удовольствием побегал ещё при свете, несмотря на дождь, а потом провалялся четыре с лишним часа на диване в обнимку с пиратской распечаткой семитомника Форрестера (любимого, вроде бы, писателя Уинстона Черчилля). И с головой погрузившись в сверкающий и дымный мир эпохи парусных кораблей: выбираемых шкотов, пробитых цепными ядрами грота-стакселей и лязга абордажных свалок.

В понедельник он вышел на работу как следует отдохнувшим и почти забывшим о статистике ночи с пятницу на субботу. Кроме того, были ещё суббота, ночь после неё, и воскресенье. Трамвая пришлось ждать дольше обычного, и уже сев в медленно ползущий вагон, Николай злился и нервничал, что опаздывает. Как обычно, половина водителей, напрочь игнорируя правила, ехала либо по своим, либо по встречным трамвайным путям, и перед каждым очередным светофором приходилось стоять в очередной микро-пробке. На свой этаж снова ставший доктором Ляхиным Николай вбежал за считанные минуты до начала врачебной конференции, задыхаясь от нешуточного бега от самой остановки, и на ходу срывая с себя куртку и свитер. В шкафчик он их запихнуть не успел, поэтому, напялив свежий халат, взял их с собой, положить на колени или на свободный стул – ничего такого страшного в этом не было.

В конференц-зале уже собрались все, кто должен, но обстановка была какая-то нехорошая.

– В воскресенье что-то?.. – спросил он, оказавшись рядом с Аней, но та только отмахнулась, – профессор уже шёл со своего места к кафедре.

Внимание Николая привлекла странная фигура – высокий и худой парень в тёмной рубашке, одиноко сидящий на ряду стульев, стоящем вдоль стены.

– Дорогие коллеги…

Голос у профессора был по-настоящему встревоженный, и проклятое сердце глухо ёкнуло – уже в который раз за последние дни.

– Отчёты дежуривших с пятницы по воскресенье докторов будут позже. Сейчас у меня есть объявление. Отнеситесь, к нему, пожалуйста, со всей внимательностью.

Тишина в зале была полная. Было слышно, как тикают часы на руках у соседей.

– В пятницу ушла после работы и пропала по дороге домой клинический ординатор нашего отделения доктор Берестова. Начиная с субботы мы обзванивали врачей и сестёр, но никто ничего не… – профессор бросил фразу не закончив. – Сегодня на конференции должны быть все доктора нашего отделения, интерны, ординаторы. Я прошу всех, кто что-либо знает о Даше подойти ко мне или вот к её молодому человеку, – он показал на сидящего у стены парня, – И рассказать, кто что знает и помнит. Что угодно может оказаться полезным, любая деталь.

Только тут, с опозданием на несколько фраз Николай с ужасом осознал, что клинический ординатор Берестова – это Даша и есть. Её почти всегда называли по имени, поэтому произошедшее и не сложилось сразу у него в голове. Господи, Даша!..

– Иди, – ткнули Николая в бок, и он вспомнил, что докладывать про пятничное ночное дежурство в этот раз ему, – в принципе, это почти всегда, за исключением каких-то особенных случаев, и давали делать молодым интернам.

Интерн Ольга, дежурившая в субботу, уже шла к кафедре, и на нагоняющего её Николая, обернувшись, презрительно поморщилась: «Сиди уж!». Обгонять юную стерву, отталкивая её по пути к кафедре было просто противно, уж не говоря о том, как это выглядело бы, поэтому он опять не стал связываться – смолчал, скрипнув зубами и сев на угловой стул первого ряда. Ольга быстро и чётко доложилась по оказавшемуся спокойным дежурству, и, с достоинством спускаясь, ещё раз поморщилась на него, становящегося на то же место. То, что Николай доложил про пятничную ночь после доклада о субботе в другое время выглядело бы по меньшей мере странно, напрашиваясь на замечание, но в этот раз никто внимания на случившееся не обратил. Похоже, что все ждали, пока интерн закончит, потому что после его короткого доклада о количестве принятых больных, первичных диагнозах и двухминутного отчёта по женщине, дотянутой им и Ольгой Андреевной до реанимации, никаких вопросов не последовало. Выступила Агеева, доложила об обеих умерших за выходные на реанимации и интенсивной терапии: обе в одну и ту же ночь. Больная Кузнецова, 54, – исход не поддававшейся купированию диабетической комы, и больная Грибкова, 66, – сочетанная острая почечная и лёгочная недостаточность, к тому же на фоне внезапной и непонятной потери зрения.

Расходились бесшумно, без обычных обсуждений прошедших выходных и обмена новостями. Слишком плохими были эти новости. Несколько человек прямым ходом подошли к завотделением и стоящему рядом с ним Дашиному другу. Николай понятия не имел, что у Даши есть молодой человек, хотя это напрашивалось само собой, – но это его не заботило ни на минуту. Владимир Анатольевич сказал, что важной может оказаться каждая деталь, но может ли таким быть его дурацкий разговор с ней в середине дня, он весьма сомневался. Или тот непонятный тип, устроивший драку и сбежавший… Николая неприятно кольнуло, что обе умершие за выходные больные опять были с классическим русскими фамилиями: Кузнецова и Грибкова. Ничего это не значило, конечно, – таких или похожих фамилий в России семь на десяток, и в Дашину теорию это его поверить не заставит, но всё же, – да, странно это всё.

Лицо у парня было совершенно мёртвое, такое, что мороз пробирал по коже. Такие лица были у родителей Алексея Панфилова, когда полтора с лишним года назад Николай пришёл рассказать им, как его убивали{2}. Такое лицо было у Лёшкиного семнадцатилетнего брата, выскочившего тогда за Николаем на улицу и поклявшегося на стоящий над домами крест Измайловского собора, что в институт поступать не будет, а пойдёт туда, где его убили. Что парень своё обещание сдержит, Николай не сомневался. На таких ребятах держится Россия. Но теперь это…

Николаю пришлось ждать в стороне, кинув куртку и свитер на другой стул, поближе к выходу. С ним и заведующим отделением разговаривало человек пять врачей – и почти наверняка кто-то из них видел Дашу после него. Берестова. Хорошая фамилия, она подходила ей на сто процентов. Главное для Даши, – это не получить что-нибудь похабное, когда она будет выходить замуж. Сердце кольнуло опять. Ох, не это сейчас главное…

Врачи закончили, много и часто кивая, дотрагиваясь до так же кивающего парня. Неосознанная психотерапия, – это уже в крови у опытных врачей. Профессор покосился на ждущего Николая и коротко ему кивнул, – «давай». Негромко переговариваясь, все кроме парня вышли в коридор, и тот наконец-то обернулся.

– Меня зовут Николай.

Парень посмотрел на карточку на груди. Ну да, там тоже, конечно, написано.

– Артём.

Он действительно был высок, под 190, пожалуй. И худой. Наверное, он был моложе Даши, и даже самого Николая, но какая, в конце концов, разница?

– Я говорил с Дашей часа в два дня в пятницу, – сказал он. – Точнее не в два, а в 2.20–2.40.

Разумеется, ведь к Амаспюру он вошёл в два ровно, и разговор с ним занял по крайней мере минут двадцать.

– Ты извини, я не подходил, пока остальные разговаривали, поэтому я ещё раз, наверное, спрошу: она точно из больницы ушла?

На «ты» они перешли как-то сами собой, без лишних церемоний: не до этого сейчас.

– Да, – подтвердил парень, – Доцент… Савельева разговаривала с ней перед самым своим уходом, и Даша как раз собиралась.

– А в милиции что говорят?

– В милиции… Отказались принимать заявление, пока не пройдёт полных три дня. Сказали…, – его перекосило так, что Николай испугался, что парня вырвет. – Сказали, – «Поблядует и придёт».

Оба закрыли глаза на мгновение – одновременно. Милицию в Петербурге в последние годы ненавидели уже сильнее, чем бандитов.

– Так. Кроме Савельевой, видел её кто-нибудь уходящей?

– Нет, все остальные только раньше.

– Я тоже, видишь, раньше. А на посту спрашивал, у шлагбаума? У тебя есть её фотография?

– Да! – Артём почти обрадовался, вытащил фотографию из барсетки, показал.

– Попробуй показать тему дедку у въезда на территорию, с Карповки. Он, кажется, отставной военный, так что должен серьёзно отнестись. Даша, конечно, могла калиткой воспользоваться, – или одной, или другой, у поликлиники… Она же на метро шла?

– Да, – опять сказал Артём. – Мы у «Пионерской» живём, и она всегда на метро добиралась, чтобы с маршрутками не связываться.

«Живём» – повторил про себя Николай, продолжая глядеть на фотографию, которую Артём так и держал в руке. – «Молодец парень. Что угодно надо сделать, лишь бы её найти. Какая дрянь могла руку поднять на такое чудо?..».

– Так, – ещё раз сказал он, – Мне надо посмотреть своих больных, хотя бы по-быстрому, – у меня пара тяжёлых. И с куратором нужно поговорить. А ты пока беги к тому мужику, который шлагбаум сторожит, и показывай ему фотографию. Поговори с ним, – может он видел что-то или слышал. И возвращайся. Я буду или в палатах, или в кабинете у доцента Свердловой, или вообще по отделению. Поспрашивай у сестёр. Моя фамилия Ляхин.

– Да, – Артём кивнул. – Я помню.

– Тогда давай. Может обойдётся ещё.

Парень уже убежал к лестнице, а Николай всё договаривал про себя продолжение последней фразы, про «обойдётся».

На «развод» он успел уже под самый конец, запыхавшись, когда ребята уже стояли в коридоре перед кабинетом Свердловой. Ни одного замечания ему не сделали – на конференции он был, и многие наверняка видели, что он остался, как профессор и рекомендовал. Ольга опять посмотрела с брезгливостью – сверху вниз, и обратно вверх, как смотрят мужчины на девушек, которых хотят унизить, и он опять сдержался. Когда-нибудь это кончится. И весьма возможно, что плохо.

Новых больных Николаю не дали, хотя он просил Агаджаманяна. Больной был, что называется, «лёгкий» – нестарый, с понятной болезнью, которую их вполне неплохо научили лечить. Если судьба не забросила его на нефрологию – так тому и быть, но то, что теперь его, из-за опоздания интерна Ляхина, отдали интерну Алапак, то есть Ульяне, Николая огорчило. Всё-таки диагноз ему поставил он.

Температура у больной Январь в воскресенье днём дошла до 38,4. Впервые. Ни разу до сих пор, в смысле, – с того момента как это началось, её лихорадка не достигала таких цифр. Сейчас у Екатерины Егоровны были почти привычные 37,3 и чувствовала она себя достаточно хорошо, но Николаю произошедшее отчаянно не понравилось.

Потом снизу вернулся Артём, с наконец-то порозовевшими щеками: явно не затруднился одеться, выбегая наружу. Сколько, интересно, он спал за эти дни? Волосы мокрые – опять идёт дождь.

– Я спросил. Он ничего не видел.

– Не узнал её?

– Узнал. Видел много раз раньше. Но в пятницу – нет.

– Значит, или он просто не запомнил, или она вышла через калитки на Петропавловской или Льва Толстого. Здесь по клиникам 500 врачей, наверное, работает, и столько же медсестёр, плюс тысячи четыре студентов, из них три четверти – девушки. И большинство в том же, примерно, возрасте, что и Даша. У деда глаза могли просто замылиться, это понятно…

– Коля, – сказал Артём. – А о чём вы говорили с ней в тот день?

«Вот это да».

Николай не нашёлся, что ответить сразу. Фактически, весь последний час он гнал от себя размышления о том, что можно сказать парню о событиях того чёртова дня и ночи за ним. Что Дашин друг сможет из этой информации вытащить, и как её реализовать, он искренне не представлял, но скрывать её было… Дьявол, даже слова не подобрать. «Неловко» – не то, «стыдно» тоже.

– О работе говорили. Ты знаешь, – Николай подумал, что хуже не будет, и повертел головой, – Пошли-ка куда-нибудь в сторонку.

Артём посмотрел серьёзно, кивнул головой на своей длинной шее. Как жираф.

Вместе они дошли до шкафчиков молодняка, и Николай покопался в сумке, вынуть бутерброды из которой он так и не нашёл времени. Впрочем, как и для много другого. Было ещё меньше двенадцати, а он не сделал ещё половины собственно врачебной работы, за которую его держат на отделении – авансом, за будущее, когда он, может быть, станет опытным и умным.

– Туда.

Они устроились на подоконнике в аппендиксе коридора перед комплексом реаниматологов. Внутри кто-то громко и надрывно кричал. Несколько дверей, сберегающих относительную, в их клинике, стерильность приглушали звук, но интонации были слышны отчётливо. Кто это был, Николай знал достаточно точно – клон покойного Шварцмана, – крепкий мужик с непереносимым по интенсивности мышечными болями на фоне всего остального, страшного, тащащего его к могиле волоком. Больной Инны Бергер. Значит, его перевели в реанимацию за выходные.

– Блин! – сказал он вслух, и прислушивающийся к крикам Артём повернулся к нему. Всё же, это было не самое спокойное место на отделении, хотя и самое безлюдное. – Блин!

Умерший Шварцман был еврей, самый классический ашкенази, – несмотря на фигуру Добрыни Никитича и голос, как у Ивана Реброва. Значит Даша неправа!

– Мы говорили действительно о работе, – сказал он, наконец, потому что Артём ждал, и чёрт его знает, что при этом думал. – На отделении происходит много чего странного. Здесь умирает слишком много больных. Раньше такого никогда не было – а этой клинике, между прочим, за 100 лет.

Пример был некорректный, до появления антибиотиков на терапии умирали будь здоров, не доживая ни до какого рака, а в войну здесь вообще был конвейер – крупнокоечный госпиталь с кадровыми врачами – это было чистое золото и в Финскую, и в мясорубках Карельского и Ленинградского фронтов. Но не сейчас.

– Все что-то ищут, кто масонский заговор, кто тайного маньяка, подсыпающего больным в овсянку соли таллия. Ни на то, ни на другое не похоже, но дело в принципе. В пятницу один умный и чрезвычайно уважаемый мной доктор выдвинул мысль о новом СПИДе. Но опять дело не в этом. Даша тоже искала – как все, кто чего-то сто́ит на этой кафедре. То, что она нашла, это, как мне кажется, полная туфта, но… В общем, она посмотрела по историям всех умерших за последние пару месяцев больных и заключила, что они все сплошь славяне.

Николай посмотрел на Артёма, ожидая реакции на свои слова. То, что он увидел, он интерпретировал как «Ну и что?», поэтому продолжил.

– Вот об этом у нас и был разговор. Мы минут десять поговорили, я вроде Дашу уговорил, что это ерунда, хотя, знаешь, ординатору второго года интерна слушать – это очень добрым человеком надо быть. Потом мне бежать надо было, и мы разошлись по своим делам. А сегодня до меня дошло, наконец, что один из больных – совершенно точно не русский и не хохол, а еврей. Странно, что мне это тогда в голову не пришло. И всё.

– А могло как-то… Это, что у вас творится, повлиять на Дашу…

– В каком смысле?

– Ну…

– «Бросить всё, уехать в Урюпинск»? – предположил сам Николай. – В смысле, у неё не выдержали от происходящего нервы, и она решила: «Ну её к чёрту, эту медицину»?

– Что-то в этом роде…

– Ты извини, что я так развязно говорю, – сказал Николай, помолчав. – Это нервное. Меня это здорово задело, с Дашей. Я ведь даже забыл, что её фамилия Берестова, – всё Даша, да Даша. А про такую возможность забудь – она бы так никогда не поступила. За три двести в месяц пахать, как здесь люди пашут – это нужно полностью повёрнутым на медицине быть. Если ты, конечно, не теневой олигарх и всё такое.

– Не олигарх, – угрюмо подтвердил Артём, и вдруг спохватился. – Слушай, мы всё тут разговариваем и разговариваем, а делать-то что надо? Надо же искать как-то, никто же кроме нас этот не сделает! Родители только. Отец вот третий день по подругам ищет, как я ему под утро позвонил спросить…

– Вы не ссорились?

– Нет, что ты.

– Знаешь, – посоветовал Николай, спрыгивая с подоконника. – На утренней конференции одни врачи были. Про сестёр профессор упомянул, конечно, но кто знает, старшая медсестра могла прослушать, или переложить на других. Давай-ка, пройдись по отделению, – здесь несколько постов, плюс процедурная и отдельные службы с техничками, – да и буфетчицы всякие тоже. У них языки длинные, может чего и скажут. Э-э-э, надо по графику посмотреть, кто тогда дежурил. Да? Пошли, я покажу. В пятницу на 1-м посту – Лена точно, но её сегодня нет. А ночью – девочка-студентка, я даже не знаю, как её зовут.

Николаю показалось, что парень вроде бы опять обрадовался: хоть что-то можно делать, тратить силы, – а не сидеть в ожидании непонятно чего. Утром прозвучала фраза, что сёстрам уже звонили, но он то ли забыл это, то ли предпочёл перестраховаться.

У сестринского поста на пересечении больничных коридоров Артём был вручён медсестре Вале, – идеалу, по мнению Николая, палатной сестры. При росте в полтора метра Валя тащила на себе всё, до чего могла дотянуться, вытаскивая каторжным трудом собственного ребёнка и придурка-мужа, считающего себя великим гитаристом, и потому не работающего. Николай на самом деле не слишком-то много про неё знал, но этого хватало, чтобы относиться к ней почти как к настоящей, а не только медицинской сестре. В самом начале интернатуры свежеиспечённого врача Ляхина, ранней осенью, когда девушки в Петербурге одеваются ещё так, что мужчины легче переносили бы, если бы они ходили совсем голые, Валя попала под дождь и вернулась на отделение просохнуть. Её прозрачная блузка под дождём превратилась в нечто просто останавливающее дыхание, и Николай отдал ей на день свою ветровку – непрозрачно-бордового цвета. С тех пор их отношения приобрели чуть ли не нежность, хотя оба ни разу не позволили себе ничего лишнего. О последнем он иногда жалел.

Валя клятвенно пообещала Николаю Олеговичу, что всё сделает, отведёт «бедного парня» к старшей, проведёт по санитаркам и буфетчицам, и потом поможет найти его самого на отделении.

– Я у больных, – сказал Николай уже в спину уходящих: Валя целеустремлённо, как муравей гусеницу, тащила здоровенного Артёма по коридору.

Он действительно пошёл к остальным своим больным, но размышлял при этом, нужно ли говорить пусть человеку в беде, но всё же впервые встреченному, об остальном – то есть о драке в ординаторской. Взятый из сумки ключ лежал у Николая в кармане свежеотглаженного халата. Пролежавший двое суток на её дне, теперь он жёг ему руку. Имеет ли это какое-то значение для того, что случилось или могло случиться с Дашей? Имеет ли это какое-то значение вообще? К тому времени, когда тот придурок начал ковыряться в замке, то есть когда Ольга Андреевна досмотрела телевизор и ушла, а он ходил то к процедурному кабинету, то к туалету с больным, Даша давно должна была уйти. Да и вообще, уходить домой, по словам Савельевой, она собиралась в обычное время – ближе к пяти часам вечера. Может, чуть раньше, скажем, в 4.30, потому что была пятница. Сам он в этот время давил спину кого-то из радикулитных больных, и видеть её ухода не мог, но никому же не приходит в голову следить за всеми. На отделении много чего поменялось за последние три или четыре года, с тех пор как они начали ходить сюда студентами, но пропускную систему с пробиванием карточек здесь пока не наладили, и вроде не собирались. Есть ещё гардеробщицы, и сразу в двух местах – со «студенческого» входа, и с «больничного». Врачи гардеробом, разумеется, не пользуются, но зато проходят мимо. Надо будет сказать Артёму и об этом – хоть что-то умное пришло в голову.

Снова больные. Язвенник Лобов опять заговорил о выписке, и на этот раз ему можно было выдать хотя бы приблизительные числа. Выписка выздоровевшего, оформление связанных с этим многочисленных бумаг, выстукиваемых на раздолбанной клавиатуре устаревшего на годы «общего» компьютера, или печатной машинки в кабинете старшей медсестры – всё это было итогом врачебной работы. Или должно было быть, – если ему будет продолжать везти. Пока гуляющая по отделению смерть обходила Николаевых больных, всё-таки по масштабам это не была настоящая эпидемия, – но относить это к своему медицинскому таланту было бы наивно. Наивность же, как Николаю казалось, он потерял давно, как и многие другие бесполезные качества.

Дойдя по пунктирной цепочке палат до «семёрки», и обменявшись парой слов с Ульяной, сидящей у постели потной, румяной, не мигая глядящей в потолок женщины, Николай ненадолго приостановился у входа. Как это тогда выглядело: парень с пакетом сунулся в палату с номером «7», а потом в «7А»? Или наоборот?

Негромко стукнув в дверь, и нацепив на лицо спокойную докторскую улыбку, он толкнул дверь и вошёл.

– Здравствуйте!

В «обычной» повседневной жизни, вне больницы, Николай предпочитал говорить «добрый день», но собственно больным это могло показаться обидным, поэтому на работе он говорил всё же «здравствуйте». Привычка к этому у него, похоже, уже сформировалась полностью, и неудобства не вызывала.

Женщины нестройно ответили, отрываясь от своих немудрёных дел: телевизор, книжка в бумажной обложке, вязание. В палате было бы уютно, если бы не неистребимый запах больного тела, лекарств, и больничной еды.

– Скажите, пожалуйста, к кому здесь приходит такой молодой человек – среднего роста, крепкий, волосы тёмные?

– А это Вы к нам пришли, доктор!

Женщина помоложе остальных сказала это настолько кокетливым тоном, что засмеялись все, включая самого Николая.

– Нет, про себя я бы не спросил, – я ещё не настолько заработался.

– А кто тогда?

Ему пришлось развести руками. Ну как можно ответить на подобный вопрос?

– А я, собственно, и пришёл у Вас спросить: кто? Мне с ним нужно побеседовать, а найти не могу. Он в ту пятницу в последний раз, вроде бы, приходил. Принёс кому-то пакет с персиками, газетами, ещё чем-то. Помните такого?

– Не-е… – Несколько женщин отрицательно покачали головами, остальные просто молча слушали, – что будет дальше.

– Ну нет, так нет. Извините.

– Пожалуйста-пожалуйста, всегда рады… – это снова была та же женщина моложе других. Такой характер никакая болезнь не изменит. Николай улыбнулся опять, хотя и без души, просто изогнув губы. «Ну, значит другая палата».

В «7А», однако, повторилась та же история – такого посетителя никто не припомнил, хотя он дополнил описание и упоминанием костюма, и синих бахил. Одна из женщин начала рассказывать про своего младшего сына, который приходил как раз в пятницу, и фрукты приносил, – но тому было 17 лет, и костюм он сроду не надевал. Может Николай Олегович перепутал?

«Может», – задумчиво ответил он, и, попрощавшись, вышел. Что бы это значило? Конспиративный заговор, имеющий целью доказать ему, что он полный придурок? Или просто розыгрыш? Если бы парень в костюме оказался обычным посетителем, вежливо навестившим больную тёщу, и не имеющим ровно никакого отношения к ночной битве за сейф – это было бы вполне нормально. Ну, перепутал, бывает. Собственно, он никогда и не предполагал, что это был один и тот же человек, – так, что-то общее. Но почему его никто не запомнил? Николай начал сомневаться, не спутал ли он палаты, – скажем, на «6» и «6А», такие тоже на отделении имелись. Посмотрев на номера, выписанные на дверях красным цветом, он задумался уж совсем крепко – палаты совершенно точно были те самые, хотя бы по их расположению в коридоре.

– Вера, – сказал он просительно, подойдя к столу соответствующего сестринского поста, – Будьте любезны, посмотрите, не выписывался ли кто-то из больных из палат «7» и «7А» за последние пятницу, субботу, воскресенье – если такие есть, и сегодня с утра. Прямо сейчас, если можно.

Обернувшаяся к нему медсестра Вера, кивнула, спокойным движением руки поправив голубоватый колпак на хороших кудрявых волосах. В институте они называли такие колпаки «чебурашками».

– Да, есть вот, – Вера повела пальчиком по журналу. – Больная Горбань, 63 года, лежала в «семёрке», выписалась в пятницу. И… Нет, больше никого.

– А кто был её лечащий врач?

– к/о{3}. Берестова… – она ткнула пальцем в соответствующую графу и оторвалась от журнала. – А что, что-то случилось?

– Да нет, всё нормально. Если не считать… Ну, ты же знаешь про Дашу.

– Да, конечно, кошмар какой!

Глаза Веры округлились в ужасе. За Дашу действительно переживали на отделении – её здесь искренне любили.

– И мальчик этот бедный ходит, у всех всё спрашивает…

«Ничего себе мальчик, такой лось вымахал» – подумал с удивлением Николай. «Вера сама, вроде, нестарая, с чего это вдруг – «мальчик»?».

– Не видела его в последнее время? – спросил он вслух. Вроде бы, он решился окончательно.

– Только что проходил.

– Если увидишь, – скажи, пожалуйста, что я его спрашивал.

– Да, Николай Олегович, конечно.

Такое обращение, как и весь тон, были всё-таки уже признаком какого-никакого врачебного статуса на отделении. В самом начале года медсёстры относились к нему как к пустому месту. Примелькался, видимо.

Снова палаты, снова мембрана фонендоскопа двигается по коже. Хрипы в лёгких, шумы клапанов сердца – привычные для терапевта звуки.

– Екатерина Егоровна, здесь не болит?

Край печени, пожалуй, твердоват. А не отправить ли больную Январь на УЗИ? Может ли такое повышение температуры вызываться, скажем, легко протекающим хроническим гепатитом, учитывая, что кровь у неё по крайней мере в этом отношении «хорошая»?

– Э-э…

Артём просунул голову в дверь, и не знал, видимо, как можно к Николаю обратиться при больных: забыл отчество.

– Да, я сейчас выйду. Две минуты подождите, пожалуйста.

Дверь стукнулась и закрылась. Две минуты – это был, конечно, перебор, – работы было ещё минут на десять как минимум, но в этом ничего страшного, будем надеяться, нет. Ждать чего-то конкретного всегда легче, чем просто «чего-то».

Закончив, Николай вышел в коридор, на ходу продолжая вписывать результаты сегодняшнего осмотра и новые назначения в графы «истории болезни». Подняв предупредительно палец, он остановил собирающегося начать что-то говорить Артёма, и продолжал дописывать, согнувшись над подоконником.

– Ну?

Спина хрустнула, когда Николай распрямился, и он покачал плечами, чтобы растянуть мышцы.

Артём развёл руками: «Ничего».

– Всех обошли? Обзвонили?

– Да. Некоторым позвонили по второму разу – их ещё в субботу предупредили, чтобы если что-то вспомнят или новое узнают – сразу самим звонить. Прошлись по кабинетам и кладовкам, переоткрывали все двери. Ничего.

– Буфетчиц спрашивали?

– Я же сказал – всех!

Он впервые повысил голос, и Николая это неожиданно слегка успокоило. Нервничал не он один. А парню, скорее всего, было на самом деле гораздо тяжелее, чем ему.

– А гардеробщиц?

Артём застыл, приоткрыв рот. В другое время Николай мог бы порадоваться своей догадливости, но не сейчас. Вместо этого он объяснил парню, почему именно в разговоре с гардеробщицами есть смысл, и то, как с ними разговаривать. Артём с надеждой кивнул – у любого нормального человека стереотипом работницы гардероба было представление о них как об отставных сотрудницах НКВД с рацией под стойкой и верным наганом в спрятанной на заднице кобуре. Единственными исключениями, которые Николай мог предложить, были оба зала Петербургской Филармонии, в гардеробах которых работали милые околомузыкальные тёти и очкастые молодые люди, выпертые из консерватории за прогулы. В «студенческом» же гардеробе их терапевтического корпуса сидела такая классическая мымра, что Николай, подумав, пошёл вместе с торопящимся Артёмом.

На часах было «час двадцать», и студенты сидели или на лекции, или по отделениям, поэтому у похожего на клетку с тиграми гардероба было пусто. На белый халат гардеробщица плевала – такие были у каждого задрипанного студента, поэтому на попытку оторвать её от кроссворда и стакана с чаем разговором, а не протягиваемой в окошко курткой, она попыталась нахамить. Николай не собирался обострять ситуацию, чтобы не развить её до того, что она просто посмотрит мимо фотографии, поэтому ответил обращением «Мадам!», после чего коротко обрисовал ситуацию. Тон оказался выбран вовремя, и сначала просто застывшая от его обращения тётка, закивала, взяла в руки фотографию, и потянулась за очками.

– Нет, – со вздохом сказала она, изучив фотографию тщательно, – так, что Николай уже начал надеяться, что сейчас она скажет что-то важное.

– Лицо знакомое, конечно, но в пятницу она здесь не выходила. Или просто не заметила: в 4.10 лекция закончилась, и здесь студенты толкались.

– Она позже должна была выйти. В 4.30, скажем. Или в 4.40.

– Нет… Всё равно не видела.

– Хм. Тогда такой вопрос, – Николай проводил глазами какую-то прошедшую мимо студентку, и когда она скрылась за ведущей на лестницу дверью, снова повернулся к стойке, за которую держался рукой.

– В ту же пятницу, – видели ли Вы молодого человека, идущего не на лекцию, а на отделение. Темноволосый, в сером костюме, – он должен был сидеть здесь на скамейке и надевать на ботинки бахилы: синие, пластиковые, какие в аптеках продают.

Гардеробщица укоризненно посмотрела исподлобья.

– Доктор, так ведь посетители на отделения с главного входа ходят. Здесь же задний вход, к аудитории, и сразу на наш этаж.

Это было не совсем так, на втором этаже обшарпанная лестница вела в маленький отсек с группой кабинетов, отделённых от «другой», не их терапии глухой перегородкой. Старшекурсникам там читали какой-то микроскопический цикл, да и больных тоже принимали, так что гардеробщица была не вполне права.

– Я знаю. Но мало ли, видели здесь?

– Нет, не припомню.

Гардеробщица опять вздохнула, и Николай с Артёмом, вполне искренне её поблагодарив, пошли обратно. В целом – да, это было логично. Помимо всего, у гардероба с главного входа была аптечная «стекляшка», в которой, в частности, и можно было купить те самые бахилы. То есть – туда в любом случае надо было идти.

– Коля, – сказал Дашин друг, когда они топали к той лестничной площадке, по которой можно было спуститься к «вертушке» главного входа. – А что это за парень?

Николай в который раз одобрил то, что Артём, несмотря на все свои нервы, собран, и чётко сечёт ситуацию, поэтому ответил без колебаний, внимательно на него посмотрев.

– Скажу. Когда проверим во втором месте.

У второго гардероба, обслуживающего сразу три отделения, была обычная толкучка: кто-то сдавал куртки, кто-то, кряхтя, натягивал на ноги сменные тапочки, человек пять разглядывали витрины аптечного киоска, полностью занимающего одну из стен вестибюля. «Бахилы – 2.50», – привлекла внимание Николая надпись на прикреплённой над окошечком аптеки бумажке. Вот-вот.

Несколько минут им пришлось терпеливо ждать даже хотя бы возможности обратиться к гардеробщице, пожилой женщине в очках с тяжёлыми пластиковыми дужками, без лишних людей в прямом соседстве. Прямо представившись, как врач с одной из «наших терапий», Николай попросил у неё разрешения зайти с парнем внутрь и поговорить не на виду. Гардеробщица явно удивилась, но кивнула.

Повторилась та же история: Дашина фотография, – да, лицо знакомо, но в пятницу – нет, не видела. Или не заметила. Не знаю. Много народу было. Про парня Николай спросил уже без всякой надежды. Да, конечно. Здесь сто человек таких за день проходит. Рада бы помочь, но…

Пару раз гардеробщица отвлекалась на принимаемые и выдаваемые куртки и плащи, потом у кого-то не оказалась петельки на воротнике, и она отошла в дальний угол за вешалкой.

Снова поблагодарив, Николай и Артём вышли и не торопясь начали подниматься вверх по серым ступеням. Между ступенями торчали вытертые латунные колечки – сто лет назад здесь, наверное, раскладывали ковёр. Одна лестничная площадка, потом другая. Короткий коридор. Вышедшая из одной из палат ассистент кафедры едва на них не наткнулась и посмотрела с неудовольствием, хотя сдержалась.

– Коля, я за тобой который час хожу, – сказал ему друг Даши. – Спасибо, конечно, но толку-то – нуль…

– А что, у нас есть выбор?

Артём достал из кармана брюк сотовый телефон, ткнул в пару кнопок.

– Алексей Юрьевич… Я… Нет, ничего. Хожу, спрашиваю. Никто… Да. Конечно. Приду. Да, не по телефону.

Щёлкнув ногтем по какой-то ещё кнопке, и сунув овал телефона на место, он вдруг саданул по подоконнику так, что звякнуло намертво заклеенное по контуру стекло.

– Ну?

Это слово Николай слышал сегодня уже достаточно, и оно перестало нравиться ему окончательно. Хотя парень, конечно был прав. Пора.

Они остановились в тупике коридора – перед закрытой дверью не часто используемого кабинета, в котором иногда вели семинары для аспирантов и ординаторов. Распрямившись, Николай посмотрел ему в лицо. Он был здорово ниже, но зато старше Артёма, возможно, на целый год.

– Значит так, парень. Всё что ты делал до сих пор – это всё было нужно и правильно. И что ничего ты из этого не добыл, это огорчает не только тебя. Нам всем здесь больно и страшно от того, что произошло. Так что не надо. Мы честно стараемся помочь. И если здесь никто до сих пор не бегает с перекошенными лицами, то это только оттого, что этим не поможешь.

Николай помолчал, продолжая смотреть в лицо Артёма и держась на самом краю его «личного пространства». На сантиметр ближе, и у Артёма могли не выдержать нервы, но так он ещё держался. Шевелил мышцами под кожей щёк, и молчал.

– Я дежурил ночью с пятницы на субботу. Даша к этому времени давно должна была уйти, и пока нет никаких деталей за то, что этого не случилось. Где-то в начале десятого я захожу в ординаторскую и вижу, что какой-то мужик копается во врачебном сейфе. Я спросил, что ему надо, и чуть не получил по морде.

– Что, в сером костюме и бахилах?

– Нет, – Николай не стал объяснять. – Это другой. Я не о нём.

– А о ком?

– Блин, да перестанешь ты перебивать или нет!?

Артём вздрогнул и дёрнулся, – то ли не ожидал такого после нескольких, вразбивку, часов более-менее вежливого общения, то ли решил, что сейчас, чуть ли не сразу, последует удар.

– Тот вёл себя странно, как наркоман. Нелогично. Я ему руку ломаю, а он так надменно пытается мне указания давать. Потом убежал. Оставил – вот.

Николай протянул ему на ладони тёплый ключ.

– На сейфовый похож, но не подходит. Ни к чему другому тоже. А лез он, скорее всего, в поисках чего-нибудь сильнодействующего. Наркотиков. Дорогих лекарств, которые можно продать. Ничего у него не вышло, и не думаю, что он ещё придет, но даже просто совпадение такого с тем, что пропала Даша, мне кажется нехорошим.

– А тот…

– Парня в бахилах, и всё такое, я видел на отделении в тот же день, он сунулся в пару палат. Мне показалось, что если не считать одежды, они здорово похожи с тем типом, который скорее всего наркоман. Поэтому сегодня я прошёлся по этим палатам и спросил у больных, кто это такой. Ответили мне, что никогда его не видели, так что скорее всего это был просто глюк. В пиджаке, пластиковых бахилах за 2.50, и с фруктами в пакете.

Артём, явно удивлённый, молчал.

– И что? – спросил он, наконец, после паузы.

– А я знаю? Ничего. Просто не нравится мне всё это.

– Значит так, – сказал Артём, снова доставая из кармана телефон. – У тебя есть сотовый?

– Нет.

– Плохо.

Николай пожал плечами. Особой нужды быть всегда с кем-нибудь на связи он не испытывал, а тратить деньги на статусную игрушку небедных тинэйджеров не хотел.

– Запиши мой. Если что-то… Позвони. И извини, если я…

– Ладно…

Николай махнул рукой, не дав ему договорить. Почему-то было неловко.

Записав номер на чистую страницу того же блокнота, он дал телефон родителей, – точнее, свой и родителей.

– Если надо, звони ночью, я возьму, – сказал он. – Хоть какая-то зацепка будет, – можешь на меня рассчитывать.

Артём мрачно кивнул, лицо его на глазах становилось суровым и злым. Он снова рассчитывал только на себя.

– Я возьму ключ?

– Возьми. Хотя не знаю, чем он может помочь. Скорее всего, всё это никакого отношения к Даше не имеет.

– Точно никому он не нужен?

– Да. Тому парню тоже. Он сейчас наверняка суставы лечит.

Они крепко пожали друг другу руки, ладонь у Артёма оказалась длинная, сухая, и покрытая царапающими кожу корками мозолей.

– Удачи.

Дашин друг не ответил, только прикрыл глаза. На секунду его лицо стало смертельно усталым от боли, и тут же снова покрылось невидимой жёсткой маской. Николаю отчаянно хотелось уйти с ним, что-нибудь делать, искать Дашу по подвалам и чердакам, жутко, без жалости бить тех, кто будет во всём этом виноват, но Артём ушёл, а он остался. Ничего тут сделать было нельзя.

Часам к пяти Николай осознал, что до сих пор ничего не ел. Первая половина дня отняла у него слишком много сил, и потраченное не на больных время пришлось навёрстывать.

– Коля, – сказала ему куратор. – Ты совсем плохо выглядишь. Шёл бы ты домой. Хватит с тебя на сегодня.

Он был, наверное, последним пришедшим к Свердловой с тонкой стопкой «историй» своих больных, в кабинете они были вдвоём, и Николай сначала даже не понял – что именно он услышал.

– Алина Аркадьевна…

– Я знаю, Коля. Мы тоже все переживаем.

Николай не плакал уже очень много лет. Не заплакал он и сейчас, хотя дышать не мог ещё долго, с полную минуту.

– Ничего, – с трудом сказал он, сумев продавить воздух сквозь сжатое болью горло и повернувшись обратно к Свердловой. – Может, обойдётся ещё.

– Сегодня в три часа дня умерла больная Цыпляева.

Он снова замолчал, хотя хотелось кричать. На руке меланхолично тикали часы.

– Алина Аркадьевна, в пятницу Даша успела выписать больную Горбань из 7-й палаты. Я могу узнать её телефон?

Свердлова молча поднялась и вышла, не прикрыв за собой дверь. Вернулась она через две или три минуты, положив на стол перед Николаем жёлтую липкую полосочку с номером.

– Спасибо.

– Не за что. Домой?

– Нет, – он помотал головой, – Мне на неврологию, у меня трое массажных сегодня, и отказать нельзя – им действительно плохо, а в выходные я не приходил.

– Ладно.

Так и не севшая доцент открыла дверь шкафа, вынула длинное, серого цвета, пальто сложной формы, чем-то похожее на шинель. Николай тоже поднялся, понимая, что Свердловой нужно закрывать кабинет, и попрощался, забрав «истории», чтобы разнести их по постам.

– Будь осторожен, Коля, – неожиданно и негромко сказала доцент ему в спину. – Мне тоже многое не нравится из происходящего. Не подставься.

Оборачиваться Николай не стал, хотя хотелось. В коридоре никого не было, только потрескивала и мигала одна люминесцентных ламп под потолком. Боль прочно поселилась в сердце, и двигаться было тяжело, ноги приходилось переставлять с силой, одну за другой.

Как обычно треплющийся с кем-то из молодых врачих Ринат встретил его радостно, и сказал, что о нём уже спрашивали.

– Договорился бы в следующий раз и в выходные работать, я бы тебе ключ оставил. И денег бы больше мог взять!

Николай отрицательно покачал головой: если бы он не отлежался в воскресенье дома, то к концу недели умер бы естественной смертью от общего изумления организма. Работать в хорошем темпе, с халтурами, без выходных несколько недель подряд он мог, и иногда такое практиковал, – но только ради конкретной и выгодной цели, вроде дорогой покупки. Насколько он помнил, впереди не было никаких праздников, для которых расходные деньги были нужны в большем, чем обычно, количестве. Постоянной девушки Николай последний год тоже не заводил, ограничиваясь недолгими и ни к чему не обязывающими встречами с более-менее случайными подругами похожего склада характера, – так что надрываться сейчас выше обычной нормы он смысла не видел.

Заглянув в знакомые палаты, и объявив своим клиентам, что пришёл и начинает работать, Николай убедился, что дверь Ринат открыл, и кабинет чист и проветрен. Закрыв форточку, он вернулся за единственной из троих женщиной, – её массировать было легче всего. Кожа у женщины была отличная, без малейшего признака целлюлита.

– Где Вы загорели так? – спросил он, разминая ей косые мышцы спины.

– В солярии… Угол Мичуринской и Конского переулка… Там бассейн стоит…

Голос у клиентки был расслабленный, прерывающийся при каждом его движении. Несмотря на умеренные вес и рост, мускулатура у неё была очень неплохая для женщины, и когда этап разогрева закончился, Николаю пришлось напрягаться.

– Я знаю, – отозвался он, переходя на другую сторону стола, – после паузы достаточно долгой для того, чтобы можно было забыть о вопросе. – Я там участковым работал в своё время, ещё медбратом. От обеих Посадских до Чапаева включительно.

– Значит земляки… Я как раз на Чапаева живу.

Николай замолчал, не собираясь продолжать разговор, который мог завести чёрт знает куда. Впрочем, остаток сорокапятиминутного сеанса женщина пролежала на своём полотенце с изображением пляжной красотки молча, и только иногда морщась. За прошедшие без массажа выходные её спина успела «застыть», но большого значения это не имело – впереди была полная рабочая неделя. Настоящие, профессиональные массажисты, работали в нужных случаях и по 50 минут, но Николай больше 45 не мог – отказывали руки, которыми следующие минут 15 отдыха приходилось трясти и размахивать, разгоняя застоявшуюся кровь. Мускулатуры ему не хватало до сих пор.

Следующий худой мужичок оказался совсем уж молчаливым, а к концу сеанса чуть не уснул. «Шифоньер», в отличие от него, поговорить любил, и, как обычно, начал задавать со стола вопросы. Односложные, – за невозможностью как следует вздохнуть. На прошлой неделе Николай не возражал, – всё быстрее время пройдёт, но сейчас настроение у него было совсем не то, и после пары пропущенных ответов, изо всех сил, по-спортивному разминаемый им мужик замолчал. В принципе, ничего хорошего в этом не было – выгодного больного надо было холить и лелеять, но ничего – вряд ли он от этого будет сильно переживать.

Когда он закончил, тот, потягивающийся, как довольный леопард, вынул из кармана висящих на стуле украшенных генеральскими лампасами тренировочных штанов соответствующие купюры, и честно расплатился. Вот и всё. В принципе, не так и много, но трое в день, и пять дней в рабочую неделю – это очень и очень неплохо, особенно за три часа и как дополнение ко всему остальному. Полноправный больничный ординатор или ассистент кафедры получает столько, а то и меньше, за полный день каторги, со всеми больными и студентами. Впрочем, обычно такого приработка было поменьше – никого неделями, потом один, иногда двое. Трое – это был максимум, который Николай мог выдержать.

– Чего, проблемы какие-то? – поинтересовался мужик, натягивая на футболку красочную тренировочную куртку, украшенную звёздочками и перекрещенными теннисными ракетками.

– Тяжёлый день… Всякие мысли в голове… – машинально ответил ему интерн Ляхин, не слишком задумываясь, но всё же не потеряв обычной привычки к осторожности. Подняв глаза на причёсывающегося перед зеркалом «Шифоньера», он подумал, что голос в последней фразе у того был немножко слишком участливый, раньше он такого не замечал.

– Ну Вы смотрите, Николай Олегович, я серьёзно могу за пять раз вперёд заплатить, дело-то несложное…

«Да, тогда такой тон понятен. Всё нормально».

– Всё нормально, – сказал он и вслух тоже. – Просто на редкость много сегодня всего было. Уже восемь часов вот.

– Ну, тогда всего хорошего… Спасибо ещё раз.

Мужик вежливо наклонил голову, и вышел, забрав своё полотенце и оставив кивнувшего в ответ Николая протирать стол. Все бы такими были. И что мускулистый до такой степени, что ноют запястные связки, – тоже хорошо. Побольше бы таких в стране – уверенных в себе, крепких, не бедных, и в то же время не давящих окружающих. Надежда нации.

На отделении уже было пусто – врачи окончательно разошлись, если не считать дежурных – сколько человек дежурит в неврологии по ночам, он просто не знал. Николай оставил ключ улыбнувшейся на его всклокоченные волосы постовой медсестре и вернулся на свою терапию. Замотанные в пластиковую плёнку подсохшие бутерброды так и лежали в сумке, но ему не хотелось даже есть, – настолько всё внутри пережгло усталостью. Впервые за несколько часов он вспомнил о пропавшей Даше, и упрекнул себя, – работа, которую только особенности русского языка позволяли назвать «халтурой», выдавила из него даже это. Может, Дашу уже нашли? Загуляла у подруги, заболела, а родителям и своему Артёму позвонить не догадалась… Малоправдоподобно, конечно. Ну, или хотя бы милиция приняла, наконец, заявление о пропавшем человеке и хоть что-то начала делать. Сегодня третий день…

Идти опять с обходом не хотелось, хотя, наверное, было надо, и Николай выбрал компромисс: пошёл снова посмотреть и послушать только двоих: сначала Петрову, а потом Январь. Температура у обеих была в не вызывающих опасение пределах, но 71-летняя Екатерина Егоровна выдала при нём приступ мокрого кашля, заставивший его остановиться у двери и вернуться назад – послушать корни лёгких ещё раз. Нет, пока, тьфу-тьфу-тьфу, чисто.

Выйдя из здания и снова, по привычке, посмотрев в абсолютно уже чёрное небо, на котором не было видно ни единой звезды, пошатывающийся от усталости и стремления добраться до дома поскорее доктор Ляхин потопал на трамвай. Такового в пределах видимости не нашлось, поскольку улицы на Петровском острове никогда не отличались особой прямизной, но и на остановке не было ни одного человека. Трамвай мог только что уйти, и тогда следующего не будет ещё минут сорок. Придётся садиться в маршрутку, и потом достаточно долго идти пешком, – но, во всяком случае, не ждать. Или сразу брать машину: в такое время суток и за такую за дорогу возьмут рублей 40 или 50. Это, в принципе, не так мало, но за сегодня он заработал неплохо, и вполне может себе это позволить. Или не брать?

Освещённая изнутри маршрутка стояла уже наполовину полная, и это решило вопрос – ждать, пока водитель доберёт окупающую рейс загрузку пассажиров пришлось бы, пожалуй, долго, а так уже можно и ехать.

Согнувшись, и протянув в руку усатого украинца звякнувшую стопку рублей и двухрублёвок, Николай просунулся на свободное место в конце салона, над задним колесом. Сидевшие в маршрутке люди дремали или вполголоса переговаривались по парам.

– …Мы с ним ещё в 72-м вместе «Дзержинку»{4}. кончали, золотой был парень, – услышал он, усевшись, обрывок фразы одного из сидевших напротив, вполоборота друг к другу насупленных мужчин в возрасте чуть постарше среднего, – И кому помешал? Ни денег не было, ни долгов. Дочка взрослая уже – он ещё перед отправкой на действующий женился… Служил честно всю жизнь, в Ленинград перевёлся, – радовался. Эх, Колька-Колька…

Николай поднял глаза: интонация последней фразы мрачного мужика в чёрной куртке с тусклой металлической пряжкой на шее его поразила: так говорил ему «второй» дед, по матери, когда он был маленьким.

– Помню, на последнюю практику нас в Севастополь посылали, и как раз «Москва» обтекатель ГАСа сорвала… Ух, как мы отрывались! Днём пашешь, – весь в масле, в ржавчине, а к вечеру форму гладишь – на набережную. Колька красавец был…

Второй мужик, наклонившись, положил на плечо говорившему ладонь, и тот замолчал, глубоко дыша.

Николай сидел, потрясённый. Случайный кусок чужой жизни, никогда им не виданных людей. И – тоже горе.

Влезшая в маршрутку девушка в длинном тёмно-коричневом пальто, обметающем остроносые чёрные сапоги, с силой захлопнула скользящую дверь, и водитель сразу завёл мотор. Посмотрел, чуть ли высунувшись, в окно, тронулся с места, помахав рукой такой же маршрутной «Газели», подъехавшей и вставшей в паре метров спереди, и погнал вперёд по тёмной, не слишком украшенной фонарями улице Льва Толстого.

Ехать было не так далеко, в принципе вполне можно было дойти и пешком – иногда он так и поступал, когда сил было побольше, а желания спать поменьше. Судя по всему, бег на сегодня отменялся. «Иначе помру» – сказал он сам себе, и почти обрадовался тому, что возражений от совести не последовало.

Машина останавливалась, одни люди садились, другие выходили. Николай подумал о том, что Володин больной с непонятной маляриеподобной лихорадкой не доживёт до конца недели. Он сумел перенести ещё один температурный пик, в полные 40 градусов, но это, наверное, был последний. Классический бухгалтер, с лысой головой и очками, но с силой воли и жаждой жизни, которых хватило бы на десяток капитанов дальнего плавания. Почему он им не стал? Насколько Николай помнил Володькин пересказ, когда страна окончательно перестала строить атомные ледоколы, он ушёл в какую-то контору – промышленная бухгалтерия, наверное, везде одинакова. Подняться он не успел, и после второй пропущенной по болезни недели его с чистым сердцем выгнали. Как оказалось, – умирать. Возможно, в здравпункте любого из задыхающихся судостроительных гигантов Петербурга ему было бы легче. Хотя вряд ли там нашлись бы врачи, способные протянуть его дольше…

Николай подумал о Екатерине Январь, проработавшей на номерном, переименованном потом в Балтийский заводе всю жизнь, и на пенсии тоже попавшей к ним. Потом он поднял голову и посмотрел на двоих сидящих напротив него мужчин. Оба молчали, задумавшись. Ему захотелось открыть рот, но он сдержался. Ерунда. Это ничего не значит.

Впереди замаячил нужный светофор.

– На углу остановите, пожалуйста, – попросил он водителя.

– Тут?

Голос у украинца был густой, словно профильтрованный через пышные чёрные усы. На лобовом стекле маршрутки болталась на подвешенной за присоску нитке маленькая икона – Никола Угодник. Ляхин обернулся на сидящих пассажиров, и увидел, что девушка в коричневом пальто пробирается за ним. Машина встала, и он, дёрнув дверь, спрыгнул вниз. Дождался, когда соскочит незнакомка, послал толчком руки дверь на место, повернулся, дожидаясь возможности перейти дорогу. В воздухе снова висела дождевая морось, но облака, вроде, поредели, и над увенчанными многочисленными антеннами крышами сквозь них начал протискиваться сырный ломтик молодого месяца.

Шурша и шелестя разбрызгивающимися каплями, пронеслась машина, – цвет было не разобрать: уже наступила ночь. Прохожих на улице не было, только ломанулся через дорогу неопределённого цвета котяра, вытягивая в беге лапы. Чёрный? Тоже не разобрать. На всякий случай Николай быстро плюнул три раза через левое плечо – как раз, судя по старой байке, на сидевшего там чёрта. В первый раз за полдня ему захотелось в туалет, – сдуру не зашёл на отделении перед уходом. Впрочем, до дома всего-то было два квартала, так что дотерпеть можно.

Справа оставался небольшой скверик, отделявший от улицы крупное, бордово-красное, если смотреть при свете дня, здание, забитое полудюжиной каких-то контор. Одних «Что-то-там-проект» было штуки четыре. За сквериком ещё пара обычных, мрачно-тёмных сейчас домов, потом ещё один перекрёсток со светофором – почти бесполезным, за малым количеством транспорта на короткой улице. И дом. Снова захотелось есть – до вожделения. Сделать себе бутерброд с колбасой, и откусить от него сразу половину, пока мама греет суп. Причём озираясь, чтобы не отняли.

Навстречу попался первый за всё время прохожий – неторопливо идущий мужик среднего роста в расстёгнутой, несмотря на морось, кожаной куртке. Он равнодушно посмотрел на расслабленно шагающего Николая в свете раскачивающегося на проволоке фонаря, и прошёл мимо, ничего не выразив лицом. Гуляет человек. Было тихо, только шуршали по оставшемуся далеко позади проспекту автомобили, и шлёпали по мокрому асфальту подошвы, да из какого-то окна раздавалось ритмичное глухое «бум-бум» неразборчивой рок-мелодии. Сзади, совсем рядом, послышался звук торопящихся лёгких шагов, и Николай со смешком подумал, что девушка из маршрутки всё же решила его догнать, – скорее всего всё же не для того, чтобы познакомиться, а чтобы не идти в одиночку по тёмной и неожиданно пустынной улице.

Спасла его пижонская, в общем-то, оставшаяся ещё с танцевальных времён привычка: при необходимости обернуться на ходу, – не оборачиваться, а делать, не останавливаясь, пируэт. Только из-за этого сильный, направленный в его правый бок удар ножа, который он уже не успевал отбить, вышел не колющим, а режущим. Лезвие скользнуло по спружинившим нижним рёбрам, без труда рассекая кожу и поверхностные мышцы, но Николай ещё продолжал своё движение, и нож выдрало из его тела сквозь лопнувшую наискосок куртку, вместе с карманом, за который он зацепился на долю секунды. Бок обожгло резкой, горячей болью, сразу рванувшейся вверх, к груди, и вниз, – потёками, к паху. Ушедший 30 секунд назад за спину человек, – это был он, – ударил ещё раз: справа-налево и вниз, и наученный этому в первый же свой год занятий рукопашкой Николай увернулся, – и тут же нырнул во «встающий» кувырок через дёрнувшее болью плечо. На метр увеличив дистанцию, и при этом разворачиваясь и вставая в стойку. Одного взгляда на надвигающегося, пригнувшегося бойца, поводящего ножом перед собой, хватило ему, чтобы оценить ситуацию совершенно трезво. Не потеряв ни секунды, он сделал именно то, что должен сделать в подобной ситуации любой нормальный человек, если у него не стоит за спиной кто-нибудь из родных, девушка, ребёнок или товарищ на костылях: то есть бросился бежать. К исключениям Николай относил тех, кто серьёзно занимается рукопашным боем как минимум больше 10 лет, или имеет в кармане огнестрел. Ни к тем, ни к другим, двадцатипятилетний городской врач не относился, поэтому размышлять ему не требовалось. После всех произошедших перемещений, бежать пришлось в ту сторону, которая лучше ложилась под ноги, а не в ту, куда было надо, но это не имело никакого значения. Мужик топотал сзади, но Николай не оборачивался, разгоняясь и мерно выдувая из лёгких воздух, чтобы не мешать себе в эту секунду даже вдохом. Бок горел и дёргался, но он не отвлёкся даже на то, чтобы прижать к нему располосованную куртку, зная, насколько этот может сбить темп. Ну, давай, парниша…

На пятидесяти метрах он оторвался метров на пять – тот явно бросился за ним сразу же, не потеряв времени. На ста метрах – уже на все пятнадцать. Бегал Николай гораздо лучше, чем дрался. В лицо посветило фарами, и мимо пронеслась повернувшая с лежащего впереди перекрёстка машина. Не остановившаяся, разумеется, – мало ли, кто за кем бегает посреди ночи. Сзади не утихал топот, но он уже вышел на полный разгон: мышцы сожрали весь гликоген и теперь начинали гнать энергию из глюкозы крови, – на этом этапе должна сказываться тренировка. Сейчас выяснится, есть ли она у бегущего за ним мужика с ножом.

Ещё пятьдесят метров: навстречу попался какой-то пацан с сумкой, вытаращился на бегущего Николая, который успел, потратив драгоценный вдох, нечленораздельно крикнуть ему: «В сторону!». Парень перевёл взгляд ему за спину, и шарахнулся вбок, через дорогу. Бок от крика взвыл, ну да чёрт с ним. Этот район Николай знал лучше любого участкового – он жил здесь последние 20 лет. Фактически, не на так много меньше, чем он сам себя как следует помнил. Рывок вправо, в провал между домами, за собственными распластанными в каждом шаге ногами, которые сразу же, как хлюпающая в дырке ванны вода, начали вытягивать из него сэкономленные за последние десятки метров силы. Нырок под лысую, низкую, едва различимую в почти полной здесь темноте ветку засохшего каштана, до которой он с трудом дотягивался 10 лет назад, и сразу за ней – дыра в обтягивающей заасфальтированную площадку металлической сетке. Николай пересёк площадку наискосок, несколькими рвущимися прыжками, – устремляясь к другой её стороне. Из-под ног брызнула лужа, в которой отразилось чьё-то освещённое окно. Несмотря на темноту он выбежал к точно к нужному месту, и, протиснувшись, перекинул ногу через треугольник лаза: на этой стороне одна из секций сетки была отогнута наискосок. В его детстве здесь был каток «Ровесник». Впрочем, тогда коробки катков стояли почти в каждом дворе района, и «Ровесников» среди них было штуки три. Сейчас здесь была якобы баскетбольная площадка, с одним уцелевшим кольцом на разбитом щите, но дверь «нормального» входа была, на его памяти, затянута на проволоку с ржавым замком те же последние лет десять.

Уже проскочив на другую сторону, Николай обернулся. Мужика не было видно, что вполне соотносилось с раздавшимся секунд пять назад мокрым стуком позади: он явно то ли впилился в сук, то ли врезался в сетку, то ли просто поскользнулся. Звяканья, которое отдалось бы по всему периметру бывшего катка слышно не было, значит случилось либо первое, либо третье. Тем не менее, дожидаться развития событий Николай так и не стал, а пробежал в том же направлении ещё метров сто, делая короткие зигзаги, чтобы обойти лежащие на пути, хорошо отпечатанные в памяти препятствия. Через минуту справа открылся проход, ведущий к комплексу местного военкомата, и хотя такое направление напрашивалось, он выбрал ещё метров 30 ночного бега – к низковатому металлическому заборчику, ограждающему «гуляльную» площадку детского садика, куда ходил в детстве где-то полгода.

Перепрыгнув через заборчик, и протиснувшись, пунктиром, между деревянных домиков, горок, и воткнутых в сырой песок металлических загогулин, должных развлекать детей, Николай проскочил, пригнувшись под окна, вдоль стены садика. Уже не бегом, а просто быстрым шагом он вышел к арке, собирающей к себе асфальтовые и плиточные дорожки сложного, на много домов, двора. Арка выходила на улицу, где всегда было достаточно оживлённо, и издалека обращать на себя внимание бегом не стоило.

Пройдя под её выкрашенным в розовый цвет сводом, украшенным разнообразным футбольным граффити, он прижался к защищающему угол гранитному уголку над почти полностью ушедшей в асфальт чугунной тумбой, и выглянул наружу. По сравнению со двором, здесь было даже светло. Вот гуляет девочка лет пятнадцати. Без взрослых, но с ротвейлером. Два парня примерно такого же возраста курят, прислонясь к одной из припаркованных машин. Где-то в стороне заливисто хохочет молодой мужской голос – пивом там кого-то угощают, что ли? С другой стороны шаги, – идёт не старая ещё женщина с суровым лицом, и с хозяйственной сумкой в руке. По виду – учительница. Женщина покосилась на стоящего под аркой странного морщащегося парня, но ничего не сказала – уверенно прошла мимо. Всё, вроде, было спокойно.

– А этот придурок и говорит мне: «Я понятия не имею!..». Во даёт, да?..

Сзади, из двора, прошли ещё двое подростков, не обративших на него никакого внимания. Николай оторвался от стены. Сбоку что-то мешало, и он покосился туда, обнаружив всё ещё, оказывается, висящую на плече сумку. Свою собственную, с окончательно, наверное, заветрившимися бутербродами. Ещё там лежала микроскопическая книжка по венгерской фармацевтике, выданная ему ещё с год назад на какой-то выставке: как раз сегодня Николай забрал её из своего шкафчика, чтобы сверить кое-что с талмудом «клинической фармакологии», и потерять её, наверное, было бы жалко. Жальче, чем еду.

Внешне не торопясь, но достаточно широкими шагами, закрыв рваный бок пригодившейся сумкой, он пошёл по улице в направлении Каменноостровского проспекта, бывшего Кировского. По пути он размышлял, правильно ли он делает: если быть параноиком, то можно представить, что мужчина с ножиком бегает сейчас по микрорайону расширяющимися кругами, пытаясь его найти и добить. А если быть совсем уж запуганным, то можно додуматься и до того, что он ездит теми же кругами на машине, вглядываясь в лица пешеходов. Навстречу как раз что-то ехало, ещё далеко, а слева показалась очередная арка – на этот раз невысокая и квадратная, и в неё Николай, не слишком раздумывая, свернул. Бок болел, но уже глуше, и горячего тока крови по коже не чувствовалось – подсохло, вместе с рубахой. Постояв, он отрегулировал ремень сумки, поднимая её поближе к плечу, потом снял перекосившуюся на голове шапочку и надел её как следует.

«Что это было, Бэрримор?» – сказал он сам себе: в который раз за последние сумасшедшие дни. Два дня было нормальных – выходные, и опять всё по новой. Мысль о том, что это был сексуальный маньяк не подходила: было бы странно, если бы маньяка привлёк офигевший от работы не такой уж хилый парень с ростом 182. Лицо напавшего на него человека, в косом свете кренящегося от ветра фонаря, стояло у Николая перед глазами: короткие светлые волосы ёжиком, шапки нет, губы прямые, глаза злые. Челюсть крепкая, скулы широкие. Зная свою отвратительную память на лица, он попытался перевести изображение в слова, которые запоминались уже гораздо лучше. Ещё расстёгнутый ворот и куртка чёрного цвета, – как у него самого и двух третей мужчин с зарплатой ниже уровня официанта в приличном заведении, когда в свитере ходить уже холодно, а на пальто либо ещё нет денег, либо не дорос статус. Ниже пояса – вообще нуль, туда он ни разу не покосился.

«Да что вы ко мне привязались?» – молча, не открыв рта сказал Николай в тёмное небо. Если у мыслей есть интонация, то в этот раз она была здорово вопросительная. Надо было куда-то идти. Домой – хочется, и в то же время нет. Мало ли. Обратно на работу – не хочется совсем.

Самое забавное, что расхотелось идти в туалет. Если бы подобную фразу Николай прочёл в книге, после описания того, что с ним только что произошло, он бы, пожалуй, засмеялся. Но всё, вроде бы, было в порядке: волосы мокрые, зато штаны сухие. Убежал, не изображая из себя крутого бойца, но зато остался живой. Хотя если бы это был грабитель, позарившийся на его сегодняшние «массажные» деньги, он вряд ли стал бы так сразу бить ножом – не стоит это того. Причём бил мужик хорошо, в печень. Если бы он не крутанулся, на ходу улыбаясь девушке, которая к нему, судя по шагам, подбегала… Николай прислонился к шершавой стенке и на мгновение прикрыл глаза. Бок ныл, и ещё ему очень хотелось отдохнуть. Вздохнув, он отлепился от стенки и побрёл через ещё один знакомый двор – пока без особой цели.

Домой идти было нельзя. Если мужик напал на него не просто так, как на случайную жертву, а сперва посмотрев в лицо, то он мог видеть в этом глубокий смысл. Конечно, и при нормальном ограблении такое тоже вполне могло быть: скажем, проверить, не просвечивает ли сквозь шапку фуражка с кокардой. Отоварить в подобное время суток тоже, в принципе, могли без вопросов: дать чем-нибудь длинным и увесистым по голове, и если упадёшь, – вынуть бумажник и посмотреть, чего полезного есть в сумке, а если устоишь – убежать. Но насмерть, без разговоров бить ножом первого попавшегося человека, – это немного перебор. Мы всё же не в Гарлеме, а в Санкт-Петербурге живём, здесь так, знаете ли, не принято. «А козлом обозвать?».

То, что его только что пытались убить, не произвело на Николая такого уж впечатления, чтобы падать на землю и биться в конвульсиях от осознания жестокости окружающего мира. Бывало, что его пытались убить и раньше. Кого-то пытался убить и он сам, и больше, чем в одном случае. С кем-то это ему удалось, с кем-то нет. Се ля ви, и всё такое. Доходить всё это стало несколько позже, месяцев через шесть после того, как он вернулся в нормальную жизнь, с почти всё понимающими родителями и радующимися жизни людьми вокруг. Потом постепенно прошло, – но не до конца, конечно. Николай не начал пить больше нормальной студенческой, а потом и просто нормальной для своей конституции нагрузки на печень. Но когда выпивал, то время от времени испытывал желание рассказать кому-нибудь, что когда вытаскиваешь из человека штык, то на его острие оказывается всё то же дерьмо. Так ни разу этого не сказав, и вообще честно стараясь походить на окружающих, он потерял свою девушку, при мысли о которой у него до сих пор сжимало сердце, и половину приятелей, считавшихся друзьями. Постепенно, потом, он всё же начал разговаривать с людьми больше положенного сначала по учёбе, а затем и по работе, с которой тоже повезло – скучать и думать над всякой ерундой она не давала.

«Ничего, всё нормально. Прорвёмся», – подумал Николай, шагая через двор и прислушиваясь к музыке, текущей из освещённого голубым окна. Да, все люди, у всех свои страдающие родственники и некормленые рыбки в аквариуме. Но это не позволяет более других уверенному в своей уникальности человеку относиться к остальным, как к мясу. Этот мир состоит из очень разных людей, но в нём ничего не бывает просто так.

ЧЕТЫРЕ

Оба деда Николая умерли уже достаточно давно: первый, – когда он учился классе в шестом, второй – когда он был на первом курсе института. Обоих ему здорово не хватало. Дед по отцу, военно-морской врач и второй профессор одной из кафедр Военно-Медицинской Академии полковник медицинской службы ВМФ Андрей Иванович Ляхин оставил ему и его родителям полный дом книг, потёртое чучело пингвина, старые фотографии на стенах своей, доставшейся Николаю, комнаты, и коробку с орденами. Оставил он и лучшего друга последних пятнадцати лет своей жизни.

Друга звали Алексей Степанович Вдовый, какие-то годы они с дедом служили и даже воевали где-то вместе, а потом оказалось, что и живут они не просто в одном городе, а вообще почти по соседству. Быстро сойдясь, они перезнакомили внуков и внучек, но зацепился за эту семью лишь Николай, – которого дед, пока был живой, принципиально называл только Аскольдом, как было записано в бумагах. Ему была интересна полная старых вещей квартира старого моряка, интересна его младшая внучка – бывшая на год старше самого Николая чуть полная умная девочка Ира с толстой светлой косой. Сначала вчетвером, а потом втроём, когда у Иры появились другие интересы, они гуляли вместе по ленинградским паркам, ездили на Литераторские мостки, на Новодевичье кладбище, куда-то ещё, куда их водили бодрые и не старые ещё тогда дед Андрей и дед Лёша. Только после смерти последнего деда Николая-Аскольда от поздно догнавшего его рака лёгких Алексей Степанович признался ему в том, что был обязан его деду жизнью два раза. Первый раз – давно, ещё с войны, и второй – в 60 с лишним лет, когда в ВМА{5}, под строгим профессорским взглядом полковника, его выходили от массивного инфаркта.

Николай заходил к деду Лёше и его доброй вечной жене достаточно регулярно: преимущественно с мелкими медицинскими услугами, а иногда, пару раз в год, – и просто так: попить чаю, поесть не переводящихся в доме пирогов, с часик поговорить. Несмотря на преклонный возраст, Алексей Степанович всё ещё сохранял полную ясность ума, делал зарядку с 3-килограммовыми гантелями и любил раза два в неделю ездить в Сосновку наблюдать за тренировками и стрелковыми соревнованиями «стендовиков». Худой, пронзительный, с кривым шрамом на лице, который Николай перестал замечать ещё мальчишкой, он был достаточно бодр, чтобы ответить на сделанный им с «карточного» автомата телефонный звонок весёлым и удивлённым «Ёшкин кот! Коля! Заходи, конечно!».

В принципе, приходить в полдесятого ночи к пожилым людям, не являющимся тебе прямыми родственниками, было, наверное, не очень хорошо. Но если тот мужик действительно сторожил его у дома, то идти именно туда сейчас, пожалуй, не стоило. У Николая имелось несколько друзей, к которым теоретически можно было напроситься переночевать: но большинство из них относились ко времени обучения в институте, а значит могли быть без значительного труда вычислены по институтским бумагам. Из школьных друзей к этому времени оставался только один, но с месяц назад у него родилась дочка, и лезть к нему даже на поддверный коврик было бы теперь уже просто хамством. Про друга деда, Вдового, и его квартиру на Малой Посадской, не знал, наверное, никто лишний.

Дверь Алексея Степановича была обшита залакированными «жжёными» досками поверх стального листа, как было модно лет десять назад. Его «правильный» звонок Николай отлично знал ещё с детства: два коротких. На лестничной площадке третьего этажа было темновато, но он бывал здесь так много раз, что без труда нашёл кнопку наощупь.

– Кто? – уверенным голосом спросили за дверью.

– Я…, – отозвался он, и посторонился, чтобы его не пришибла открывающаяся дверь.

– Ну, заходи! Здорово!

Дед Лёша сунул Николаю до сих пор крепкую руку, хотя и размякшую за зиму от обычной дачной заскорузлости. Пропустив его мимо себя, он закрыл дверь на оба замка, и снял с вешалки «плечики», – подать. Куртку Николай обычно вешал просто на петельку, но сейчас хозяйская вежливость оказалась особо некстати: снимая располосованную кожанку, он не удержался от болезненной гримасы, отдирая от себя её присохшую подкладку.

– Ё!.. – коротко высказался по этому поводу Алексей Степанович, – Где же это тебя так?

– Да вот…

Он всё равно не собирался вдаваться в подробности, чтобы не вызвать впечатление того, что он подставляет их квартиру, чтобы уберечь родителей, – хотя ни для тех, ни для других опасности, по его мнению, не было. Как раз в этот момент в прихожую вошла, вытирая руки об измятое бело-зелёное кухонное полотенце, Наталья Евгеньевна, деда-Лёшина жена. Была она как всегда румяная, искренне улыбающаяся, и, как всегда, вызвала нерушимую ассоциацию со стаканом молока и горячей сдобной плюшкой. Николай сумел очень ловко повернуться, наклоняясь к своей устраиваемой в углу сумке, и вроде бы закрылся от неё, но Наталья Евгеньевна ждала его, чтобы поздороваться уже как следует, а не мельком, и пришлось разгибаться.

– Господи, Коля!

– Так! Спокойно! В ванную!

Алексей Степаныч даже не дал жене поднять крик, услав её в комнату за перекисью и бинтом, а сам зашёл за Николаем и прикрыл за собой дверь.

– Помогать не буду, ты врач, а я нет. Рассказывай коротко: кто, как, и зачем.

Интересный у деда Лёши был голос, будто резаная рана собеседника сбросила с его возраста сколько-то лет.

– Шёл домой с работы, припозднился. Полкармана денег. Уже к дому подхожу, и тут ко мне заводятся и режут ножом. Пришлось убегать.

Алексей Степанович кивнул, но как-то вопросительно, будто ждал продолжения.

В дверь сунулась причитающая Наталья Евгеньевна, подав коричневый пластиковый флакон с трёхпроцентной перекисью, вату, пару пакетов с бинтами, вытертое махровое полотенце и чистую голубоватую рубашку. Николай со вздохом перевёл взгляд на свою, засохшую багровым: пора было начинать отдирать.

– Выйди, он стесняется, – снова скомандовал дед жене, и та исчезла, стукнув дверью и продолжая что-то выговаривать снаружи про гнусные времена.

Николай не стеснялся никого и ничего уже достаточно давно, но идею деда Лёши понял, когда тот, наклонившись к самому его уху, добавил: «А вот врать – не надо».

В принципе, за исключение того, что мужик к нему действительно не заводился, а сразу пырнул, всё сказанное им было чистой правдой, но распространяться Николаю здорово не хотелось: большей части происходящего он всё равно не понимал. И это даже если согласиться, сжав зубы, с мыслью, что теперь ясно, – почему Даша не дошла с работы до дома.

Решив пока ничего не отвечать, он открыл кран, и несколько раз плеснул себе на бок холодной водой. Посмотрел на спокойно наблюдающего за происходящим деда, присевшего на краешек ванны, и рванул. Потолок поплыл, закручиваясь в спиралью. Николай, вцепившись левой рукой в раковину, рванул ещё раз, окончательно отодрав от себя присохший край испорченной рубахи, – и даже не глядя вниз ощутил, как кровь побежала по коже. Открыв флакон с перекисью и взяв в руки старенькое полотенце, он вопросительно, но уже совсем спокойно посмотрел на деда Лёшу, и тот одобрительно кивнул, так и не произнося не слова.

Как следует промыв и обработав рану, Николай убедился, что опасности она не представляет, – просто болит, как последняя сволочь. Разрез был длиной сантиметров в девять или десять, гладкий и чистый, как на свиной вырезке. Нож, вероятно, был отлично наточен. На такую длину порез требует по крайней мере нескольких стежков, но идти в ночной травмопункт было чревато – если мужик не дурак, и если он не один, то такую возможность он/они предусмотрят. Имелось ещё два десятка специализирующихся на хирургии институтских и стройотрядовских друзей, но кто из них сейчас дежурит, и где, Николай не знал. Придётся выбираться из этой ситуации самому. Но для начала надо позвонить домой – хотя бы просто отметиться.

Закончив с перевязкой, и вытерев невпитавшиеся остатки протёкшей на верх джинсов крови, Николай поискал глазами тряпку, и, наклонившись, начал собирать с пола остатки бумажной оболочки стерильного бинта.

– Брось, – скомандовал ему Алексей Степанович, – Пошли. Домой звонил?

Николай посмотрел на него уже почти с улыбкой: отец троих детей и вожак целого выводка правнуков от давно выросших и недавно переженившихся внуков и внучки, дед Лёша явно знал что такое родительское беспокойство.

– Нет, – ответил он, понадеявшись, что Наталья Евгеньевна не проявила за эти минуты лишнюю инициативу, и не позвонила им сама.

– Тогда вперёд. Я пока приберу.

– Да что Вы, Алексей Степанович! Я и сам могу!

– Давай-давай…

Дед Лёша даже не стал вдаваться в дискуссию, и просто пододвинул к себе из-под раковины мусорное ведро. Его жена, пробегавшая снаружи двери, судя по шагам, то в одну сторону, то в другую, встретила Николая очередным причитанием и всплёскиванием рук, но когда он указал на телефонную трубку – часто закивала и вышла из комнаты.

Грея трубку щекой, и слушая непрерывный гудок, Николай задумался. Родителям он звонить не хотел. Можно было сестре, на сотовый – за короткое время сложную цепочку связей: от его имени до её номера, было скорее всего не отследить. Но из квартиры… Лучше всего было, конечно, дойти по крайней мере до метро и позвонить по «карточному» автомату. Карточки, насколько он знал, тоже можно было отследить, связав воедино несколько сделанных с одной и той же звонков, но для такого случая можно было купить и новую, на пару десятков единиц. Деньги, в конце концов, у него были. Но зато не было желания никуда выходить.

– Старшая, привет! – сказал он в трубку, нащёлкав номер и дождавшись ответа в виде как обычно оптимистичного голоса сестры, – Как жизнь? Как вечер?

– Ничего, нормально. Как ты?

– Тоже всё ничего, – соврал Николай, не моргнув глазом. Зная, что сестра вот-вот спросит, чего это он звонит ей домой на сотовый номер, он объяснил, что ночевать сегодня домой не придет, и попросил передать это родителям, чтобы не волновались, – причём позвонить тоже обязательно на сотовый телефон, номер которого он, разумеется, уже не помнил. Сестра, вероятно, удивилась, но пообещала сделать как он сказал. Одной проблемой, таким образом, стало меньше. Николай обернулся на дверь, и увидел, что дед Лёша его дожидается, подпирая косяк. Спросить его по поводу «переночевать» он ещё не успел, но, во-первых, предполагал, что его на ночь глядя не отпустят, а во-вторых даже одних сегодняшних денег в кармане вполне хватало, чтобы в любом случае провести это время с комфортом. К тому, что их выросший сынок изредка может не прийти на ночь домой, родители Николая уже несколько привыкли, и хотя в большинстве случаев это объяснялось переносом дежурств или праздничными загулами, «ничего такого» в этом они уже не видели. Иногда Николай предполагал, что мама исподтишка надеется, что он наконец-то залетит и женится на какой-нибудь девочке поумнее, но после трёх лет медучилища и шести – мединститута это было чуть ли не смешно.

– Поговорил? – спросил его дед Лёша. – Всё нормально?

– Да, Алексей Степанович. Спасибо.

– Мы тебе на диване в гостиной постелим, а сейчас Наталья тебя станет ужином кормить. Будешь рассказывать, или нет?

Николаю захотелось ответить именно «нет», но это был не выход.

– Алексей Степанович, – сказал он вместо этого, – У Вас, я помню, много знакомых-моряков. Вы не подскажете, за последние полтора-два месяца из них кто-нибудь умер?

Вопрос был глупый: если тем морякам, которых дед Лёша мог знать, столько же лет, сколько и ему, то ничего удивительного в этом не будет в любом случае, но всё-таки…

– Три дня назад умер бывший кавторанг Орбага, – ответил дед после короткой паузы. Подумал он, вероятно, о том же самом. – Ему было 78 или 79, он у меня тральщиком ещё в Польше командовал. Вчера хоронили.

– Отчего?

Николай стоял, застыв, посреди комнаты, пытаясь заставить себя не воспринимать вообще любую деталь, как свидетельство своей паранойи.

– Инфаркт, – дед Лёша мазнул рукой по воздуху. – Третий.

– Кто-нибудь ещё?

– Под Новый Год – Егор Бородулин, ему в своё время ещё твой дед помогал. Почки. А так всё, больше не знаю. К ноябрю, как соберёмся с остатками наших, так пересчитаемся, а до этого… – он развёл руками. – Редко друг другу звоним, только когда надо что-то, или как собираемся в «Катькином садике»{6} на конец похода…

– Мальчики! – Наталья Евгеньевна заглянула к ним, разгоняя рукой воздух перед вспотевшим лицом. – Да идите уже на кухню, готово всё. Аскольдик, как ты? Маме звонил?

– Звонил, – с чистым сердцем ответил он. – Спасибо большое.

Николай посмотрел на деда Лёшу, потом снова на его жену.

– Наталья Евгеньевна… Можно я у вас переночую сегодня? Я понимаю, что нехорошо, но мне на работу с утра, а пока ещё я доберусь…

На часах было десять с копейками, и даже пешком он дошёл бы до дома всего минут за 40 или 50, но туда сейчас очень не хотелось. Почему проклятая интуиция, изведшая его за эти недели чуть ли не до невроза, смолчала, когда его действительно, на самом деле, начали убивать?

– Да конечно, Коленька! Мы даже рады. Ирка как замуж-то выскочила, так здесь пусто, и мы всё вдвоём чаи гоняем. Пошли, покушаешь…

Слава Богу, дойдя до кухни Наталья Евгеньевна полностью переключилась на кастрюльки, сковородочки, и тарелки, и не стала развивать нехорошую тему. Дед Лёша поглядывал от своего литрового чайного стакана с мордой ухмыляющегося барбоса, и молчал, только изредка вставляя комментарии в её почти непрекращающийся монолог.

– Так за что тебя резали-то? – спросил он, когда жена вышла в комнаты за какими-то специальными конфетами, всё ещё продолжая говорить и не обратив совершенно никакого внимания на протесты наевшегося до осоловения Николая.

Тот как раз грел до сих пор мёрзнущие руки о бока дымящейся, пузатой сервизной чашки, и чай в ней ощутимо плеснулся. То, что дед это спросит, Николай знал, но что ему на это ответить – не представлял совершенно.

– У нас странные вещи происходят на отделении, – сказал он нехотя. – Слишком много больных умирает. Все болезни вроде бы самые настоящие, – а всё равно слишком много.

Алексей Степанович смолчал, а его супруга ещё продолжала где-то возиться, то ли ища свои конфеты, то ли уже стеля ему диван.

– А вот в пятницу сначала какой-то тип попытался у нас сейф вскрыть, а потом пропала ординатор нашего отделения, девушка…

«Точнее, наоборот» – заключил Николай не совсем внятно, но старый друг деда опять не перебил.

– Сегодня на отделение приходил её парень, расспрашивал всех, кто что может знать. Вообще сумасшедший день. Я никого не трогаю, возвращаюсь домой, и на Профессора Попова в меня без лишних разговоров суют ножом.

Николай не удержался, погладил себя по повязке, и сморщился. То ли от раны, даже чистой, то ли от нервов и всего остального, но температура у него, кажется, уже чуточку полезла вверх.

Вернулась Наталья Евгеньевна, и тему при ней развивать не стали, просто попили чая. Он подумал, что жёлтая полосочка с номером телефона последней Дашиной больной лежит в кармане испачканных джинсов, – но звонить было уже поздно, нормальные пожилые люди в это время уже спят. Можно было позвонить ещё Артёму, – хотя надежды на то, что он скажет что-то обнадёживающее, он почти не испытывал. Даша или найдётся сама… Или не найдётся.

Допив чай и поднявшись, Николай долго благодарил бабу Наташу за ужин, несколько минут поговорил о её здоровье, а потом намекнул, что хотел бы уже лечь. На самом деле сна у него не было ни в одном глазу, но если этого не сделать, то разговор затянется за полночь, а это им вредно. Режим в таком возрасте должен быть как у детей до года: всё по часам.

Улёгшись на кривоватый диван, он долго ворочался, стараясь поудобнее устроить располосованный бок, и дожидаясь деда Лёшу, который, как он не сомневался, придет договорить. Пришёл он только в полседьмого утра, без церемоний спящего Николая растолкав.

– Ну что, – сказал он. – Давай рассказывай, засоня. Бок болит?

– Не знаю пока, – отозвался тот сонным ещё голосом, и подтягиваясь повыше понял – да, действительно, болит.

Алексей Степаныч ждал, и Николай сам начал рассказывать ему остальные детали истории, с которой начал вчера. То ли время было специально подобрано дедом таким образом, чтобы он, мысленно ещё досыпая, меньше себя контролировал, то ли ему просто надоело держать всё внутри себя, но говорил он достаточно откровенно, со всеми деталями из тех, которые не слишком требовали продвинутой медицинской терминологии.

– Это, наверное, совпадение, как в той теории Берестовой, – заключил он под конец. – Но что-то многовато совпадений, как мне показалось, а атомные ледоколы всегда к флоту относили… Я, конечно, посмотрю завтра «истории» умерших последними, или попрошу кого-то, но, потом, – еду я сегодня в маршрутке, и два мужика разговаривают: один рассказывает другому, что у него убили друга – военно-морского инженера. Надо искать статистику, – это интересная наука. Может и найду чего.

Смутившись, Николай подумал, что всю жизнь проработавшая на Балтийском заводе Январь, со своей непонятной болезнью, тоже ещё жива.

Дед Лёша молчал, переваривая информацию. Нельзя сказать, что парень его убедил, – как не убедил, похоже, и сам себя. Слишком такая теория была похожа на классические «Маньяк поедал печень своих жертв!» на полосах ублюдочных рекламных газет.

– Это Ленинград, Коля, – негромко, чтобы не разбудить жену, сказал он, помолчав. – Это до сих пор Ленинград, его остатки. Это сейчас три судостроительных монстра вскладчину пять лет «Ботик Путина» строят, а в наше время одна хилая Ждановская «190-ка»{7} выставляла по 2–3боевых эсминца за год с мелочью: от закладки до поднятия Военно-морского флага! Я уже не говорю о тяжёлых кораблях, которые наши славные флотоводцы продали китайцам, корейцам, индусам, – всем подряд, лишь бы в море не ходить…

Алексей Степанович всё-таки повысил голос, но Николай его не осуждал. В который раз за последние дни ему было отчаянно страшно.

– Нас сожрут, Коля… Нас сожрут, я вижу, как это надвигается. Третьего предателя у власти наша стана не переживёт… Этот, который у нас сейчас, делает вид что ничего не происходит, пытается как-то выправить страну, но такое ощущение, что нам уже конец. Он не успеет. Нам остались считанные годы, и я очень надеюсь, что я не доживу…

Старик неожиданно шмыгнул носом и утёр ладонью глаза. Свет в комнате включён не был, но в просвет между незакрытыми шторами светил висящий прямо под окном уличный фонарь, и разглядеть жесты можно было без особого труда.

– Здесь половина города работала на флот, так или иначе, – произнёс он, чуть успокоившись. – Строила корабли, преподавала в «Корабелке»{8} и в училищах, печатала атласы и карты для флотов. Ленинградцы постарше тебя должны это помнить. Мы этим жили… Кто мог подумать, что мы до такого дойдём: училища остались, а флота нет. Опять всех вас в цепь, в морскую пехоту…

– Дед… – несмело сказал Николай. – Не надо так. Сейчас не всё так плохо…

– Да. Я знаю, что не всё. У меня надежда только на вас, на ваше поколение, которое уже накушалось демократии и насмотрелось на привнесение варварам свободы извне, с патрульными «Брэдли» на перекрёстках и расстрелами больниц высокоточным оружием в прямом эфире центральных телеканалов. Сейчас русские девки снова начали рожать, и ты, Колька, ни в чём не виноват, – разве что не женился до сих пор, но… Поколение, между твоим и твоего отца, – оно просрало нашу страну. Променяло на «Кока-колу» и показ «Врага у ворот» с мочением русских ублюдков по 1-му каналу на красные праздники. Ты уж меня извини…

Николай молчал. Он не был согласен со всем, что говорил старик, но ответить ему было нечем. В первый раз после смерти деда Андрея он назвал Алексея Степаныча дедом вслух.

Алексей Степанович Вдовый, капитан 1-го ранга в отставке, тоже молчал. Он заметил оговорку парня, и она взяла его за сердце так, как не брали слова его собственных внуков и внучки и их соплюшечек: Витеньки, Антона, Кати, Юрки. В стране снова рождаются мальчики. Аскольд был для него своим. Он был похож не только на Андрея, когда тот, зелёный от смертельной, многодневной усталости, кромсал людей в операционной звенящего, раскачивающегося нутра их крейсера. Он был похож на всё их поколение, вынесшее на себе несколько войн: одну за другой, когда траки танковых групп Гота и Гудериана рвали страну, а стук радиометронома отсчитывал ленинградцам минуты жизни между авианалётами. Их проредило страшно, навсегда, оставив по паре парней и неполной дюжине девчонок в каждом классе их школьных выпусков за десяток лет. Но они вытащили страну на себе. Сейчас подходит очередь этих ребят.

– Коля, – ласково сказал ему сказал дед. – Ты на меня не сердись. Я старый параноик. Я верю, что пока не утопят нашу последнюю подлодку, и пока «антитеррористические силы» «в интересах сохранения международной безопасности», и в наших собственных интересах, как нам будут долго и убедительно рассказывать по телевизору… Пока они не возьмут под контроль нашу последнюю ядерную дуру, кто-то на той стороне океана предпочтет не рисковать. Потому что никогда не сможет быть уверен на сто процентов, что в правительстве или в этой самой ракетной шахте не найдётся хотя бы один настоящий русский мужик с яйцами. Вроде тебя.

Николай улыбнулся и положил деду руку на плечо. Тот повторил его жест не потеряв ни секунды, и они так и застыли обнявшись на вогнутом, всклокоченном пледами диване.

«Дед, как мне тебя не хватает…» – сказал в чёрную пустоту перед глазами Николай, которого дед назвал Аскольдом. «Как мы тебя не уберегли?».

Они разогнулись и посмотрели друг на друга: глаза у обоих, слава Богу, были сухими. Николай постарался улыбнуться и соскочил с дивана, придерживая бок рукой и включив выключатель над журнальным столиком. На часах было уже 7.20, давно пора было вставать.

– Давай, парень, – произнёс дед Лёша, тоже вставая и покряхтывая, держась обеими руками за поясницу. – Сейчас моя Наташка проснётся, будет тебя завтраком кормить. Ко скольки тебе?

– К 8.45.

– Успеешь. Но, знаешь что… Эти твои догадки – это ерунда. Дело в чём-то другом.

– За мной ходят, дед, – сказал ему Николай вместо ответа на прямой вопрос. Отвечать было нечего; сейчас, окончательно проснувшись, он думал точно так же.

– В смысле?

– Ходят. Смотрят со стороны. Давят на нервы. В субботу я ехал в метро и чуть не свихнулся от страха, что сейчас что-то случится. А когда меня резали – ничего. Нормально. Сбежал, радовался, а теперь думаю: а если это он – Дашу…

Задержавшийся в проёме двери, пока он одевался, Алексей Степаныч поводил челюстью влево-вправо, будто жевал язык.

– Тогда… Когда тебя резали, подойдя сзади. Ты через правое плечо повернулся?

– Нет.

Николай задумался на минуту, – как оно было.

– Через левое, – не очень уверенно сказал он. – Но это не просто поворот был. Я вот так…

В одних джинсах он прошёлся по комнате и показал.

– Молодец, – без иронии сказал дед, посмотрев. – Меня в своё время в госпитале один наш лётчик научил, что когда подходишь, – то если нужно, чтобы тебя не видели до последней секунды, надо подходить справа. Если человек услышит или почувствует тебя сзади – он, скорее всего, обернётся налево. Но то, как повернулся ты – это выход. Прямо балет.

Они разговаривали уже почти в полный голос. Наталья Евгеньевна прошла по коридору, заглянула в комнату на полуодетого Николая, и ушла в ванную. Зашумела вода.

– Приходи вечером, – приказал дед Лёша. – Я за это время как следует подумаю. В моём возрасте это дело не быстрое. И не бери в голову то, что я тебе сегодня наговорил. Это так, – возрастное. Меня жена второй год пилит, что я старый параноик.

«Угу, а я себя – что молодой» – подумал застёгивающий пуговицы той же рубахи Николай. «Вот такая у нас семейка. Как там, у Ильфа в «Записных книжках»: «Два брата шизофреника, два брата неврастеника»». Он улыбнулся деду, хотя радоваться было нечему, да и шутка была невесёлая. К разуму, своему и чужому, нужно относиться с уважением.

Крепко позавтракав, и выпив две чашки чая одну за другой, Николай с чувством, как только смог, поблагодарил хозяев за гостеприимство. Те смеялись и махали на него руками, раз пять напомнив, что ждут его ещё. Дед Лёша уже успел сказать жене, что им нужно будет вечером ещё поговорить по делу, и она с утра была озадачена закупкой чего-то там для пирогов: не то яиц, не то дрожжей, – вникать Николай не решился, зная, что это ему всё равно не дано. Когда он, наконец, женится (а на такое он всё же мог надеяться, если ему удастся пережить всё это дерьмо), то жена должна будет готовить ему целыми днями. Потому что поесть он любит.

Доведя эту неглубокую мысль до полностью осчастливленной Натальи Евгеньевны, Николай сбежал вниз по лестнице, разглядывая незамеченные им вчера обновления надписей, выцарапанных и выведенных на стенах. «Зенит – Чемпион». «Катька – дура», ниже: «Сам дурак». Стандартные тексты любого не закрывающегося на кодовый замок подъезда Петербурга – культурной столицы России. «Nurr1/Pitx3» – что бы это значило? «Начиная с майора, на похоронах играет оркестр». Ого! Он приостановился: надпись была совсем свежая, сделанная жирным тёмно-синим маркером на стене верхнего лестничного пролёта между вторым и первым этажами. Вряд ли её сделал дед Лёша, и, кстати, надо бы у него спросить, действительно ли это так.

Выйдя на улицу, Николай тщательно огляделся. Ветер гнал по небу рваные сероватые облака, и дождя, вроде, не предвиделось. Впрочем, в Петербурге это не значило ничего – дождь мог начаться здесь круглый год и в любую минуту.

Не слишком, для разнообразия, торопясь, и прикрывая дыру в куртке сумкой, он дошёл до клиники пешком по цепочке проходных дворов и улиц – по Малой Монетной мимо таксопарка, и дальше – мимо «адмиральского» дома на улицу Рентгена. А там уже рядом. На территорию Университета доктор Ляхин прошёл через въезд «скорой помощи» у общежития иностранных студентов. Как сказал он себе – просто потому, что так в этот день было удобнее.

Рабочий день не принёс ни новостей, ни особых неприятностей. Кто бы, впрочем, сопротивлялся. К среде надо было выписывать одну из кардиологических больных – до следующего раза, больные такого профиля обычно возвращаются. Свердлова его решение утвердила, задав несколько несложных вопросов по последним электрокардиограммам и анализам, и ни словом не намекнув на сказанное ей вчера вечером. Откуда это у неё взялось, интерн Ляхин не мог даже предположить – слишком ещё плохо он её знал. На отделение прибыл эксперт из микологического центра Минздрава, он же НИИ медицинской микологии. Эксперт ходил по отделению, разговаривал с врачами. Такую мелочь, как интерны, вниманием он не удостоил, но в коридорах вывесили набранное жирным компьютерным шрифтом объявление о том, что к заключению дня миколог прочтёт в конференц-зале семинар с понравившимся всем замечательным названием «Галактоманнан/Итраконазол/Каспофунгин». В конце концов, даже если больных убивал не какой-то новый комбинированный инвазивный микоз, диабет это всегда фактор риска, и лекция могла оказаться явно полезной.

Вообще, настроение на отделении было интересное. Странное. Речь о закрытии так пока и не шла, но в воздухе гуляли безумные, порадовавшие бы любого психиатра конспирологические теории с тайно травящими больных «убийцами в белых халатах» и СВЧ-излучателями, спрятанными в подсобках гэбэшниками для испытания на беззащитных людях. На каждую такую возникшую среди них теорию, врачи хихикали и продолжали работать. Это была психологическая разгрузка.

О Даше новостей не было. Дождавшись пустоты в ординаторской, Николай позвонил Артёму, и тот схватил трубку так, будто ждал звонка. Скорее всего это действительно так и было: номер, в конце концов, был от мобильного телефона.

– Ничего, – сказал он убито, осознав, что тот позвонил не сказать ему что-то новое, а наоборот – узнать.

– Совсем ничего. В милиции я всех уже задолбал, сказали: «Не мешайте работать». Практически, верно, конечно, но… К вам из милиции не приходили ещё?

– Нет, – ответил Николай удивлённо. – Я могу просто не знать, конечно, но если бы приходили, так прошлись бы по отделению, и я бы скорее всего увидел.

Посоветовав Артёму не отчаиваться, и ещё раз напомнив, чтобы в любое время звонил ему на отделение или через родителей, Николай повесил трубку. Оставалось позвонить ещё той больной Горбань, которой он опоздал позвонить вчера, но в ординаторскую непрерывно то заходили врачи, то заглядывали больные и посетители в поисках своих врачей. Вошедшая Ульяна раздраженно швырнула на столик перед Николаем затянутую в целлофан коробку «Белочки», и чертыхнувшись ушла. Ему тоже пора было уходить по стандартному циклу: больные, диагностические кабинеты, рентген, больные, куратор, снова больные. Потом, после семинара, массаж. Под конец дня Николай вымотался окончательно, и бок болел всё сильнее. Ни одного эпизода дёргающей боли он в себе так и не поймал, так что рана, скорее всего, была чистой, но и «ноюще-режущей» хватало ему по самое никуда. К трём часам он не выдержал и попросил Игната ему помочь. Ждать того у дверей его палаты пришлось минут десять, переминаясь с ноги на ногу и разглаживая лицо от непрерывно лезущего изнутри желания сморщиться каждый раз, когда кто-то проходил мимо.

– Ну давай, что там у тебя?

Игнат был доктором отзывчивым к молодым, и никогда не возражал кого-нибудь посмотреть и послушать. Когда Николай затащил его в процедурную, попросив медсестру, если её не затруднит, выйти минут на пять, здорово удивились оба: и сестра и доктор Рагузин, то бишь тот же Игнат. Когда же он начал раздеваться, то бедняга чуть не шарахнулся наружу: скорее всего испугался каких-то гомосексуальных подкатов. При виде пропитавшейся подсохшей кровью повязки на боку Николая он сначала облегчённо засмеялся, а потом нахмурил брови, продолжая в то же время оптимистично улыбаться.

– Где это тебя так?

– На Профессора Попова, – второй раз за сутки ответил Николай, кривясь и изо всех сил стараясь не закричать от боли: отмочить повязку физраствором Игнат, влезший в стерильные перчатки ярко-пурпурного почему-то цвета, не удосужился.

– Ага!

Разрез был набухшим и красным, и сочился сукровицей по всей длине. Но гноя не было, и болел он именно так, как должна болеть на второй день неглубокая резаная рана, если судить по этому по учебникам.

– Будем шить? Чего молчал с утра? Надеялся, что само пройдёт?

– Мяу, – сказал на это умное заявление дипломированный доктор Ляхин. – Мяу-мяу. Бля, до чего же мне больно. Никогда я не буду резать людей без наркоза, пусть даже деревенского, и не просите…

– Это какой, киянкой по голове? – спросил Игнат, сноровисто вкалывая прокаин по всей длине пореза и раздирая пластиково-фольговую упаковку с готовыми иглами. – Маша!

Процедурная медсестра заглянула в кабинет и присвистнула, оценив обстановку.

– Стерильный иглодержатель есть?

– Нету! Может, на хирургию сбегать?

– Нет, мы уж пальчиками. Заходи, не держи дверь открытой.

«Нет, это «Баю-баюшки-баю!»» – ответил Николай на уже уплывший вопрос Игната про деревенский наркоз. Новокаин его, собака, не брал. Маша подставила плечо, и он просто сидел на застеленном гинекологической клеёнкой стуле, цепляясь за неё и вращая глазами, пока Игнат шил кожу.

– Так, теперь сюда… Ты на семинар пойдёшь? Или сразу домой?

– Как-к-кое там домой, у меня трое больных с утра немассированы! А семинар – это замечательно. Что может быть интереснее процесса убивания Platelia aspergillus при помощи современных амфотерицинов, вроде липосомального! Жуков и Кутузов отдыхают!

Медсестра Маша посмотрела пристально, перекинула недлинную, но ухватистую косу на грудь, и протянула руку за градусником: стакан с ними стоял даже в процедурном.

– Правильно! – так и не разгибаясь согласился с ней ковыряющийся с узлами Игнат, – Сейчас мы ему градусник подмышечно, а укол внутримышечно, – главное, не перепутать. Коля… Э-э-э, Николай Олегович, Вы от столбняка привиты?

– Разумеется.

– Это замечательно. Маша, втыкай доктору в подмышку, не стесняйся. Он не укусит, это у него отходняк. Чего это там на Попова ты с кем не поделил?

– Долгая история…

Температура у него оказалась 37,1 – недостаточная, чтобы свалить его с ног, но весьма тяжело переносимая любым взрослым. Вот как, значит, чувствуют себя такие больные… За последние 12 лет Николай не получил ни одной «отработки» по болезни, перенося мелкие ОРВИ на ногах, и припомнив только один случай, когда он траванулся и лежал дома, съев какую-то дрянь. Скорее всего это был результат нескольких лет занятий байдаркой на промозглой Малой Невке – ещё в школе, до ориентирования, танцев и рукопашки. Гребной клуб, сметённый через несколько лет докатившейся до него волной переформирования массового спорта в элитные теннис– и гольф-комплексы, не принёс Николаю спортивных титулов. Но вроде бы постепенно превратил его из стандартного ленинградского тонзиллитного хилятика в нормального парня с чистой кожей, волосатой грудью, и способностью дать в морду тому, кому потребуется. Маша, судя по её участившемуся дыханию, что-то такое понимала, и наконец-то закончивший дёргать нитки Игнат посмотрел на них обоих с хорошей, не обидной ухмылкой.

– Николай Олегович, Вы не там руку держите. Вы же видите, девушке тяжело! Перераспределите вес!

Понять это можно было как угодно, и Николай едва сдержался, чтобы не разулыбаться самому, и не посмотреть – покраснела медсестра, или нет. Игнат отрубил лишние болтающиеся хвостики ниток, и указал Маше на бурую от йодинола полосу, косо тянущуюся по телу Николая поверх нижних рёбер: «Повязку».

– Придёшь через три дня, – скомандовал он, – И не вздумай массировать кого-то сегодня. Домой и в койку. На ночь полграмма ацетаминофена, или чего-нибудь в этом роде, сам разберёшься.

– Ладно…

Повязку Маша накладывала умело, уверенно и даже эстетично, но было всё равно довольно больно, – и это всего-то с недлинной резаной раны.

– Слушай, мы опаздываем уже!

Игнат помог ему натянуть халат, и одеревеневший от долгого стояния с поднятой рукой Николай, поблагодарив Машу, вышел за ним из процедурного кабинета. «Не говори никому, не надо» – попросил он медсестру на прощанье, имитируя голос Саида из великого фильма. «Очень прошу!». Та только кивнула, быстро сметая мусор и заливая лизолом капли крови, протёкшие на пол.

Семинар оказался полезным и в другое время был бы даже интересным. Но сконцентрироваться Николаю было тяжело: он почти непрерывно думал о том, чего такого умного ему сможет посоветовать вечером Алексей Степанович. Надеяться на кого-то было настолько непривычно, что казалось даже вредным. Слишком это расслабляло.

Закончил миколог к без двадцати пять, – времени, когда в обычные дни большинство врачей уже расходилось по домам либо по другим работам – на вызовы, на консультации. Те, кто помоложе, – на халтуры, вроде того, чтобы сторожить офисы или набивать тексты на домашних компьютерах. Почему такое оплачивается лучше, чем каторга работы врачом на терапии, со всей ответственностью и стрессом с утра до вечера, Николай не понимал никогда. Именно это отсутствие логики было причиной того, что сотни свежеиспеченных докторов, из лучших, шли не в больницы и поликлиники, а в многочисленные представительства зарубежных фармацевтических компаний. И именно это делало конкурсы на интернатуру и ординатуру по способным прокормить гинекологии, урологии и кожным болезням фактически непроходимыми для троечников: что впрочем было, несомненно, к лучшему. Вздохнув, и дождавшись, пока поток утомлённых очередным рабочим днём врачей не вытечет из конференц-зала, он перехватил уходящего Игната.

– Слушай, – сказал он ему. – А я ведь тебя даже не поблагодарил!

– Пфф!

Игнат издал губами несложный фыркающий звук, как лошадь.

– Серьёзно, спасибо тебе…

– Спасибо не булькает! – оптимистично и конкретно отреагировал ординатор. – С тебя два светлого пива к следующему выходному. Ты как раз очухаешься. Крови много потерял? Ты бледноват.

– Да нет, не очень. Быстро присохло.

– Тогда ничего. Пей херес и сиди дома.

Николай кивнул, распрощался, и отправился пройтись по своим больным в последний на сегодня раз. Дежурящую этой ночью медсестру Лену он попросил особо приглядывать за Екатериной Январь, и немедленно после этого спустился на неврологию.

Первых двух больных: женщину и аскета, предложенный им компромисс – 30 минут массажа вместо 45, с соответственным уменьшением оплаты, вполне устроил: это было лучше, чем пропускать сеанс, и начинать со следующего дня искать нового массажиста на вечер. «Шифоньера» – нет.

– Николай Олегович, я Вам плачу, – Вы массируете. Чего же тут непонятного?

Мужик стоял, широко разводя руками и улыбаясь.

– У меня спина болит, и для меня это, извините, важнее, чем то, что Вам хочется пораньше уйти домой. Если я Вам не нужен – ради Бога! Завтра я попрошу найти мне другого массажиста на вечер. Но сегодня – извольте доработать.

Доктор с табличкой «Врач-интерн Ляхин» на лацкане халата постоял с полминуты перед спокойно разглядывающим его «Шифоньером». Почти наверняка, если бы он объяснил, что дело не в желании пораньше уйти домой к маме, а просто ему нужно хотя бы несколько часов передышки, – то этот больной мог бы его понять. Он показался ему достаточно реалистичным ещё в прошлые разы. Но говорить не хотелось, это звучало бы как оправдывание, а оправдываться Николай, как всякий нормальный человек, не любил.

– Хорошо, Дмитрий Иванович, – сказал он. – Я всё равно закончу с остальными пораньше, скажем в 6.10, и подойду к Вам.

– Остальные меня не интересуют, – твёрдо ответил тяжелоатлет. – Но мою спину…

– Я понял, – невежливо ответил Николай и, развернувшись, ушёл. Так, наверное, поступать было нельзя, таких клиентов надо было ценить особо, – но тон беседы начал его раздражать.

То, что он всё же может не дотянуть до конца дня, пришло Николаю в голову в середине второго сеанса. Голова кружилась всё сильнее, температура, похоже, потихонечку лезла вверх. Что самое плохое – усилие, которое приходилось прикладывать, чтобы промять мышцы, потихоньку приходилось перекладывать с уже не справляющихся рук на всё тело, и бок при неудачных движениях будто протыкало болью. Филонить в массаже нельзя, не та это работа. Поэтому даже после чуть затянутого перерыва перед «шифоньером», уже к двадцатой минуте последнего на сегодня, третьего сеанса, Николай понял, что сейчас свалится. Этот массаж не надо было даже начинать – мужик перетерпел бы свою боль, как терпит её он сам, но раз уж он начал – надо было держаться. Гордость не позволяла Николаю глядеть на выставленные на тумбу электронные часы слишком часто, и он старался смотреть в основном в спину покряхтывающего от удовольствия больного, прогретого и промятого его руками уже насквозь.

– Голем, мне сказали, ты здесь?

В дверь просунулась голова.

– Ой, извините… Я тебя там жду, ладно?

Находящийся преимущественно в коридоре человек приоткрыл рот и наконец-то посмотрел на Николая. Потом он снова сказал «Извините…», рот закрыл, и утянулся из кабинета. Дверь со стуком захлопнулась. Как раз менявший своё положение у стола Николай успел посмотреть на заглянувшего, и старательно-спокойно опустил глаза, начав с силой «гнать волну» по позвоночнику «шифоньера», многократно переминая кожную складку от его поясницы снизу вверх. Женщины при выполнении такого движения обычно запрокидывают голову назад, – атлет же, прикрыв глаза, только блаженно покачивал головой на сложенных руках.

Заглянувший в комнату человек был тем самым парнем «в костюме и с пакетом», которого он непонятно зачем искал по палатам в понедельник. Николай в который раз напомнил себе, что на память на лица у него слабая, но в этот раз, даже не видя всю фигуру, он был уверен, что не ошибся. Лицо стояло у него перед глазами. Разумеется, это не тот тип, с которым они сцепились в ординаторской. Теперь было понятно, что внешне они даже не слишком похожи. Но вот почему он сделал такое лицо, увидев терапевтического интерна над своим знакомым? Удивлён он был здорово, это было заметно. И что он делает и на этом отделении тоже?

Массируемый клиент закряхтел особенно благодарно, и, вытягивая руки вдоль тела, приподнял голову и внимательно на Николая посмотрел.

– Лежите, – назидательно указал тот, и больной, кивнув, снова лёг лицом вперёд и вниз. Взгляд «шифоньера» Николаю не понравился, слишком он был какой-то проверяющий. Впрочем, а что ему в последние дни могло понравиться? Как за ним гоняются по каким-то тёмным дворам? Но всё же что-то, какая-то неясная деталь продолжала цепляться в его голове краешком, мелькая и не давая себя ухватить. Николай был этой ускользающей мысли даже несколько благодарен – она не дала ему сдохнуть окончательно в однообразных движениях. Растирание штрихованием, растирание пересеканием… Он уже заканчивал. Часы пискнули и перемигнули вторую минутную цифру на «ноль». Уже из чистой мазохистической гордости, Николай догладил спину клиента, расслабляя его. Всё.

– Уфф… Ну, Николай Олегович, спасибо… Здорово Вы сегодня…

Страдающий от радикулита клиент поднялся, посидел с несколько секунд на столе, восстанавливая давление, как Николай научил его в ещё первый раз, и легко спрыгнул на пол. На больного он похож не был.

Покопавшись в кармане тренировочных штанов, он привычным уже жестом, благодарно улыбаясь, протянул заранее отсчитанные деньги, которые Николай равнодушно принял. «Голем», надо же… Что-то ему в этом прозвище не подходило, но почему именно – понять он не мог. Ладно, плевать. Та, ускользнувшая мысль, всё равно была о чём-то другом.

– Домой сейчас?

Он посмотрел на больного не понимая. Какое ему дело? Такой вопрос ему могла задать бабушка Январь, или три десятка других больных женщин подобного возраста и типажа, которых он лечил в этом году. Но не этот здоровяк, – ему задушевность не подходила, особенно после хамства два часа назад. Пытается загладить неловкость?

– Да.

– Тогда всего хорошего. Спасибо ещё раз. И извините за…

Ну да, всё понятно. Непонятно только странное выражение на его лице: вроде и удовольствие он испытывает, и речь вежливая, а что-то жёсткое стоит в глазах. Странно.

Выпустив больного, Николай по-быстрому убрался и приоткрыл форточку на крючок, чтобы проветривала, но не давала залетать в кабинет дождю, если такой пойдёт. Выйдя и вернув ключ, он добрался до своего шкафчика и натянул ту же порезанную куртку, закрыв, как и утром, бок пустой сумкой. Сменить куртку было не на что, и предстояло что-то ещё говорить дома. Так и не потраченных денег за вчера, плюс за сегодня, плюс каких-то ещё остававшихся в бумажнике купюр вероятно вполне могло хватить на что-то турецкое: какую-нибудь несложную и недлинную кожанку, которая вполне сможет выдержать пару сезонов. Тогда родители могут ничего не заметить. Но где её взять в восьмом часу вечера он не знал. В подземном переходе под «Петроградской»? Там что-то такое всегда висело, среди прочего барахла. Если не слишком выпендриваться и слегка поторговаться, то эту проблему можно решить.

Принцип решения проблем по мере их поступления был у Николая настоящим бзиком. Он старался не перебарщивать с переживаниями, когда от него всё равно ничего не зависело. И делать что-то конкретное, когда делать это было надо. Именно поэтому хождение по магазинам он ненавидел. В магазин надо было прийти, чтобы померить нужную по сезону шмотку, купить её, если хватает денег, и снова быть свободным. Единственное исключение – это, конечно, книжные, на которые денег сейчас не хватит вообще никаких…

Шагая, Николай уже чувствовал себя заметно лучше. То ли наконец дожив до полного окончания сегодняшней работы, то ли просто хлебнув чистого вечернего воздуха, он осознал, что в голове прояснилось. Как обычно в этот час, ему здорово хотелось есть: в середине дня аппетита не было совсем, и он ограничился чаем с конфетами из нескольких доставшихся врачам за день и распотрошенных шоколадных наборов. Но сначала надо было хотя бы попытаться посмотреть себе куртку и позвонить.

С территории клиники он ушёл непростым зигзагом: не через напрашивающийся по расположению выход «для машин», а через сквер. Первый ларёк с радугой шоколадных батончиков и пивных этикеток. Мимо. Трамвайные пути, поворот, на котором приходится стоять минуты по три, дожидаясь того водителя, которому всё же приходит в голову слегка притормозить перед пешеходами. На одном из углов образованной сложным пересечением сразу трёх улиц площади в сияющих витринах светились свитера и куртки на чернокожих манекенах. Раньше здесь был «Марко Поло», причём не кафе из популярной в этом году системы, а магазин, который куда-то делся. Году в 90-м его, кажется, взрывали, если он ничего не перепутал. Новый, обосновавшийся на его месте магазин назывался как-то иначе, но цены в нём были всё такие же: не для его свиного рыла начинающего медика.

В переходе куртки тоже нашлись – попроще, но вполне приличные для работяги или шофёра, какие их в основном и носили.

– Давайте, молодой человек! Меряйте!

Голос у продавщицы был неприятно визгливый. Её тоже можно было пожалеть: сидеть целый день в мрачной трубе, среди снующего народа, обоняя стекающие в переход выхлопные газы из несущихся по проспекту машин – это не праздник. Некстати вспомнилось бессмертное из Меттера: «Я цельный день на ногах, а она за столом сидит, рецептики пишет». Николай вздохнул. В этом мире действительно всё относительно.

Денег на кожанку хватило, и, расплатившись, он сразу её надел, выслушивая клокотание благодарного монолога продавщицы: у неё явно был неудачный день, но хотя бы одна проданная под самый вечер куртка его уже оправдывала. Вынув из карманов старой куртки перчатки и пару каких-то давно измятых бумажек, Николай покрутил её в руках, оглядываясь. Урн в переходе, разумеется, не имелось – эта была чуть ли не единственная из обещанных мера борьбы с терроризмом, которую городские власти выполнили чётко и немедленно.

– Да давайте мне, молодой человек! Я выкину потом!

Не глядя, он сунул располосованную, отжившую своё куртку в протянутую руку продавщицы, готовой для честно заплатившего за вещь клиента уже почти на всё, и сразу же о ней забыл. Его снова начало знобить. Разодранный свитер, который Наталья Евгеньевна вечером кое-как застирала, не успел до конца просохнуть к утру. И хотя он отвиселся полный день в шкафу, какая-то сырость в нём всё равно осталась.

Пара пацанов рядом перебирали компьютерные диски, девчонка лет двадцати ругалась с молодым продавцом, который не хотел менять дефектный DVD-фильм. Все остальные куда-то торопились, в таком количестве, что разбегались глаза. Николай подошёл к одному из нормальных застеклённых ларьков в торце подземного перехода, и купил новую телефонную карточку: 25+5 единиц, самую дешёвую, которая была. Ближайший таксофон был совсем рядом, если выйти из перехода туда, откуда он пришёл, у бывшего рыбного магазина, – но идти в том направлении, чёрт знает почему, не хотелось. Вместо этого Николай поднялся из перехода на стороне, противоположной метро, и свернул на Большой проспект Петроградской Стороны{9}. Люди шли по своим делам, и он вполне вписался в их поток. Первый таксофон, работающий на такой карточке, какую он купил, нашёлся напротив бывшего «Олимпийца», и, остановившись, Николай расположился в его микро-пространстве с комфортом: повесив сумку на крюк и прислонившись к перевёрнутому стеклянному треугольнику козырька спиной. Телефонных карточек у него теперь было две: одна с сине-белой рекламой какой-то косметики, вторая – с изображением игрушечного автомобильчика. Выудив из кармана джинсов уже успевшую обтереться блекло-жёлтую «липучку» с записанным вчера доцентом Свердловой номером, он всунул в щель автомата более старую карточку, высветившую на дисплее цифру «8», и нащёлкал номер.

Отчества больной Горбань он не знал, но к телефону её позвали. У Дашиной больной (63-летней, насколько он помнил) оказался неожиданно сильный и уверенный голос. Николай представился полностью, с фамилией и номером отделения, но она даже не дала ему перейти к делу.

– Это вы по телефону говорите, что вы врач из больницы, – раздраженно сказала больная, послушав. – И звоните вы мне домой, хотите чего-то. Откуда я знаю, кто вы такой на самом деле? Халата на вас мне в трубку не видно, имени на нагрудной карточке тоже. Если мы встретимся с вами в больнице, доктор, я с удовольствием расскажу вам всё, что потребуете. Сейчас – извините. Не то время.

Николай с полминуты оторопело разглядывал цифру «6», а потом сменившую её надпись «выньте карточку» на дисплее таксофона, прежде чем повесил трубку. Вот такая она, реальная жизнь. Это тебе не Донцова, героини которой, стоит им с кем-нибудь познакомиться, немедленно получают полную и честную исповедь о своей жизни. От впервые встреченного человека. «Щаз-з-з».

Сняв не слишком, в принципе, уже нужную сумку с крюка, и устроив бумажник с вложенной обратно карточкой поудобнее, Николай свернул с проспекта и побрёл по коленам ведущих в сторону квартиры деда Лёши улочек. Идти всю дорогу по Каменноостровскому ему не хотелось – слишком людно, сейчас это раздражало. Возвращаться в метро, спускаться туда, и потом подниматься на «Горьковской» ради одной остановки тоже не стоило, так что проще было именно дойти.

Всё так же не торопясь, чтобы не напрягать бок, он прошёл несколько кварталов, примерно до района Сытного рынка. Было уже приблизительно пора поворачивать на одну из улиц ведущих налево, когда Николай понял, что за ним идут. Это были те самые пацаны из подземного перехода, которые стояли рядом, когда он покупал куртку. Оп-па… Заинтересовались его деньгами? Почти всё на ту куртку и ушло, но пацаны этого не знают, а если им об этом сказать – то скорее всего не поверят. Или их просто привлёк его бледный и явно не слишком здоровый вид: ребята вполне могли предположить, что справятся с таким без труда. Ну-ну. Николай приостановился, поглядев на часы и поджидая пацанов, чтобы проверить, не показалось ли ему, и не пройдут ли они мимо. Вместо этого они остановились прямо перед ним.

– Ну что?

Пацанам было лет по 18 максимум, а скорее и по 17. Николай в их годы не рискнул бы завестись на улице к относительно взрослому человеку, каким он теперь был. Выглядел он действительно моложе своего возраста, особенно когда уставал так сильно, как сейчас, но последние два года всё-таки состарили его почти до нормального вида: если не 25, то хотя бы 23 или 24.

– Мне не нравится твоя рожа, пидор! – ответил правый из пацанов, и тут же, ощерившись, выдал прямой в выставленное ему в этот момент навстречу плёчо. Ну что ж, это по крайней мере честно. Николай крутанулся, проведя захват и разворачивая пацана мордой в асфальт, и тут второй, присев, выхватил нож.

– Бля!..

Договаривать начатое «Ребята, вы чего!» Николай не стал, отшвырнув пойманного-таки на приём первого парня на его приятеля, и бросившись бежать. Но пацаны, в их возрасте, были легче его килограмм на двадцать, и им не помешала резанувшая по боку боль. Они догнали его уже через пятнадцать метров, и прижали к вписанному в простенок между окнами первого этажа залитому серой краской распределительному щиту. Ножи в руках были уже у обоих, и ему отчаянно не понравилось, как уверенно они их держали, и как слаженно двигались. Такое ощущение, будто ребята знали, как работать в команде. Немногочисленные прохожие, включая пару крепких мужчин, шарахнулись по сторонам, когда они провели первую атаку – чётко и направленно. Выдернулся с их диссектрис он только с очень большим трудом, приседая и вытягивая вперёд руки. Парни пошли по дугам навстречу друг другу, обходя его одновременно с двух сторон, и Николай с тоской и абсолютной ясностью осознал, что несмотря на их возраст, справиться с ними он не сумеет, и сейчас его убьют. Содрав с рук перчатки, он швырнул их под ноги: от пореза они не спасут, а работать кистями будут мешать. Сумка полетела в лицо одному из кружащих, и тот легко уклонился, тут же сделав выпад – даже не настоящий, поскольку он не был поддержан его напарником.

Николай зашипел, выпячивая клыки. Он дрался, даже насмерть, не первый раз в жизни, но неотвратимость гибели чувствовал, как осознал сейчас, именно впервые. В прошлые разы его защищали ярость или пофигизм, сейчас не было ни того, ни другого.

– Ха!

Парень справа присел в длинный выпад и полоснул ножом наискосок, режуще, – по рукам. Как Николая учили, пара таких ударов полностью лишала человека возможности эффективно сопротивляться, после чего можно было работать уже на поражение. Отпрыгнув и снова развернувшись градусов на девяносто, он подставил бок второму, и тот едва-едва его не достал. Может, они всё же не станут его добивать? В животе прыгал холодный страх, и точно так же прыгала и двоилась картинка в глазах.

– Фас!!!

Он снова развернулся к первому, сложно извернувшись всеми бедрами, и отчаянно пытаясь вытянуться в сторону от движения его ножа, прожить ещё секунду, когда того сбило с ног ударом сзади. Николай продолжил поворот не останавливаясь, и как раз успел вытянуть ногу, чтобы впечатать носок крепкого демисезонного ботинка в пах второго пацана. Попал он на редкость, чудесно точно, и того согнуло вниз. Бить в пах в мужской драке разрешается только в одном случае – если ты действительно дерёшься за свою жизнь. Никаких комплексов по этому поводу у Николая не осталось, поэтому он добавил парню ещё, той же ногой – прямо в зубы. Второй в метре сбоку орал, отбиваясь от рвущей его собаки, которой помогал её хозяин, прыгающий вокруг, и Николай ударил снова, уже второго – так, что взвыл раненый бок. Хруст разрываемой зубами ткани, хруст сломавшихся под его ударом рёбер, возбуждённое, хриплое рычание работающего всеми четырьмя лапами зверя – всё это происходило одновременно.

– Уходим!

Николай подхватил с асфальта отлетевший в сторону нож одного из нападавших. Теперь, если что, он будет на равных хотя бы в этом. Парень схватил за ошейник своего рвущегося и злобно хрипящего пса, и оттащил его назад. Это был эрдельтерьер. Он очень по-человечески обернулся на хозяина, и помчался за ним, когда увидел, что тот убегает за Николаем, прихрамывающим вполоборота к шевелящимся, мычащим на земле пацанам.

Поворот вправо, и вглубь по скверу, – где стоял «детский городок» из цепочки построенных из тонких брёвнышек теремков. Всего-то метров двести или двести пятьдесят, – минуты с момента, когда всё началось. Детей в этот час здесь уже не было, но зато здесь были люди. Мимо пробежал весело помахивающий обрубленным хвостом то ли ризеншнауцер, то ли керри-блю-терьер, и вдруг зарычал, сдав назад и оглядываясь. Николай, согнувшийся, руками в колени, выкашлял из горла сгусток мокроты себе под ноги, потом поднялся и посмотрел в лицо спасшего его парня. Судя по лицу, тому было ещё меньше, чем напавшим на него, всего лет 16, – но зато здоровый, как лосёнок. Он был уже достаточно высокий для своего возраста, но всё ещё угловатый и худой, молодые глаза возбуждённо и настороженно смотрели из-под надвинутой шапки. В сквере был полумрак, но Николай разглядел, что парень одет почти так же, как он сам: в недорогую чёрную кожанку и чёрную же шапочку с какой-то светлой эмблемкой на боку.

– Перчатки оставил… – сказал он явную глупость, и тут же, повинуясь порыву, крепко обнял дёрнувшегося парня. Собака негромко, с какой-то юмористической интонацией взрыкнула, и мягко ткнулась в ногу.

– Спасибо. Вы меня выручили. Я думал, убьют.

Николай присел и обнял Эрделя таким же искренним жестом, с наслаждением проводя щекой и подбородком по жёстким кольцам шерсти, и глубоко вдыхая её резкий, мокрый запах.

– Чего они от тебя хотели?

Парень, несмотря на молодость, сразу перешёл на «ты», на что вполне имел теперь право.

– Сначала, наверное, денег. А потом уже просто посмотреть, что у меня внутри…

Его передёрнуло. Ушёл он в этот раз чудом. Чудо, что парень не струсил сунуться в настоящую ножевую драку, и чудо, что его зверюга смогла завалить хотя бы одного.

– Как тебя зовут? – спросил он парня.

– Дима.

– А меня Коля. Ну, а тебя как? – он снова присел к скалящейся собаке и с удовольствием потрепал её по лохматым ушам. – Надо же, никогда бы не подумал, что эрдельтерьер на такое способен: сшибить с ног и рвать, пока не оттащат!

– Это не Эрдель, – ответил парень, чуть повышая голос, будто принял сказанное за обиду. – Это Вельш. Он просто здоровый! А зовут его Эльф.

– Здо́рово!

Николай искренне восхитился героической собакой. Вельштерьеров, насколько он знал, в городе было немного, и как охранники они не подходили по весу и росту: но этот действительно был здоров и силён.

– Эльф, давай лапу. Спасибо тебе, мо-о-орда!

Умная зверюга, ухмыляясь, подала ему правую лапу, которую Николай честно пожал. Разгибаясь, он придержал рукой снова неприятно ноющий и чуть ли даже не подмокающий бок. Как бы ещё швы не разошлись.

– Слушай, Дима, может мы дальше пойдём? Мало ли, мы не так далеко отошли. Заявится милиция, будет искать, кто их так здорово побил…

Парень вместо ответа обвёл рукой вокруг себя – по скверу носились не менее двадцати разнокалиберных собак, их хозяева переговаривались группками. Кто-то покуривал, кто-то грел в руке пивную бутылку. Людей было много.

– Ну, как знаешь…

Николай, сжав зубы, поразмышлял, стоит ли давать парню свои координаты: в сложившихся непонятных обстоятельствах цеплять за своё имя лишнего человека всё же, наверное, не стоило. Впрочем, какого чёрта. Парень, в свои 16 или чуть больше лет не струсил, и спас ему, такому из себя спортивному и умелому, жизнь.

– Значит так, запоминай, – сказал он. – Моя фамилия Ляхин, я работаю терапевтом в клинике Первого Меда. Если придешь на нашу терапию – спроси у кого-нибудь из врачей или сестёр помоложе, и меня позовут, или покажут тебе, куда идти. Я вам здорово обязан, серьёзно. Знай, что я этого не забуду.

Они обменялись с парнем крепким рукопожатием, и Николай пошёл к выходу из тёмного сквера, напоследок снова погладив крутящегося под ногами Эльфа. Надо было, наверное постоять ещё, похвалить парня ещё десять раз, до дыр загладить его Вельша, но ему действительно надо было уходить: в сквере становилось всё более неуютно.

«Очень всё это было трогательно» – подумал он про себя, уже шагая. «Вот только какого чёрта меня пытаются зарезать второй день подряд?». Если учитывать ещё и безобидную, по его быстро поменявшимся стандартам, драку на отделении, то это была, наверное, самая бурная неделя из пережитых Николаем в Питере, дома, в знакомой и в целом мирной обстановке. Если так пойдёт дальше, то скоро в него начнут стрелять. А потом, если не получится и это, задействуют по крайней мере фронтовую, если не сразу стратегическую авиацию. Хотя раньше его, конечно, госпитализируют. Куда-нибудь, где всё спокойно, в окружение поющих птичек и ласковых санитаров.

Он всё же вышел на Каменноостровский, оглядываясь по сторонам и стараясь двигаться ровнее. К дому Алексея Степановича он выбирался позднее, чем ожидал, а домой ещё, между прочим, не звонил. Более того, Николай до сих пор не был уверен, где будет сегодня ночевать.

Подойдя к телефону, он вынул из кармана и содрал пластик с новой телефонной карточки, засунув её в щель очередного таксофона.

– Мама, привет, – произнёс он в трубку, когда там, наконец, ответили.

– Алло?

Чертыхнувшись, он нажал на кнопку с не то снежинкой, не то звёздочкой, которую приходилось в этих автоматах нажимать, чтобы соединили. Почему они не могли работать сразу, он не знал.

– Коля?

– Да, мама, это я. Не соединили сразу чего-то. Как ваши дела там?

– Нормально всё, чего уж. Как ты? Придешь сегодня?

– Да я не знаю пока, – честно ответил он по крайней мере маме. – Думаю.

– Девушка-то хоть хорошая?

Мама засмеялась, и что-то сказала вбок трубки, видимо отцу, – он уже должен был быть дома.

– Да ладно тебе…

Прямо соврать Николай не сумел, ожидая что следующим вопросом будет «А как её зовут?».

– Покормит она тебя хоть?

– Покормит, покормит. Вчера покормили.

Они обменялись ещё несколькими не самыми важными фразами, когда мама сказала что-то такое, что его насторожило:

– Я прихожу сегодня, а на площадке пятого этажа мужик сидит, курит. Отец в семь пришёл, а он всё ещё сидит. Он вышел потом, спросил что тому надо. Говорит – из военкомата, ждёт одного парня с этажа под нами. Или милиционер, может?

– Может и милиционер, – согласился Николай. На пятом действительно жил парень лет восемнадцати, и окончил ли он уже школу, Николай даже не представлял. Сейчас, вроде, не призыв, но бегающих от призыва ловят чуть ли не круглый год. И хотя общее отношение к армии в который год подряд воюющей стране действительно потихоньку изменяется к лучшему, но одного этого недостаточно, чтобы каждый 18-летний оболтус приветствовал такую перемену в своей судьбе.

Именно эту сбалансированную теорию Николай и попытался донести до мамы, но у той на армию был свой, полностью воспитанной перестройкой и «Новой Газетой» взгляд, и никакие аргументы её не пронимали.

– Лучше ты действительно не приходи сегодня, ночуй где там тебя оставят, – сказала она. – А то, – мало ли?..

Мысль была не новая, – и, как обычно в таких случаях, внутренне стыдясь того, что в армии он так и не служил, Николай поддакнул вслух и ругнулся про себя. Хотя именно сейчас кое в чём мама, возможно, права. Часами сидящий под их дверью неизвестный мужик со стороны, как данность, выглядит действительно нехорошо, неправильно. Было бы это так же, если бы он был в форме и погонах? Наверное, всё же да. Тогда что ему так не нравится? Николай с силой саданул себя кулаком в открытую ладонь: опять в калейдоскоп накладывающихся друг на друга всё гуще непонятностей лез какой-то новый фактор. Что, всё это – ради него?

Руки без перчаток мёрзли, и он засунул их в карманы, оцарапавшись о не слишком удобно расположенную «молнию» застёжки. Старая куртка, хоть и потёртая, была всё-таки привычней. Вечная ей память…

С неба снова закапало, сначала по чуть-чуть, потом гуще. Дойдя до угла Малой Посадской, Николай прислонился спиной к витрине уже почему-то закрытого кафе, популярного своей кухней среди небедных хиппи и толкиенистов, и постоял под дождём минут пять, приглядываясь и прислушиваясь к окружающему. Только увидев парный милицейский патруль, он отлепился от стеклянной стены и пошёл дальше: не торопясь, чтобы не привлечь к себе внимания.

Ходьба и дождь всегда помогали ему думать. Ещё лучше в этом отношении был бег, но его, судя по всему, придётся на какое-то время отложить. Бега сейчас хватало и без того. «Если бы эти ребята меня действительно хотели именно убить, то сунули бы ножом в спину когда я примерял куртку» – подумал Николай, зайдя в мёртво-тёмную парадную и дожидаясь у самого входа, чтобы глаза привыкли к тому свету, который проникал из пыльных окон на лестничной площадке между первым и вторым этажами. «И никто бы их не догнал и не поймал». Он медленно и осторожно поднялся по лестнице. Странно, по крайней мере внизу ещё вчера свет был. Через несколько шагов ему показалось, что выше этажом кто-то смотрит на него из темноты, и он достал из левого рукава сбереженный там нож. «Значит просто намекали. Хотя и серьёзно. На что намекнули Даше?».

На третьем этаже было тихо и совершенно, непроницаемо темно, и он повёл рукой по стенке как слепой, нащупывая дверь и звонок.

«А что, если это всё же за мной?» – подумал Николай уже надавив на кнопку, и услышав звон и приближающиеся шаги внутри.

«А что, если это Турпал?».

ПЯТЬ

– Сегодня ты ночуешь здесь, – твёрдо заявил Николаю дед Лёша, когда он, оставшись с тем наедине, рассказал, почему от него так сильно пахнет псиной.

– И не вздумай дёргаться. В наше время тебя бы пару дней на берегу подержали, при кухне, а ты снова в драку! Лопух!

Николай сам знал, что он лопух: имея первый разряд не справиться с двумя старшеклассниками, – это было позорно. Хотя то, как они умело и слажено двигались намекало, что ребята не простые, но никому этого не объяснишь. Надо будет посмотреть какие-нибудь криминальные новости, возможно там упомянут о разбойном нападении отморозка в чёрной куртке на двух несовершеннолетних учащихся какого-нибудь художественного лицея, с нанесением им тяжких телесных… Если поймают – года три дадут, и не докажешь ничего. Интересно, где их таким художествам учат, надо бы тоже записаться…

– Колька, иди сюда!

Николай вошёл в «большую комнату», как в половине питерских семей было принято называть гостиную – если она имелась. Над тем диваном, на котором он ночевал вчера, висела крупная фотография: два высоких офицера в тёмной морской форме, один из них сильно постарше, стояли у лееров, на фоне узнаваемого силуэта несущейся «Тридцатки-бис»{10}. По низу шла размашистая подпись чёрным, – вроде как от маркера, но судя по возрасту фотографии скорее всего сделанная тушью: «Капитан-лейтенанту Вдовому от инженер-контр-адмирала Красикова. 4-й ВМФ, Гданьск, 1952». Вчера он на неё внимания не обратил, да и с детства тоже, почему-то, не запомнил.

Дед копался на полке, что-то переставляя в книгах. Наталья Евгеньевна звенела на кухне чашками – ужином она его покормила, но чая ещё не было.

– Вот, смотри.

Алексей Степаныч вынул из стенки тяжёлый бордовый том, и протянул Николаю, придерживая его снизу рукой. Г. К. Жуков, «Воспоминания и размышления». Николай откинул непробиваемую картонную обложку, и следующие страницы перелистнулись сами собой, показав выдолбленное нутро книги.

– Ого!

Он поднял глаза на серьёзно ожидающего его ответа деда, и вытянул из разлохмаченной по внутренностям выреза бумаги не слишком крупный пистолет.

– Запасную обойму не забудь, – посоветовал дед Лёша, и, покопавшись, Николай нащупал и её.

Приняв из его рук книгу, довольно хмурящийся старик поставил её на место – между официальными мемуарами Василевского и первым томом Гальдера.

– Почему Жуков? – спросил Николай, не придумав ничего лучшего.

– По размеру подошёл. А на верхней полке у меня новое издание стоит, нецензурированное. Пашка подарил на семьдесят пять.

– Понятно…

Оглянувшись на дверь, дед Лёша взял пистолет из его рук, выщелкнул на стол обойму, передёрнул, и показал, как работает предохранитель. Щёлкнул, опять передёрнул затвор, снова щёлкнул, и вернул обратно.

– Как новый! – сказал он с удовольствием. – Патронов вот только мало, мы с парнями в позапрошлом году перестарались, когда отстреливали. Ни одной осечки!

– А что, им не надо?

– А тебе?

Давно седой, но лохматый без единой пролысины, верный друг деда смотрел усмехаясь. За последние дни он помолодел, похоже, лет на пятнадцать.

– Мне надо.

Отнекиваться Николай не стал, будь у него пистолет, – и вчерашний мужик, и сегодняшние пацаны очень сильно огорчились бы. С другой стороны, это ещё пять лет тюрьмы. К сожалению, после десятилетия регулярно всплывающих обсуждений «Закона об оружии», Дума договорилась только до одного – позволить иметь его самой ценной части гражданского общества – себе, народным депутатам. Впрочем, договорилась она до этого ещё в самый первый раз, вызвав с тех пор не затихающую и глубокую благодарность уличных бандюков.

Дед Лёша понял его сомнения совершенно правильно, и начал убедительно объяснять, что если написать с утра бумагу в стиле «нашёл в подъезде, иду сдавать в милицию, надеюсь на вознаграждение», то это, якобы, поможет. Вряд ли, конечно. Но взять пистолет хотелось, – маслянисто-серый, некрупный, он весьма удобно лежал в руке.

Николай вздохнул. И хочется, и колется. Милиция останавливала его достаточно часто, а время от времени и обыскивала, поставив к стене и заставив поднять руки. По какой-то непонятной причине он привлекал внимание. Возможно, именно поэтому на него и напали эти странно умелые ребята.

После короткого эпизода страха по поводу того, что всё происходящее может быть, в итоге, охотой именно на него, он сумел подключить логику и немного успокоиться. Если бы исчезнувший два года назад из его жизни гордый борец за независимость Чечни по имени Турпал добрался до Питера и вздумал его разыскать, ему ничья помощь не потребовалась бы. Турпал справился бы с ним одной левой, даже без ножа – просто придушил бы на месте, не отвлекаясь при этом от обсуждения с ближайшим милиционером стоимости легализации своего пребывания вдали от родных гор. У Николая до сих пор подрагивали ноги, когда он вспоминал те ощущения, которые этот человек у него вызывал. Но, – раз он до сих пор жив, значит это всё же не Турпал. И слава Богу. Николай повертел в руках пистолет, оттянул назад туго сдвинувшийся ствол с затворной рамой, вытянул руку, прицелившись в угол над телевизором, и нажал на спуск. Боёк сухо щёлкнул, но даже без выстрела пистолет дёрнулся у него в руке. Нет, это не для него…

Теперь он уже не верил, что второе нападение действительно связано со всем происходящим на отделении и вокруг него: смертями больных, исчезновением Даши, попыткой подобрать ключ к сейфу, и так далее. Первое – да, вполне возможно, потому что на гетеросексуальных молодых мужчин маньяки обычно не охотятся. Но вот второе скорее всего было именно совпадением, результатом того, что он привлёк к себе внимание доставаемыми из кармана деньгами, то есть покупкой куртки. Да и вообще угнетённым внешним видом. Николай вполне самокритично допускал, что если глядеть со стороны, то вполне можно почувствовать потихоньку формирующийся над ним аватар жертвы – кого-то, за кем гонятся, кого травят. Морально, физически, всё равно. Таким людям начинает банально не везти – затравленно оглядывающийся в ожидании очередной угрозы, нервничающий человек может сдуру попасть под трамвай. Или его столкнёт под поезд метро внезапно почувствовавший к нему неприязнь сосед по платформе, даже встреченный впервые в жизни – просто от злости. Такое бывает. Возможно, именно под такую раздачу он сегодня и попал.

Пистолет всё ещё лежал у Николая в руке, и дёд Лёша, удивлённый его долгими размышлениями в простой, в общем-то, ситуации, уже прекратил уговоры и сделал удивлённое лицо. Он был явно недоволен отсутствием благодарностей и всего такого. В этот момент в комнату вошла его нагруженная подносом с чашками и блюдцами жена.

– А-а-а! – сразу заорала она. – Старый дурак! Ты что, с ума сошёл? Коленька! Зачем тебе это?!

Николаю неожиданно захотелось засмеяться: настолько эти слова не вязались ни с его настроением, ни с самим видом Натальи Евгеньевны. Несмотря на свой типаж «уютной тёти», она полжизни проработала наладчицей сначала на разных заводах по стране, а потом на ленинградском «Пирометре», и сюсюканье ей не подходило совершенно.

– Опять? Опять достал? Сколько раз говорила тебе! Закопай, закопай его к чёрту! Или отдай Пашке! Зачем он Коле-то?

– Затем, что парня второй раз за два дня ножом режут! – неожиданно рявкнул Алексей Степаныч.

У Николая появилось ощущение, что он попал в середину какого-то давно ведущегося разговора, где обе сторону по многу раз перебрали все аргументы, но так ни до чего и не договорились.

Баба Наташа стукнула подносом о стол, спихнула с него чашки, и упёрла руки в бока, как классическая скандальная тётка.

– Ты – старый дурак! – снова объявила она. – За кого ты его принимаешь! Мальчик учится в институте!

– Наталья Евгеньевна…

Николай попытался напомнить жене деда Лёши, что он, собственно, уже год как окончил, и вообще давно уже не мальчик, но она даже не дала ему начать, просто отмахнувшись и продолжая орать на мужа. Тот как-то сопротивлялся, но не слишком активно.

– Кому он нужен! Ну, напали на тёмной улице, ранили даже! Да! Так пусть дома лежит! А с пистолетом его посадят!..

– Да пусть лучше живой в тюрьме сидит, чем…

К этому моменту Николай уже здорово сбесился: к тому, что кто-то так обсуждает его, не обращая при этом ровно никакого внимания на него самого, стоящего рядом, он не привык.

– Посадят мальчика в тюрьму, и что ты скажешь? Да ты посмотри на него!

Голос Натальи Евгеньевны был уже упрашивающим, – она то ли исчерпала запал, то ли решила, что это подействует лучше.

Дед Лёша посмотрел. Ответивший ему взгляд Николая был спокойным, хотя внутренне он кипел.

– А что Вы меня не спросили, Наталья Евгеньевна? – поинтересовался он. – Может хоть я что-то могу полезное сказать?

– Да что ты? Он, я понимаю, как в отставку вышел, так не может без этого. На стрельбище ездит, с нашими охламонами пуляет. Витеньке воздушку подарил на Новый Год, – хорошо, что не пистолет! Пенсионер! Не навоевался в жизни, что на приключения тянет? В домино бы лучше играл. Солдат у дачи…

Последнюю фразу она произнесла с неожиданной злобой, и это прозвучало до того странно, что до Николая даже не сразу дошёл смысл каламбура.

– Ну а ты что? – она развернулась обратно к нему, с искренней материнской жалостью в глазах. – Зачем тебе нужна эта дрянь? Забыл, сколько тебе лет?..

– Младший сержант Опарина!

Голос высохшего седого старика вдруг лязгнул такой сталью, что чашки на столе подпрыгнули на месте и даже, кажется, попытались построиться в одну шеренгу.

– Сколько Вам было лет, когда Вы запихнули свой бюст в гимнастёрку?

– Алёша! – Наталья Евгеньевна ахнула, но дед не обратил внимания на её восклицание ни на секунду, а выражение на его лице стало таким, что Николай впервые в жизни осознал, за какую-то мелькнувшую в воздухе секунду: давно и хорошо знакомая ему информация о том, что «дед Лёша» много воевавший офицер – не просто слова. Капитан 1-го ранга с таким лицом и голосом – это очень много.

– И медаль где Вам дали? Которая первая ещё?

Слово «вам» наконец-то начало резать слух, но осознать это потрясённый произошедшей в деде переменой Николай не успел – полная, краснощёкая старушка кинула пустой поднос на пол и затряслась, запрокидывая лицо.

– Отвечать!

Николай успел подскочить к согнувшейся Наталье Евгеньевне и посадить её на диван, старик продолжал при этом стоять на месте, уперев руки в бёдра, и только повернувшись, чтобы видеть происходящее.

– Ну?

– Лёша, не надо!

Вконец обалдевший Николай поднял голову и посмотрел на старого друга деда с ужасом, не отпуская плечи его жены, слёзы которой, наконец, прорвались вместе с криком.

Итак.

То, что она, как и многие девушки её поколения, ушла из школы воевать, он знал давно. Присяга в 17 лет, трёхмесячные курсы, и после них – погоны рядовой. Сапёрная рота, и не на передовой, слава Богу, а почти в тылу. Почти, – потому что в том же Ленинграде. Неразорвавшиеся бомбы, риск нарваться на взрыватель замедленного действия, сменная работа в снаряжательных мастерских, когда глаза слезятся от напряжения, а пальцы к концу смены сводит крюком от непрерывных микроскопических движений – сборка и снаряжение боеприпасов. Дни, когда удаётся провести час или два занимаясь маркировкой ящиков вырезанным из сапожной резины штемпелем – как праздник. И раз в несколько суток – наряды. В том числе и караулы, которые затянутая в светло-зелёную форму восемнадцатилетняя уже девушка ненавидела больше всего после собственно немцев. Караулов она просто боялась.

Наверное каждый выросший до конца 80-х ребёнок читал «Тарантула» и «Зелёные цепочки». В Ленинграде уж точно каждый. Там было много ерунды, но главное в этих книгах было верно – ночные бомбардировки в те годы никогда не могли быть особо эффективными без наведения с земли. Сейчас считается, что все без исключения арестованные и расстрелянные СМЕРШем и его предшественниками в прифронтовой полосе, на коммуникациях, в удалённых от фронта городах люди – жертвы кровожадности НКВД. Все его сотрудники, дескать, просто не могли спокойно спать, если не расстреляют на ночь первого попавшегося человека, объявленного ими немецким шпионом. А лучше десять.

Ночью из города взлетали ракеты. Зелёные, белые, безжалостно-злые, они нависали над Ленинградом как искры, сияюще-яркие над тенью затемнения. Высоко в небе ходили косые столбы прожекторов, в перекрестьях которых встрескивало и мигало разрывами. Небо гудело моторами. В ленинградской зоне ПВО почти не было ночных истребителей, но зениток хватало, и добравшиеся до северных городских окраин тяжело нагруженные двухмоторные «Хейнкели» и «Юнкерсы» встречал их яростный, ритмичный лай. Ни разу за всю войну Наталья не видела, как сбивают немецкий самолёт. Сбитые – видала, даже несколько раз, – в парке, который потом назвали в честь Победы, тогда была целая выставка. Но чтобы сбитый на её глазах…

– Ну! Ну! Ну! – шептала она себе под нос, задрав голову к небу, и придерживая свободной рукой каску, чтобы не лезла на глаза. Время от времени по крышам звонко звякали осколки рвущихся высоко над аэростатными полями зенитных снарядов, и без каски в карауле в такую ночь стоять никто не стал бы, даже если бы это разрешалось.

– Ну!

Без толку. Крестик самолёта выскальзывал из пересечения прожекторных лучей, которые сразу начинали метаться, и только ещё целую вечность, одну или две минуты в месте, которое сетчатка помнила, как сияющую букву «Х», продолжало рваться и мельтешить блеклыми вспышками.

Именно тогда, оторвавшись от наблюдения за поглощающим снаряды небом она увидела мелькнувшую в проходе между бараками фигуру. На одну секунду раньше, и она просто не заметила бы ничего, продолжая промаргиваться. Но теперь то, что ей не показалось, рядовая Опарина, которую подруги звали «Синица» за любовь поговорить, поняла сразу. Кто-то смотрел на неё из темноты.

Снаряжательная мастерская работала в две смены, но на их производстве день был всё-таки десятичасовой. Поэтому сейчас, ночью, на отгороженной глухим забором территории не должно было быть никого кроме караула из неё самой и трёх других девочек. Тень исчезла в другой тени, плывущей влево и вправо от до сих пор перемещающихся в стороне, над Ржевкой, прожекторных лучей. Налёт вроде бы затихал. Страх – нет.

Год назад она могла бы закричать и броситься куда глаза глядят, лишь бы подальше от разглядывающих её из темноты глаз, от ухмылки и отвисшей губы наглого и уверенного в себе парня однажды чудом не поймавшего её в незнакомом, длинном, многоступенчатом дворе. Полгода спустя она бросилась бы к начальнику караула, высокой и злой девице с именем Лида, крича на бегу, чтобы выиграть десяток секунд. В караульной комнате был телефон, а с Лидой было бы уже не страшно. Сейчас, когда страх пронзил её ноги сотней стальных щетинок и пополз вверх, Наталья просто сорвала с плеча карабин и дослала патрон со звуком, который остался неслышным даже для неё самой: где-то в вышине в их сторону плыло чуть ли не целое звено, и асинхронный, ноющий вой моторов, переплетенный со звоном зениток в паре километров слева и справа, становился всё более оглушающим. Прыгающего света в небе теперь было достаточно, но буравящий её глазами из тени человек оставался невидимым и неподвижным. Через секунду она не выдержала напряжения и всё-таки закричала, и крик был именно тем, что спасло её ошалевшую молодую голову от окончательной потери возможности думать. Вместо «Мама!» она закричала «Стой, кто идёт!» и шагнула вперёд, выставив перед собой ствол карабина так, будто это была нормальная винтовка с примкнутым, как положено у настоящих часовых, гранёным штыком. В этот момент человек бросился на неё сбоку, совсем не с той стороны, с которой она могла его не то чтобы ожидать, а просто предположить. Ни он, ни она не крикнули, и лязг стукнувшего по лезвию ножа ствола карабина, который она мотнула в руках, уходя от удара, явственно выделился на фоне непрекращающегося грохота и щёлкающего звона вокруг. Подбросив ствол вверх, фигура нырнула уже вплотную к ней, протягивая сразу обе руки, и тогда Наталья сделала то, что привело её через годы к появлению мужа, детей, внуков, и своего собственного ухоженного дома. Провернувшись на развилке между всем этим, невидимым за клокастым небом войны, и строем утирающих слёзы, плачущих девочек над собственной несостоявшейся на следующей день могилой, хрупкая рядовая крутанулось волчком. Взмахнув уже бесполезным стволом, выписавшим косой, невидимый в темноте вензель, мушкой, как крюком, она разорвала кожу лица промахнувшегося вцепиться в её руки человека, – и того, по-прежнему молчащего, откинуло на спину. Потом она выстрелила, и это был первый звук здесь, вблизи, относящийся именно к ней. Отступила на шаг, передёрнула едва не заевший на последнем движении затвор, и выстрелила ещё раз, во встающего. Пуля у карабина тяжелая, а расстояние было – метр, и его пробило насквозь, высекая искру из булыжника шагах в десяти уже за спиной падающего. Тишина наступила как-то сразу, одним рывком, и только через минуту Наталья услышала топот ног.

– Опарина! Живая?

Лидка добежала, держа в свободной руке мёртвую коробку фонарика, и первым делом упёрлась прицелом в пятно не шевелящегося тела.

– Цела?

Наталья не знала что ответить, её «схватило» и начало трясти воздухом, как деревья, которые она трясла с сёстрами, дожидаясь дождя августовских яблок.

– Тихо, тихо!

Лидка поставила так и не включенный фонарь между своими широко расставленными ногами в трубках широких, уже совершенно невидимых голенищ сапог, и всунула освободившейся рукой в рот свисток, выдернутый из кармана.

Через минуту сдвоенный, серебристый свист повторился в сотне метров за забором, тянущимся от мастерских ещё на пару километров вдоль вереницы пустых сейчас хозяйственных дворов и складов «Перовки». Ещё минуты с две Лида давала длинные, заливающиеся свистки, на которые бегущий к ним патруль отзывался парой задыхающихся, раздельных средних. Так и оставив бесполезный фонарь стоять, Лида умчалась в сторону невидимых из их угла двора ворот, и ещё через минуту вернулась с двумя молодыми краснофлотцами в длинных, путающихся в их ногах шинелях. Неподалеку были склады флотского интендантства, и моряки нередко сталкивались со строем девчонок, когда те шли на смены и обратно к казармам. Наталья молча указала на лежащую в ненормальной, неудобной позе фигуру, и один из парней тут же оседлал её, подтягивая к лопаткам локти. В темноте звякнуло.

– Готов, – Сказал он через секунду, и тут же перестал возиться, встал, отряхиваясь.

– Снасильничать пытался? Ловко ты его.

Наталья всхлипнула и неожиданно икнула. Причины, по которой неизвестный человек прыгнул на неё с ножом, она до сих пор даже не пыталась осознать.

– Ладно, ладно, – Снова сдвоено произнесла Лида и поглядело в небо. Налёт утих, но отбоя ещё не давали, и где-то совсем недалеко к югу разгоралось багровым – куда-то немцы всё-таки попали.

В карманах и на поясе убитого ей человека неожиданно обнаружилось много интересного, и за, как оказалось, «сигнальщика» рядовой Опариной дали на петлицы треугольнички младшего сержанта (выше которых она так и не поднялась) и объявили благодарность командования, – перед строем. Где-то через два месяца в часть неожиданно пришла медаль «За боевые заслуги», которой её и наградили: как сказал командовавший их ротой однорукий капитан, «по совокупности». Добавив к ней на свою нескромную грудь всего-то «За Победу над Германией», Наталья с головой ушла в состоявшееся немедленно после демобилизации 1946-го замужество, оказавшееся бездетным, – а потом и второе, – уже в 53-м, когда дед Лёша вернулся из Кореи, а она снова осталась одна. Первый муж Натальи Евгеньевны, как и многие фронтовики, так и не оправился от своих военных ранений до конца, и угас на её руках, глотая мокрый кислород обрывками своих дважды простреленных лёгких. К 53-му она была ещё не старой, и выйдя замуж за капитан-лейтенанта с подходящей ей фамилией Вдовый, одного за другим родила ему троих крепких и пошедших в него детей: сына – дочку – сына. Оставивших следы своих хулиганств и здорового детства отпрысков флотского офицера по половине мира: от Гданьска до Петропавловска-Камчатского. К 1964-му носивший уже погоны капитана 1-го ранга Алексей принял базирующийся на Кронштадт дивизион, и хотя адмиральскую звезду он так и не получил, потом они сумели обменять свою немаленькую квартиру на Ленинград. Сам сын военного, он не имел прочных корней, а подрастающие к институтам дети сделали такое решение окончательным. На одной из встреч, посвященной годовщине окончания похода их эскадры, каперанг Алексей Вдовый встретил полковника медслужбы Андрея Ляхина, бывшего в 44-м капитаном. Так оно и началось между ними во второй раз.

– Да-а…

Николай так и стоял посреди комнаты, напротив сидящей, лязгающей зубами по стакану с водой краснощёкой старушки, до сих пор ойкающей после своего прерываемого рыданиями рассказа.

– Столько лет не вспоминала? Ох… Зачем?..

– Да затем…

Дед Лёша наконец-то уселся рядом с женой в ямку дивана, крепко прижав её к себе.

– Затем, что он такой же, как мы с тобой были. Забыла, как я по ночам кричал, вернувшись? Как ты тайком от меня своё зеркальце в столе держала, чтобы я на себя лишний раз не смотрел?.. Как Пашка в четыре года мой китель с орденами в воскресенье стащил, и во двор вышел погулять. В Польше!

Он обернулся на Николая и засмеялся.

– Во, какая жизнь у нас была. И никого пистолет не пугал. Ты вот только что-то думаешь! У нас в 55-м, уже в Калининграде, – помнишь, Наташка? Возвращаемся мы из театра, видим – гоп-стоп{11}! Ха! Я троих на месте положил – мне никто слова не сказал!.. Я был капитан 3-го ранга, и по моей команде милиция в шеренгу строилась – там тогда почти все из фронтовиков были.

– Врёшь ты всё… – отозвалась старушка, прижавшаяся к деду Лёше так, что Николай зримо увидел их молодыми. Он счастливо улыбнулся, чувствуя, как внутри растекается тепло. Это действительно была почти его семья.

– Не троих, а двоих! На третьем ты промахиваться начал, и пока обойму менял, он сбежал.

– Верно! А ты орала, почти таким же тоном, как сейчас! Только: «Стреляй, Лёшенька, стреляй!» Как галка орала!

Не отпуская жену, он повернулся к Николаю и подмигнул. Было такое ощущение, будто про лишнего убитого или раненого дед сказал при жене специально, чтобы вызвать её на ответ, реакция на который была им уже приготовлена. Такое называется «бросить дохлую кошку».

– Алексей Степанович, – забрав у бабы Наташи пустой стакан, Николай поискал глазами и поставил его просто на пол, под ноги. – Вы не беспокойтесь. За предложение спасибо, я действительно Вам очень благодарен. Но я сейчас не возьму. Может быть, потом.

– Уверен?

Дед Лёша помолчал, и так же молча кивнувший Николай был ему благодарен и за это тоже. По его мнению, уговаривать кого-то дольше, чем 30 секунд, нормальный мужчина не станет: или «да», или «нет».

– Ладно, дело твоё… Тогда слушай вот что: ты помнишь моего соседа снизу?

– Нет.

Николай отрицательно помотал головой. Как многие городские жители, он и своих-то соседей не всех знал.

– Завтра приходи ко мне пораньше, к шести. Не опаздывай. Я с ним поговорил, без особых подробностей, и он попросил внука прийти, тот обещал. Возможно, он сможет тебе помочь.

Вот это был удар. Николай никогда не рассчитывал на то, что обещание деда Лёши помочь ему окажется чем-то серьёзным, и когда тот предложил ему пистолет – это было намного больше, чем он ожидал. Даже не взяв его, он здорово «подпитался» уверенностью в себе исходящей из одного осознания того, что этот пистолет мог бы у него быть, если бы он захотел. Ощущения от одной этой мысли были такими, что из стереотипа убегания от опасностей он вылез с громким чавканьем – как чавкает грязь, отпуская выдернутую тягачом застрявшую машину. Это было удивительно, но осознавалось вполне серьёзно: как реальный факт. Психоанализ по мнению Николая был лженаукой, но интерпретировать реалии своих собственных ощущений он не гнушался. И даже при том, что ему было совершенно ясно, зачем дедом был спровоцирован рассказ Натальи Евгеньевны, со всеми его подробностями, своего решения он не изменил. Но теперь… Внук соседа, который придет навестить дряхлого дедушку и встретит нуждающегося в умном совете докторишку, которого все обижают… «А кто у нас муж?». В смысле, внук?

Он посмотрел на Алексей Степановича, очень надеясь, что в его взгляде не читается жалость. Внуки деда Лёши были возрастом с самого Николая, или чуть постарше, всё-таки женился он поздно. Профессии у них были самые мирные: от доцента в «Политехе» до не особо крупного бизнесмена по чему-то инженерно-строительному. Но даже если у соседа есть внук – невиданной силы крутой боец или милиционер, можно только догадаться, что он ответит дедушке, пообещавшему за него кому-то помощь. И что он ответит деду Лёше, которого, возможно, увидит впервые в жизни. И что – самому Николаю, который официально не приходится деду Лёше, то есть соседу его собственного дедушки, вообще никем. Поэтому даже если он своего дедулю нежно любит (такое Николай вполне допускал), он просто и без напряжения пошлёт его соседей куда подальше, со всеми их проблемами. И правильно сделает.

Вместо того, чтобы всё это высказать, снова на минуту-другую вспомнивший рабочие навыки доктор Ляхин убедительно поблагодарил Алексея Степаныча за заботу: врачебная профессия научила его, как работать голосом, и как казаться людям вежливо и внимательно их слушающим в любом случае. Даже когда в это время ты мысленно подбираешь им препарат подешевле и поэффективнее, или мысленно же дискутируешь по поводу этого выбора с ругающим тебя куратором. Иногда без такого «пробела» действительно было не обойтись: ещё в те годы, когда Николай подрабатывал медбратом на полставки, он повидал немало больных, которые отказывались подставлять ему попу под укол, пока не расскажут всё что думают о текущем политическом моменте. Понимая разницу между важным и не очень, он никогда подобным не злоупотреблял, и в этот раз получилось, вроде, неплохо – дед остался доволен. Обижать его Николай вовсе не хотел, – при таком возрасте к подобным мелочам нужно относиться снисходительно и с пониманием. Дай Бог нам всем быть настолько сохранными в его годы. Если доживём, конечно.

На часах было уже одиннадцать, когда все улеглись. Лёжа на диване под сдвоенным пледом, Николай без внимания слушал бубнящие за стенкой голоса – дед с женой что-то продолжали обсуждать. Вроде бы успокоились оба, и теперь наверное разговаривают просто так, чтобы утомить себя для сна. Самому ему опять не спалось, болел порезанный вчера и потянутый сегодня бок, – ноющей, протяжной болью. Болели руки и, почему-то, ещё и шея. Вставать утром на работу будет, наверное, невмоготу. И ещё надо будет что-то придумывать с массажными клиентами – со своими-то больными он к 5.40 вполне успеет закончить, если не будет сачковать. Но вообще надо что-то придумывать: ночевать в этой квартире завтра уже нельзя – это будет совсем уж наглость в стиле «Я к вам пришёл навеки поселиться». Алексей Степаныч с женой – милейшие люди, но напрягать их тогда, когда можно хотя бы попытаться справиться самому, – это стыдно.

Постаравшись не скрипнуть продавленными пружинами, Николай бесшумно поднялся с дивана и подошёл к окну. Белый плафон раскачивающегося под порывами ветра уличного фонаря мотался на натянутых проводах. Окно выходило на стык Малой Посадской улицы с Большой, и при желании можно было смотреть как в одну сторону, так и в другую. В стекло несильно колотил косой дождь, капли которого разлетались в разные стороны, образуя на мгновения подобие ромашки. Снизу проехал тяжёлый крытый фургон, за ним ещё один. Обе машины остановились как раз на изгибе улиц, и погасили фары. Машинально, Николай обернулся назад: света в комнате не было, но на всякий случай он встал спиной к занавеске и отодвинул лицо от стекла на десяток сантиметров – даже так его будет заметно меньше. Из машин никто не выходил, но просто по их внешнему виду и почти неразличимому в такую погоду цвету крыш он почему-то заключил, что это стандартные фургоны местного ОМОНа. Классический стереотип: на улицу въезжают грузовики, из кузовов выпрыгивают солдаты в серой форме, и начинается облава…

У окна он простоял минут пятнадцать, пока не начали мёрзнуть ноги. Фургоны так и стояли, как неживые. Что бы это значило? Постепенно Николай начал на себя злиться: искать многозначительность в самых примитивных вещах – это был уже перебор. Если не спится – подумай о работе. Скажем о том, как перераспределить суточные дозы инсулина сразу у двоих своих больных, учитывая планируемое введение в их схемы новомодного гларгина. Или о том, что делать, оставшись без денег, – учитывая, что завтра придётся сказать клиентам о том, что они остаются без массажа, потому что ему надо куда-то там уходить. Извините, в наше время такие номера не проходят: скорее всего все трое поступят именно так, как ему объяснил «шифоньер» Дмитрий Иванович – найдут кого-то другого. До журнальной зарплаты ещё недели три – и это в том случае, если её выдадут без обычных рассказов о случайно затерявшихся бумагах о проделанной им за месяц работе. Да и в любом случае – это слёзы, а не деньги. Попробовать с утра снова поговорить с Алексеем Степанычем, и на свежую голову объяснить ему, что к шести он прийти не сможет? Бесполезно, – учитывая сложность цепочки до соседского внука, которому всё это совершенно не нужно. И с другой стороны – дед Лёша может серьёзно обидеться на такое. Он действительно искренне пытается помочь, действуя в рамках своих стариковских сил и иллюзий. Даже если это бесполезно, отказываться всё равно нельзя.

Утром Николай не стал поднимать продуманный ночью вопрос, а только поддакивал. Он решил, что если припрёт, то денег можно попросить и у родителей – в любом случае то, что он не приходит домой уже который день, могло показаться им странным. Раньше, во всяком случае, такого не случалось. Выйдя из подъезда, он ещё раз поискал глазами не понравившиеся ему грузовики, но тех на улице уже не было – уехали.

Что касается больницы, то в ней всё было более-менее по-прежнему. За ночь умер ещё один человек – но вероятнее всего всё же от «нормальных», не вызывающих никаких лишних подозрений причин. Умершей больной было за 80, она уже лет 30 страдала сахарным диабетом, имела полный букет всех сопутствующих патологий, да и погибла, собственно, от утяжеления диабета до комы на фоне обострения банального хронического пиелонефрита. Терапия её была совершенно правильной, не раз проверенной, но инерция и тяжесть происходящего оказались слишком значимыми для её возраста и состояния, что и привело к тяжёлому исходу. Такое случалось, и не выглядело ничем из ряда вон выходящим, а от странных смертей последних месяцев отличалось именно классическим течением всей картины последних дней больной. Клинический разбор назначили на следующий день, что Николая не удивило – старшие врачи вероятнее всего решили дождаться результатов секции{12}.

– Колька, чего ты такой злой сегодня? – спросил у него Игнат после утренней конференции.

– Я не злой, я задумчивый.

– Над чем? Базен на редкость обычно умерла. Ты видел результаты её УЗИ? За 30 лет от её почек труха осталась, так что тут хотя бы быстро…

– Игнат, – ответил Николай, даже не особо вслушиваясь в его размышления вслух. – Ты никогда не интересовался, какие профессии были у тех больных, которые у нас умерли?

– Нет, – Игнат остановился у подоконника сразу за лестничной площадкой, проводив взглядом стайку симпатичных девочек-старшекурсниц. – Но заранее можно сказать, что большинство пенсионеры.

– Да, конечно. А до пенсии?

– А какая разница?

Было понятно, что Игнат удивился, – брови его поползли вверх.

– А никакой. Просто так. Подумай сам, только не слишком делись этим с окружающими. Даша вот поделилась…

Они встретились глазами. В последний день, когда Дашу видели живой, Игнат высмеял её за конспирологическую теорию. Чем его теория была хуже?

Они разошлись: доктор Рагузин задумчиво, доктор Ляхин – несколько облегчённо, спокойно подняв голову. Чувствовать Игната за плечом будет полезно. Даже если никакой флотофоб вовсе на самом деле не травит имевших когда-то отношение к морю и флоту, никому теперь не нужных пенсионеров, или даже вполне ещё работающих людей, – Игната это может «зацепить». Так или иначе, давать ему абстрагироваться, оставаться в стороне от происходящего, было бы расточительством.

Снова больные, снова метры электрокардиограмм и листки рентгеновских снимков поверх негатоскопа. Старый, потёртый аппарат, стоящий в рентгенкабинете уже лет тридцать, мигал и потрескивал – похоже, отставал какой-то из электроконтактов внутри. Подошедшая врач плюхнула на стол перед Николаем пухлую стопку исчерканных жёлтых конвертов с рентгеновскими негативами, – язвы двенадцатиперстной кишки, посмотреть которые он договаривался. Хорошо, что не забыл. Годы на снимках были отмечены разные – от месячной давности до середины 60-х: такие снимки уже начали трескаться по краям.

– Спасибо.

– Вот этот интересный, – сказала присевшая рядом врач, вытаскивая один из конвертов из стопки.

Он поднял глаза – та самая темноволосая девушка, которую он видел только мельком, и имени которой он так и не знал.

– Посмотри, как желудок расположен.

– Инверсия?

– Да. Раз в десять лет такое можно встретить. Любуйся.

Девушка поднялась, но не ушла, продолжая стоять рядом. Николаю было неудобно, что он до сих пор не нашёл случая назваться, и он тоже поднялся, протянув руку.

– Меня зовут Николай Ляхин. Интерн.

– Таня, – просто ответила девушка. Её рукопожатие было неожиданно сильным, но в то же время всё же женственным. – Я хотела спросить: о той девушке, с вашего отделения – ничего не известно?

– Нет.

Они помолчали оба.

– Среди людей ходит немало хищников, – негромко сказал Николай. – И самое страшное, что они выглядят как нормальные люди. Их сложно отличить.

Девушка неожиданно всхлипнула, и это вдруг поразило Николая в самое сердце – некоторые, даже не самые близкие Даше Берестовой люди переживали случившееся с ней, возможно, посильнее чем он сам.

Врач Таня, развернувшись, и не издав больше ни звука, уже ушла, а он продолжал тупо глядеть в рентгенограммы. Язвы давно отболевших и даже уже отживших своё людей, любовно сберегаемые врачами, чтобы учить молодёжь. Студенты и начинающие врачи будут смотреть на них и 20, и 30 лет спустя. Хотелось бы надеяться, что у них будет при этом более хорошее настроение. Хотелось бы надеяться, что их больных не будет добивать что-то страшное и чёрное, гуляющее по отделению по ночам.

Николай провёл в темноте, рассеиваемой только трещащим негатоскопом ещё полтора часа, надеясь, что Таня подойдёт ещё раз, но так этого и не дождавшись.

Выйдя, он долго моргал в коридоре, протирая заслезившиеся от света глаза. В простенке между окнами, там где всегда висели «санитарные листки» с описаниями подручных методов удаления инородных тел и правил ухода за инфекционными больными на дому, теперь висел красочный плакат фармацевтической фирмы Aventis Pharma с изображением лысого мужика, гребущего на каноэ к дальним, расцвеченным закатом холмам. Таких плакатов в клинике и вообще городе становилось всё больше с каждым годом.

К четырём он встретился с доцентом Свердловой в её кабинете, и подписал и заверил все бумаги на выписку своей больной, после чего по-быстрому отнёс их к старшей медсестре. И у Свердловой, и у медсестры было по нескольку вопросов, но к собственному удовольствию, Николай сумел ответить на все без большого труда – за неполный год на отделении он всё-таки слегка поднатаскался в практической медицине. Ещё два года, и, глядишь, он станет человеком.

– Спасибо, Николай Олегович…

Собравшаяся уже больная, пытающаяся отобрать сумки у пришедшей за ней крепкой дочкой лет сорока сказала ему несколько добрых слов, поддержанных кивками остальных находящихся в палате женщин.

– Всего хорошего, Анастасия Петровна, – попрощался он. – Дождитесь официальной бумаги, и тогда можете идти. Одежду Вам тёплую принесли? На улице с утра было холодновато.

Он вышел, но в коридоре его догнала та самая дочка, и, с трудом подбирая подходящие слова, вручила крупную коробку «Эрмитажа», производства до сих пор не переименованной фабрики имени Крупской. Николай дошёл до ординаторской, и вскрыл целлофан, кинув коробку на стол – так было принято. Если не открыть – врачи её не тронут.

Температура у больной Январь к середине дня упала до 36,4 – для неё это была редкость, и, теоретически, подобное её снижение характеризовало успех проводимой терапии. С другой стороны, внешний вид Екатерины Егоровны Николаю весьма не понравился: кожа больной была ярко-белого цвета, какой бывает у густо рыжих. На ощупь тёплая, и, пожалуй, суховатая, – пусть и с поправкой на недевичий возраст. Даже утром цвет её был другой. Что бы это значило? Давление, измеренное быстренько принесённым Николаем аппаратом оказалось нормальное, пульс тоже вполне ритмичный и наполненный. Кажется, подобная внезапная бледность кожи иногда бывает при мерцательной аритмии. Или нет? Стоит ли назначить очередное ЭКГ-исследование?

Николай настолько задумался, что даже не сразу сообразил, что больная говорит что-то ему, а не сама себе. Оказалось, Екатерина Егоровна уговаривала доктора не беспокоиться, поскольку за исключением головной боли, дескать, чувствует она себя очень неплохо.

Кабинет функциональной диагностики, по времени уже должен был закрываться, и в любом случае раньше завтрашнего дня профессиональный ЭКГ-диагност делать описание очередной записи ему не будет. Значит – сам. Не обращая внимание на слова продолжающей уговаривать его больной, Николай засунул фонендоскоп в нагрудный карман халата и вышел, направившись прямиком в процедурный кабинет. Там снова оказалась Маша – она, кажется, работала только днями. Выслушав его просьбу, Маша повздыхала, но всё же отложила в сторону потрёпанный журнал и сняла с полки переносной «Малыш». Подойдя к раковине, она сунула под струйку воды из-под крана ворох губок, – намочить, чтобы проводили ток.

– Николай Олегович, – необычно весёлым голосом спросила медсестра, когда они уже шли по коридору обратно к «шестёрке». – Музыкант, не исполняющий песни, из 15 букв – это кто?

– Инструменталист, – рассеянно ответил он, продолжая думать о странном цвете кожи старой женщины, дожидающийся их в палате. Маша на ходу подняла лицо к сероватому больничному потолку, зашептала губами. Считает?

– Главное слово в кроссворде, а мне ничего в голову не приходило, хоть убейте…

««Хоть убейте», ну надо же», – подумал он. – «Во проблемы у людей…».

Мажущая пальцы лента полезла из аппарата, когда Николай нажал на «пустую» кнопку, настраивая раскаляющуюся изогнутую иглу маркера на её ось и проверяя вольтаж. Маша ловко подключала электроды, молча и спокойно оставив ему собственно бумажную часть записи: вместе они работали не в первый раз.

«Январь Е.Е., 71», криво записал Николай на первых сантиметрах ленты, ещё до начала записи. И ниже дату и время – на часах было 16.25. В принципе, ещё вполне можно было отмассировать двоих больных по 30 минут, или одного – на 45, как вчера. Но это если поторопиться. Лента начала с шуршанием и стрекотом выползать из бобины, выписывая пляшущей иголкой пики и впадины поверх синеватых миллиметров разметки, и Николай начал привычно обозначать на ней моменты переключения Машей электродов. Вроде бы, всё было в порядке.

– Ну что же, Екатерина Егоровна, – сказал он, едва медсестра, закончив, чмокнула присоской грудных отведений и начала обрывать с щиколоток и запястий больной резиновые жгутики. – Рад, что всё нормально. Завтра я хочу, чтобы Вас всё-таки посмотрели в функциональной диагностике, – утречком, ладно?

Больная покивала, довольная его вниманием. Ну что же, это действительно, наверное, всё на сегодня. Завтра, возможно, стоит посмотреть запись вместе с кем-нибудь поопытнее, – но скорее всего эта непонятная бледность к утру пройдёт и сама собой.

Поблагодарив Машу, затем забежав на сестринский пост и быстро записав в лист назначений для больной «большую» ЭКГ на завтра, Николай побежал вниз по лестнице, держа руки на весу, чтобы не поскользнуться. На ходу он ещё раз проверил время: если не тормозить, и оставить на дорогу до Вдовых всего 15 минут, то всё ещё вполне можно успеть с массажом. Логичнее было бы, конечно, прийти чуточку пораньше, имея в виду то, что к шести они с дедом Лёшей уже должны спускаться к его соседу, но этого резерва он себе позволить не мог.

Так оно, в общем, и получилось. Двух своих «обычных» клиентов Николай массировал по те же 30 минут, что и в прошлый раз, выкладываясь на их спинах без всякой скидки на свой бок и не отвлекаясь на разговоры. Перерыв между ними пришлось сократить до пяти или семи минут, которые он, заперев на всякий случай кабинет, потратил на общение с больным Петровым, то есть «Шифоньером». Фамилия, – как у его подопечной «дамы» на терапии, но какая разница в телосложении!

– Дмитрий Иванович, – честно предупредил его Николай, – Я сегодня заканчиваю к 5.40, и взять Вас точно уже не успеваю. Если ничего страшного Вы в этом не увидите – скажете мне. С завтрашнего дня у меня обычный график. Если захотите другого врача, – тоже скажете, когда увидите меня на отделении.

«Шифоньер», судя по его виду, несколько растерялся от такой наглости оплачиваемого им доктора, и только пару раз хлопнул ртом. «Ну и замечательно», – подумал Николай, закрывая дверь и возвращаясь обратно в массажный кабинет. Обсуждать что-то с этим больным или вступать с ним в конфликт ему совершенно не хотелось – выглядел Петров сейчас заметно поздоровее, чем он сам. «Голем», надо же… Что такого неправильного в этом прозвище, что он раз за разом сомневается, думая об этом? Где он такое встречал, если не считать классики?

К пяти сорока с мелочью Николай уже выдёргивал куртку из шкафчика, и сразу же, едва защёлкнув замок, побежал вниз. Два предыдущих дня на него нападали по дороге с работы. Будем надеяться, что этого не случится сегодня.

Добежать со Льва Толстого до Малой Посадской он мог десятью разными способами: в этой части Петроградского района Николай знал каждый двор, как собственную ладонь. Сегодня – через улицу Чапаева, где живёт та его клиентка, полотенце которой ему всё время хочется рассмотреть поближе – кто же на нём, в конце концов, изображен. Проскакивая через горловину между трампарком имени Блохина и массивным жёлтым зданием, в котором раньше, кажется, было общежитие этого самого трампарка, Николай заметил сразу три тёмно-зелёных по-военному фургона со старыми «чёрными» номерами, припаркованных правыми колёсами на тротуаре. Водителей в кабинах не было. С другой стороны, тех двух, на которые он смотрел, как баран, вчера вечером, уже не было на Малой Посадской. Опять что-то такое сложное и ассоциативное плавало в памяти, – кажется, начало третьей части «Мастера собак» Олега Дивова, со странными и вызывающими жуть автомобилями без водителей ездящими туда-сюда по городу. Мрак. Доктор, вам пора лечиться…

Дед Лёша уже стоял в прихожей, и радостно улыбнулся, открыв дверь на его «правильный» звонок.

– Привет, Колька. Я так и знал, что ты не опоздаешь. Пошли?

– Давайте я куртку скину, Алексей Степанович, – ответил Николай, поздоровавшись и с ним, и с выглянувшей из кухни на звонок Натальей Евгеньевной. – Здесь же рядом?

– Первый этаж.

Куртку он бросил на крючок, и она сразу же полетела вниз – оборвалась петелька воротника. Вот ведь барахло…

Если считать только «домашнее» время, то у Вдовых Николай провёл уже несколько полных дней, поэтому твёрдо решил не оставаться сегодня ни под какими предлогами: сходить к соседу, потрепать языком, и назад. Никаких чаёв, чего бы ему не говорили. Иногда совестью можно пренебречь в бытовых деталях для чего-то более важного, но точно не сейчас. Дед, шаркая тапками, спустился с ним на два этажа, и позвонил в одну из окрашенных густым охряно-оранжевым цветом дверей: сложным четырёхзначным звонком.

За дверью послышались неторопливые шаги, и из-за неё явно посмотрели в «глазок».

– Привет, Яша, – сказал Алексей Степанович открывшему. – Вот, привёл.

– Ну заходите…

Встречающий их старик был где-то такого же возраста, что и сам дед Лёша. Столько же, наверное, было бы сейчас и деду Андрею.

– Рабинович, Яков Израилевич, – представил его дед, – Капитан 2-го ранга в отставке. Доверять ему можно полностью, от жены до сберкнижки.

– Ну, это сейчас, – сосед деда Лёши несильно пожал Николаю руку, – Лет с 20 назад у тебя бы язык не повернулся такое сказать, тогда я ещё «Ого-го» был!

– А это Коля, Андрея Ляхина с «Кронштадта» внук, – который мне мою морду шил. Я тебе рассказывал.

– Что, этот и шил?

Рабинович засмеялся надтреснутым старческим смехом, и Николай вежливо улыбнулся.

– Нет, это внук того, кто… Но тоже хороший парень.

– Ну давайте, проходите.

В комнате навстречу им поднялся крепкий и коротко стриженный мужик среднего роста.

– Это Яша, – представил его сосед деда, – Яков Яковлевич, старший мой.

Николай пожал протянутую ему руку мрачного мужика, которому было явно больше чем ему, лет под 35. Ну да, конечно, зачем ему это нужно…

– Прежде, чем Коля что-то рассказывать начнёт, Яша-старший, скажи мне такую вещь, – усевшийся на диван дед Лёша провёл рукой по волосам и шее, поморщившись. – Среди твоих знакомых-моряков, бывших моряков, и вообще как-то связанных с этим делом, – никто не умирал в последнее время от чего-то не самого обычного?

Николай заметил, как на словах «с этим делом» Яша-младший невидимо хмыкнул, хотя на столике перед их креслами стояли исключительно чашки и розетки с ярко-чёрным вареньем. Самому ему улыбнуться не захотелось, ничего смешного тут не было.

– Зозуля, – подумав, ответил капитан Рабинович. – Он подо мной на «Отрадном» на Северном служил, а потом военпредом по «1134-й» серии на Ждановке: от самого «Адмирала Зозули» и до четвёртого. Не родственник, просто однофамилец. С кровью что-то, я не разбираюсь. Но мне сказали, что в нашем возрасте это очень редко бывает.

– Ещё?

– С месяц назад у нас погиб охранник одной из точек, – неожиданно произнёс внук Якова Израилевича, сидевший до этого молча. – Пункт обмена валюты на «Нарвской». В перерыв выбили дверь и сразу вальнули его, он даже за стволом потянуться не успел. Девочке-операторше по голове дали, слава Богу, что не убили. Он морпех был, после Чечни. Столько пройти, и в родном городе на пулю нарваться… Их не нашли до сих пор…

Николай ощутимо вздрогнул, и мужик, глядящий сначала просто в пространство перед собой, перевёл взгляд на него. Взгляд был внимательный и какой-то слишком «рассматривающий». Конечно, ничего странного в том, что тебя рассматривает собеседник, но ощущения были не самые комфортные. Могло ли так совпасть, что цивилизованный городской доктор Ляхин мог знать того «морпеха после Чечни»? Маловероятно, учитывая сколько людей прошло через эту войну. В любом случае, фамилия ему ничего не скажет: тех ребят и офицеров, с которыми жизнь Николая пересеклась осенью позапрошлого года, он успел узнать только по именам или, чаще, кличкам. «Бронтозавр», «Киль», «Ларик», «Ливиз-2» – вряд ли это что-то даст Якову-младшему.

– Яков Израилевич, – Николай поднял голову. – Я знаю, что спрашиваю не вовремя, не об этом речь, но потом могу просто забыть: – Вы не тот Рабинович, о котором Виктор Конецкий писал?

– Хе-хе…

Старый капитан 2-го ранга расправил плечи и посмотрел сначала на внука, потом на деда Лёшу, а потом и на самого Николая с забавной смесью гордости и сожаления.

– Увы. Тот на тральщиках всю жизнь отходил, как Алексей в своё время. А я – вон.

Он показал на некрупную фотографию в ближнем углу комнаты, – молодой и худой моряк в однопросветных погонах стоит, опираясь на накатник крупнокалиберной зенитки, на заднем плане темнеет украшенное симметричными завитушками пены море.

– Знаешь что, парень, а ну-ка пошли…

Яков-младший поднялся и указал Николаю на дверь в кухню.

– Деды здесь поговорят, да и всё равно тебе я нужен, а не они. Пойдём.

Оба деда проводили их взглядами. Пропустив перед собой Николая и зайдя в кухню сам, Яков прислонил к плотно закрытой двери стул и сел на него, уставившись на собеседника всё тем же просвечивающим взглядом. Больше свободных стульев в тесноватой, по меркам «старого фонда» кухне не было, и Николаю пришлось сесть на подоконник.

– Ты там был, – сказал Яков. Это прозвучало не как вопрос – как утверждение. – Сначала я подумал про южную Осетию, 90-й или 91-й годы, больно у тебя было знакомое лицо. Потом решил что нет, ты помоложе. Мы точно не встречались?

– Нет, – Николай покачал головой.

– Сколько тебе лет?

– Двадцать пять.

– Хм… Комиссовался? Или командировка?

– Ни то, ни другое.

Мужик явно принимал его за кого-то другого, – и выглядело это странно.

– Горный туризм, – сказал он сам, не доводя дело до очередного вопроса. – Случайно и мельком. С тех пор – начинающий доктор. Мирный, до недавнего времени.

– Ладно… – Яков утвердительно кивнул, принимая информацию, как проглотивший перфокарту шкафообразный компьютер конца 80-х. – Давай тогда всё по порядку.

– Яков Яковлевич… Э-э, Вы уверены, что Вам это нужно?

Николай посмотрел с сомнением, которого было больше, чем надо. В первую очередь, он ещё не перебил своё понимание того, что никому его история на самом деле не нужна, и во вторую – нежелание выглядеть придурком. Вдобавок было ещё и «в третью» – давно ставшее привычкой нежелание разбрасываться хотя бы потенциально ценной информацией. Особенно той, которой можно обернуть против тебя.

Яков представился: несмотря на сравнительно молодой возраст, он имел должность замначальника службы безопасности одного из петербургских банков средней руки, что подтвердил документами и демонстрацией служебного пистолета на поясе. Его спокойному и ровному лицу хотелось верить.

Дед, похоже, умел выбирать людей. Ещё с час назад Николай не собирался рассказывать никому и ничего – разве что для проформы, чтобы его не обидеть. Теперь же неожиданно оказалось, что его сумбурная, полная торчащих в разные стороны белых ниток и непонятных деталей история может по крайней мере заинтересовать человека с более серьёзной профессией, чем у него самого. Рассказа «по порядку» не получалось никак – слишком дискретными, рваными, были отдельные узлы событий. Яков, однако, слушал не перебивая, напряжённо вглядываясь в его мимику и изредка покачивая головой и плечами. У Николая возникло неожиданно неприятное чувство, что явно впервые столкнувшийся с этой историей, далёкий от медицины человек выкачивает сейчас из его монолога массу полезнейшей и даже уникальной информации. Вероятно, именно такие, похожие ощущения были у Амаспюра в начале их последней беседы – за считанные часы до того, как исчезла Даша.

– Я здесь и четверти не понимаю, – сказал он, выдохшись. – Если это новая ВИЧ-инфекция или до упора мутировавший в лабораториях Саддама возбудитель Конго-Крымской лихорадки, то никому ни ординатор Берестова, ни я, не нужны к чёртовой матери. Да, вероятность того, что она по дороге домой нарвалась на маньяка – вполне существует. Вероятность того, что на меня наехал сначала охотник за дармовой Виагрой, через два дня – охотник за скальпами, а вчера – желающие развлечений шпанюки, – тоже. Такое бывает, если нарываться. Разбрасывать вокруг себя 50-евровые купюры, лапать чужих женщин, и кричать, что ты здесь самый крутой. Все три раза обстоятельства были разные, и само по себе это действительно может быть совпадением. Но не в совокупности с происходящим в больнице. По крайней мере один раз из трёх – второй, кому-то это действительно было надо.

– Ну что же, – Яков покрутил головой, разминая мышцы шеи. – С идеей о использовании крови славянских больных для изготовления мацы ты, вроде бы, разобрался сам. С тем, что кто-то якобы убивает старых и не очень старых моряков, или просто имеющих либо имевших отношение к флоту людей – пожалуй, тоже. Меня это самого сначала зацепило, – понятно, наверное, почему. Но тебе и самому должно быть ясно, что так не бывает, если не верить в это очень сильно и заранее. Я вполне согласен с дедом в том, что что-то такое нехорошее в нашу сторону двигается…

Николай поднял глаза, удивлённый. «Что, и Рабинович-старший тоже?».

– Во-во, – подтвердил Яков. – И с Алексеем Степанычем я тоже в этом солидарен – он весьма неглупый мужик, и в жизни побольше нашего повидал. Главный аргумент тех, кто с ним заранее и без разговоров несогласен, – это «А кому мы нафиг нужны?». Но зачищать флотских резервистов и пенсионеров-корабелов – это ерунда. Ни в отдалённо предвоенное время, ни в самое уже предвоенное, никто этого делать не будет. Гораздо эффективнее за те же деньги усилить рекламу на телевидении: типа, «Белорусы воруют наш газ», – это как пример. В политических, экономических, военных многоходовках наиболее важный критерий – это стоимость на эффективность, в том числе и по отсроченным последствиям. Подумай сам – ну какие могут быть последствия от того, что в рядовой, в общем-то, по количеству коек клинике, пусть и при странных, согласен, обстоятельствах гибнет несколько десятков больных? Из них три четверти – давно выработанные пенсионеры с тяжёлыми и хроническими, как ты сам рассказал, заболеваниями. Просто теоретически?

– «Пурпурные поля».

– Браво.

Яков склонил голову набок и развёл руками. Пример был к месту: теоретически ложащийся точно в цель, но не приносящий никакой пользы.

– Вычистка стариков. А смысл? Скорее даже я, полный дилетант в медицине, судящий о ваших делах по подшивке журнала «Здоровье», предположу, что это микроб, убивающий в первую очередь пожилых. Я! Но раз вы, доктора, так не считаете, то вам виднее. О чём бы ты подумал ещё?

– Я подумал, что это охота на меня, – мрачно признался Николай. – Потом очухался, и понял, что я именно «нафиг никому не нужен». Хотели бы убить зачем-то – убили бы, я бы и не пикнул. Но за что ординатора-то?

– Знаешь, Коля, в нашей стране в последние 10–15 лет пропадает слишком много людей… Кого-то убивают и закапывают бандиты. Кто-то сбегает от постылых жен и алиментов. Кого-то находят с подснежниками по канавам. Но всё равно, каждый год их слишком много. Ты вот всё-таки врач. Ты веришь в то, что какую-то их часть крадут на органы?

– Верю, – Николай скривил губы. Разговор уходил куда-то уж совсем в сторону. – Какую-то малейшую часть – может быть. В подходящих условиях и по целевому заказу. Больница для этого, кстати говоря, подходит: массу человек можно обследовать и отсортировать по параметрам тканесовместимости, не привлекая лишнего внимания. Но не у нас.

– Почему?

– Для такой цели, – даже если рассматривать опять же только теоретическую вероятность, – наш контингент не подходит. Пожилые, многие из них диабетики – кому могут понадобиться их почки, печень? В нашей стране не пересаживают сейчас, по-моему, больше ничего. «Впарить» их ничего в этом не понимающим доморощенным миллиардерам тоже невозможно – ни один человек не пойдёт на такую операцию, да ещё связанную с криминалом, не выяснив для себя её чисто медицинские аспекты. Ту же «стоимость/эффективность».

– В Швейцарию? В США? На Кубу?

– На Кубе хватит своих доноров – и даже, может быть, добровольных. В Швейцарию, если совсем уж перейти на ненаучную фантастику, могли переправить пропавшую Берестову, в её неполные тридцать лет, – как бы это страшно не звучало. Но не больных. Не у нас.

– А на самом отделении?

Николай сдержанно матюгнулся про себя.

– Яков Яковлевич, Вы мне наводящие вопросы задаёте, или действительно пытаетесь понять? Люди, которые работают в России практическими врачами – святые. Те, кто работают терапевтами – вообще ангелы. Крылышек за спиной белых халатов и нимба у них нет только по одной причине – они живые люди. Пьют водку. Принимают от больных 100-рублёвки, чтобы позволить себе два раза в неделю купить детям к ужину студенческих сосисок. Заглядываются на медсестёр, кому этого надо по возрасту и полу. Сплетничают и интригуют ради лишнего дежурства, стоящего меньше, чем час работы таксиста. Но если у нас, не дай Бог, случится пожар – эти самые врачи, наплевав на оставшиеся в шкафах шапки из Бобиков и скопленные с двух зарплат и трёх месяцев халтур сапоги, потащат на себе больных сквозь рушащиеся балки. И воспримут десяток новых фамилий, которые будут после этого ассоциироваться с памятником погибшим медикам, стоящем в скверике у института, как само собой разумеющееся. Потому что это ДОЛГ. Потому что нельзя на них даже подумать такое.

– Коля, – помолчав, сказал Яков. – Знаешь, ты молодец. По твоему рассказу я счёл, что ты полный циник. Оказывается, ещё нет. Ты не обижайся, я и в мыслях не имел обидеть твоих докторов. Тебе виднее, конечно. Но ты просто имей в виду, что если у вас на отделении действительно гуляет не селективный по висящему в шкафчике тельнику новый СПИД, а происходит что-то имеющее пусть извращённый, но смысл, то без контролёра у вас не обойдётся. Скорее всего кто-то сидит в самом центре этого всего и ежечасно переоценивает ситуацию, просчитывая десятки параметров. Чтобы заработать денег, выполнить заказ – какой бы он у него не был, но при этом не переборщить.

– С чем?

– Да с трупами, с чем же ещё? Он, как мне кажется, и наводит всяких «маньяков», на тех докторов, которые слишком много под это копают.

– Яков Яковлевич, это уже у Вас перебор. Извините.

Николай сделал ладонями тот жест, который употребляется в баскетболе, чтобы остановить таймер.

– Вы делаете сложные выводы из минимума данных. То что Вы не принимаете в расчёт все мои слова о том, что ни один врач у нас даже не подумает о таком – это ладно. Вы их действительно не знаете. Но ни на какую программу по целенаправленному убийству людей это не похоже совершенно: слишком уж всё переусложнено. Какой контролёр?

– Ну, тебе виднее какой. Я вообще сказал это только потому, что и для происходящего у вас, при всей его дикости, если поискать, можно найти аналогии в других сферах. Приближения. Ассоциации. Одно дело – если это медицина. Вирус, микроб, паразит какой-то, неизвестный мировой науке. Но извини, Коля, зачем ты тогда сюда пришёл? Или это всё же не просто так. Ради идеи. Как проявление психической болезни одного человека. Ради денег – это вообще почти норма. Но в любом случае кто-то у вас там должен сидеть и следить за происходящим. Найдёшь его – соскочишь со своих приключений сам, и отведёшь удар от больных. Даже если не докажешь ничего – напугай его, сбей прицел. Тогда он или начнёт убивать тебя всерьёз, или оставит ваше отделение в покое.

– У нас три четверти врачей – женщины, – заметил Николай.

– Тогда «её». В русских селеньях бывают такие женщины, знаешь… Их бабами нежно зовут… Слона на скаку остановят, и хобот ему оторвут…

Яков встал, с громыханием проведя по кухонному полу ножками стула. Интересно, что даже только что познакомившись, что-то знакомое в его лице Николай всё же находил. Скорее всего – самого себя, как он, может быть, будет выглядеть лет через 8 или 10. Если, конечно, останется живым. Рост и телосложение – это мелочь, главное общее впечатление от внешнего вида и поведения. Если бы Николай дождался исполнения детской мечты – иметь старшего брата, то он бы, возможно, выглядел бы именно так.

– Я тебе всё-таки посоветую, Коль, больше в данной ситуации думать о себе. «За меня отомстят» там, или «Их потом всё равно найдут» – это утешения слабые. Никому это не нужно будет. Не ходил бы ты на работу, а? Своя-то жизнь дороже… Ты парень, судя по виду, вроде бывалый. Нужно оно тебе – быть следующим с режущего края?

– Выгонят, – грустно отозвался Николай. Подуманное слово «Нужно» он проглотил. – Пропускает такой интерн денёк-другой, и начинаются поиски уважительной причины с ним расстаться. А куда я потом? Так что не выйдет… Да и больные мои…

– Ты уже так вписался в коллектив?

– Вписался. По мере сил.

– Ну, смотри тогда. Я сам, конечно, не понимаю ничего во всей этой твоей истории – да и не пойму, наверное. Но ты смотри… Я попробую пошуршать у себя завтра с утра, может какие-то обрывки старых байтов всплывут. Глядишь, и полезное что-то найдётся. Но ты не рассчитывай на это особо. Считай, что самый главный совет я тебе уже дал.

– Спасибо, – искренне поблагодарил Николай. Разговор действительно оказался намного более полезным, чем он ожидал. Над ним стоило подумать отдельно и много, в тихой и расслабленной обстановке.

– Вот, смотри на телефон.

Внук кавторанга вынул из нутра извлечённого из кармана пиджака бумажника визитную карточку с логотипом своего банка и, не отпуская, дал Николаю до неё дотронуться.

– Отдавать не буду, незачем. Запоминай. И на работу не звони, звони на сотовый.

Николай пробежал номер глазами несколько раз, – можно надеяться, что он, учитывая его потенциальную важность, всё же запомнится. Если через 40 минут номер не вылетит из головы, то есть шанс, что в долговременной памяти останется хотя бы форма цифр, зацепившаяся за извилины необычно стильным шрифтом.

Они с Яковом вышли из кухни и наткнулись на одобрительные взгляды обоих дедов, сидящих над каким-то широкоформатным альбомом. На столе перед ними стояли микроскопические металлические стаканчики с чем-то сладко и густо пахнущим, вроде «Рижского Бальзама» или самарской «Расторопши».

– Ну что, поговорили?

– Поговорили, Яков Израилевич, спасибо.

Николай встал за спиной Алексея Степаныча, ожидая почему-то, что тот то ли тоже начнёт собираться, то ли проводит его хотя бы до дверей. Яков сел напротив – на рукоятку кресла, угрожающе заскрипевшего под общим весом, его и его деда.

– Ух, – сказал он. – Какая красота.

– Понимает парень, – ответствовал Рабинович-старший, поворачивая альбом так, чтобы было лучше видно его немаленькому внуку. – Вот так наши кораблики и выглядели, когда ходили. Вот на этом я сходил в Сплит в 64-м. А в 94-м его продали в Индию. Я с ребятами его провожал. Как мы тогда нажрались… Последний раз в жизни, наверное. А вот это, – он перевернул альбом уже к самому Николаю, – Это второй «Кронштадт», наследник. Любуйся. Продали его в том же году и той же конторе. Эх, моряки…

Дед Лёша начал возражать, что ничего такого в этом нет, корабли были старые и флотам уже не нужные, – этот разговор тоже, похоже, был не самый новый. Ну да, когда корабль списывают через один-два года после выхода из капремонта – это меньшей мере странно. Но то поколение крейсеров хотя бы успело отплавать своё, и «попилить» потраченные на их постройку деньги новое поколение адмиралов уже не сумело. Что вызывало у обоих стариков искреннюю благодарность вовремя определившей ориентировочные сроки их жизни судьбе.

– Давай, Колька, гуляй лесом, – напутствовал Николая всё-таки вышедший за ним в коридор дед, – он собирался остаться ещё на часик. Они обнялись – крепко и искренне, затем Николай пожал руки обоим Рабиновичам – старому и молодому. Однофамильцам великого книжника и известного моряка, и массы просто хороших людей. Яков Израилевич на прощанье осклабился, Яков Яковлевич – подмигнул.

Сбегав за курткой наверх, и отбившись от приглашения Натальи Евгеньевны на чай с очередными пирогами, он побежал домой. Было уже пора.

ШЕСТЬ

«Навыки стрельбы по людям появляются только тогда, когда стреляешь по людям. Навыки стрельбы по отстреливающимся людям появляются только тогда, когда стреляешь по отстреливающимся людям»

Один умный человек

Николай уже доужинал и теперь собирался с наслаждением растянуться на полчасика на диване. Чтобы сделать это нечастое удовольствие ещё более приятным, он остановился у стойки с книжными полками, наклонив голову и водя взглядом по корешкам. Именно в этот момент и зазвонил телефон. Аппаратов в квартире было несколько, включая один в кухне, где была мама, поэтому то, что трубку взял именно он, было большой удачей.

– Коля! Коленька! – закричали в трубку немедленно после его «алло». – К нам пришли! Спрашивали про тебя! Лёша стрелял! Ой! Мы уже милицию вызвали, сейчас приедет! Ой!..

Осознавший то, что это говорит баба Наташа – жена Алексея Степановича, с которой он расстался какие-то полтора часа назад, Николай едва не уронил трубку вместе с челюстью.

– Наталья Евгеньевна! – заорал он в телефон. – Вы целы? Что Алексей Степанович?!

– А-а-а! – начали в трубку уже не кричать, а рыдать. – Он их убил! Мы уже Пашке позвонили, он приедет сейчас! И милиция! Ой, что-о-о же бу-уде-ет?!

– Я еду!

Не слушая, что договаривает сквозь свои крики Наталья Евгеньевна, Николай бросил трубку даже не затруднившись попрощаться – всё равно она его сейчас не услышит.

– Мама, мне надо убегать, – он заскочил в кухню, на ходу застёгивая ремень натянутых джинсов и запихивая под него полы рубашки. – Когда вернусь не знаю, может и завтра.

– Что-то случилось?

Мама застыла с чашкой в одной руке и мокрой губкой в другой. Секунду Николай колебался, но ответил всё-таки честно:

– У Вдового, Алексей Степановича, что-то стряслось, – только что звонила его жена. На месте разберусь.

Он чмокнул маму в щёку и побежал обратно в свою комнату. То, что к ним сейчас приедет милиция, Наталья Евгеньевна упомянула, зациклившись, аж два раза, и вывод из этого следовал совершенно определённый: сейчас ко Вдовым зайдёт не «Коленька», а доктор Ляхин, с максимумом профессиональных аксессуаров, которые у него найдутся. «Рабочий» белый халат висел у Николая в шкафчике на отделении, но мама уже успела постирать, и он выдрал из шкафа тот, который был уже приготовлен на следующую неделю. Сумка под халат осталась валяться где-то на Ленина, вместе с перчатками, поэтому Николай, коротко объяснив, куда бежит, отобрал у отца его собственную – свободную сейчас от бумаг. По поводу денег он хотел поговорить с отцом позже, но выбора не было. Пришлось действовать по-женски.

– Папа, мне ей-богу у тебя неловко просить. Но я тороплюсь сейчас… Дай мне, пожалуйста, денег, сколько не жалко. Мне действительно надо.

Отец не спеша поднялся с собственного дивана, отложив развёрнутые и здорово уже помятые «Известия».

– Что, с массажом не двигается?

– Двигается-двигается, но сегодня как раз не получилось, а вчера я новую куртку сдуру купил, всё потратил. Мне хотя бы рублей пятьсот, а?

Отец понимающе кивнул, и, сдвинув стекло одной из книжных полок, вынул давно знакомый Николаю томик старой «менделеевской» клинической гематологии в рваной суперобложке.

– Столько хватит?

Он протянул Николаю тысячу, и тот усиленно закивал. Запихав деньги в карман под носовой платок, и благодарно обняв отца, он выскочил в прихожую.

«Закроешь?».

Отец вышел за ним.

– Да, беги уж. Эта куртка?

Наскоро зашнуровывающий ботинки Николай кивнул.

– А чего дырка на боку?

– Где?

Он действительно удивился, и отец показал – на левом боку куртки в самом деле был плоско расположенный разрез в пару сантиметров шириной.

– Ну, не знаю, не заметил, наверное, когда покупал, – сказал Николай, уже напяливая эту самую куртку на себя. Он махнул рукой серьёзно разглядывающему его отцу, явно собиравшемуся спросить что-то ещё, и посыпался вниз по лестнице. За какие-то последние секунды у него создалось очень и очень некомфортное ощущение того, что отец видит его насквозь, и это Николаю крайне не понравилось. Впрочем, откуда? Дырка на боку была случайностью – если до него и дотянулся вчера один из нападавших, то его удар не дошёл даже до кожи, значит особо жалеть не о чем. Саму куртку можно будет попытаться заклеить, когда найдётся время, а пока можно ходить и так – это не слишком заметно.

Всю дорогу от дома до Посадской Николай бежал: ритмично, ровно работая ногами и лёгкими, и намотав на кулак ручки сумки вместо отстёгнутого и сунутого внутрь ещё на лестнице ремня. Два раза его обгоняли маршрутки, и оба раза полные – было ещё, в принципе, не так поздно. Через Ленина или Введенскую он бежать не хотел, и светофор на примыкании к Каменноостровскому Большой Пушкарской задержал его, наверное, на целую минуту, сбив дыхание, но позволив потрясти в воздухе икрами. Даже когда включился зелёный, машины продолжали и продолжали ехать, – как обычно. Большинство водителей в Петербурге искренне ненавидело пешеходов. Не выдержав, он сунулся буквально под колёса по-поросячьи розового «Неона», и сидевшая за рулём девушка лет двадцати едва успела дать по тормозам, разразившись потоком ругательств. Десяток бросившихся перед остановившейся машиной людей отделил снова побежавшего Николая от вежливой автолюбительницы. Неожиданно для него, даже уже пропустив всех, она поехала не по своим важным делам, а, свернув, – вровень с ним, бегущим, мягко приспустив правое стекло и продолжая выкрикивать все синонимы к слову «гомосексуалист», какие знала. Со стороны это могло, вероятно, напоминать выгул собаки.

– Зелёный был! – выкрикнул Николай, повернув на мгновение, голову на бегу. Разумеется, девушке было на его слова плевать – слушать какого-то там придурка, бегающего в десятом часу по улицам с сумкой в руке она не собиралась, – ей хотелось, чтобы это именно он выслушивал то, что она о нём думает.

«Не обращать внимания» – говорил себе в это время сам Николай. – «Плевать. Это не имеет никакого значения по сравнению с мировой революцией».

Выдав на прощанье ещё одну серию изощрённых ругательств ему, и послав жестом и уже полностью срывающимся от злости голосом водителя пристроившейся к ней сзади и начавшей сигналить очередной маршрутки по известному адресу, она всё-таки уехала вперёд. Николай был даже растроган, как много ему, плебею, было уделено внимания. Стекло опускала, несмотря на не гавайскую, в принципе, погоду. Дышала холодным воздухом… А ну как простудится? Ай-ай-ай, и всё из-за него…

Перебежав бывший Кировский, а ныне Каменноостровский проспект у «Ленфильма», Николай перешёл на шаг. Судя по часам, на всю дорогу он потратил меньше 15 минут – это очень неплохо. Плюс ещё минут пять или даже чуть меньше – на сборы. Теперь надо было отдышаться.

В парадной свет уже горел – кто-то из жильцов этим уже озаботился. На третий этаж Николай поднялся не торопясь, окончательно выравнивая дыхание и на ходу превращаясь в молодого, но всё же дипломированного доктора. Дверь была совершенно целая, без следов взлома – чёрт его знает, что это может означать. Нажав на кнопку звонка, он придал себе соответствующий вид, и открывший ему дверь мрачный мужик ни слова не говоря посторонился, пропуская его в квартиру.

– Здравствуйте, – поприветствовал его Николай.

– Здравствуйте, – отозвался тот, запирая дверь за его спиной. – Документики предъявите пожалуйста…

– А что случилось? – поинтересовался Николай, спокойно ставя сумку на пол и расстёгивая и вешая куртку.

Мужик не ответил, ожидая. Николай пожал плечами и достал из заднего кармана джинсов взятый из дома паспорт и удостоверение врача-интерна, которое носил специально как дополнение к студенческому проездному, для встречающихся ещё иногда контролёров. Тот повернулся к свету и весьма тщательно изучил и то, и другое, дав Николаю время надеть на себя халат. У него мелькнула мысль, что халат абсолютно свежий после глажки, и эта деталь может обратить на себя внимание, но менять что-то было уже поздно.

– Как Алексей Степанович? – спросил Николай мужика спокойным голосом. Чёрт, это опять не вязалось с только что спрошенным «А что случилось?». Надо быть осторожнее…

– Да вы проходите…

Он вернул удостоверение, которое Николай засунул обратно в карман на заднице, подняв полу не застёгнутого ещё халата. Дёрнув их вниз, он расправил большинство складок, и прошёл в «большую комнату», взяв сумку с собой. Мужик вошёл за ним.

– Здравствуйте, Наталья Евгеньевна, – поздоровался Николай первым, не дав сидящей на диване и до сих пор всхлипывающей бабе Наташе назвать себя по имени. – Ну что тут у вас происходит? С Вами всё в порядке?

То, что тут происходит, было видно невооруженным глазом: на полу в углу комнаты лежали два мёртвых тела, а туда-сюда по комнате бродило человека четыре милиционера – и ещё двое людей в гражданских пиджаках. Ни Алексея Степановича, ни его сына видно не было.

– Э-э… Доктор… В спальню пройдите, пожалуйста, это там… – один из милиционеров указал на спальню. Николай спокойно кивнул и сделал именно то, что ему сказали, пройдя по короткому, украшенному полосатыми обоями коридорчику в спальню стариков. В душе у него заходился крик.

– Василий, это доктор пришёл.

Невысокий темноволосый мужчина разогнулся от лежавшего на кровати поверх пледа раздетого до пояса деда Лёши. Поперёк бока того тянулась мокрая багровая полоса.

– Как хорошо, – сказал мужчина с облегчением. – Я судмедэксперт, а «скорую» он вызывать отказался. Рана неопасная, но возраст и сердце…

– Так…

Николай отстранил с радостью отступившего в сторону судмедэксперта и присел на краешек кровати, на ходу доставая из кармана взятый из квартиры потёртый, ещё студенческий фонендоскоп.

– А зачем «скорая», если Николай Олегович вот-вот прийти должен был, – неожиданно здоровым и нестарым голосом произнёс дед Лёша. – Здесь-то дел на пять минут всего, а сердце уже прошло, спасибо. Так, покололо минутку. Как там моя старуха? Чего она в той комнате?..

– Николай! – Крикнул так и стоящий у двери милиционер в штатском, открывший Николаю дверь. Ляхин дёрнулся, но звали таким молодецким, несдерживаемым голосом явно не его, – просто совпадение.

В коридор кто-то вышел, и милиционер спросил, как там потерпевшая. Это слово Николаю чрезвычайно понравилось. Порез на боку у деда Лёши был весьма качественным – не слишком длинным, и не слишком глубоким. Но неплохо кровоточащим. Не дойдя до мышц, он пересёк в подкожной клетчатке пару кровеносных сосудов, и крови было, в принципе, немало. Впрочем, у Николая создалось ощущение, что её просто размазывали по телу, пледу, и полу: с подобным несерьёзной раной боевой офицер вполне мог бы справиться и сам. Хм…

Один из милиционеров привёл и усадил в спальне бабу Наташу, и вежливо сбегал за новым стаканом с водой. Закончив за десяток минут с раной Алексея Степаныча, Николай переключился на его жену: милиционеры заглядывали в комнату несколько раз, глядя на происходящее с вниманием и осторожной почтительностью бывалых, но всё же далёких от медицины людей. Убедившись, что сердечные приступы на горизонте пока не видны, он сказал стоящему в коридоре, разглядывающему застеклённые фотографии на стенах милиционеру «Так, мне в ванную», и долго мыл руки – по второму разу. Вернувшись в спальню, он перевернул деда на бок и вколол ему в задницу два кубика смеси анальгина с димедролом – просто чтобы сбить боль, которая, как он прекрасно теперь знал, должна была его доставать. Вообще, рана была подозрительно похожа на его собственную. Окончательно Николай убедился в смысле произошедшего, когда дед Лёша, улучив момент, широко ухмыльнулся, указав пальцем в сторону комнаты, где переговаривались люди, а затем ткнув себя пальцем в грудь и несильно чиркнув им же по собственному животу. Угу, вот и ясненько… Николай искренне восхитился хладнокровием деда – это, конечно, объясняло и то, что его жена не упомянула его ранение, когда позвонила. Добежал он до Малой Посадской, вероятно, минут через 5–10 после приезда милиции, и времени организовать подобную мелочь деду вполне хватало. Шрам, конечно, останется, но по сравнению с исковерканным войнами лицом и рукой он будет совершенной ерундой, а вопросов снимет массу. Дед молодец. Главное, чтобы не перепугался Павел Алексеевич, когда доберётся сюда через полгорода.

Поднявшись и вымыв и вытерев руки в третий раз, Николай вошёл в «большую» комнату, где перемещались с места на место милиционеры. Сразу трое сидели на корточках у тел в углу.

– А-а, доктор… Как там?..

– Нормально, – отозвался он, стараясь придать своему голосу «взрослость» и серьёзность. Мол, и не такое видел. – Оба ничего. Рану я обработал, ничего опасного, но серьёзная кровопотеря. В таком возрасте… Плюс, конечно, риск со стороны сердца у обоих – пережить такое…

– Понятное дело. Боевой старик, а?

– Боевой, – согласился Николай. – Что, это он, – обоих?

– Да Вы подойдите, доктор, – судмедэксперт разогнулся от тел. – Посмотрите сами, распишетесь потом под протоколом. Одна подпись хорошо, а две лучше.

– Да, конечно.

Уговаривать Николая не пришлось. Фактически, такое приглашение было очень кстати: разобраться в произошедшем хотя бы в этой квартире без близкого взгляда на кадавров{13} было бы сложно.

Как обычно, обоих мужчин он не видел ни разу в жизни – и это несмотря на то, что баба Наташа прямо сказала, что они пришли, чтобы спросить о нём. Интересно, что заставило деда сначала открыть им поздно вечером дверь, а потом начать стрелять?

Возраст у обоих был молодой/средний – одному лет 35 или 36, другому, наверное, чуть меньше. Телосложение спортивное. По результатам поверхностного осмотра, занявшего секунд тридцать (после «Разрешите?», обращенного к судмедэксперту), у старшего из убитых имелось два входных пулевых отверстия: одно из них было в правой подключичной ямке. Вторая пуля вошла ему в левую бровь – именно не в лоб, и не в глаз, а пройдя через вспухшие при её прохождении через массив лобной кости волосы. Порошинок в коже не было, значит выстрел был с дистанции хотя бы метра в полтора. Хотя это, конечно, может зависеть от того, из чего дед стрелял.

– Из чего он стрелял? – Спросил Николай, ни к кому особо не обращаясь.

– Пистолет. ТТ, – отозвались сбоку, совершенно не удивившись вопросу – настолько логичным он был.

Так, понятно. Учитывая дульную энергию ТТ, – наверняка из другого угла комнаты. Почему? Отпустив тело первого убитого, Николай перешёл к второму, который был помоложе. В того пуля попала только одна – в живот, и судя по здорово отличавшемуся от старшего товарища выражению его мёртвого лица, осознать произошедшее он успел в полной мере.

– 21.54, – Сказал Николай, разгибаясь и посмотрев на часы на запястье. – Смерть, наступившую вследствие огнестрельных ранений констатирую. Что-нибудь ещё?

Прямо перед ним в покрытых тёмно-бежевым тиснением обоях виднелись ещё два пулевых отверстия – оба на уровне поясницы. Как минимум пару раз дед промахнулся.

– Да. Вот здесь распишитесь, пожалуйста.

Николай расписался там, где ему указали, поставив полное имя-отчество и должность. Подумав, он сходил в спальню за сумкой. Дед Лёша о чём-то негромко переговаривался там с женой, лишь мельком, но весьма одобрительно на него посмотрев – «молодец, всё делаешь правильно». Из сумки Николай достал круглую врачебную печать, и, вернувшись в комнату, оттиснул её под своей подписью. «Ляхин Николай Олегович» гласила печать, замыкая его привычное имя звёздочкой. «Врач». Заказывать печать на стоящее даже в дипломе «Аскольд» он всё же не стал.

Милиционеры один за другим начали оглядываться, и он обернулся вместе с ними – дед Лёша, шаркая ногами, вошёл в комнату и прислонился к косяку, придерживая рукой повязку на боку. Повязка была чистой, значит кровотечение остановилось окончательно, как и должно быть. Один из милиционеров подскочил к старику, и, вежливо приобняв его под плечи, помог дойти до дивана и усесться там. Выражение на лице деда было спокойно-гордым, почти до смешного.

– Ну что, молодые люди, как ваши расследования двигаются?

– Э-э… Алексей Степанович… Вы всегда пистолет под рукой храните?

Николай мысленно ответил, что да, и даже не один – том Жукова на книжной полке притягивал его взгляд, как магнитом. Если не будет обыска, то никто его не найдёт.

– Так вы же видели. Имею право. Документы в порядке. Вы что, забрать его собрались?

– Ну Вы же сами понимаете, Алексей Степанович… Вы двух человек из него убили. Да, бандитов, – туда им и дорога, как говорится. Ворвались в дом, порезали Вас, жену вон как напугали… Но надо зарегистрировать, провести всё по документам, отстрелять его… Ну, а там всё будет видно.

Голос милиционера (следователя, насколько Николай мог судить по стереотипам кинофильмов) был успокаивающим, а слова – совершенно логичными и даже дружественными. Похоже, всё у деда было в порядке, раз он задал настолько располагающий вопрос.

– Документы на наградное оружие подписаны адмиралом Головко, – всё же возразил дед. – Вы по своему званию имеете право?..

– Ну, может не по званию, но по должности имею.

Милиционер развёл руками. Говорил он вежливо, и, похоже, был нормальным человеком. Возможно, не всё ещё так плохо в питерской милиции, как кажется.

– Так что им здесь нужно было, Алексей Степанович? – спросил другой милиционер, в таком же не слишком хорошо сидящем на нём пиджаке. – Может быть именно Ваше оружие, а?

– Скорее ордена, – скрипучим, неприятным голосом отозвался дед. – Сейчас бандюки это любят: на улице сорвать, домой прийти.

Несколько человек кивнуло: «Да, верно».

– Больших чинов мне Бог с командирами не дали, но жизнь в целом не обидела – ни наградами, ни друзьями…

Дед Лёша на мгновение встретился с Николаем глазами, и того как погладило теплом по щеке. Он не удержался, и улыбнулся. Покойный дед Андрей мог гордиться таким другом.

– Да вот…

Алексей Степанович наклонился к нижней выдвижной полке «стенки», в каких обычно хранят скатерти и наборы мельхиоровых ложек и вилок, и начал в ней копаться. Один из милиционеров сунулся помочь, но он достал две обшитые бордовым коленкором коробки сам, – перешёл, шаркая, через комнату, стукнул о стол. Милиционеры, как дети, столпились вокруг. В каждом из взрослых мужчин в глубине души сидит восхищающийся поколением победителей пацан. Из исключений вырастают убийцы…

Боевые награды капитана 1-го ранга Вдового лежали в одной из коробок, поверх стопочки бумажных удостоверений и потёртой орденской книжки. Вторую он только приоткрыл – там были юбилейные медали и медали «За выслугу лет», вместе с несколькими значками.

Следователь бережно и, как Николаю показалось, даже благоговейно, потрогал их вытянутым пальцем – поведение этого мужика нравилось ему всё больше и больше. Два ордена Красного Знамени, включая один с цифрой «2» на эмалевом щитке, два – Красной Звезды, орден Отечественной Войны II степени, – абсолютно новый, сияющий серебром и эмалью. Несколько медалей на потёртых колодках – «За боевые заслуги», ещё одна такая же, «За оборону Советского Заполярья», «За победу над Германией». Польский «Virtuti Militari» на красивой сине-чёрной ленте, незнакомый Николаю корейский орден. Насколько Николай знал, в семье хранились уцелевшие награды погибшего в 43-м старшего брата деда Лёши и их полегшего в приграничных сражениях 1941 года отца, плюс медали самой бабы Наташи. Наград было много – вполне достаточно, по мнению некоторых ублюдков, для того, чтобы за них ограбить или даже убить старого, неспособного к сопротивлению человека. Вот и допрыгались. Если не считать того, что приходили они поспрашивать о нём. Или бабе Наташе показалось?

Часа через два дед Лёша, намекнув Николаю парой несложных жестов действительное положение дел, разыграл ухудшение состояния. Это позволило вести себя совершенно естественно, даже к тому моменту, когда милиционеры уже закончили со своей работой и начали собираться. Никто деда арестовывать и увозить с собой, похоже, и не планировал, – ему только дали подписать полусантиметровую пачку каких-то бумаг, и попросили зайти по знакомому каждому жителю района адресу в середине следующего дня, вместе с женой.

– Если состояние Алексея Степановича будет ухудшаться, я его госпитализирую, – заметил Николай, хотя его никто особо не спрашивал. – В таком возрасте с сердцем не шутят. У него два инфаркта уже было, этого достаточно.

Милиционеры покивали, попросили, если что, перезвонить им по указанному в соответствующей графе бланка телефону, и вежливо распрощались. Такое ощущение, что поступок старика, без лишних разговоров о законности завалившего пару возжелавших лёгких денег отморозков им здорово понравился. В собственной квартире, честно оформленным наградным оружием, имея в активе рыдающую жену и лёгкое ножевое ранение. В некоторое количество не слишком совпадающих друг с другом деталей они, судя по всему, предпочли не вникать. А может и действительно поверили, кто знает.

Когда Наталья Евгеньевна захлопнула дверь за ушедшими милиционерами, продолжающими даже с лестничной площадки желать им всего наилучшего, лежащий на уже перестеленной кровати Алексей Степанович начал рассказывать, – каким всё случившееся было на самом деле.

После того, как Николай ушёл, он просидел у Рабиновича ещё почти час, просто болтая с ним на разные, не связанные с визитом Николая темы. Яков-младший тоже ушёл довольно быстро, в хорошем, вроде бы, настроении. К девяти с копейками он распрощался и не торопясь начал подниматься обратно к себе. Ключи у Алексея Степановича были в кармане домашних брюк, и он уже доставал их, подходя к двери, когда на площадке остановился подъехавший снизу лифт.

– Мне бы дураку, сразу понять, что просто так на третий этаж на лифте не ездят, – сказал он, – У нас одна молодёжь на третьем живёт. Мог бы сразу сунуться к соседней двери, или начать подниматься выше, а я обернулся посмотреть…

Вышедшие из лифта крепкие молодые ребята без лишних разговоров толкнули старика к стене и отобрали ключи, после чего сами открыли дверь, впихнув его туда перед собой. Наталья Евгеньевна встретила их в прихожей – вышла на звук открывающейся двери. На её крик – просто ударили по лицу, и пообещали, если не заткнётся сама, помочь. Обоих загнали в большую комнату, и велели сидеть смирно. Младший из двоих налётчиков (к этому моменту дед с женой были уверенны, что попали именно под грабёж) прошёлся по квартире, споро заглядывая во все шкафы, старший – молча рассматривал фотографии на стенах. Баба Наташа несколько раз пыталась что-то сказать, но её просто обрывали. Разговор бандюки начали сами, с задушевного обещания прибить обоих Вдовых на месте, если им не понравится их тон. Назвали Николая – по имени-отчеству, как приличные. Спросили: «Что у вас с ним?». Дед Лёша начал рассказывать про то, что да, знает такого: юный доктор приходит к ним уже несколько лет, когда начинает шалить сердце, а в поликлинику не находишься… Но не дав ему развить тему, старший бандит спокойно ударил деда костяшками пальцев в грудь – несильно, но почему-то так, что он не мог нормально дышать несколько минут, и чуть не потерял сознание от головокружения.

– Я же сказал, – не умничай, – посоветовал он равнодушным, слегка гнусавым голосом, после чего добавил несколько несложных комментариев по поводу того, что просто так доктора у больных два дня подряд не ночуют.

Слушая всё это, Николай только с очень большим трудом заставил себя не спрятать лицо в собственных коленях – то, чего он боялся, и что отметал как маловероятное, всё-таки произошло: он, как последняя скотина, навёл беду на этот дом.

– Когда он придет в следующий раз? – спросил младший, равнодушно кусающий приготовленный к вечеру бабой Наташей пирог, кусок которого он принёс с кухни. – Сегодня? Во сколько?

«Судя по всему, они не отследили твой приход к шести, – отметил дед. – То ли потому, что ты раньше обычного пришёл, то ли ещё почему. Но…».

Через десять минут разговора Алексею Степановичу стало совершенно ясно, что до утра они не доживут: пришедшие собирались устраиваться в квартире надолго, и какая-то лишняя помеха была им явно не нужной. «По их мнению, пришёл бы ты к девяти-десяти, как в последние дни, позвонил бы в дверь, они бы тебе и открыли…». Примерно то же самое осознала и Наталья Евгеньевна, которую бросало в дрожь от совершенно равнодушных, глядящих сквозь них глаз обоих незваных гостей. Было похоже на то, что они совершенно не считали хозяев квартиры за людей. Так, просто, умеющая говорить мебель.

Младший снова сходил на кухню, налил себе сока из холодильника, принёс, выпил, разгуливая по комнате, а стакан с остатками просто кинул себе под ноги.

– Меня это тогда как стукнуло, – сказал дед. – Мы этот палас с Пашкой вместе покупали, ну да и чёрт бы с ним, но отпечатки на стакане – он ведь даже не задумался о них ни на секунду. Просто кинул и сел в кресло.

Такое ощущение, что они совершенно ничего не боялись. Ни, разумеется, его, суетливо отвечавшего с многочисленными подробностями и деталями на те вопросы о Николае и связывающих их делах, которые таким же равнодушным, незаинтересованным тоном задавал старший и явно главный из убийц. Ни какой-то там милиции, – ничего.

– Самое ненормальное – у них не было никакого оружия, совсем, – продолжил дед, помолчав.

– Даже нож – себя порезать, мне пришлось потом брать с кухни. Следователь его забрал, пальцы на нём я обеспечил те, которые нужно… С тобой-то, Колька, так запросто не справиться, – он посмотрел на Николая доброжелательно, что после всего сказанного показалось тому просто страшным, – Но ни пистолета, ни ножа в кармане… Просто так, вроде бы, – проходили мимо, да зашли. Но как он стукнул меня… Никогда я такого не чувствовал…

Алексей Степанович начал по новой растирать грудь, и Николай не удержался – подсел поближе и посмотрел ещё раз, разведя руками лацканы потёртой «олимпийки». Кожа покрасневшая, но это наверняка от того же растирания. Его пробила дрожь. Подобное он видел до сих пор только в кино. Одно дело, сломать ударом рёбра – в таком возрасте, как у деда, это даже не особо трудно, но вот так, лёгким и небрежным толчком костяшками практически его отключить… Таким людям оружие не нужно. В отличие от него.

Минут через пятнадцать после начала «беседы», когда дед начал повторяться, оба гостя поднялись с мест и обменялись спокойными взглядами.

– Знаешь, у меня такое уже было раньше, – заметил Алексей Степанович, дойдя до этого места. – Когда ты понимаешь, что жить тебе осталось одну-две минуты, не больше. Кристально так, без каких-то предположений. Просто ясно, и всё. И Наташку жалко, и Пашку с ребятами. И самое обидное, лежит пистолет на полке, за журналом, и не добраться до него – перехватят. Такое чувство безнадёжности, мёртвое, знаешь… Как будто умираешь во сне…

Николай знал. Он помнил, как это бывает: какая накатывает смертельная тоска. Знал это и сам дед, который за свою долгую и бурную жизнь не раз, наверное, видел такое и у себя, и у других. Судя по тому, что на фотографии на стенах «гости» посмотрели, они тоже могли предположить, что он человек бывалый, но больно уж не вязалось это с его робостью, суетливостью в голосе, желании ответить на всё – лишь бы не убили. Возраст… Можно догадаться, что в 83 года человек превращается в мумию самого себя, молодого.

– Да я покажу! – закричал он, суетливо вскакивая с дивана. – У меня его фотография есть, ещё прошлогодняя. Да, Наташа?

И именно тогда, когда оба убийцы посмотрели на неё своими стеклянными глазами, молчавшая до этого, борясь с рыданиями, Наталья Евгеньевна – полненькая румяная старушка в домашнем халате с цветочками, начала визжать. Дико, пронзительно, без слов, во весь объём грудной клетки. Именно этой секунды, когда они полностью сфокусировались на ней, сделав даже уже первый шаг, чтобы заткнуть, как обещали, – именно этого деду Лёше хватило, чтобы сбросив вытянутой рукой поставленный на попа, «птичкой» альманах с обложкой, украшенной рисунком броненосца в штормовом море, дотянуться до своего ТТ. Он развернулся уже как мёртвый, на ходу досылая патрон в патронник, и уверенный, что не успевает, – старший, прыгнув, уже цеплял его жену растопыренными пальцами рук, приседая, чтобы укрыться за ней. Последней доли секунды ему хватило, чтобы до упора прожать спусковую скобу сроду не имевшего предохранительных механизмов пистолета, – как он делал сотни раз начиная с начала сороковых, с первой командирской нашивки на рукаве кителя… Стрелять дед начал не колеблясь, не думая о возможности промаха. Две пули. Ствол задрало вверх. Пуля на метр выше головы отброшенного, валящегося на спину человека, в которого он выстрелил первым, – следов этого промаха Николай не заметил. Доворот на второго, перемещающегося в противоположную сторону, собирающегося нырять под обеденный стол. Промах. Попадание. Второй, точнее уже третий промах, пришедшийся в стену.

Упавший начал хрипеть, закатывая глаза. Капитан 1-го ранга в отставке Алексей Вдовый, сдвигаясь приставным шагом вбок, по дуге, оттащил закатывающуюся теперь уже в нормальных, со слезами рыданиях жену себе за спину, и подошёл на метр ближе.

– Допросить думал, – признался он. – Но ему уже не до того было. С минуту покатался по полу, и умер. Рычал перед смертью.

– Рычал?

– Да. Такое бывает, когда в верхнюю часть живота ранят. Я видел. Потом или сознание теряешь, или сразу – всё. Целиться по ногам уж некогда было, да и в живых я бы его не оставил, после всего, но допросить… Жалко, что я так метко попал. Из ТТ его чуть не насквозь должно было пробить, сейчас таких пистолетов почти нет.

Оба посмотрели на пятна на стене, – эксперт выковыривал пули из-под обоев.

– 50 с лишним лет назад мне пришлось бросить в бою своих, – негромко сказал дед. – Так получилось. Я был ни в чём не виноват, у меня сидел крупный осколок в ноге, и был перебит правый локоть. Кому-то надо было оставаться прикрывать, но… Это были два брата. Они не оставили друг друга. Меня вытащили, потом сумели эвакуировать в Союз. Дали звёздочку на погоны, дали ордена – и корейский, и наш. Задача тогда была важнее всего, кто-то из нас должен был дойти в любом случае. Но я не забыл… Знаешь, – дед серьёзно посмотрел на молчащего Николая, – Последние полвека я живу и за них тоже. Помни это, пожалуйста. Считай, что это возможность… Ну… – он посмотрел в пол. – Ребят это не вернёт, но мне, во всяком случае, легче стало. Хоть чуточку.

Баба Наташа пришла с кухни, принесла поднос с дымящейся чашкой и наполовину пустой упаковкой валидола, подала. Двигалась она ровно, с поднятой головой, но невидимо глядя при этом в пространство перед собой. Только вчера она рассказывала Николаю, вынужденная дедом, как убила человека. Защищая себя и её, он стрелял при ней в середине 50-х, в таких же живых людей, считающих себя выше других. Но это было слишком давно. И даже тогда он промахивался. Но до чего же хорошо, что он не промахнулся сейчас!

Николай догнал Наталью Евгеньевну, ухватил за плечи, как вчера. Повёл, усадил, сбегал на кухню за давно кипящем чайником, плеснул в чистую кружку – вперемешку с заваркой, принёс. Он начал говорить, и говорил не останавливаясь, вычерпывая из своих натренированных годами учёбы извилин страницы всех руководств по боевым постстрессовым состояниям, которые читал, всех случаи, которые видел сам. И там, – в старательно вытесняемых из памяти стреляющих горах Чечни, и по больницам, травмопунктам, реабилитационным центрам, куда его забрасывало учебной программой все эти годы. Три минуты, четыре. Баба Наташа подняла глаза.

– Аскольдик… – сказала она. – Что же им от тебя надо было, а?

Это были не те слова, которые Николай хотел услышать сейчас. Он продолжил говорить, касаясь старой женщины руками, то с одной стороны, то с другой. Если бы он сам знал ответ…

Был такой старый анекдот про зайца, которому охотник сначала отстрелил задние лапы, потом передние. Заяц начал прыгать на ушах, и обалдевший охотник отстрелил ему уши. Он начал подтягиваться на зубах, и подбежавший охотник, протирая глаза, уже в упор отстрелил ему и зубы. Заяц повернулся к охотнику и возмущённо спросил: «Ну фто, ну фто ты ко мне привязался?». Именно такой вопрос Николай задавал сам себе, машинально занимаясь необходимыми медицинскими и человеческими делами в пропахшей кислым пороховым запахом квартире Вдовых. Просидел он у них до половины второго ночи, под конец уже спотыкаясь от беспрерывных хождений по комнатам. Если это действительно была какая-то неклассическая, но всё же охота за ним, – как говорили за себя некоторые добавленную в и так уже переусложнённую вводную детали, – то он, похоже, упустил шанс уйти из засвеченной квартиры без шума. Лучше всего было уйти немедленно после выяснения важнейших пунктов произошедшего, когда дождавшиеся «труповозку» кадавры ещё не получили свою вполне возможную замену. Но, – тогда это было невозможным, поэтому теперь приходилось рисковать, выходя из дома глухой ночью с риском получить ответную пулю уже в подъезде. Про пистолет в мемуаре Жукова дед Лёша напоминать даже не стал. Хотя его предложение оставалось в силе, но Николай логично предположил, что существует риск нарваться не только на непонятных бандюков, воспылавших интересом к никому нафиг не нужному молодому доктору, но и на кого-то, оставленного у подъезда следователем.

Кому он нужен? Зачем? Об этом Николай думал непрерывно, шагая по скупо освещённым стылым улицам, которые сами собой вызывали ассоциации с гриппом. Окна светились весьма нечасто – у города впереди был ещё один рабочий день. Домой ему не хотелось идти никак: если за ним приходили аж к другу давно умершего деда, значит следили по крайней мере последний день. А значит – знали и его настоящий адрес. Странно тогда, что его не перехватили, когда он выбегал из собственной квартиры – но это, возможно, произошло как раз в ту временную лакуну, когда двое пришедших за ним на Посадскую были уже трупами, но об этом ещё не знал никто лишний. Приехали ли они на машине? На выходе из подъезда Вдовых Николай внимательно осмотрелся, но к «нормальным» машинам соседей он раньше не приглядывался, да и наверняка этот вопрос задали себе и сами милиционеры: всё же они понимали в расследовании убийств и грабежей гораздо больше его.

В новом витке ситуации Николай видел теперь интересное и сложное перераспределение долей печального и страшного. Страшным было то, что неизвестные люди, с понятными конкретными тактическими, но совершенно неясными оперативными целями пришли убить близких ему людей – причём даже стоящих в стороне, не связанных с ним родственными узами. Кто будет следующими: родители, сестра? Николай не собирался отходить от своей объявленной деду Лёше программы – работать на отделении как ни в чём не бывало. Позицию «бесплатного» интерна на кафедре, добытую чудом, терять было нельзя, чего бы это не стоило. Даже если он не сможет работать с прежней эффективностью, рожей на отделении надо было торговать до последнего вздоха. Или тогда уж сразу забирать документы и идти туда, куда идут остальные молодые врачи: в третьеразрядные фармацевтические офисы, в сельские больницы, в войска. Везде люди живут.

Печальным было то, что помощи или даже сочувствия ждать было не от кого. Половина людей, которым Николай попробовал бы рассказать о происходящем сразу перевела бы его про себя в категорию людей с «поехавшей крышей». Родители – да, поверили бы, – в этом он не сомневался. Посочувствовали бы, если выражаться мягко, а скорее всего – здорово бы напугались, как был сейчас напуган он сам. Нашли бы жильё хотя бы теоретически вдали от опасностей, у таких дальних знакомых, до которых не докопаться, если не спрашивать конкретно и уже у них самих (как это может произойти, Николай тоже себе представил, и содрогнулся). Искренне начали бы его убеждать, что главное пережить то, что происходит сейчас, а с работой разобраться потом – они помогут… Отец поднял бы какие-то дальние и непрямые связи в часто меняющемся милицейском генералитете города, – что-то там у него такое было. Выход ли это? Нет. Тогда что выход?

В кармане у Николая лежала тысяча с лишним рублей – между прочим, больше двух «минимальных размеров оплаты труда» на текущий момент. Народные избранники по какой-то причине полагают, что этого достаточно, чтобы прожить, соответственно, больше двух месяцев. Учитывая, что кормить его никто это время не обещал, а домой идти было нельзя, ситуация была интересной и в этом аспекте тоже. В поведенческой физиологии есть такое понятие – «fear conditioning». В норме его применяют к мышам или, чаще, к крысам, которых вводят в состояние хронического стресса: скажем, регулярно и несильно стучат по лапкам. Условно говоря, им можно непрерывно крутить «Том и Джерри», и смотреть, что получится. Если сейчас кто-то пытается произвести подобный опыт над ним, а то и над всем отделением вместе взятым (это если не забывать о Даше и сорока умерших по разным причинам больных в виде антуража), то ему/им сейчас может быть весьма интересно, – что докторишка Ляхин сделает дальше.

Николай остановился посреди тротуара, оборвав цепочку отражающихся от холодных стен шагов, и посмотрел в чёрное небо. Месяц распахнул вокруг себя просвет в облаках, и на нём сияющими капельками высветилось «гало» – отстоящее от него световое кольцо. То ли завтра, то ли уже сейчас погода начнёт портиться. Идти домой было нельзя, к сестре и вообще к имеющимся родственникам – соответственно, тоже. Больше идти было не к кому. Как бы.

– Артём, – сказал Николай в трубку телефона-автомата, обжегшую его щёку почти ледяным прикосновением промёрзшей пластмассы. – Это я, Ляхин. Извини, что так поздно.

– Да, – отозвались из мембраны после паузы. – Слушаю.

– У тебя есть что-нибудь новое?

– Нет, – Снова пауза. Артём ждал, с явной надеждой в своём молчании.

– Тут у меня очередной виток непонятностей, – произнёс Николай с явным уже сомнением подумав о том, что, возможно, позвонил он зря. – Не по телефону. Метро закрыто. Мы можем встретиться где-то?

Совершенно уже проснувшимся, «рабочим» голосом, Дашин друг назвал ему место в пределах досягаемости пятидесятирублёвой купюры даже ночью, и определил вектор своего подхода и время. Это наверняка было недалеко от того места, где он жил с Дашей, поскольку в противном случае, то есть будь у Артёма машина, он наверняка предложил бы Николая подобрать.

Проверив время на наручных часах, и выдернув телефонную карточку из щели, Николай перебежал пустой проспект, – к автомату напротив. С сожалением посмотрев на игрушечный автомобильчик на пластиковом квадрате, он с усилием согнул её пополам – больше с этой карточки звонить не стоило, так пусть и соблазна не будет. Впрочем, звонок на сотовый и так почти наверняка сожрал почти все единицы, так что бог с ней. Вытянув из бумажника вторую, на которой ещё что-то оставалось после неудавшегося звонка Дашиной больной, Николай набрал домашний номер. Было уже начало третьего, но в правильности своего поступка он не сомневался – даже если мама всё-таки спит, за звонок она будет благодарна.

– Да?

В трубке отозвались сразу – мама не спала.

– Мама, это я, – произнёс он извиняющимся тоном. – Извини, что поздно, я только освободился. Со мной всё нормально, не беспокойтесь. Дома сегодня опять не ночую – у меня дела ещё. Буду отзваниваться, ладно? Целую.

Николай положил успевшую нагреться трубку, и вынул карточку, успевшую, по показаниям дисплейчика, перепрыгнуть по заряженным условным деньгам на «1». Хватит ещё на полминуты, и звонить с неё стоит только домой.

Николай перебежал проспект обратно, и пошёл в направлении «Петроградской». Несколько машин проехали не остановившись на его поднятую руку, ещё несколько пропустил он сам, не одобряя сидевших в них силуэтов двух или трёх людей.

– Куда? – Поинтересовался водитель приостановившегося-таки «Жигуля», покрытого коркой грязи поверх когда-то бежевого цвета. Это было уже у улицы Рентгена, напротив того дома, где при нём снимали когда-то эпизод для «Фуэте». Точнее, у подъездов другого дома, где раньше был один из немногочисленных тогда в районе обувных магазинов. В этих кварталах каждое здание было для выросшего здесь Николая живым.

– На «Пионерскую».

– Сколько?

Этот вопрос Николай никогда не любил.

– Сколько надо?

– Семьдесят.

– Много. Пятьдесят. Шестьдесят максимум.

– Садись, – молодой водитель поморщился, но всё-таки кивнул. Жизнь строится на компромиссах, и отказываться от неопасного пассажира в такое время суток он всё же не захотел.

В салоне было тепло, пахло тряпками и бензином. Магнитола наигрывала что-то нежно-инструментальное, вроде «Танцующего под дождём». Николай расслабился, мечтая закрыть глаза и пролежать так, откинувшись на сиденья, хотя бы десять минут, пока машина будет ехать до цели. Нельзя. Водитель сидел спокойно, уверенно разгоняя машину между мигающими жёлтыми сигналами, разграничивающими сейчас кварталы Каменноостровского начиная примерно от улицы Графтио.

К нужной точке, которую Николай выдал, как ориентир, они подъехали быстро и без приключений, не остановленные ни одним ночным оператором полосатой палочки. Расплатился он остававшимися ещё «своими» деньгами, не трогая отцовские пятисотки, разменять которые, возможно, сейчас было бы нелегко. Привычно, как он делал почти всегда, Николай пожелал водителю удачи, и получил доброжелательный и взаимный ответ. Подождав, пока машина отъедет, он прошёл остававшиеся полтора квартала быстрым шагом – в ту сторону, откуда должен был появиться Артём. По сторонам было тихо. Где-то в стороне смачно, искренне, с переливами интонаций орал кот, потом к нему присоединился ещё один. Сезон, знаете ли.

Артёма пришлось ждать ещё минут десять, и за это время Николай сделал пару галсов вокруг назначенной ему для встречи группы киосков, чуть в стороне от входа в закрытую сейчас станцию метро. Ничего выдающегося он не заметил: у светящегося россыпями ярких бутылочных этикеток стеклянно-фанерного кубика подогревалась пивом парочка не то загулявших студентов, не то весьма прилично выглядящих гопников, не обративших на него никакого внимания. Грустный бомжик попинывал разбитую бутылку, звякавшую и пересыпающуюся льдинками осколков. Всё тихо.

Парень подошёл почти вовремя, озабоченный, нахохлившийся под надвинутой на глаза шапкой. Они отошли в сторону от света, обозревая компанию, оставшуюся на освещённом пятачке перед украшенным рекламой «Пепси-Колы» киоском. Время было позднее, и день у Артёма наверняка выдался тоже нелёгкий, поэтому мусолить Николай не стал, просто и последовательно рассказав ему основные детали. Цепочка получалась не слишком забавная, но сама по себе логичная, если начинать от драки на отделении. То, что дед так неожиданно её обрубил, было нестандартно, – такого от него наверняка никто не ждал. С «того» конца ситуации это, пожалуй, смотрелось лихо. Если подбирать сравнения, то так и сам Николай смотрел бы на нежную и хорошо знакомую девушку, любящую в интимные моменты помяукать ему в подмышку, но вдруг неожиданно оказавшуюся кенийской сепаратисткой из движения «Мау-Мау», – такое действительно есть.

– Им что, всё это время был нужен ключ? – сделал неожиданный вывод Артём.

– Почему ключ?

Николай здорово удивился, – какое значение хреново сделанный и утерянный в ходе драки ключ к сейфу может играть, он уже даже не гадал.

– А чёрт его знает, при чём…

Пришлось пожимать плечами. Ну, вот и довёл информацию, – какое бы значение она не имела. Дашин друг не дурак – другого бы она не потерпела. Может и вытащит чего-нибудь из новых деталей, каким бы левым боком они к Даше не относились. Что теперь?

Артём рассказал про поиски, – начиная с обзвона по всем номерам подряд, из самых старых, вытащенных из давно засунутых в глубину секретеров Дашиных записных книжек. Размноженными на ксероксе объявлениями «Ушла и не вернулась», подложенными под лист полиэтилена, от дождя, был оклеен весь возможный Дашин маршрут до дома. Пару раз звонили какие-то придурки, и сразу требовали тысячи долларов за информацию. Приходилось встречаться – во всех случаях это были пустышки: или полусумасшедшие, или просто потерявшие совесть люди, которым срочно надо было денег. Каждому бомжу в округе было выдано по 50 рублей с наказом спрашивать и смотреть вокруг – в своём большинстве они отнеслись к задаче по-человечески.

– И что?

Вопрос был, конечно, лишний. Если бы появилась хоть какая-то зацепка, Артём выглядел бы хотя бы чуть-чуть более живым. Проблемы Николая не произвели на него большого впечатления. Никаких прямых свидетельств в пользу их связи с исчезновением Даши он не видел, а подозрения или даже логику того, что всё это началось более-менее одновременно, к делу не подошьёшь.

Они распрощались, и Артём побрёл домой. Николай прошёл за ним метров тридцать, до угла следующего дома, чтобы посмотреть, не выйдет ли к нему подстраховывающий его спину человек, если такой есть. Нет, не вышел. Артём, как и он сам, был, похоже, одиночкой. Тяготы основных и реальных дел, – вплоть до разговора с бомжами, с ним делил Дашин отец, но встречу с её странноватым знакомым по работе Артём настолько многообещающей не счёл. На что, разумеется, имел полное право. Совершенно так же было понятен и тот факт, что он не предложил помощь хотя бы в форме ночлега. Ему было не до того.

Николай вернулся к киоску, купил на металлическую мелочь шоколадный батончик, и меланхолично его сжевал, разглядывая ряды пивных бутылок. Идти хоть куда-то было всё-таки надо. На вокзалах сейчас не поночуешь, даже с паспортом в кармане, а всё остальное стоит денег. Одежда на Николае, после на редкость удачного захода домой, была чистой, – от рубашки до носков, и пару дней можно было бы просто поночевать на отделении, затоварившись в том же или другом киоске одноразовым «жиллетом» и пачкой жевательной резинки вместо зубной щётки. Но сейчас для этого было поздновато – попытка пробиться на отделение сквозь намертво запертые в эти часы двери вахтёршу была чревата долгими объяснениями, а то, как туда прошёл тот тип в ночь прошлой пятницы, Николай так и не знал.

– Эй, парень…

Бомжик всё же закончил нарезать круги вокруг него, и подошёл попросить немного денег. Николай не дал, – самому было мало. Отойдя от метро и счастливо разминувшись с милицейским патрулём, он пошёл пешком по ночному городу: торопиться, в конце концов, было некуда. Примерно пятый или шестой подъезд из оставшихся по правую руку оказался без кодового замка, и Николай в него с интересом заглянул. Чистотой и излишним освещением подъезд не блистал, и это его вполне устроило. Планировка тоже была подходящей. Поднявшись по пахнущей дрянью лестнице до пролёта между двумя последними этажами, Николай прошёлся вдоль дверей, и ничего особо интересного не обнаружил. Подоконник был изрезан и покрыт ожогами от потушенных об него сигарет, но зато он был длиной почти в полтора метра, поэтому Николаю удалось на нём очень неплохо устроиться. Он даже не задумался посмотреть на часы, настолько быстро уснул, подложив согнутую вдвое сумку с халатом под поясницу. Усталость взяла своё, и заботиться об излишних удобствах не приходилось. В первый раз он проснулся где-то в полшестого, когда впервые заработал лифт – со скрипом и рычанием. Второй – через полчаса, от голосов на лестнице, на несколько площадок вниз. Третий – от того, что кто-то тряс его за плечо.

Не открывая глаз, Николай высказал несколько несложных японских фраз, сообщающих невидимому собеседнику, что он доктор, что это – весьма красивый дом, и что у него очень болит спина. Первая и последняя фразы были чистой правдой. Тряска и вопросы в стиле «Чего разлёгся?» прекратились, и Николай поднял голову, встретившись глазами с мужиком лет сорока, явно никогда не касавшегося начального курса «Японского для всех». Лицо у него было здорово удивлённое.

– Сколько времени? – спросил Николай, и сразу же сам посмотрел на часы. «7.25».

Мужик покачал головой и отступил на шаг назад. Это позволило держащемуся за спину Николаю разогнуться и спустить ноги на пол. Если бы он сейчас достал из сумки докторский халат с фонендоскопом, одел их на себя, и поднял бы руку, мужик наверняка убежал бы с громким криком. То, как это могло бы выглядеть, настолько Николая восхитило, что поднялся на ноги он уже полностью проснувшимся, извиняющеся мужику улыбаясь, – как будто тот мог прочитать его мысли. Лучшей практической шуткой за последние несколько лет он считал ту, что на его глазах произвёл тот же Алексей Степанович прошлой весной, почти с год назад. Сейчас он упустил шанс её побить.

Вдовые тогда собирались куда-то уходить, и забежавший на десять минут занести на Малую Посадскую что-то из лекарств Николай решил постоять с дедом Лёшей у подъезда соседнего дома, пока не спустится его жена. На исчезнувшей потом лавочке сидело несколько старушек, немедленно начавших в полный голос комментировать внешность невежливого молодого человека, и вообще явного наркомана, как и вся молодёжь, – то есть его. К удивлению повернувшегося к ним спиной Николая, Алексей Степанович неожиданно начал старушкам поддакивать, развивая тему. Молодёжь гадкая, правительство тоже, цены растут. Интонации в голос он подпускал такие, что старушки только моргали, в восхищении и во все глаза глядя на пропущенного ими 30–40 лет назад мужчину: то ли полковника в отставке, то ли крупного индустриального начальника, скучающего на пенсии. Окончательно и до упора очаровав бабушек за считанные минуты, Алексей Степаныч, уже глядя на идущую к нему заранее недовольную жену, выдал ещё пару подобных фраз про не уважающую старших молодёжь, и закончил словами: «Эх, что за времена дурацкие… А ведь я ещё помню время, когда одуванчики на газонах были маленькими… И не охотились на людей…». И ушёл, оставив и бабулек, и самого Николая с широко открытыми ртами.

Теперь, бредя по улице обратно в сторону метро, он только покачивал головой, вспоминая. Надо было всё же рискнуть и пошутить. Если бы не желание привлекать к себе сейчас как можно меньше постороннего внимания, Николай так и сделал бы: шутка не подходила ни для КВН, ни вообще для любой другой ситуации, но в этот раз этот могло быть действительно здорово.

Остановившись у того же пятачка с киосками, где он ожидал вчера Артёма, и даже на всякий случай покрутив головой в надежде его увидеть, Николай разменял выданную отцом купюру, купив себе очередной шоколадный батончик, плюшку с корицей, и пачку жевательной резинки. Вчерашние массажные деньги он предпочёл приберечь: они были в мелких купюрах, а это было полезнее для расходов по мелочи. Перейдя к соседнему киоску, обвешанному плакатами с изображениями проработанных в «Фотошопе» юных див с сияющими волосами и матовой кожей, он потратил ещё два десятка рублей на упаковку из двух якобы «биковских» одноразовых «станков», которую запихнул в сумку. Добираться до больницы было не так уж далеко, но Николаю захотелось съесть хотя бы такой убогий завтрак с комфортом, на родном отделении, в обнимку с одолженным у кого-нибудь чайным пакетиком, и он не стал терять времени.

До «Петроградской» он добрался без приключений, выехав наверх эскалатора уже в окружении таких же торопящихся по клиникам врачей и медсестёр, и сотен студентов, спешащих на свои семинары и лекции. Вагон метро пах формалином и пенициллином – на «Пионерской» располагались основные общежития Первого Меда, и Николай без труда вписался в самое начало основного потока. Разговоры в вагоне, на эскалаторе, на улице по дороге к университету тоже были самые обычные: о зачётах, о больных, о вечере вчерашнего дня, – проведённом кем-то с учебником, кем-то с пивом, кем-то с подругой. На этой же станции выходили ближайшие соседи медиков – ребята из трижды уже переименованного ЛЭТИ{14}, у них разговоры были свои.

Раздевшись у своего шкафчика, и с интересом посмотрев на свежий отпечаток чей-то подошвы на покрывающей его белой масляной краске, Николай побрёл по коридорам, здороваясь с уборщицами. Кабинет Свердловой был ещё заперт, в щели торчал сложенный в несколько раз лист бумаги – чья-то записка. Врачебный туалет был уже открыт, и Николай кое-как побрился, проведя по лицу сточенным мокрым обмылком. В ординаторской тоже никого ещё не было, а дежурный врач явно где-то бегал, подчищая хвосты перед утренней конференцией. Через 10–15 минут врачи уже должны были начать собираться, но пока комфорт никто не отменял. Кинув на стол сэкономленную плюшку, и заглянув под приподнятую крышку с недоеденного врачами с вечера шоколадного набора среднего уровня шикарности, он долил воды в электрочайник и ткнул пальцем в кнопку на его «спинке». Чайник сразу зашипел и зашуршал. Дожидаясь, пока он окончательно закипит, Николай приготовил себе чашку, плеснув в неё пахнувшие уже только мокрыми опилками остатки заварки: пакетика в округе видно не было, а заваривать чай заново и по-нормальному ему было лень.

– А, ты уже здесь…

Вошедшим в комнату неожиданно оказался доцент Амаспюр, хотя дежурным он явно быть не мог: просто, видимо, пришёл раньше времени. Николай с неудовольствием вспомнил, что обещанную Рэму Владимировичу копию со статьи в «Американском журнале акушерства и гинекологии» он так, за всеми событиями, и не сделал.

– Да ты сиди, сиди… Видишь, как оно…

Амаспюр был какой-то напряжённый. В дверь ординаторской сунулся кто-то из молодых, и тут же вышел обратно. Это Николаю не понравилось окончательно. С огорчением поглядев на затянутую в целлофан плюшку, и сунув её на полку с чашками, он поднялся, не обращая уже внимания на вскипевший и автоматически отключившийся чайник. Надо было, наверное, что-то ещё сказать доценту, но Николай не нашёлся, и просто вышел. Закрыв дверь, двинулся он прямым ходом на ближайший сестринский пост: посмотреть журнал. В принципе, если быть честным перед самим собой, с этого, а не с чая, и надо было начинать свой рабочий день, раз уж ты врач.

Взяв у сестры разграфлённый по стандартной 48-страничной тетрадке «ночной» журнал с записями результатов измерения температуры, общего состояния и врачебных вызовов по посту, Николай пробежал глазами последнюю страницу. «Средней тяжести», «Средней тяжести», «Улучшение». У одного из больных был заметный температурный пик, но ничего особенного и в этом тоже не было. В конце концов, больной был не его.

Поблагодарив медсестру и быстрым шагом направляясь уже ко второму посту, относящемуся к «его» палатам (то есть тем, в которых, вразбивку, лежали его больные), интерн Ляхин, мужественно выпятив челюсть, уговаривал себя в том, что от такого чая всё равно здоровья не прибавилось бы. Заварку подобного качества окончившая технический ВУЗ сестра называла «Третья производная», а многие другие, менее сдержанные на язык, «Писи сиротки Хаси». А вот булочку надо было съесть сразу у «Пионерской», тогда бы она никуда не делась…

«Средней степени тяжести», – на этом посту медсестра имела более компактный подчерк. «Удовлетв.», «Удовлетв.», «Перевед. на реанимат. 22.30’». Это было уже интересно. Зачем переводить на реанимацию не особо «тяжёлого» больного невезучей Ульяны Алапак? Впрочем, уж это наверняка на конференции расскажут. «Тяжёлое. Врач 00.40’», – ночь для дежурного/дежурной, похоже, выдалось действительно непростой. День, вроде, был не «скорый», но всё равно, учитывая выписанную им вчера больную из преимущественно «кардиологической» палаты, и переведённого ночью, сегодня есть шанс получить нового больного. Хорошо бы не диабетика. В идеале – 18-летнюю девочку с насморком…

«Январь. Смерть – 04.35’». Николай посмотрел на запись, не понимая. Перелистнул страницу назад, пригляделся, вернул на место. Всё верно, запись соответствовала 6-й палате. Екатерина Егоровна… Возраст почему-то не указан, инициалы тоже. Может всё-таки это имеется в виду месяц, и это неправильный журнал?

Он посмотрел на обложку, на ней началом ведения было обозначено 1 марта. 6-я палата. Почему не стоит возраст?

Медсестра смотрела на интерна с сочувствием: видала она уже такое. До конференции оставалось ещё минут двадцать. Механически передвигая ноги, Николай вернулся в ординаторскую, и уставился на прикнопленный к шкафу список дежурств: напротив вчерашней даты стояло «к/о Бреслау». В руке у него откуда-то оказалась чашка с тёплым чаем, сразу уже почему-то полупустая. Вкус дрянного спитого чая был уже и во рту – значит он всё же успел отхлебнуть. Интересно, когда? Ординатор Саша что-то произнесла сзади, – что именно, Николай не разобрал, пришлось оборачиваться и пытаться понять. Саша вручила ему историю болезни, на обложку которой по низу была нанесена жирная косая полоса маркером: смерть на отделении. Ну да, Сашина фамилия Бреслау и есть, значит это она дежурила ночью. Круги под глазами, волосы висят слипшимися прядями – досталось ей сегодня.

Николай взял из рук Саши «историю» своей больной, тупо, надеясь на чудо, посмотрел на имя, отчество и возраст на обложке, на свой собственный кривой подчерк, перелистнул до последней страницы. 01.30 – вызов дежурного врача в палату. Скачок температуры, резкая слабость, при осмотре – признаки «острого живота». Перитонит неизвестной этиологии «под вопросом». Через 20 минут, – первый эпизод рвоты, и почти немедленно – кратковременная потеря сознания. Почти сразу после этого – сладкий гниловатый запах ирландского ликёра изо рта, падение артериального давления, ещё рвота. Дыхание Куссмауля – с 02.05, уже после того, как Саша не колеблясь поставила диабетический кетоацидоз с псевдоперитонитом, и, подняв на ноги обеих медсестёр, погнала стандартный диагностический цикл: глюкоза крови, экспресс на кетоны в моче, и всё остальное. Лаборатория прыгала и бегала всю ночь. Почти немедленно – физраствор струйно, потом глюкоза, гепарин, по текущим результатам анализов крови – инсулины и электролиты, в первую очередь калий. К половине пятого утра больная Январь умерла.

Николай поднял голову. В ординаторской уже собирались врачи. Снова подойдя, Саша молча отобрала у него «историю» – ей предстояло ещё докладывать на конференции. Николай подумал, что лицо у неё было такое же, какое, наверное, было и у него самого.

– Дорогие коллеги…

Начало у врачебной конференции было стандартное. Профессор покашлял, высказал мнение, что последние сутки были особенно тяжёлыми, и дал слово кому-то из старших врачей, рассказавших про вчера. Через пять минут очередь дошла до Саши Бреслау, и она начала докладывать про ночь. Ульянин больной «затяжелел» неожиданно, часов с шести вечера, когда он пришёл с жалобами на тяжёлый по его стандартам приступ стенокардии. Приступ Саша успешно купировала, но через час больной вызвал её снова. Несколько электрокардиограмм были сняты одна за другой, и их можно было ещё долго обсуждать, но к этому времени «затяжелела» ещё одна больная, и влепив Ульяниному мужчине гипердиагноз, Саша договорилась о переводе его к реаниматологам. Тем больного удалось успешно стабилизировать, и сейчас его состояние вроде бы не внушало серьёзных опасений.

– Екатерина Егоровна Январь, 71 года, – продолжила Саша монотонным, усталым голосом. – Лечащий врач – интерн Ляхин.

Николай сжался на своём костлявом стуле. Сейчас на него начнут смотреть.

– Поступила на отделение 5 апреля, планово; диагноз при поступлении…

Всё, что Саша говорила, Николай всё равно уже знал. Это не был клинический разбор, в подобных случаях перечислялись только основные моменты ведения того или иного больного: поставленные диагнозы, выпадающие из общей картины детали. Только сейчас Николаю пришло в голову, что ему непонятен смысл того, что о больной, которую больше недели вёл он, докладывает другой врач, случайно оказавшийся дежурным на момент её смерти. Раньше ему такое в голову не приходило. А ведь если назначат клинический разбор, – то это будет его ответственность… После смерти… Сейчас конференция закончится, и его начнут топтать ногами. «Господи, что бы я отдал, чтобы меня по-настоящему избили, покалечили, но она осталась бы жива…»

Николай с тоской посмотрел в потолок, на змеящуюся по побелке трещину, тянущуюся вдоль стены. Твёрдая ламинированная карточка на лацкане халата уткнулась в кожу, когда он повернулся к постучавшей его сзади по плечу Ане.

– Коль, пошли уж…

Конференция закончилась, и мрачные, с утра уже усталые врачи толпой выходили через единственную дверь. Несколько человек, включая доцента Свердлову, стояли у выхода, глядя на него. Ощущая себя зверем в клетке, Николай поднялся и пошёл за Аней. Хотелось смотреть в пол, шаркать ногами, упасть и закрыть лицо, лишь бы не видеть.

– Как ты, Коля?

В другой раз он бы ответил «А мне что сделается?», – но не Алине Аркадьевне. Логично-правильный по сути, – он всё-таки был живой, – такой ответ был бы всё же неверным: Николаю действительно было плохо. «Вот и я дождался», – подумал он отрешенно. Он потерял больного. То, что это случалась и с другими, с теми, кого он знал, не имело никакого значения. У нормальных врачей больной мог погибнуть от стечения обстоятельств, от тяжести болезни, от несовершенства существующих лекарств и схем их применения. От судьбы, отмерившей им столько лет и дней, и никак не больше. Больная Январь умерла от того, что он, интерн, Ляхин был её лечащим врачом. Судя по всему, все понимали это точно так же хорошо, как и он сам.

– Диабет…

Николай, так и глядящий в пол, поймал обрывок ведущегося между ребятами и куратором разговора и только с очень большим трудом заставил себя поднять подбородок и посмотреть на людей.

– Откуда мог взяться диабет, что за ерунда? Раз, – и сахар поплыл. И кома. Клиническая манифестация – в 71 год. Атас…

Доцент развела руками.

– Поработаешь с моё, Игнат, всякое повидаешь. Но такое – да, раз в жизни.

Она грустно улыбнулась и Игнату, и самому Николаю.

– Коля, ты не мог пропустить постепенное начало декомпенсации у Январь? Вчера, скажем, или позавчера?

– Нет. Вчера даже под самый конец дня всё было нормально.

Интерн Ольга фыркнула и отвернулась на его «нормально». Да, теперь, конечно, ничто никому не докажешь.

– Мне только кожа не понравилась, – белая-белая была, как снег. Я подумал о давлении, об аритмии. Помучался, снял ЭКГ. Всё было спокойно. Даже температура была хорошая. ЭКГ должна быть вложена, в общем конверте…

Алина Аркадьевна развела руками во второй раз – после доклада Саши «историю» забрало к себе начальство профессорского уровня. Правильно, конечно, – мало ли, что может прийти в голову интерну написать туда задним числом. Историю болезни положено изымать с поста немедленно после смерти больного и заполнения дежурным врачом посмертного эпикриза. У Саши в руках она была только потому, что она должна была докладывать. При желании, можно придраться и к тому, что интерн держал историю умершей больной в руках до начала конференции, но это только если действительно искать повод. А так, проверят – отдадут. Разбирать с куратором. Готовиться к выходу на львиную шкуру.

– Ненавижу эту суку, – Сказал Игнат, уже когда они шли по коридору к первому сестринскому посту.

– Кого?

Николаю почему-то показалось, что Игнат имеет в виду Ольгу.

– Смерть.

Николай впервые одел белый халат в возрасте 15 лет, зелёным сопляком, в жизни не видавшим больничного таракана. Первое остывающее тело ещё живого десять минут назад человека он увидел тогда же, на санитарской практике в переименованной потом в Покровскую больнице имени Ленина на Васильевском острове. И тогда, в первый раз, и все последующие разы он воспринял это спокойно: так бывает. Даже смерть деда Андрея, при всей её трагичности, он принял как часть жизни. Горькую, больную, но – нормальную. Смерти двоих друзей и убитых им самим, – за себя и за них, врагов, – тоже. Или они нас, или мы их, – этому принципу было тысячи лет. Ничего нового он здесь не открыл, и это в своё время помогло Николаю удержаться над поверхностью запоздавшего страха и безумия точно так же, как тысячам других людей, говорящим себе эти слова.

Екатерина Егоровна Январь была первой больной, которую потерял он сам. Этого ему не забудут и не простят никогда.

СЕМЬ

К вечеру этого проклятого дня Николаю было уже ясно, что по крайней мере одно идёт хорошо: его несложная рана отлично заживала. Так и должно было быть, – обработал он её неплохо, да и сам был достаточно здоровым человеком с приличным иммунитетом. К концу рабочего дня, когда все более-менее закончили с работой, Игнат зазвал Николая в процедурный кабинет, и, осмотрев рану, с несложной помощью Маши снял у него швы. Это было достаточно больно, но вместе с тем доставило странное, напряженное удовольствие. Последнего Николай искренне испугался, – мало ли что. Никаких склонностей к извращениям, а тем более к мазохизму он в себе до сих пор не замечал, и ощущение было страшноватым. Подумав, он построил несложную логическую цепочку, В принципе, такое странное переживание могло быть прямым аналогом обезболивающего действия мяты: это просто другой вид боли.

– Давайте, одевайтесь.

Не забывший про обращение на «Вы» Игнат похлопал его по голому плечу. Кривя лицо, Николай поднялся с обнимаемого им стула и начал натягивать рубаху, стараясь не смотреть на разглядывающую его Машу. Подмигнув, Игнат вышел, оставив их наедине. Хороший парень, только иногда слишком прямолинейный. Этому можно позавидовать, но только не сейчас.

Поблагодарив Машу в очередной раз, и распрощавшись, Николай тоже ушёл: к четырём часам ему было назначено у Свердловой на «малую шкуру», смотреть вчерашнюю электрокардиограмму. При этом доцент не упустила шанса устроить интерну микрозачёт по ЭКГ-диагностике, равно как и покритиковать качество её снятия. По мнению Николая, получить запись поприличнее на том аппарате, который был на отделении «разъездным», было сложно, – но да что уж там… Сорокаминутный разбор электрокардиограмм больной Январь, начиная с самой последней, снятой им чуть больше, чем за 12 часов до её смерти, вымотал Николая до вонючего пота. Сначала они разговаривали наедине, потом к зачёту начали подключаться один за другим приходящие молодые врачи. Если бы работы днём было бы чуть поменьше, Свердлова, вероятно, не упустила бы случая показать его, доктора Ляхина, и студентам – смотрите, как это бывает. Отбился он в итоге с большим трудом, но это была только половина дела. Убедившись, что в ЭКГ интерн всё-таки слегка понимает, и со всех сторон обсосав кардиологические аспекты ведения им 71-летней Е. Е. Январь, доцент переключилась на собственно непосредственную причину её внезапной смерти – непонятно с чего развившийся диабетический кетоацидоз. Идти домой ей сегодня, судя по всему, не было нужно совсем. Молодёжь уже начала нервничать – большинство имело какие-то свои планы на период позже 5 часов вечера, но Алина Аркадьевна то ли ставила педагогический эксперимент, то ли, скорее, действительно предполагала, что разбор чужих трагических ошибок – дело, поважнее любой личной жизни или халтурного приработка. Она не отпустила ни одного человека до тех пор, как не прогнала уже всем коллективом методику нормальной терапии комы: от тонкостей схем введения жидкостей, до собственно инсулинов.

– Уфф, – сказала уже помирающая от усталости Саша, когда Свердлова объявила пятиминутный перерыв на туалет, и вышла. Большого смысла в таком перерыве не было – врачебный туалет в этой части отделения и кафедры всё равно был один.

– Господи, когда же я сдохну…

Николай едва не ударил блекло глядящую в стол Сашу по лицу: настолько ему не понравилась её глупая фраза. Он не сделал даже ни одного движения, но Саша всё равно поняла, – сунула левую руку под стол и произвела там невидимый другими жест. То ли несколько раз качнула на себя большим пальцем руки, то ли ещё что-то подобное, как принято на северо-западе России.

– Давай, держись.

Володя налил несколько чашек сегодняшнего чая и распихал их по столу, стукнув одну об стол перед Николаем.

– Мы же все понимаем… Не ты первый, не ты последний. Я когда потерял первого больного, в интернатуре, сам чуть не повесился. Свежий инфарктник, постеснялся у санитарки «утку» попросить, встал. Я его тащу, а он вдруг глаза открыл, и робко так ещё успел спросить у меня: «Это всё, да?». А у меня и времени ответить не нашлось. Пятьдесят лет человеку было… Никогда не забуду…

Николай поднял голову и поблагодарил старшего товарища молча, взглядом. Большинство ребят сидело, навалившись на столы или наоборот, откинувшись на спинки диванов и стульев, многие – полуприкрыв глаза. У всех был здорово усталый вид. Докторский хлеб – горькая и дорогая штука…

– У неё не должно было быть диабета, – сказал он, после непродолжительной и глухой тишины. Такие моменты называют «тройня родилась».

Саша посмотрела неожиданно внимательно и цепко, и тут же снова опустила взгляд. Это было сделано очень резко – пусть даже не по движению, а по внезапному впечатлению, которое на Николая этот взгляд произвёл. «Без контролёра у вас не обойдётся», – вспомнилось ему. Ну ни фига себе… Саша-то тут причём? Нет, парень, ты точно параноик.

Доцент вернулась, и, видимо что-то осознав, начала прогонять через свою подпись молодёжь, – одного за другим. Володя был последним, но в отличие от других уходить, освободившись, не стал. Похоже, ему тоже было некуда спешить. Николай подумал, что если на выходе из клиники его целенаправленно ждёт очередной придурок с ножом, то сейчас он, бедный, мёрзнет и переживает в ожидании. Свердлова продолжила разговор с Николаем, Сашей, и теперь ещё и Владимиром, выматываясь сама и до предела выматывая их. По поводу ненормального возраста для впервые в жизни проявившегося диабета они чуть не поругались. В «обычной» жизни, не колеблясь доверяющий опыту таких врачей как Алина Аркадьевна, Николай соглашался с их мнением немедленно, записывая себе в память очередную жёлтую липучку: «это должно быть вот так». Но сейчас ему то ли вожжа под хвост попала, то ли крепкие, вроде бы, нервы наконец дали сбой, но он упёрся, буквально как баран. Самое интересное – и остальные тоже, что доцента, надо сказать, удивило. В ход пошло Демидовское руководство по сахарному диабету у детей и подростков, которое они листали минут десять в поисках какой-нибудь решающей цифры: насколько вероятно дожить до 70 с лишним лет и лишь в этом возрасте впервые с ним столкнуться, – причём сразу с классической диабетической комой. После долгого, злого обсуждения возможных вариантов, сошлись на том, что это, в общем, опять тупик. Клиническая картина произошедшего на этот раз, для разнообразия, была чёткой и ясной, – больную явно погубила декомпенсация сахарного диабета. Но вот откуда это могло взяться, не понимал никто. Снова. В очередной раз.

Николаю здорово не понравилось и кое-что ещё: то, что все трое «затяжелевших» этой ночью больных относились к одному и тому же сестринскому посту, к одной группе палат. Да, двое женщин и один мужчина, да и все три палаты тоже разные, но всё равно это подозрительно. Опять вылезала теория про злобную медсестру, которая травит больных. Гадость… Скорее он поверил бы в забытую кем-то в уголочке ампулу с долгоживущим радиоактивным изотопом, чем в это. Николай был полностью, на сто процентов убеждён, что сёстры и врачи отделения, пусть совершенно не апостолы, скорее перегрызут горло сами себе, чем даже просто подумают о том, чтобы навредить больным. А если показать им того, кто во всём этом виноват, то если это окажется всё же человек, а не злобный микроб, то у его тела начнётся такая давка… Патологоанатомам мало, что достанется.

Задумавшегося Николая подняли словами о том, что всё очень и очень плохо. Все сидящие в кабинете доцента вроде бы не были дураками, но ничего умного и логично объясняющего произошедшее ночью они все вместе так и не сумели вымучить. На мгновение ему показалось, что сама по себе такая клиническая задача была бы даже красивой, попадись она в учебнике или журнале, как теория или казуистический случай из чьей-то чужой практики. Но это только если забыть, как звучал голос старой женщины, когда она протягивала ему натёртое до воскового блеска яблоко, какие у неё были глаза. Такие были у бабушки Николая, лицо которой он уже начал забывать. А глаза вот помнил.

– Буду просить завотделением ставить нам клинический разбор, – сказала Свердлова, поднимаясь и хрустнув суставами пальцев, уже не стесняясь их. – Вскрытие завтра, с утра. Я попросила нам позвонить до начала, так что, доктора, все идём туда.

Николай бесшумно вздохнул. После сегодняшней «малой мясорубки» бояться клинического разбора было глупо, – да и вообще, никто не знал цифры анализов этой больной лучше, чем он сам, – её врач. Но это и было страшно. Больную потерял он, и расплатиться за это всего-то часом или полутора часами стояния у доски под негодующими или сочувствующими взглядами двух десятков докторов всех рангов – это было бы просто дёшево. Так не должно быть.

К вечеру, когда настало время массажей, Николай окончательно убедился в качестве работы Игната над его кожей. Бок, конечно, побаливал, но несильной тянущей болью. Даже когда он проминал спину последнего на сегодня, третьего радикулитного больного, того самого Дмитрия Ивановича, большой боли в области раны так и не возникло. Видимо, ткани заросли уже как следует.

«Шифоньер» показался ему каким-то не своим, слишком напряженным, и Николай в который раз за последние дни испытал подзабытое уже с юности чувство «де жа вю», с попытками поймать ускользающую мысль. За целый день, со всеми его проблемами, он ни разу не вспомнил об этом человеке иначе, как о части вечерней нагрузки, но при этом к концу дня у него сформировалось чувство, что он его обсуждал. В том числе только что, со Свердловой, Сашей и Володей.

Постаравшись выложиться на спине больного так, чтобы у того не возникло никаких претензий, Николай отработал полный сеанс не дав себе ни единой поблажки. «Голем». Это слово опять всплыло у него в голове. Уже дойдя до «остывающей» стадии массажа, и в последний раз прорабатывая глубокий слой мышц, он пристально и бессмысленно посмотрел на узор блеклых пигментных пятнышек на спине «шифоньера». Если контролёр всего происходящего – он, то это объясняет, почему он такой здоровый, но не объясняет ничего остального. Радикулит, наверное, несложно симулировать, его все видели. Поспать пару неделек на жёстком, поизображать лицом муки, походить на физиотерапии… Лечение стоит денег, но деньги у «шифоньера» явно были, так что и это не противоречие. Кожа у него загорелая, как у той любительницы солярия, женщины с улицы Чапаева. В апреле это тоже служит показателем социального статуса.

Заканчивая, Николай начал мычать себе под нос несложную мелодию из детского мультика. Прицепилась почему-то, несмотря на всё пережитое, включая самое тягостную, до чудовищного, из тех обязанностей, которые есть у лечащего врача – разговора с родственниками умершей больной. Дмитрий Иванович к этому времени вроде бы расслабился, – как и положено при хорошем массаже. Значит, хотя бы этим можно гордиться. Немножко расслабился, работая, и он сам – впервые за день. Если доктора Ляхина после клинического разбора вышибут из интернатуры пинками, можно будет пойти именно в профессиональные массажисты, – даже если отберут врачебный диплом. Можно будет вернуться в медбратья. Можно – в бетонщики или монтажники, – старые корочки где-то у него сохранились, в коробке с остатками стройотрядовских значков. Можно будет уйти прямым ходом в военкомат и отвести, наконец, душу за всё. Если Алексей Степанович и его друг-моряк правы, и их действительно ждёт вторжение, то к этому моменту Николая как раз научат как следует стрелять из чего-нибудь по-фрейдистски крупнокалиберного.

Проецируемая на будущее телевизионная картинка – колонна палево-бурых «Абрамсов», осторожно втягивающаяся куда-нибудь в Химки, и дымы горящих домов вокруг, не вызвала у Николая особого шока. Ну, картинка. Блок-посты на московских перекрёстках, приказы на двух языках – «Не приближаться ближе 50 метров. Огонь открывают без предупреждения». Всё это будет воспринято выжившей частью населения нормально – людей готовят к этому уже достаточно давно. По телевизору целыми днями будут крутить счастливое жабье лицо Новодворской, вперемешку с репортажами о торжественной и неостановимой поступи демократии. Вот так…

Он вздохнул, молча принимая у больного деньги. Тот тоже был неразговорчив. Вероятно, обиделся за вчерашнее. Нет, это не «контролёр». Во-первых это не то отделение, а во-вторых – просто непохож. Сочетание лица с выражением «А ща как дам!» с явно приличным интеллектом – слишком интересное сочетание, чтобы просто так его пропускать, но это всё равно не он. Может, это наблюдатель с другой стороны, если такая есть?

Николаю захотелось остановиться и задуматься, и именно это он и сделал, застыв посреди опустевшего кабинета, – работы всё равно уже не было. Если Рабинович-младший прав, и дело не в каких-то высших материях, которые он себе напридумывал, а в деньгах (пусть и непонятно каким боком затронувших отделение или кафедру), то в таких случаях сторон всегда две: та, которая желает имеющиеся деньги перераспределить в свой карман, и та, которая этого не желает. Может быть и более сложная ситуация – не желают этого сразу несколько партий. С другой стороны, – «Откуда у народа такие деньги?». Такие, ради которых могут убивать людей? Несчастных, беззащитных, никому ничего плохого не сделавших? Николай зарычал от ненависти. Того, кто мог на это решиться, надо давить. Трамваем. А ещё лучше траками тяжёлой гусеничной техники. При стечении народа.

Николай знал, что он не интеллигент. Маме бы такое в голову не пришло, максимум, что она бы сказала – это «Ой, ну как же так можно?!», плачущим голосом. Отец – развёл бы руками с горькой усмешкой: он был реалистом до мозга костей, но тоже слишком добрым. А так в наше время уже точно нельзя. Или мы их, или они нас.

Вернувшись на отделение, и удостоверившись, что все уже разошлись по домам, а дежурный ординатор в поте лица бегает по собственным больным, Николай зашёл в ординаторскую и взялся за телефонную трубку. Лучше было бы звонить с какого-нибудь другого аппарата, но «общий» врачебный телефон был занят с утра до вечера – проверять все звонки ни у кого всё равно никаких сил не хватит. Выйдя на гудок городского соединения и наморщив лоб, Николай натыкал клавишами всё-таки запомнившийся телефонный номер свежеприобретённого знакомого – Якова Яковлевича Рабиновича.

– Слушаю.

– Здравствуйте…

Он даже не успел продолжить вводную фразу – в телефоне послышался мат. Вообще, в последнее время большинство телефонных звонков Николая были какими-то неправильными, – у собеседников почему-то сразу возникало желание его оборвать.

Яков сделал паузу, и Николай уже ждал, что он повесит трубку, но тот спросил: «Ты где?». Мат явно не был случайностью – Яков точно его узнал.

– На «Петроградской». Мы можем встретиться?

– Ещё как. Через пятнадцать минут у «Стерегущего»{15}.

Внук дедовского приятеля дал отбой, и Николай посмотрел на часы. Он не успеет даже если будет бежать всю дорогу. Разве что на метро.

На ходу срывая с себя халат, и вытягивая из кармана связку ключей на звенящем металлическом брелке, он помчался к собственному шкафчику. Отпечаток ноги был с его дверцы уже стёрт – надо будет сказать спасибо знающей своё дело уборщице. Голову в свитер, замок на дверь, ключ в карман. Руки в рукава он вдевал уже на бегу, сыплясь вниз. Заниматься оперативными изысками было некогда, надо было бежать, и Николай выскочил из ближайшего к метро «студенческого» подъезда здания клиники как пробка из бутылки, сразу набирая темп. Уже проскакивая перегороженный хлипким шлагбаумом въезд и притормаживая, чтобы не влететь под заворачивающие на Петропавловскую автомобили он обернулся – никто за ним не гнался. Ну и ура. По втыкающемуся в Карповку обрубку Большого Проспекта он проскочил по краю проезжей части, чтобы не замедляться, лавируя между неторопливо идущими по тротуару людьми. Сзади недовольно бибикнули, но он уже ломанулся вправо, на ходу вытягивая из-под молнии зажатой под курткой и свитером поясной сумочки проездную «магнитку». По эскалатору он тоже бежал, и остановился только перед самым выходом в нижний вестибюль, пыхтя и тараща глаза. Стоящий у «стекляшки» эскалаторной будки милиционер посмотрел на него недовольно, но ничего не сказал, только намекнул на возможные проблемы выражением лица.

«Не привлекать внимания», – напомнил себе Николай. «Незачем. Меня здесь нет. Я просто часть окружающей среды».

Идущий в сторону «Горьковской» вагон был старый, окрашенный изнутри в жёлтый цвет. Николай даже не думал, что такие ещё остались на линиях. Поскольку не было известно, как скоро захлопнутся двери станции, то вскочить он успел только в торец самого последнего, ближайшего к эскалатору вагона, и ждал, стараясь отдышаться, ещё секунд двадцать. Мог бы пару вагонов пробежать за это время, тогда было бы ближе на выходе.

Даже при том, что ехать было всего один перегон, в нормальное время не стоящий тех рублей, которые брали за спуск в метро, Николай начал по привычке изучать окружающих, обращая внимание на отличающие их нестандартные детали. В вагоне было тесновато, а лампы в старомодных овально-выгнутых плафонах горели неярко, и видно было человек десять максимум. Большинство – серая, ничего не значащая масса. Очень высокая блондинка с выражением на лице «А я тут случайно, у меня «Мерседес» сломался». Парень в великоватой для него шапке серого цвета, явно собирающийся попытаться с ней познакомиться на следующей остановке, когда утихнет обычный рёв несущегося по туннелю метропоезда. Другой парень, ростом с самого Николая, но на ладонь шире в плечах, ответивший поверхностным взглядом. Тяжёлая пряжка его ремня под обрезом короткой куртки была забавная – в виде головы водолаза, со всеми барашками на воротнике. Такой удобно бить, если что, и за оружие не сочтут. Николай сжал в кармане длинный штыревой ключ, пропустив его между указательным и средним пальцами. Тоже оружие, за неимением лучшего.

– Вы выходите?

– Чё?

Небритый мужичок, отчаянно похожий на шимпанзе. Несложный ответ Николая на свой вопрос он прочёл в его глазах, и подвинулся быстро и без лишних комментариев.

К памятнику Николай выбежал с двухминутным опозданием, боясь, что Якова там не окажется. Так и есть, – пусто. Стоя у подножия приподнятого на невысокий курган монумента со стороны Каменноостровского, Николай озирался. В этот момент ему посигналила притормозившая рядом машина, – «жигулёнок» грязно-белого цвета. Он сбежал вниз, и, не подходя слишком близко, наклонился, разглядывая водителя. То, что это не Яков, ему показалось ещё с первого взгляда, и так оно и оказалось в итоге – за рулём был очередной совершенно незнакомый ему человек.

– Садись, – скомандовал тот, нагибаясь и открывая дверцу рядом с собой.

– Кто? – невнятно спросил Николай в ответ. Он не сделал ни одного движения, не собираясь тратить разделяющий их метр, – и не собирался делать, пока не услышит устраивающий его ответ.

– Дед Пихто! Садись, тебе говорят!

Стоя по-прежнему пригнувшись, Николай показал несложный жест, и мужик моргнул. Оглянулся, снова посмотрел на него.

– От Рабиновича я! Да садись же.

В этот раз Николай удовлетворённо кивнул и сел. Пристёгиваться он не собирался, но сделал это, как только осознал, в каком стиле незнакомец собирается вести машину. Странно, но на его хамское поведение тот не обиделся, – по крайней мере внешне.

«Жигуль», рыча мотором как заправский БМВ, пронёсся до развязки с Дворянской, бывшей Куйбышева, и свернул налево, взвизгнув покрышками и едва разминувшись с каким-то неторопливо ползущим на жёлтый драндулетом. Николай закрутил головой в поисках ближайшего ГАИшника. Как бы их сейчас не называли, эта аббревиатура до сих пор считалась неприкасаемой. Нет, пронесло.

– Мля! – с глубоким чувством произнёс водитель через минуту. – Этого ещё нам… Как знал ведь…

Он дал по тормозам и с визгом ушёл вправо – в узкий просвет улицы, по левой стороне которой торчала выложенная из красного кирпича старая пожарная каланча.

– Первый, – сказал он в откуда-то появившуюся в его руке рацию. Это был не обычный сотовый, а что более «навороченное». Почти так же выглядели мобильные телефоны в конце 80-х годов.

– Так и есть. Один чёрный.

Николай опять обернулся, едва не прищемив себе позвоночные диски, но не разглядел сзади ничего. Машина несколько раз вильнула – справа что-то строили, и вдоль перекрытого глухим дощатым забором тротуара выстроилась какая-то рабочая техника, выкрашенная во все оттенки жёлтого и оранжевого.

Они проскочили в арку бывшего «Петровского» универсама, известного старожилам района как «Верёвка», и сделали короткий зигзаг по проездам, квадратом опоясывающим скверик вокруг домика Петра I.

– Прыгай и шхерься за машиной!

Водитель показал рукой и тут же остановился, вытянувшись со своего сиденья, чтобы открыть Николаю дверь.

– Давай!..

Он сразу снова дал по газам, и прихлопнутая Николаем дверца стукнула замком уже тогда, когда «жигуль» успел отъехать на метров на пять, сразу набирая скорость. Николай сжался за единственной стоящей на проулке у тыльной стороны Дома Политкаторжан машиной – выкрашенным в нежно-салатовый металлик Вольво, – встав на четвереньки и прислушиваясь. Мимо промчалась ещё одна машина, – судя по звуку крупная, но выглядывать, чтобы посмотреть, он не стал. Здоровье дороже, и раз умный мужик приказал ему «шхериться», то есть прятаться, делать это Николай собирался со всей душой. Через полминуты сверху, из этой самой машины, за которой он сидел, послышался звук, и отскакивать пришлось сразу, по-рачьи, заранее разгибаясь.

– Давай. На заднее.

На этот раз это был уже действительно Яков, мрачный и злой. Николай сунулся на заднее сиденье Вольво, постаравшись не слишком напачкать на полу. Впрочем, коврики в сразу неторопливо покатившейся машине оказались из простого прозрачного пластика, а обивка была из голубоватой грубой ткани, даже без чехлов. Да и вообще, изнутри автомобиль выглядел гораздо проще, чем снаружи.

Яков молчал минуты три, пока они ехали по набережной в сторону моста Свободы, а затем за него, вдоль завода под интимным названием «Вибратор» и ряда раздолбанных зданий, принадлежащих мебельной фабрике.

– Это было представительство Президента, – сказал он, наконец, и тут же невнятно поправился: – Представителя Президента. Интересная у них видеозапись осталась, да?

Что ответить Николай не предполагал, и просто пожал плечами.

– Дед очень довольный ходит, – продолжил Яков тем же мрачным голосом. – Я его перевёз к приятелю, на неделю минимум. Пусть всё успокоится. Или тебя, наконец, кончат, или…

«Придурок!» – неожиданно закричал он, оборачиваясь к Николаю и дёрнув машину. Слева взвыл клаксон, и он, не глядя шарахнулся обратно в свой ряд.

– Ну зачем тебе всё это надо? Ну на фига, скажи мне?!

Взгляд, которым ответил Николай был достаточно красноречивым, но пропал он зря – Яков догадался снова начать смотреть на дорогу. На такой скорости они впилились бы в памятник Нобелю, а за ним в воду, со всей дури.

– За тобой ходят по крайней мере две пешие группы, – продолжил он, немного успокоившись. – Независимо друг от друга. Скорее всего конкурирующие друг с другом. Мой человек – третий. Сейчас он засёк ещё и машину. В твоём возрасте, это, извини, песец. Знаешь, такой северный пушной зверёк… Ходит за тобой, ходит, а потом ка-а-к…

Он не закончил, взмахнув рукой в чёрной перчатке и стукнув ей по рулю. Николай сидев, стараясь не клацать зубами слишком громко. Такой серьёзной информации он не ожидал.

По набережной они ехали ещё минут пять или шесть, пока Яков не свернул на улицу Академика Павлова, проехав мимо индустриального комплекса до того места, где улица делала «колено» между двумя институтами – Павлова и Бехтеревой, то есть ИЭМом{16} и одним из корпусов Института Мозга. Там он остановился. Место было хорошее: не слишком популярные среди автолюбителей улицы просматривались на достаточно большую глубину, но всё же не были прозрачными. В обе стороны по бокам открывались скверики, садики, с веерами расходящихся тропинок и дорожек. Листьев на деревьев, кроме нескольких коричневатых лоскутков там и сям, не имелось, и видимость по сторонам не ограничивало ничто.

– Ну вот, – сказал Яков, заглушив мотор. – А теперь слушай. На Посадскую больше не ходи. Подойдёшь к двери моего деда – я шлёпну тебя сам. К Алексей Степанычу – твоё дело. Я его очень уважаю и всё такое, но прописываться за него я не собираюсь. И за тебя тоже. Я ещё жить хочу, а вокруг тебя, парень, слишком горячо становится.

«Парень» молчал, осознавая.

– Я не знаю, во что ты так серьёзно вляпался, но мне происходящее не нравится до такой степени, что у меня, ей-богу, есть жгучее желание завалить тебя самому а потом отдать твою голову тому, кто за ней придет. И знаешь, в том, что если им понадобится, то за ней ко мне придут, – по домашнему адресу, в Уругвай, в Таиланд, куда угодно, – я не сомневаюсь…

Яков вытер вспотевший лоб ладонью. Он действительно говорил серьёзно. Николай пригляделся к ручке своей дверцы. Возможно, Яков остановил машину в таком удачном месте не просто так. Рядом будка институтской проходной, с какой-никакой охраной. Даст ему выбежать, забежать в будку, пальнёт пару раз в воздух, а потом при нужде отчитается, что не смог догнать. Так?

– Делать я всего этого не буду, конечно, – сказал Яков вместо придуманного Николаем продолжения. – Так что не дрожи. Я ещё не до такого уровня скурвился. Но, знаешь, тенденция есть.

Он снова помолчал, утираясь. Разговор явно давался ему нелегко.

– Дед прыгает от радости и звонит Алексею Степанычу каждые десять минут. Поздравляет. Такое приключение, мол… Старые идиоты. Не навоевались. Твой особенно, – он, наконец, полностью развернулся к Николаю и перешёл на свистящий шёпот. – Ты знаешь, кого они завалили, а?

– Почему «они»? – глухо, и неожиданно для самого себя поинтересовался Николай. Слова выскочили из его рта сами по себе, без какой-либо связи с тем, что он думал или пытался думать.

– Они, – это с бабкой. В 80 лет, атас… Раз, – и два покойника ногами дрыгают. Во поколение было! Они – завалили – нем-цев.

Сказал он это раздельно и чётко, но Николай всё равно не понял. Почему немцев, каких немцев…

– «ГэБэ» с утра на ушах стоит. Когда я лишний вопрос мильтонам задал, в меня так вцепились, я едва штаны удержал. Алексея Степаныча с женой с утра по второму разу допрашивают, дома. Он им такую пургу навесит, – любо-дорого. И про Янтарную Комнату, которую он, якобы, видел в сорок четвёртом, и про тайных неонацистов, режущих ножиками старых боевых моряков. Твоя теория, кстати говоря!

– Так что, – тупо спросил Николай, – Теперь ГБ это разрабатывать будет?

– И не надейся. ГБ понюхает и бросит, – хотя кто его знает, честно говоря. Я ГБ никогда особо не любил, – это у меня национальное, если понимаешь… Но что грёбаные «штази» на нашей земле какие-то свои дела делают, – вот это я переношу с трудом. Это тоже национальное. Каким-нибудь узбекам я бы простил, но не этим, – упокой аллах их души…

Помолчали оба. Мимо прошла тройка пацанов, остановилась, обошла машину с одной стороны, потом с другой. В таком возрасте красивые машины любят все мальчишки. У некоторых это потом проходит, у других – остаётся на всю жизнь. Один из мальчишек поймал рассеянный и мрачный взгляд Николая, и дружелюбно помахал ему рукой. Тот вяло шевельнул кистью в ответ, – просто чтобы не обидеть нормального парня.

– Мне задали несколько очень прямых вопросов в очень прямой форме, когда я только поинтересовался у ментов тем, кто эти ребята были, и как их так быстро опознали. Одного, по крайней мере. Старшего. Старые картотеки никто не выкидывал, судя по всему, вот и пригодились. Второй пока тёмный, но, похоже, из тех же умников. Новое поколение, – из выбравших Пепси.

Яков вздохнул и посмотрел неожиданно спокойно. После торопящейся и экспрессивной речи, размечаемой жестикуляцией, это было не очень ожидаемо.

– У меня была чёткая и красивая отмазка: боюсь за родного дедулю, соседа и верного друга Алексея Степаныча. Верю в его старческую идею про зачистку случайных свидетелей утопления Янтарной Комнаты в Данцигской бухте. Хватаю любимого дедушку, и увожу его подальше от таких разборок, оставляя мудрых чекистов ловить шпиёнов с собственными именными наганами наголо. Моя хата с краю.

– Их устроило?

– Да. А кого бы не устроило? Про тебя вообще ни один гэбист не поинтересовался, хотя могут: ты в той квартире засветился качественно, мне это ещё в прошлую нашу беседу не понравилось. Знаешь что, – он неожиданно вскинулся, будто дошёл до чего-то. – А иди-ка ты сдаваться в ГБ, – которое ФСБ! Они тебя примут как родного! Глядишь, и помогут чем.

– Незачем мне идти, – покачал головой Николай. – Всё, о чём я думал, оказалось пустышкой. Дашу не нашли. Больные умирают так же, как и раньше, делаю я что-то, или не делаю. Плюс на мне ещё висит нанесение тяжких телесных двоим несовершеннолетним, наверняка чистым и невинным по биографии, как снег Гималаев. При желании, на меня можно навесить и всё остальное. И даже если нет – меня выпрут с кафедры с треском за одно подозрение. За один только факт того, что я вынес проблему за плоскость медицины, которая, как известно, omnium artium noblissima est{17}, и упомянул всуе имена великих, и ей-богу, от души мной уважаемых докторов. Но ты как-то сдвинул тему… С другого же начал.

Николай вдруг поймал себя на том, что незаметно перешёл с Яковом на «ты». Он был здорово младше, и, наверное, сделал это зря, но извиняться теперь было поздно.

– За мной что, ФСБ ходит? А зачем? И вторые кто?

– Если бы за тобой ходило ФСБ, парень, – вторых бы не было. Чекисты ухватили бы их за шкирятник и поволокли бы к себе, задавать забавные вопросы. Есть ещё предположения?

– Есть. Но они совсем уж мрачные.

– Излагай.

Яков сделал рукой такой жест, будто вворачивал пробку в бутылку. Николай не успел перевести взгляд, и, посмотрев на свою кисть сам, внук дедовского друга усмехнулся.

– Чечены. Но это паранойя. Фигня это. Мне, как вернулся, один такой в каждом азербайджанце на рынке мерещился. Покупаю хурму, а сам шевелю ножик в кармане. 4 сантиметра лезвие, ни один блюститель не прикопается. Но сталь отличная. И чего я его носить перестал?

– Ноги надёжнее, – заметил Яков, и Николай закивал, – настолько его замечание было точным. Главное в рукопашном бою с вооруженным ножом человеком, как и в бою штыковом – это не отнять нож, не выбить его, не завалить противника каким-нибудь хитрым приёмом. Главное – без всяких исключений, для любого, – это в первую очередь уйти с траектории движения чужого ножа или штыка. В том числе и ногами, когда такая возможность есть.

– Хотели бы убить, убили бы, – сказал он вслух. – Никто бы не стал за мной ходить. Да и не представляю я никакой ценности. А тех, кто мог думать иначе, в живых уже не осталось никого.

Он подумал и всё-таки добавил: «Я надеюсь».

– Тебе нужно переводить стрелки, Коля, – сказал Яков после долгой, в минуту или полторы, паузы. – Причём срочно и радикально. Я не знаю кому и зачем это нужно, но кто-то принял тебя за крайнего в каких-то собственных неприятностях. Почему, по какой причине – это тебе виднее, я этого даже касаться не хочу. Но тебя, парень, завалят той самой недрожащей рукой, – просто чтобы снять хотя бы тень проблемы. Когда дело доходит до подобных масштабов – трупы кладут с пулемётной скоростью. Раньше, 10 лет назад, это делали на улицах. Сейчас – тихо и интеллигентно, с реверансами и креативностью.

– Как у нас, – не удержался и вставил внимательно слушающий Николай.

– Во-во. Не хочешь в ФСБ идти – дело твоё. Я уговаривать тебя не стану, мне жить легче будет. Если они сами на тебя выйдут – флаг им в руки, под большие барабаны, но до этого тебе ещё дожить нужно. А пока – переводи стрелки. Сделаешь это качественно и быстро – имеешь шанс попасть во «вторую очередь» зачистки лишних концов, какие бы причины её не вызывали. Нет – тебе конец. Повторяю, я ничего не понимаю в деталях происходящего, – и не хочу понимать, упаси меня Бог. Всё это твоё дело. Но ауру этой заварухи я вижу намётанным взглядом: это кровь и дерьмо. Крови больше, но дерьма тоже хватает. Можно вляпаться. Можно сдохнуть, и никто, кроме родных папы-мамы не заплачет, и не надейся. Можно соскочить. Если успеешь.

– Я не хочу… переводить стрелки. На кого? Деда Лёшу пришли резать только потому, что ловили меня, – это если он ничего не перепутал. Но если он прав – то никакие попытки отмазаться уже не помогут. Зачем, почему, – я не понимаю точно так же, как и раньше, но… Но если я буду слишком громко кричать на каждом углу, что я ни в чём не виноват, а это всё проклятые немецкие шпионы, то меня отловят, вколют аминазин с галоперидолом – и я буду тихо смотреть мультики в клинике Скворцова-Степанова в окружении всех трёх Наполеонов: императора, коньяка, и пирожного… Это тоже риск, и кто его знает, какой хуже. Никто, ни один человек в этом городе не понимает происходящего до конца. Я – потому, что вообще вижу максимум треть этого самого происходящего. Кто за мной ходит, зачем? А они – потому что делают это. Тратят силы и нервы на меня. Людей, – на деда, пусть это и экспромт. Устал я…

«А кому какое дело?» – подумал Николай сам, не дожидаясь, пока эту фразу произнесёт чей-нибудь хорошо поставленный шизофренический голос в его голове. В «Чёрном замке Ольшанском» Короткевича было очень неплохо описано, как человека сводят с ума направленным действием, – просто цепочкой событий и небольшим количества наркотиков. Интересно, не производят ли что-то подобное над ним. Хотя опять же: зачем.

– Ладно, – сказал, наконец, Яков. – Я – пас. Ты разбирайся сам. Мне слишком горячо, а в том, что это касается всех нас ты меня, Коля, так и не убедил. У меня семья, жена, и двое грызунов за пазухой. Мальчики. Если меня завалят за твоё дело, просто как стороннюю помеху, от этого не будет легче никому: а я их ещё вырастить хотел… Вот возьми, это просто лекарство для моей совести, чтобы мне легче было спать.

Яков протянул было нетолстую папку, но тут же, даже не дав Николаю время поднять руку, отдёрнул её назад.

– Ещё один контроль, Коля. Что такое «Феникс»?

– Ну… – Николай удивился: вопрос был нетривиальный. – В первую очередь – огненная птица, воскресающая, откладывающая яйцо раз в тысячу лет, и всё такое. Ещё – питерский магазин оборудования для аквалангистов. На Дивенской, кажется, рядом с улицей Мира. Отец Дедала. Город в Аризоне, США. «Генерал Бельграно».

– Что???

Вот тут удивился Яков, – так, что хлопнул ртом. Если бы Николай хотел напоследок заставить запомнить себя ещё лучше, то это ему удалось.

– «Генерал Бельграно». Бывший американский лёгкий крейсер, тот же «Феникс», после ремонтов и всеобщей разрядки проданный аргентинцам. Англичане его утопили в Фолклендскую войну.

Николай оживился, про «Бельграно» он мог рассказывать минут пятнадцать, а то и больше. Странно только, что внук капитана 2-го ранга этого не знает. Впрочем, до старого, утопленного уже почти 25 лет назад крейсера не было дела подавляющему большинству населения, так что – ерунда. Мы не в «Что? Где? Когда?» играем.

– Это всё?

Николай подумал.

– Вроде, да.

– Точно?

На этот раз он даже не стал отвечать: настолько по-детски прозвучал из уст взрослого и непростого мужика этот вопрос. «Сдаёшься?» – говорили они друг другу в подобных ситуациях в детстве. В детстве легко заводить друзей…

– Доктор, – с удовольствием сказал Яков. – Докторишка. Назови мне питерские фармацевтические команды, быстро.

– Ох.

– Вот именно. Знаешь, кто хозяин «Феникса»?

– Нет. Откуда мне.

– От верблюда. Копи информацию, доктор, копи. Ходи на выставки, на презентации. И не за ручками сувенирными охоться, а говори с людьми, делай умное лицо, пробирайся на уровни выше продавцов, – таких же лопухов, как ты. Тогда есть шанс, что к 35 годам ты будешь носить галстук и ездить не на электричке, а на такой вот красотке.

Он похлопал машину по приборной панели, как лошадь по холке. Только что губы в трубочку не сложил.

– Держи, в общем. Это его имя и фамилия. В «жёлтых страницах» и этого нет, но мимо представительств «Феникса» ты не промахнёшься. Главное – не промахнись с уровнем. Чтобы у тебя появился шанс снять с себя чёрную метку, тебе нужно сливать информацию или ему самому, или его ближайшему окружению, остальные её просто кинут в корзину. Если тебе повезёт, то она их заинтересует: как вообще любая информация про потребляющих лекарства людей. Этим они живут. Если тебе повезёт ещё раз, и очень сильно – тебя прикроют. Может быть. Стрелки можно переводить не просто на кого-то, их можно переводить «через». Проходит такое редко, но бывает здорово.

– Угу, – кивнул Николай, уже проглядывая листок с текстом. Ничего на первый взгляд особенного, но идея благодарная. Хуже, во всяком случае, не будет. Вот что значит – профессионализм.

– Помнишь такой фильм, «Враг народа»? – спросил Яков. Николай уже чувствовал, что разговор начал Якова тяготить, очень уж он снова напрягается. Надо было благодарить, – причём с глубоким чувством, без шуток, – и уходить.

– Это который «Enemy of the State»?

– Да, он.

– Помню.

– Там показан классический перевод стрелок в лучшем смысле тактики подхода: «Этот парень говорит, что это его плёнка! – Как это его, это моя плёнка!» Понял? Сумеешь стравить «Феникс» с теми, кто ходит за тобой – они сожрут их с потрохами. Или вскроют такое, что их сожрут вместе с тобой. Всё, как ты говорил: подготовка вторжения, испытания бактериологического оружия на людях. Не дай Бог… Лучше уж масоны, травящие русский народ… Это хоть привычно как-то.

«Давай».

Они распрощались, и Николай честно и действительно весьма искренне Якова поблагодарил. Кто знает, получится или нет, но терять ему было нечего. Отработка бакоружия в городе. Это был кошмар, по сравнению с которым Хиросима стала бы детской шалостью в песочнице. Бакоружие в мире, конечно, существует и существовать будет. Уничтожать его согласно всем замечательным договорам может только полный идеалист, видящий перед собой сияющие дали всеобщего мирного сосуществования. Требовать его уничтожения от других – прекрасная и всеми поддерживаемая идея. Помимо всего, как наличие такого оружия, так и просто обвинение в том, что оно может иметься, можно использовать как замечательный повод поднять на дыбы легковозбудимую мировую общественность, организовать коалицию с всегда готовыми прогнуться Эстонией и Польшей, и привести очередную угрозу демократическому порядку и цивилизованности к общему знаменателю. Мир это уже проходил. Достаточно слухам о бактериологическом оружии в центре забитого иностранными туристами города проявиться хотя бы в «СПИД-ИНФО», и… Если у них будут хотя бы самые неясные и минимальные основания, то истерика начнёт раскручиваться так, как ей прикажут. И при некотором желании раскручиваться она будет вплоть до самого объявления очередной освободительной и демократизирующей операции, – к примеру, «Охрененная Свобода». К этому месяцу население большинства входящих в НАТО стран будет готово поддержать ввод международного миротворческого контингента хоть к пингвинам в Антарктику.

С другой стороны, всё может быть гораздо проще. Та же истерика, угрозы всех задемократизировать до состояния каменного века, но воевать на самом деле никто не собирается. Потому как даже просто нагнетание обстановки может помочь перераспределить политический баланс, – и очень большие массивы денег.

Идущий по тянущемуся вдоль улицы скверу в сторону проспекта Николай вздохнул. Увлёкшись, он начал умничать до такой степени, что напомнил самому себе солдата Швейка в соответствующей ситуации. России всегда найдётся, что припомнить, и если её захотят в очередной раз поставить в коленно-локтевое положение, никакие новые и сложные поводы никому не будут нужны. Из пяти ТАКРов{18}, которые он помнил плавающими, у России остался один. И как бы к ним не относились понимающие в деньгах и кораблях гораздо лучше него люди, но пока «Минск» и «Новороссийск» несли дежурство на Тихом, а «Киев» и регулярно переименовываемые «Баку» и «Тбилиси» – на Северном Ледовитом океанах, о южнокурильских островах речь вслух почему-то не шла…

Кроме того, было бы странно думать, что пусть бы и на периферию имеющей хотя бы потенциально настолько большую важность оперативной разработки может быть вовлечён он, зелёный и ничего не понимающей ни просто в терапии, ни, тем более, в международной политике недавний студент. Скорее всего дело гораздо проще, но вот как именно – этого ему понять было не дано, не хватало мозгов.

Николай открыл хилую бумажную папку. В ней лежал всего один листок – с отпечатанным на хорошем принтере текстом: плотно, в один пробел, почти без абзацев. Гайдук Анатолий Аркадьевич, 1959 года рождения. Выпускник ленинградского Хим-Фарма, – института, где по мнению Николая учились самые красивые девушки города. «Феникс» зарегистрировал в 1997 году, на обломках чужой торговой сети, нескольких в клочья переструктурированных производств и одного полуразвалившегося НИИ, расположенного, почему-то, в Москве. Деньги, объёмы, мощности, принципы административного подчинения подразделений, носящих полдюжины разных названий и индексов. В этом Николай ничего не понимал, но масштаб оценил. В конце – пара «личных» деталей. Мастер спорта по лёгкой атлетике, бронзовый призёр юношеского чемпионата СССР в каком-то ещё задрипанном году. Сын Антон – погиб в 1999 году в результате несчастного случая, подробностей нет. Дочь Софья – студентка СПбГМУ. Ага!

Николай подпрыгнул на месте, так, что засмеялся гуляющий по дорожке с лопаткой в руке малыш, одетый в ярко-сиреневый комбинезон. Этой детали он не заметил, когда проглядывал выписку ещё там, в машине. Документ был дешёвый, большую часть содержавшейся в нём информации вполне можно было попытаться выловить из прессы за пару часов работы с «Яндексом» или «Гуглом», если знать, что именно искать. Но вот эта деталь… Почти наверняка многозначительный тон младшего Рабиновича действительно подразумевал именно её.

Николаю внезапно пришло в голову, что слова Якова о том, что за ними, якобы, гналась какая-то бармалейская машина, он не может подтвердить вообще ничем. Что он никого не заметил – это одно, у этого действительно были объективные причины: слишком уж он пытался остаться незамеченным самому. Но почему вообще за ним могла ехать какая-то там машина, если он добирался до «Стерегущего» на метро? Ладно, если его засекли на «Петроградской» и не сумели догнать в толпе, чтобы сунуть в спину ножиком. Бежал он быстро. Но откуда бармалеям было знать, что выйдет он на «Горьковской»? Что, Яков соврал, как, наверное, значительная часть тех людей, с кем он сейчас общается? Значит, видел в этом какой-то глубокий смысл, – напугать, чтобы отстал. Или машина всё-таки была, и тогда это признак того, что его разговор с Яковом всё же прослушали, и оперативно отреагировали…

Голова у Николая шла кругом. Что выбрать, он не знал, что делать – тоже. Если Яков врёт – тогда бумажка бесполезна совсем. Если нет – то на работу действительно лучше не возвращаться. И домой тоже. Черт, ну что за гнусная, дурацкая жизнь! Ну почему нормальный, не страшный на рожу, не больной, обычный парень не может жить как живут люди вокруг него? Почему он уже второй раз в жизни вляпывается в дерьмо такой чудовищной глубины, что хватает с головой?

Он перешёл проспект и остановился, прижавшись спиной к стеклянной будочке троллейбусной остановки. Сзади был приземистый домик уже погасившего все огни туберкулёзного диспансера, слева – Ушаковский мост, гудящий машинами. Николаю хотелось проплыть под этим мостом на байдарке, как он любил делать лет 10 назад, когда проблем в жизни не было почти никаких. Но кто его сейчас пустит в байдарку… Извини, товарищ, надо заниматься делом.

Повернувшись спиной к яркой галогеновой лампе уличного фонаря, он прочитал первую строчку документа ещё раз. «Гайдук Анатолий Аркадьевич». Студенток по фамилии «Гайдук» он не припоминал, но на один только лечебный факультет их «Универа» каждый год поступает по 500 человек. К выпуску это число сокращается обычно до 300, но лет нужно учиться шесть, это уже больше двух тысяч человек. Плюс есть ещё стоматологический факультет и спортивная медицина. Если Гайдук-папа спортсмен такого серьёзного уровня (пусть и бывший), – его дочка вполне может учиться там. В любом случае, её можно попытаться найти: это действительно хороший подход. Навешать лапши на уши дочке. Познакомиться с папой. Сказать ему, что-нибудь умное…

Николай осмотрел обложку папки (просто сложенную вдвое жёлто-бежевую картонку) с двух сторон, и убедившись, что на ней ничего нигде не написано, смял её и кинул в урну. Бумагу он сложил раза в четыре и запихал в карман джинсов. К остановке подъехал троллейбус, и Николай проводил его задумчивым взглядом. Ехать ему было особо некуда.

– Мама, привет, это снова я, – сказал он через минуту в телефонную трубку. – Я опять не приду сегодня.

Родители волновались. Они действительно неплохо его чувствовали – на то они и родители. Только дожив до 25 лет, Николай начал осознавать, – каких мук это стоит – вырастить ребёнка. От этого – всё остальное, от желания знать, куда он пошёл тёмной ночью, до неприятных и плохо им переживаемых вопросов в стиле «А у тебя точно ничего не случилось?».

– Да нет, всё нормально, – соврал он в трубку. Это оказалось даже несложно. – Просто всякие разные дела. Мне, кстати говоря, снова дежурить через пару дней, так что – снова…

Ох, вряд ли родители ему поверят в то, что всё у него в порядке. Дома за последнюю неделю Николай был один раз, – буквально половину вечера. Засосов мама на нём не обнаружила, духами от него тоже не пахло, а наоборот, – пахло натуральным козлом. Хорошо ещё, что она не заметила чёрных пятен засохшей крови на ткани джинсов и не нащупала, обнимая его, порез на боку – иначе бы он уже ехал на поезде в Самару, отсиживаться у родственников. Интернатуре пришёл бы конец, но совершенно ясно, что родителям на это было бы плевать… И осуждать их за это – тоже рука не поднимется.

– Ну вот, – сказал Николай сам себе. – Ну вот и поехали.

Он отвалился от стеклянной стенки и неторопливо побрёл в сторону улицы Профессора Попова, где стоял родительский дом. За последующие полчаса, отдыхая, без лишних мыслей в голове, он прошёл по Каменноостровскому проспекту до Австрийской площади, которую помнил ещё «Безымянной». Там Николай с сомнением поглядел на сияющую вывеску «Феникс», установленную над флагом почти спартаковской расцветки. Тот самый магазин, богатеющий на любителях понырять. Тупо поглядев, задрав голову, в витрину, он посидел ещё минут десять на скамейке в расположенном рядом сквере. Николай просто убивал время, раздумывая о том, как заставить в жизни не виданную им девочку познакомить его с папой. Наверняка вокруг неё много таких умных ходит, но никакого сложного плана выдумывать он так и не стал – жизнь покажет.

Было ещё не очень поздно, когда он дошёл обратно до территории городка медицинского университета самым кружным путём, который только мог придумать – в обход бывших казарм гренадёрского полка, и потом мимо обеих хирургий. Никто его не ловил, не подстерегал в кустах с ножиком. То ли утомились точно так же, как и он сам, то ли он вообще всё выдумал, и на самом деле никому, кроме любителей вывернуть карманы у лоха, он не был нужен с самого начала. А больные, – ну так что больные… Больные сами по себе.

Горе, охватившее Николая при известии о смерти Екатерины Январь так его и не отпустило. Он сомневался, отпустит ли оно его вообще когда-нибудь. Ему очень хотелось верить, что старую женщину убил всё же не он, не задержавшийся с ней лишние полчаса, что её убила болезнь. Если бы он в тот вечер не взял хотя бы одного из двух клиентов – то успел бы проверить Январь ещё один раз, и, может быть, сумел бы уловить какую-то деталь на несколько часов раньше Саши Бреслау. Тогда, наверное, было бы не поздно. Да, он пропустил бы назначенную дедом встречу, тот обиделся бы, – но это можно было бы пережить. Екатерина Егоровна его ошибку не пережила.

Вместо своего отделения Николай, озираясь, пришёл на неврологию – через их «помоечный» вход.

– О! Доктор Ляхин! – обрадовалась ему неюная дежурная ординатор. – А Ринат ушёл давно!

– Да я не за ним…

Николай смутился: как звали ординатора по имени-отчеству он не знал.

– Извините, доктор. Я понимаю, что глупо, но можно у Вас переночевать на отделении? Мне на своё не хочется идти, а сегодня больше некуда – так уж получилось.

Врач удивлённо приподняла пощипанные брови. Николай очень надеялся, что она не поняла его просьбу как-нибудь двусмысленно, но всё оказалось не так плохо. Всё же он правильно выбрал тон.

– Ну, да, если надо. Есть свободная палата, там батареи текли, и всех больных переселили до послезавтра. Устроит?

– Да, конечно, – с благодарностью ответил он. Белья ему врач не предложила, наверняка у неё был только один «ночной» комплект, но это, разумеется, ерунда. Попив с нацелившейся было на одинокое дежурство женщиной пустого чая, и сжевав очередную пластинку «Орбита» вместо чистки зубов, Николай спросил номер той самой пустой палаты и распрощался. Несмотря на отключенные батареи в палате было достаточно тепло, но грязный матрас на застеленной деревянным щитом сеточной койке ему не понравился настолько, что он предпочёл улечься просто на деревяшку, накрыв её сверху вывернутой наизнанку курткой. Это неожиданно оказалось настолько комфортно, что он даже застонал от наслаждения, шевеля наконец-то отдыхающими от обуви пальцами ног. В коридоре кто-то ходил, разговаривал, раздавалось какое-то приглушенное звяканье. Скорее всего это медсестра разносила шприцы по вечерним назначениям, а то и просто градусники, но звук был забавный – будто разливали водку.

Водка ему и приснилась – вместе с застольем с какими-то незнакомыми людьми. Сны Николаю вообще снились весьма редко, что он относил к недостатку воображения. Поэтому тратить их недельный лимит на выпивку и сюрреалистические разговоры ему поутру показалось просто обидным. Ну что ж, вот и новый день. Крестец за ночь всё же немного натёрло, а в носке при обувании обнаружилась длинная, хотя и не дошедшая до кожи заноза – оторвавшаяся за ночь от щита щепочка. Николай догадался одеть белый халат ещё в палате, и поэтому на него никто не обратил особого внимания. К этому времени было ещё 8 с небольшим утра, но по коридору отделения уже ходила опрятно одетая санитарка средних лет, в белой косынке. Она поливала выстроенные рядами по подоконникам и растущие в кадушках между креслами цветы из пластмассовой лейки литров так на пять, и вежливо с Николаем поздоровалась. Цветов на этом отделении было неожиданно много, значительно больше, чем на обеих терапиях. То ли их разводили специально для успокоения нервов больных, то ли увлекался кто-то из врачей или сестёр.

Он помылся и побрился в туалете, даже не слишком глядя в зеркало. Если бы было чем и где – стоило бы помыть и волосы, но ещё один день они протянут. Завтракать отчаянно зевающему Николаю ещё не хотелось, что показалось даже странным, поскольку он особо и не ужинал. В кармане были деньги, и даже сравнительно немалые, но чтобы на них что-то купить нужно было выходить на улицу, а туда не хотелось даже сейчас, когда он немного успокоился и отдохнул за ночь. Мирная больница, с её развешанными по стенам медицинскими плакатами, цветами и уже разносящимся откуда-то неистребимым запахом завтрака, совершенно не вязалась с международной политикой, гуманитарными бомбардировками и бредущими через перевалы бородатыми террористами. То есть с тем, что составляло норму жизни там, снаружи. Здесь нормы были другими.

Любезность отдежурившего ординатора распространилась настолько, что когда Николай пришёл поблагодарить и распрощаться, она выставила ему тарелку с рисом, даже не очень ещё остывшим. Сверху каша была накрыта прямоугольным куском формового хлеба, с таблеткой масла и крупным куском сыра сверху. Ложка прилагалась алюминиевая. Николай просто умилился – такого он не видел то ли со стройотрядов, то ли ещё с пионерлагерей.

– Как дежурство прошло? – поинтересовался он у сидящей напротив с чашкой в руках докторши.

– Без особых неожиданностей. Спасибо. А как у вас там?

– Не знаю, – честно ответил Николай. – С вечера не был.

Врач могла бы задать полдюжины вопросов, но деликатно этого не сделала. Всякое могло быть, – выгнали из дома, выгнала подруга или жена, а домой или на собственное отделение идти стыдно, чтобы не узнали. Да что угодно.

– Вашего ординатора не нашли? – спросила она вместо этого, отхлёбывая чай так, будто он был не заваренным сутки назад опилочным «турком», а действительно чем-то приличным.

– На вчера – нет. Хочется надеяться, что сегодня, может…

– Да, хочется.

Ординатор покивала, не став развивать тему. Да и что тут можно было сказать?

Допив чай, и поблагодарив ещё раз, Николай поднялся на своё отделение. У него было полно времени, чтобы поговорить с дежурным и пройтись по сестринским постам – поспрашивать новости. Через день ему предстояло дежурить самому, и он на всякий случай посмотрел по пластиковым сестринским доскам количество свободных мест по палатам. Время от времени по врачам и сёстрам начинали ходить разнообразные слухи о новых достижениях реформируемой отечественной медицины: то, якобы, все больницы и поликлиники собирались перевести на самофинансирование, то в десятки раз сократить гарантированный список обязательных страховых услуг населению, то отменить оплату больничных после второго дня болезни. Хотя всё это пока оставалось слухами, многие опасались, что дыма без огня не бывает, и предпочитающие лечиться в «Кремлёвской» депутаты до чего-нибудь подобного всё-таки договорятся. Тогда, наверное, дежурить станет легче – свободных мест на терапии прибавится весьма резко: очень мало кто из обычно лежащих здесь бабушек способен оплатить стандартный койко-день, со всеми недешёвыми медицинскими приложениями. Болеющее население (в первую очередь пожилые), перестанут ложиться в больницы, – их поток перераспределится по кладбищам, чего, вероятно, и добиваются народные избранники. Иначе их логику интерпретировать было затруднительно. Возможно, что когда разрыв между пенсионным возрастом и средней продолжительностью жизни у мужчин вырастет по России ещё лет на пять, остатки населения выйдут на улицы Москвы в третий раз. К этому времени выгонят половину врачей, начиная, разумеется, с самых молодых, – но это, для разнообразия, хотя бы логично.

На утренней конференции объявили, что ночь была хорошая, без каких-либо проблем. Те, кому было положено докладываться, сделали это спокойно, не надрываясь в попытках оправдаться за что-то, что могло случиться. Повезло.

– Колька, ты что, ночевал здесь сегодня? – спросила его Аня после конца конференции.

– С чего ты взяла?

Аня покрутила носом, и развела руками: «Показалось». Наверное, если бы ответил утвердительно, это было бы в какой-то степени полезно, – через полдня информация о не жалеющем себя молодом докторе дошла бы до начальствующих на кафедре лиц. Возможно, это чуть сгладило бы тот удар, который нанесла по репутации интерна Ляхина неожиданная смерть его больной. Но при всём при этом Николаю вообще не хотелось, чтобы кто-то лишний был в курсе того, что он ночует в клинике. Это могло бы быть вредным для здоровья. С другой стороны, если его захотят достать в конкретном месте, не бегая за ним по городу, то в этом отношении идеально подходило ближайшее, через день, дежурство. Можно было предположить, что в этот раз никаких упражнений в фехтовании не будет – его просто без особого напряжения шлёпнут. Но торопиться всё равно не хотелось, – даже один лишний день с обрубленным вектором захода на его шкуру мог быть полезен.

В 10.30 утра все, кому это было важно или хотя бы просто интересно по работе, собрались в секционном зале больничного морга. На Николая поглядывали. Из молодых пришло меньше половины, но зато было сразу несколько доцентов: Свердлова, Савельева, Амаспюр. Вскрытие умершего больного – всегда тяжёлое зрелище, но без этого нельзя. Быстро и чётко работающий прозектор давал многочисленные комментарии, указывал на детали, казавшиеся ему важными. Он явно привык к врачебной молодёжи, а то и к студентам, хотя практический секционный курс обычно вели «на базах», а не в самом университете. К сожалению, ничего нового результаты вскрытия не дали, – разве что подтвердили отсутствие нескольких заболеваний, уже исключенных Николаем и куратором из возможных вариантов причин лихорадки. «Лёгкий гастритик проглядели» – стало его единственным официальным замечанием. Никакой роли в судьбе больной он сыграть не мог, да и не казался морфологически особо значимым, но всё-таки…

Вернувшись на отделение, и проведя минут сорок сначала с Петровой, а потом с ещё одной из своих больных, Николай поглядел на часы и засобирался в сторону выхода. Уверенности в том, что данная ему Рабиновичем-младшим наводка имела хоть какой-то смысл у него не было, но Николай чувствовал, что выбора у него не остаётся. Точно так же, у него не оставалось выбора в том, как идти к главному зданию. В конце концов, он уже выходил сегодня на улицу, пусть и в группе идущих туда же, куда и он, докторов, и никто его не тронул. При желании, это можно было бы расценить как хороший признак.

Забрав из шкафчика весьма кстати припасённый там симпатичный шоколадный набор, и вскрыв ногтем целлофан на его углу, Николай приподнял крышку коробки с красочным изображением парусника на фоне стен Петропавловки{19}, и неглубоко запихнул в неё несколько купюр. То, к кому идти и что говорить, он обдумывал второй день. Разумеется, никакой гарантии того, что ему удастся в ближайшее время найти подход к Соне никто дать не мог. А уже после этого – должен был быть и следующий этап: заставить эту самую невиданную им ещё Соню быстро свести его со своим папой. Учитывая цейтнот, отсутствие в активе белого фрака и серого «Лексуса», и, в конце концов, просто его помятую рожу и не самую свежую рубашку, свои шансы Николай трезво расценил как нулевые. Но тем не менее просто накинул поверх халата куртку и пошёл. Если ничего даже не пытаться сделать, тебя так и задавят, – расслабленно ждущим своей очереди.

В студенческом отделе было безлюдно – студенты учились, а до сессии, со всеми её проблемами, было ещё достаточно далеко. Самого же Николая, как врача, никому на отделении не пришло в голову остановить, когда он уходил, – его дело.

– Можно?

Немолодая пухлая секретарша с выкрашенными в красноватый оттенок кудряшками строго посмотрела на вошедшего. Второй секретарши в заставленной шкафами картотеки комнате не было – может быть, ушла на обед раньше времени. Это было кстати. Николай прикрыл за собой дверь и представился стандартным образом: ФИО и титул «врача с нашего терапевтического отделения». Из кармана он вынул и выложил на стол своё потёртое уже бумажное удостоверение с печатью деканата постдипломного обучения их же медуниверситета, из сумки – лёгшую на край стола коробку с конфетами.

Секретарша предложила сесть, что он и сделал, смущённо улыбаясь. Спросил, извинившись, как ту зовут, расстегнул куртку, открыв карточку на груди, вздохнул.

– Анна Романовна, дело-то у меня глупое, наверное… Вы извините, что отрываю Вас…

Повздыхав и помямлив ещё с полминуты, что подействовало на секретаршу очень неплохо, Николай перешёл собственно к делам.

– …Увидел девушку на «пятаке» перед столовой, – и чуть на месте не помер. Она с подругами разговаривала, и я просто постеснялся подойти. Сделал лицо посерьёзнее, постоял рядом, почитал объявления на стендах, – а познакомится так и не решился, она ушла. А позже думаю: «Дурак, ну нельзя же так было!.. Надо было попытаться хотя бы, чтобы не жалеть потом!»…

Кивок, и даже чуть ли не восхищение в глазах молодящейся секретарши. На её должности таких страстей, наверное, насмотришься, никакая «Санта-Барбара» не нужна.

– Анна Романовна, я понимаю, что её трудно найти, здесь много студенток, но пожалуйста… – он пододвинул коробку чуть вперёд, и заметил, как секретарша посмотрела на торчащие из-под её крышки желтые хвостики сторублёвок.

– Я ведь даже факультета не знаю, только услышал, что её Соня зовут. По всем деканатам ходить, – долго и… стыдно тоже. Ведь доктор уже, и одинокий в свои двадцать пять. И ей-богу, не худший я человек в этом институте, ну кому будет плохо оттого, что я хотя бы попробую с ней познакомиться? Второй день не сплю…

Секретарша посмотрела, и снова перевела взгляд вниз. Ей явно хотелось убрать коробку со стола.

– Ну ладно, – она встала. – Соня, говоришь?

– Да. В документах, наверное, или Софья, или София.

То, что фамилия «Гайдук» в этом кабинете звучать не должна, Николай определил для себя твёрдо. Если охрана у олигарха регионального масштаба не зря ест свой хлеб, то и секретарша её деканата, и сама Анна Романовна будут ими предупреждены на тему того, что говорить и куда звонить, если кто-то будет интересоваться студенткой Гайдук. А Соня – это просто имя, пусть и не самое популярное. Гайдук – фамилия не вполне русская, может оттуда у имени ноги растут?

Секретарша всё же, поколебавшись, убрала коробку с шоколадками себе в ящик. Не удержалась, заглянула. В коробке было 400 рублей – весьма большие деньги и для интерна Ляхина, и для неё. Половина в них были «массажные», половина – ещё отцовские, но Николай не колебался. Это заставит её отнестись к его страданиям серьёзно. К его удовлетворению, секретарша, даже мигнув и чуть ли не клацнув зубами при виде денег, сделала следующее, чего он ожидал – проверила удостоверение. С суммой он, похоже, не переборщил, а документы были самые настоящие. Поэтому она поверила ему окончательно, и с этого момента уже не сомневалась в своём вкладе в исправление демографической ситуации в стране. Будем надеяться, что когда она будет рассказывать о замечательной истории остальным секретаршам (которых на двух этажах сидело минимум полтора десятка), она не будет впрямую склонять их фамилии.

– Ну вот, – с пулемётной скоростью побарабанившая по разбитым клавишам компьютера Анна Романовна удовлетворённо откинулась на спинку стула. – Соня Саадова, лечебный факультет, 5-й курс; Софья Небиеридзе, стоматологический, 4-й курс… Соня Гайдук, тоже стомат, 2-й курс, – и Соня Тихомирова, опять лечфак, первокурсница. Тебе какую?

Она чуть не засмеялась, и Николай снова смущенно развёл руками – пять минут назад он сказал секретарше, что понятия не имеет о фамилии нужной ему девушки. Кроме того, данных для точного выхода на неё у него не было до сих пор.

Поднявшись, полненькая секретарша начала двигаться от одного стеллажа к другому. Компьютер, похоже, отсортировал результаты поиска по курсам, и искать карточки ей было удобно.

– Извините, можно? – сунулись в дверь. Оборачиваться Николай не стал, – после строгого «Подождите!» Анны Романовны дверь захлопнулась.

– Вот.

Она протянула ему четыре карточки из мелованного картона, но в руки всё же не дала, показала сама. По-прежнему следуя легенде, краснея, и время от времени вздыхая, он добросовестно проглядел все четыре. То, что Соня являлась младшекурсницей, было просто замечательно. Похоже, белый фрак может быть не так уж и нужен, достаточно белого халата: почти любой младшекурсник при разговоре с дипломированным доктором инстинктивно становится меньше ростом.

– Первый курс… – протянул он. – Я думал, она старше…

– Сто двадцать первая группа, – значительным голосом подсказал секретарша, указав на карандашную запись. – Сходи в деканат, посмотри, какое у них расписание. Точно это она?

– Точно, Анна Романовна. Спасибо Вам большое, я действительно… Вдруг повезёт?..

С романтическими многоточиями он постарался не переборщить тоже, и больший упор сделал на жесты и мимику – как и положено несколько стесняющемуся такой ситуации молодому человеку. Личико на фотографии Сони Тихомировой было ничего особенного, но секретаршу это не смутило – все мужики всё равно идиоты, и ничего в женской красоте не понимают.

Точно так же Николая совершенно не впечатлило и лицо сфотографированной почти два года назад, при поступлении, Софьи Гайдук, намертво отпечатавшееся на сетчатке его глаз. Лицо было испуганное, как часто бывает на фотографиях для документов, но достаточно характерное. Украинка или еврейка; возможно, – и то, и другое вместе. Если это не завивка «по-взрослому», то натурально вьющиеся длинные светлые волосы бывают и у скандинавок, но тогда не подходили остальные черты лица.

Софья Анатольевна Гайдук, стоматологический факультет, группа 24. Теперь можно было идти смотреть расписание в коридоре у деканата стоматологического факультета. «Циклов» у стоматологов на 2-м курсе ещё не было, и они бегали с одного семинара на другой, с лекциями в промежутках. Между этими семинарами и лекциями Соню и надо было искать.

ВОСЕМЬ

«Кошка бросила котят, – пусть котята как хотят»

Поговорка

К началу «большого перерыва» у студентов Николай уже вышел из «главного здания» Университета, с бюстом академика Павлова в вестибюле, – через заднюю дверь, ведущую в сторону столовой. Проулки между учебными корпусами, административным корпусом с помещающимися на его верхних этажах ещё несколькими кафедрами, и собственно столовой были сейчас забиты торопящимися в разных направлениях студентами, и половина всех студентов-мужчин выглядела абсолютно так же, как и он. С залива дул резкий мокрый ветер и многие зябко кутались в куртки, из-под которых торчали развевающиеся полы белых халатов.

Согнувшись и пригибая лицо от ветра, Николай торопливо дошагал до здания своей клиники, принадлежащего совместно терапии и нервным болезням. Где-то в районе центрального справочного бюро его попыталась притормозить какая-то женщина, но Николай замотал головой и зашагал дальше. Женщина с неудовольствием сказала ему в спину: «Будущий доктор, и уже хамло!», но оборачиваться и извиняться он так и не стал. Он не был хамлом, а просто не хотел останавливаться, облегчая кому-то возможный прицел, но незнакомой женщине этого, разумеется, не объяснишь.

Николай чувствовал, что переваривать подобное напряжение ему становится всё тяжелее: уже в относительной безопасности тёплого коридора терапии, он ощутил, что у него болит желудок. Нормальная гастритная боль, какая, наверное, была и у Январь. Поборов неловкость, он дошёл до буфетной и попросил стакан молока. Буфетчица посмотрела на молодого доктора с испугом, мелко закивав.

– Язва?

– Ох, надеюсь, что нет.

Николай три раза плюнул через плечо. Хорошо бы это было просто проявлением трепещущих нервов. С другой стороны… Он допил стакан, поблагодарил добрую женщину и вышел в коридор, прижавшись лбом к холодному стеклу выходящего во двор окна. «Давайте предположим, что я действительно просто параноик» – убедительным голосом сказал он самому себе, – не открывая, разумеется, рта. То, что за ним идёт целенаправленная охота, не подтверждалось ничем, кроме его собственных предположений – два уличных нападения за два дня любой нормальный милиционер с чистым сердцем спишет на распоясавшихся бандюков и шпану. И под одну, и под другую категорию пытавшиеся с ним пообщаться любители холодного оружия вполне подходили. Исчезновение Даши – косвенный признак, укладывающийся в картину ситуации только тогда, когда веришь в серьёзность происходящего. Если её тело так и не найдут…

Николай зажмурился от боли, и проходящая мимо женщина в больничном халате приостановилась на мгновение, но всё же не решилась ничего спросить, пошла дальше.

Если Дашу убили, то только её тело может стать настоящим доказательством того, что непонятности на отделении не ограничиваются ниоткуда возникающим диабетом и полиорганной недостаточностью у больных. Даже у больных самых умных и опытных докторов. Да и тогда это можно будет списать опять же на что угодно, включая насильников и маньяков. Ой, Дашка, Дашка…

Николай оторвался от окна и медленно пошёл по коридору, опустив голову и продолжая додумывать ту же мысль. На любой посторонний взгляд две части происходящего в эти недели, то есть смерти больных и нападения на их врачей, никак не связаны между собой. Единственное связующее звено, – это два состоявшихся трупа в квартире деда Лёши, успевших поинтересоваться конкретно им, доктором Ляхиным. Один из которых почему-то немец. Возникает вопрос: почему? Может быть, Дашина теория всё-таки имеет под собой хоть какие-то основания?

Занимаясь следующие несколько часов нормальной дневной работой с больными, Николай продолжал мрачно прислушиваться к своим ощущениям. Клинический разбор по Екатерине Январь так и не назначили. Облегчения он от этого не испытал, совсем наоборот. Возможно, что если бы её последние недели, со всеми анализами и исследованиями, просеяли с таким же тщанием, как это делалась обычно на разборах, то это было бы вполне полезно. Возможно, кто-нибудь догадливый предложил бы настоящую причину такой неожиданной декомпенсации. А так – списали на внезапное и сразу фатальное начало сахарного диабета 1-го типа в весьма нехарактерном возрасте. Со смертельным исходом, собственно и обусловленным престарелым возрастом и общим тяжёлым состоянием по сопутствующим заболеваниям. «Во, какие формулировки! – подумал он, – Хоть сразу записывай». Единственный плюс для врачей, – это то, что теперь все, кто видел произошедшее, будут помнить, что бывает и такое.

После трёх часов дня Николай начал всё чаще поглядывать на часы. Нельзя было упустить тот момент, когда девушка Соня пойдёт со своего семинара. В то, что она сегодня ограничится только тремя «парами», а четвёртую прогуляет, он не верил. В расписании, висящем на доске объявлений соответствующего курса её факультета, четвёртой «парой» был поставлен семинар по микробиологии, – такое, в отличие от лекций, не пропускают совсем. Если как раз сейчас она, конечно, не больна и не на Канарах. Теоретически, стоматологам курс микробиологии дают в урезанном объёме, но микробиология – одна из традиционно сильнейших кафедр их старого мединститута, и студентов на ней дрючат жестоко.

К четырём он закончил совсем. Вообще, с точки зрения именно врачебной работы день оказался на редкость несложным: за весь день, начиная от вскрытия своей больной, Николай не побеспокоил Свердлову ни разу, справляясь со всем самостоятельно. Лобова вообще можно было выписывать через пару дней – и тогда, скорее всего как раз с собственного ночного дежурства на «скором дне», можно было рассчитывать на что-то новое. Возможно – значительно более сложное, как та лихорадка у Январь, причину которой он так и не нашёл.

– Как ты, Коля, сегодня, ничего? – поинтересовалась доцент, проглядывая его запись в «истории» одной из кардиологических больных, и то и дело сверяясь с выложенными на стол змеями полудюжины электрокардиограмм, снятых с момента её поступления.

– Нормально, Алина Аркадьевна, спасибо, – отозвался он, постаравшись, чтобы голос не нёс вообще никакой лишней информации.

– Что у Петровой, боли успокоились?

– Да. Второй день. Я по полчаса до обеда и полчаса после ей про диету рассказываю. Со всеми подробностями, как учили.

– Ну что ж, – доцент Свердлова захлопнула уже пухлую от вклеенных листов и бланков папку, – Я довольна.

Этому можно было удивиться и вслух, но Николай смолчал. Обсуждение причин такого странного заявления куратора могло занять время, а его не имелось: если преподаватель микробиологии отпустит уставшую к концу дня группу стоматологов на 10 минут раньше срока, он может пропустить момент её выхода. Кстати, интересно, – а что делать, если Соня будет не одна? Скажем, – с молодым человеком?

Решив не придумывать ничего заранее, а положиться на авось, закончивший с куратором и не ставший задерживаться, чтобы послушать остальных, Николай быстро забежал в туалет и по мере сил причесался. Хреново он выглядел, чего уж там говорить. Воротник у рубашки обвис окончательно, на подбородке возникло раздражение от бритья без пены и паршивым лезвием. Ладно, уж что получится, то получится. Особых надежд именно на эту линию, подсказанную не вполне логично себя ведущим Яковом Рабиновичем, он не возлагал. Но попробовать стоило, именно чтобы, как он заметил секретарше всего-то утром, – «Не жалеть потом».

Не став забирать из шкафа сумку, поскольку всё равно собирался возвращаться к массажным клиентам, Николай застегнул «молнию» куртки под самый подбородок, и, держа в руках шапочку, побежал в сторону выхода. У гардероба он приостановился и погляделся в зеркало ещё раз. «У-у, как всё запущено!», сказал он про себя классическую фразу. Выглядел он плохо, максимум – как помятый жизнью начинающий слесарь. Который, вдобавок, ещё и зашёл в запой на пару деньков – если судить по бледности и мрачности лица. И всё равно: хрен с ним, что выйдет, – то выйдет.

У двери внизу Николай приостановился ещё раз, и потратил минуту на разглядывание находящегося за ней, – сквозь мутное, покрытое царапинами и следами клейстера от содранных объявлений стекло. Ничего интересного и, во всяком случае, необычного там не обнаружилось, поэтому он толкнул дверь и вышел. Несмотря на малость резерва времени, несколько секунд он всё-таки стоял у выхода, глядя в небо и вокруг – это была уже сформировавшаяся привычка. Небо было серое, без солнца – как бывает в Питере где-то 9 месяцев в году. Потом он сразу перешёл на быстрый шаг, направляясь в сторону того же «пятака» и расположенного рядом с ним симпатичного трёхэтажного здания голубоватого цвета, вмещающего кафедру микробиологии и все прилагающиеся к ней службы. Там, подумав, Николай зашёл в вестибюль и огляделся. В вестибюле было пусто, если не считать читающего газету гардеробщика в растянутом вязанном свитере того практичного цвета, который называют «hunter green». Говоря по-русски, – цвета лесной ёлки. Это было хорошо. То, что студентов ни одной из групп ещё не отпустили подтверждалось и полностью забитыми вешалками. Через месяц, скажем, так уже ничего не проверишь – морозоустойчивые студентки начнут ходить в футболках, джинсах с «фенечками», и полупрозрачных кофточках, – на месяц раньше, чем всё остальное население города. К этому моменту снег в пригородах Петербурга сойдёт ещё не везде.

Выйдя наружу, Николай пристроился у самого крайнего стенда с объявлениями, пространство между рядами которых и столовой в общем и составляло «пятак». Потом, через минуту, он перешёл чуть дальше. Объявления были самые разные: заседания студенческих научных обществ разных направлений, написанные от руки листки со списками продающихся учебников. «Пропал конспект по биологии. Помогите, впереди зачёт!». Напечатанные на приличном принтере и даже ламинированные листки с рекламами медицинских халатов всех размеров и фасонов, – к этому Николай вполглаза присмотрелся сам. Обычное расписание тренировок группы спортивного ориентирования на две ближайшие недели, – со схемами проезда и указанным временем открытия стартов. «Уроки болгарского». Это вообще ерунда, кому здесь нужен болгарский?

К тому времени, как объявления закончились и можно было начинать скучать, студенты начали выходить сначала из тех же ведущих к «пятаку» дверей главного здания Университета, а потом и из микробиологического корпуса. В последнем случае большого выбора у них не имелось: насколько Николай помнил, из этого здания выход был всего один, и те, кто собирается на трамвай, на метро, или на маршрутку, должны будут проходить мимо него. Если Соню Гайдук бронированный «Мерседес» её папы не будет ждать непосредственно с задней стороны того же корпуса (скажем, на проезде тянущемся вдоль пустыря у громадного здания «7-й аудитории» в сторону общежития иностранцев), то она пойдёт здесь.

Внешне расслабленно поглядывая на идущих по своим делам девушек, Николай отодвинулся назад ещё на несколько метров. Одетые в разноцветные куртки студентки, проходя мимо, щебетали как птички фламинго. Большинство сразу закуривало, – в медуниверситете это почему-то никого не удивляло. «Плохо, что я не знаю, как она одета», – подумал Николай. К сожалению, убогость его памяти на лица не имела никакого значения. Опознать девушку, если это и имело какой-то смысл, он должен был всё по той же увиденной мельком малюсенькой и блеклой чёрно-белой фотографии двухлетней давности.

У стенда он простоял минут пять, всё более волнуясь. Было похоже на то, что Сони на семинаре всё-таки не было. Как другой вариант – он её пропустил в постепенно редеющей толпе, так и не узнав. Пара прошедших студенток была, в принципе, похожа, на её фотографию, но остановить их он всё же не решился, не будучи до конца уверенным. Ещё минут через пять, окончательно уверившись, что идея была глупая, и что на будущего стоматолога надо было выходить каким-то другим способом, Николай увидел её неожиданно даже для самого себя. В груди что-то глухо ёкнуло, но он постарался не дёргаться, а неторопливо и мягко пошёл к Соне и идущей рядом с ней подруге по стиснутой между стендами аллее «пятака», постепенно сдвигаясь к её середине. Не было ничего удивительного в том, что на фотографии черты лица Сони не слишком подходили друг ко другу. Фотография вообще была не слишком похожа, – в реальности девушка оказалась рыжей. Рыжие тоже бывают разные, но её цвет был очень тёмно-золотой, вызывающий ассоциации с листьями Царскосельских парков позднего сентября.

– Ву-о! – негромко протянул Николай, сведя дистанцию до полутора метров и столкнувшись с Соней взглядами. Губы он вытянул вперёд, и звук вышел мягкий и даже нежный. Получилось это экспромтом, такого он не планировал.

– Девушки, – не загораживая дорогу, чтобы не выглядеть опасным даже подсознательно, он не дал Соне с подругой времени ни обойти его, ни отвести глаза, – Вы не подскажете, где здесь улица Подводника Зингельшухерта?

– Кого?

Обе прыснули, и тут же посмотрели серьёзно – не обиделся ли он.

– Ну, вот если в ту сторону ехать, – Николай показал, – то там улица Пограничника Горькавого. У «Чёрной Речки» – Лётчика Савушкина. Так?

– Да… – протянула Соня, явно призадумавшись.

– Есть ещё улица Пожарника Иванова, а я вот Подводника Зингельшухерта разыскиваю. Вы мне не поможете?

До девушек наконец-то дошло, что их креативно кадрят, и они облегчённо захохотали.

– Меня зовут Соня, – сказала, отсмеявшись, Гайдук, явно бывшая в паре старшей, – А это Зина. А ты кто?

– А я Коля.

Машинально, Николаю захотелось протянуть руку для пожатия, но остановился он вовремя, продолжив жест как разведение рук в разные стороны, одновременно с вежливым кивком и улыбкой во всё лицо. Легло это, как ему показалось, удачно. Хотелось бы надеяться, что он выглядит всё же не как окончательный идиот.

Девушки приостановились, быстро про себя определяя, заслуживает ли улыбчивый и нестрашный парень их внимания, или всё же нет. Первую минуту общения за собственно заходом Николай выиграл, как и следующую за ней, на чисто невербальных сигналах. Ту ерунду, которую он нёс, ни одна нормальная девушка слушать не станет, но насколько он знал, на этом этапе они и не слушают, – просто смотрят. К моменту, когда подруги впервые задумались над тем, а кого же из них двоих он всё же имеет в виду, Николай уже перешёл на более спокойный тон. Поглядывал он в основном на Соню, то и дело переводя глаза на её подругу, но возвращаясь обратно, и долго девушкам мучаться не пришлось. Зина была тонкой брюнеткой, но в её фигуре чувствовалась не подходящая для такого телосложения сила: она явно была или пловчихой, или теннисисткой. Соня Гайдук, главным во внешности которой были её невероятные волосы и прозрачная бело-розовая кожа, была чуть пониже ростом. Стараясь не выглядеть слишком целеустремлённым, Николай с мягкой улыбкой погладил Соню взглядом – не слишком нагло, скорее ласково, как хорошо знакомую девочку. В очередной раз встретившись с её глазами он демонстративно и так же нежно подумал, что при такой белой коже соски груди должны быть розовые-розовые, как цветочные лепестки. Было такое ощущение, что Соня ахнула про себя, но он продержал взгляд ещё секунду, так и не смутившись сам. Всё. Теперь она запомнит его точно.

– Слушай, а ты с какой группы? – Зина то ли тоже что-то почувствовала и инстинктивно попыталась привлечь внимание к себе, то ли действительно заинтересовалась, – Не с нашего курса?

– Не знаю, девушки, – засмеялся он. – Я с 744-й.

– Ой…

Ну разумеется. Учебные группы лечебного факультета имели трёхзначную нумерацию, и первая цифра в них обозначала курсы: с 1-го по 6-й. Групп начиная с «701» в университете не существовало, но такие обозначения всё же иногда применялись, – скажем, на лыжных или ориентаторских соревнованиях, где бегали и выпускники.

– Да не пугайтесь вы, девушки! Чего такого-то? А вы с лечебного?

– Нет, мы со стомата.

Это сказала уже Соня. Ей, видимо, тоже не хотелось молчать, когда подруга общается.

Стандартным ответом на подобную вводную было произнесение какой-нибудь университетской прибаутки про стоматологов, вроде «Лучше килькой быть в томате…». На такое не обижались, но делать этого он всё же не стал.

Продолжая трепаться, они все вместе неторопливо пошли в сторону сквера с памятником. Обеим, похоже, надо было всё же на общественный транспорт, – это было в значительной степени удивительным. Николай спрашивал про их учёбу, – просто, легкомысленно. Девушки отвечали, обмениваясь с ним нормальными, не напряжёнными улыбками. Тяжёлый день был закончен, поэтому почему бы и не поболтать, если разговор хорошо ложится под шаги по сырой вытертой земле. «А что, у вас на 3-м курсе какие-то свои циклы начинаются? Ну, сами увидите, – ничего такого страшного в этом нет». Нормальный разговор студентов с чуть более старшим, чем они человеком, каким Николай являлся.

Он высказался о том, что по его разумению терапия – это наука наук и краеугольный камень медицины, выслушал их мнение. Слово «терапевт» всё же не было ругательным для тех, кто понимал. В терапевты шли вовсе не только те, кому не хватало денег оплатить интернатуру и ординатуру по «дорогим» специальностям, терапия требовала особого склада характера.

– Вы извините меня, девушки, – сказал Николай останавливаясь у проёма ворот, выводящих на Льва Толстого, с их давно снятыми створками. – Мне очень хочется пойти с вами дальше, но меня ещё несколько больных ждёт ближе к вечеру. Это часа ещё на три работы.

Обе посмотрели спокойно и хорошо. За такой взгляд нормальный парень готов забыть о какой-то там работе, но врачи никогда не считались нормальными. Свои должны были это понимать.

– Знаете, если я вас завтра не увижу, я рискую потерять остатки сна. И я, между прочим, серьёзно.

Сказал он это, вроде бы, обоим, но смотрел при этом только на одну Соню. Та опустила глаза. Девушка оказалась неожиданно скромная, не похожая на любительниц рискованных личных приключений. С такой было бы жалко расставаться, если бы всё было на самом деле.

Николай вздохнул.

– Соня, ты извини, я надеюсь, что ничего обидного не сказал. Я… смогу увидеть тебя завтра?

Он сам прикрыл глаза, дожидаясь ответа. «Пожалуйста», – сказал он про себя, и, снова посмотрев на неё, произнёс то же самое и вслух, как мог более тихо.

– Э-ээ… Я пойду?

Зина была девочкой умной, и явно хорошей. Она почти наверняка была бы отличной подругой для кого угодно. Но не в этот раз. «Извини».

– Подожди, я сейчас.

Соня посмотрела на него внимательно и испытующе, решая. Николай встретил её взгляд так, как делал это всегда в подобных ситуациях: «Я достоин». Здоровому, нормально ориентированному, и одинокому парню в 25 лет нечего стесняться желания познакомиться с девушкой, лицо которой способно его тронуть.

– Да, – наконец сказала она. – Если ты не шутишь.

– Я не шучу.

Одновременно с этой фразой Николай задавил другую, пытающуюся начать произноситься слово за словом у него в голове: «Какая же ты, Колька, сволочь. Такую девочку обижать…». Задавить эти слова в самом начале, не дав им оформиться целиком было сейчас важным, без скидок на то, насколько это глупо выглядело бы для стороннего психоаналитика. Иначе, как ему показалось, Соня почувствовала бы.

– Тогда завтра. На большом перерыве, у столовой, ладно?

Он подумал. Да, в это время никаких особых задач перед ним не стояло, кроме рутинных, вполне переносимых на то время, когда у Сони кончится перерыв. Именно это он и сказал, отчаянно держась за интонации, чтобы не вызвать никакого даже смутного укола «что-то не так». «В десять в субботу у Лобова наконец-то выбитое Свердловой изотопное исследование на рентгенологии, – вот это важно. А я – одинокий и достаточно хорошо воспитанный молодой доктор, и не слишком смело гляжу на понравившуюся мне девушку. Я хочу думать о том, что у нас что-то может получиться».

Соня вежливо попрощалась, снова улыбнувшись, и он, наконец, улыбнулся сам. Остаток дня у Николая прошёл под знаком того, что он сделал. С одной стороны, была гадливость от того, что он так много врал людям, с другой – знакомство и общение с девушкой, а тем более с обеими, оказалось для него неожиданно приятным и естественным. Соня действительно была симпатичной и, похоже, достаточно близкой к нему духовно. Явно хорошая была девочка: фигура не как у Софии Арден, голос не как у Софьи Хмелевской, характер – наверняка не как у Софьи Перовской. И так далее по всем знаменитым Софиям и Софьям: от Ковалевской до Головкиной. Уже начав свою «вечернюю смену», и массируя спину тихонько покряхтывающей от ощущений радикулитницы, Николай внутренне посмеялся таким сравнениям. Если при всём при этом девочка по чертам характера и внешности будет находиться где-то между всеми этими Софьями, то это будет просто здорово. С ней, наверное, действительно приятно будет общаться. Жаль, что всё это ненадолго и не по-настоящему.

Второй массаж, потом третий. Как обычно при виде больного Петрова, то есть Дмитрия Ивановича, у Николая возникло чувство не то неудобства, не то раздражения. Странно, учитывая, что при первом знакомстве «шифоньер» ему понравился. В голове будто зудела какая-то мысль, и уже не первый раз. По правому боку больного тянулся длинный белый шрамик, уползающий под резинку трусов. Чуть ближе к позвоночнику, и его можно было бы расценить как след от доступа к почечной ножке – так называемый разрез Израэля. Больше никаких примет на его коже не обнаруживалось, и даже родинок было значительно меньше того, что он привык видеть. Отмассировав больного в полную силу и постепенно успокоившись, Николай забрал деньги, вежливо поблагодарил, и быстро проделал все те уборочные манипуляции, которые должен был делать каждый раз, чтобы оставить за собой чистый кабинет для утренней работы штатной массажистки. Та относилась к нему достаточно ровно, не считая, к его счастью, что молодой врач способен обделить её работой. В конце концов, многие больные предпочитали именно её. Но тем не менее, при этом было вполне ясно, что застоявшегося за ночь запаха пота в кабинете и пары волосков на клеёнке ей будет достаточно, чтобы по крайней мере поднять вопрос: а по какому собственно праву «левый» человек халтурит у них на отделении?

В отличие от нескольких предшествовавших дней, сегодняшний был на редкость удачным. Всего-то в сутках 24 часа, а столько всего разного в них помещается, если не сидеть «на попе ровно». Полностью закончив с уборкой, посмотрев на часы, и решив, что больше сегодня делать нечего, Николай тяжело задумался, где бы сегодня переночевать. Злость на то, что какие-то непонятные причины не дают ему нормально жить не была новой. С другой стороны, ему действительно надо было изредка где-то мыться и переодеваться в чистое. Да и просто, хотелось для разнообразия поужинать по-человечески, дома, с родителями. Стоит ли это того? Не получится ли так, как получилось у Вдовых? Ответов на эти вопросы у него не было и быть не могло, и это само по себе было плохо. Предположив, что время ответит на этот вопрос само, и понимая, что очередная ночёвка на отделении ничем ему не поможет, Николай всё-таки решил выйти наружу, – по крайней мере съездить в работающую до восьми Публичную Библиотеку, – отксерокопировать, наконец, копию заказанной Амаспюром статьи. Последнее, что он успел сделать на отделении, это зайти к мадам Петровой и ещё одной из своих «непростых» больных, посмотреть на них ещё раз. То, что случилось с Екатериной Егоровной тем вечером, когда он ушёл с отделения слишком торопливо, Николай запомнил на всю жизнь. Он надеялся, что второго урока ему не потребуется.

Удачный день продолжился до такой степени, что в «Публичку» он успел вовремя, и молодая библиотекарь нужного отдела, похожая в своих очках на рыбку гуппи, принесла ему заказанный журнал буквально через 10 минут. Непонятно по какой причине, но соответствующие номеру тома и выпуска числа засели у Николая в голове ещё с того вечера, когда он готовился дома к назначенному себе на следующий день общению с Рэмом Владимировичем. С состоявшимся тогда же рассказом про токсический шок у молодых женщин во время и после месячных. Это позволило ему не тратить время, роясь в картотеке или стоя в очереди к подключенному к Интернету компьютеру. Ну, вот и ещё одним делом меньше. День был действительно здорово наполненным, и его концу усталость прочно засела и в костях, и в мыслях.

Статья оказалась достаточно длинная, на 15 страниц, и её ксерокопирование по расценкам «Публички» обошлось в достаточно заметную для него сумму. После массажей шанс отдать отцу хотя бы часть денег всё ещё имелся, но с этим Николай предпочитал пока не торопиться – кто знает, что с ним может случиться дальше. Крепко подумав ещё раз, он всё же сел на метро и поехал в сторону дома. Случившийся с ним на этой же ветке с неделю назад непонятный приступ клаустрофобии не повторился, и до «Петроградской» он доехал без приключений и даже с относительным комфортом, прижавшись спиной к одной из отграничивающих сиденье от автоматической входной двери металлических дуг. Выйдя наверх, он, неожиданно для самого себя сделал кое-что забавное, – то есть дойдя до ближайшего от метро «карточного» телефона-автомата, позвонил домой, и после обычных приветов, сказал озабоченной маме, что опять очень занят, и ночевать дома не будет и сегодня тоже. После этого он направился именно домой, – пешком, внимательно глядя по сторонам.

Никаких подозрительных людей за ним не следовало, никаких машин не ехало по Каменноостровскому со скоростью пешехода. Это, конечно, ничего не значило: в том, как можно засечь профессионально следящих за кем-то людей Николай ориентировался всего лишь на книги, а это не самое лучшее подспорье. Шагая, он минут пять подкидывал на ладони мелкую монетку, и как раз у пересечения проспекта с набережной реки Карповки, где серела громада недостроенной и законсервированной гостиницы, уронил её на асфальт. Вместо того, чтобы подпрыгнуть и звякнуть, монетка встала на ребро и покатилась вперёд. Прыгать за ней Николаю пришлось метра три, напугав при этом какую-то симпатичную петербургскую бабульку в беретике. Неожиданно получившийся юмористическим инцидент позволил без помех и с извинениями оглядеться, после чего, перейдя мостик, он свернул на изгибающуюся дугой набережную уже более спокойным. Улицу, где по дороге домой на него напали, Николай обошёл, выйдя к родному дому совершенно извращенческим маршрутом, – мимо бывшего ОВИРа и «Дворца Молодёжи» с многометровым красно-белым метеорологическим шаром на крыше.

Даже дойдя до дома, он сначала обошёл его с тыльной стороны, догадавшись сперва поглядеть под ведущую во двор арку аж с другой стороны улицы. Окна родительской квартиры на верхнем этаже старого дома светились жёлтым и серым, в гостиной мигал синий отсвет работающего телевизора. Прислонившись к приятно холодной даже сквозь куртку стене, Николай, задрав голову, разглядывал их окна минут пять, пока не увидел мелькнувший в кухне мамин силуэт на фоне тюля: она что-то поставила на подоконник. Ну что, решаться или нет? Поколебавшись ещё с минуту, он всё-таки решился и осторожно пошёл по направлению к своей парадной, внимательно прислушиваясь к окружающим звукам. Сердце бу́хало и дёргалось, требуя уйти обратно в темноту. В результате то, что Николай, колеблясь, всё-таки не стал поворачивать назад, неожиданно потребовало от него достаточно много усилий. Подъезд закрывался на кодовый замок, но за пять или шесть лет с момента его установки соответствующие коду «рабочие» цифры на кнопках замка стёрлись до такой степени, что не войти в эту дверь теперь мог разве что ребёнок в возрасте лет до шести, причём со склонностью к аутизму.

Поднимался по лестнице он пешком, на каждом пролёте останавливаясь и заглядывая чуть дальше, – не сидит ли кто на подоконнике. Этажу к третьему это живо напомнило Николаю сцену из «Белоснежки и семи гномов», где гномы, трясясь от страха, точно так же поднимались к себе домой. Это его пристыдило, и дальше он поднимался уже почти нормально, пусть и с выражением «Ну, кто первый на меня?» на лице.

На той лестничной площадке, на которой, по словам мамы, несколько дней назад сидел кто-то подозрительный, никого не было. В подоконник было небрежно вмято несколько смятых окурков, вплавившихся в краску, а пол был засыпан пеплом. Это тоже не имело никакого значения – курить здесь мог тот самый парень, которого ловил военкоматовец, если тот был всё-таки настоящим. Задерживаться и приглядываться дольше нескольких секунд Николай не стал – ему не нравилось, что на площадке было светло, а снаружи темно. Если сейчас кто-то смотрит на это окно так же, как он четыре минуты назад смотрел на родительские окна, то его должно быть хорошо видно.

– Кто? – спросила мама из-за двери.

– Я…

Мама открыла сразу, втащила Николая в прихожую и крепко обняла. С удовольствием обняв её в ответ, он выждал несколько секунд, и, освободившись, сразу же начал запирать дверь, гремя замками. Дверь была хорошая, металлическая, поставленная тогда, когда отец начал сравнительно неплохо зарабатывать. По принятой в Петроградском районе системе, она закрывалась и «на крюк» (обычно это делали на ночь), и Николай запер и на него тоже.

– Как ты? – спросила мама, глядя на него с беспокойством.

– Нормально…

Николаю хотелось устало и облегчённо прислониться к стене, но тогда бы мама точно испугалась, поэтому он просто сел на стул и начал стаскивать обувь.

– На коврике! – скомандовала мама, и Николай улыбнулся. Есть вещи, которые никогда не меняются.

– Олег, Коля пришёл!

В прихожую вышел отец, и Николай встал, обнявшись и с ним тоже. Было такое ощущение, будто он вернулся на побывку с войны.

– Мама, есть хочу, помираю… – сказал он извиняющимся тоном. – И мыться тоже…

Он поднял с пола сумку и выложил на батарею пакет с нетронутой ещё бритвой и смятый «второй» халат, который так до сих пор там и лежал. Саму сумку Николай отдал отцу.

– Мы звонили Алексею Степановичу, – сказал отец, приоткрыв на мгновение дверь и кинув сумку куда-то вглубь своей комнаты. – Там второй день никто не берёт трубку, а телефона его сына, как его… Паши, – у нас нет. У них всё в порядке?

– Да как вам сказать…

Николаю очень надоело, что весь сегодняшний день он врёт, – с утра до вечера. Ему хотелось сказать хоть что-то от души. Но, к сожалению, это было или то, что говорить родителям было никак нельзя, или просто мат.

– Их попытались ограбить, – всё же сказал он, сочтя это компромиссом. – Сдуру. Алексей Степанович долго не церемонился, положил бандюков на месте. Когда я прибежал, там уже вовсю милиция работала, пули из стен выковыривала: он промахнулся пару раз.

– У него что, есть оружие? – с ужасом спросила мама.

Николай поднял голову и посмотрел на неё, стараясь, чтобы его взгляд выглядел ласково, а не иронично.

– Алексей Степанович две войны прошёл: Отечественную от звонка до звонка, и Корею{20}, – негромко сказал он. – У него оружия на половину Госдумы хватило бы, если бы его туда пустили.

– А что ты там так долго делал?

Это спросил уже отец, и Николай повернулся к нему, облокотившись об спинку стула, чтобы сэкономить хотя бы кроху энергии.

– А я уже не там. До середины ночи просидел, а потом пошёл, – были всякие причины не возвращаться сразу же домой. И вчера тоже. Знаете, – он поднялся с места и подошёл к напрягшимся родителям вплотную, так, чтобы они видели его глаза. – Я не могу и не стану вам всё рассказывать, но у меня одна просьба. Не открывайте сейчас никому дверь вообще. Ни если принесут телеграмму, ни если соседи снизу начнут кричать, что вы их затопили. Даже не подходите к двери, к глазку. И если будет возможность, то перед тем как выходить из дома на работу или по магазинам, звоните Александру Ивановичу и просите его подняться к вам с собакой и посмотреть, – не стоит ли кто лишний на площадке.

Николая позавчера поразило то, как легко вошли к деду Лёше. А Александр Иванович, – это был тот самый отставной спортсмен-лыжник со старой овчаркой, регулярно общающийся с родителями по делу и без. Положиться на него было можно. Помимо этого, с недавнего времени Николай начал уважать собак значительно больше, чем раньше, а его зверюга действительно выглядела серьёзно, – даже лучше, чем выручивший его в драке вельштерьер.

– Я бы и сам выходил, но я теперь снова нескоро сюда приду, наверное. Завтра дежурство, а потом – будет видно. Жизнь покажет.

Мылся Николай долго и с удовольствием. Царапал себя по спине, сковыривая бугорки ороговевшей кожи, намыливал голову самым пахучим шампунем, который мог найти в маминых батареях. Только закончив, он сообразил, что кажется стонал от удовольствия. Это было бы забавно, не возникни при этом риск, что постучавший на звук отец, – пришедший потереть спинку, мог увидеть его бок. Рана заживала по-прежнему отлично, и даже достаточно горячая вода её не беспокоила. Николай вспомнил, что обещал Игнату пиво, а потом начисто об этом забыл. К выходному, кажется, – то есть для него – к воскресенью. Хотя кто его знает, конечно, что с ним будет к выходному.

Довытиравшись и переодевшись в чистое – старые тренировочные штаны с проплавленной дыркой на голени и растянутую «домашнюю» футболку с изображением дымящего паровоза, Николай прошёл на кухню, и робко присел на табуретку, с вожделением оглядывая то, что мама наметала на стол. Родители, похоже, тоже ощущали что-то вроде «сын вернулся», и сели рядом. Отец вынул из холодильника уже открытую и на две трети пустую бутылку чего-то молдавского, и разлил по капельке.

– За удачу, – попросил Николай.

– Давай.

Они звякнули стеклом. Отец поставил рюмку и спросил: «Рассказывать будешь?».

– Нет.

– Коля, ну может мы помочь сумеем чем-то? Может, деньги нужны, или поговорить с кем-то? Коль, ну мы же твои родители, ну как же можно так?..

Три года назад в такой ситуации Николай почувствовал бы раздражение. Теперь – нет, ни на минуту. Родители были совершенно правы, но говорить им всё равно было нельзя ничего. История пачкала окружающих опасностью как флуоресцентная краска. Он и так рисковал, придя сюда, но если родители не будут знать ничего лишнего, это может сыграть свою роль в том случае, если его всё-таки убьют: это он осознал совершенно хладнокровно. Сутки назад Николай сделал оставшийся безответным звонок по вызубренному в своё время номеру, со свежекупленной и немедленно после звонка выкинутой телефонной карточки. Он надеялся на то, что ему дадут другой, более «прямой» телефонный номер, но звонок был принят автоответчиком, приятным женским голосом предложившим ему «оставить сообщение после сигнала». Говорил он минут пять, слушая, как шуршит проволока в аппарате. Если ему не суждено выйти из всего этого живым, звонок останется его завещанием. Может быть, какую-то роль это и сыграет.

– Мама, – сказал Николай доев всё, что перед ним стояло и осознав, что если он прямо сейчас не ляжет спать, то помрёт на месте. – Начиная с этого момента, если мне будут звонить, – сразу спрашивай кто. Если ответят «это знакомый» или что-то в этом роде, – вежливо отвечай, что я уже неделю дома не был, – мол, загулял у какой-то новой подруги. Аналогично – если позвонит любой из моих знакомых, кого ты действительно знаешь. Говорить так всем, кроме Алексея Степановича и ещё двух человек: того, кто назовётся Яковом Рабиновичем, и девушке по имени Соня. Если они позвонят, – спросить, что передать, и запомнить, когда звонили.

Николай понял, что говорит с родителями суховато и слишком по-деловому, как с какой-нибудь санитаркой, и ему стало неловко.

– Есть мнение, что бандюков на квартиру Вдовых мог навести я, – сказал он извиняющимся тоном. – И это не шутка. Я сейчас с этим разбираюсь, и будем надеяться, что скоро разберусь. Но осторожность не помешает, правда?

– Конечно. Но ты уверен, что…

– Папа, я ни в чём сейчас не уверен, – со вздохом пришлось признаться Николаю. – Но что в это нельзя впутывать никого лишнего, – это верно на сто процентов. Мне ничего не сделается, если я буду вести себя благоразумно. Вам – тоже. Но если бы у нас была собака, то я бы посадил её на коврик в прихожей и приказал бы кусать всех входящих, от кого не будет пахнуть медициной. Впрочем, – он на мгновение задумался, – Этих тоже надо кусать. Для профилактики.

Двери покрепче вставим,

Рядом на цепь посадим

Восемь больших голодных псов!

Пропел отец. Петь он любил и умел.

– Во-во! – подтвердил Николай. – И сами тоже поглядывайте вокруг. Вы помните того якобы военного, кто ждал нашего соседа снизу сидя на подоконнике?

– Да, конечно.

– Вот если увидите его ещё раз, зайдите через какое-то время к родителям этого парня, и поговорите с ними. Одно дело, если он действительно скрывается от призыва, и другое, если это, скажем, «не совсем так».

Вот именно после этих слов Николаю стало окончательно стыдно. Его последние слова оказались почему-то той самой последней каплей, которая перевела все его размышления и поступки последних дней в качество уже полной «детскости». С невероятной, и неожиданно кристальной ясностью ему вдруг стало понятно, что вся эта мужественная борьба с собой и игра с неведомыми врагами, попытки что-то уяснить и переменить в происходящем – всё это, похоже, было ерундой с начала и до конца. «По-настоящему» всё это должно было быть совсем не так. Если бы судьба ткнула его каким-то боком в серьёзное, реальное, затрагивающего интересы государств дело, его бы сожрали за секунду. Не приостановившись даже чтобы задуматься над тем, с чем он не согласен и почему он дёргается. А раз он всё ещё жив – значит это уже не «конторы», что наша, что немецкая, по какой бы причине она бы ни работала в современной России. Если он не окончательно ещё свихнулся, интерпретирует хотя бы сами голые факты верно, и в клинике действительно что-то криминальное происходит – то это частные или по крайней мере корпоративные интересы. А значит, – Рабинович-младший совершенно прав и это просто деньги. У клиники и Университета нет и быть не может денег, которые способны подвигнуть кого-то на действия такого масштаба. Опять же, – как Николай не забывал оговаривать после каждой очередной мысли в этом направлении, – если это всё же именно целенаправленные действия, а не новый СПИД. Денег, оправдавших бы подобное, крутиться здесь, в Университете не может даже теоретически, даже если выгнать всех больных и студентов, и сдать освободившиеся помещения под склад импортной сантехники или офисы полудюжины компаний мобильной связи. В отечественной медицине последние несколько лет творилось такое, что у Николая не было никаких сомнений: именно это и является золотой мечтой тех людей, кто курс этой самой медицины и определяет. Но на местах, извините, такие номера проходят пока не везде. Попыткам такого рода здесь, на кафедре, как бы они не были оформлены, любой нормальный сотрудник Университета будет сопротивляться с мужеством спартанцев при Фермопилах. Как и вообще человек, не имеющий денег для того, чтобы лечится там, где любят лечиться депутаты и министры. Или должен, во всяком случае. Когда городок СПбГМУ снесут за ненадобностью министерству здравоохранения, на освободившихся территориях на набережной Карповки и в её окрестностях можно будет построить немало элитного жилья. Деньги за все этапы этого восхитительного и вкусного процесса делить будет, несомненно, гораздо увлекательнее, чем заниматься каким-то там здравоохранением для какого-то там народа. Да…

Разглядывая серый потолок в тенях занавесок и, чтобы согреться, подтягивая пятки под одеяло одну за другой, Николай пожевал собственные губы, на которых даже ядрёная зубная паста не сумела перебить вкус ужина. Он уже засыпал, и только этим объяснял то, с каким спокойствием воспринимал собственное стыдное признание, и те дурацкие мысли, которые бродили у него в голове. Только такому дураку как он, они и могли в голову прийти. И поскольку всё то, что он до сих пор передумал, – это перебор, значит спать надо спокойно. С чистой, по крайней мере, совестью. Потому как ни при одном из этих безумных раскладов ничего он не сделает. Все его детские трепыхания – просто дань совести, ну так пусть оно и будет.

Заснул Николай немедленно после этого, успокоенный, и проснулся оттого, что мама трясла его за плечо.

– Коля, Коля, проснись!

– А? – спросил он спросонья, не понимая. Сев на кровати, Николай посмотрел на святящееся табло электронного будильника: было ещё не так поздно, «23.44».

– В дверь звонят… И стучат тоже…

Голос у мамы был испуганный. Отец уже стоял в прихожей: спокойный, но напряженный, в руке телефонная трубка. Он всё же дождался его, и успевший одеться Николай с благодарностью кивнул.

Снова раздался звонок: настойчивый, злой.

– Мамуля, иди в комнату, – попросил он, подтягивая рукава накинутой поверх футболки «верха» тренировочной куртки. – Пап, ты подожди…

– Ох, осторожно… – мама покачала головой, уйдя из прихожей, чтобы освободить место, но так же растеряно стоя в дверях их с отцом спальни. Какая может быть осторожность, если на этот раз за ним пришли прямо по домашнему адресу, Николай не знал, но следовать тому совету, который он сам дал родителям всего-то несколько часов назад, он уже не собирался.

– Кто? – грубым голосом поинтересовался он у двери, прижавшись к косяку. Насколько Николай помнил, нормальная пистолетная пуля не возьмёт такой стальной лист, который у них стоял в дверях, а стрелять в металлическую поверхность неизвестной толщины из, скажем, автомата, не станет даже полностью вжившийся в ролевую модель Рэмбо бандюк-пехотинец. Но это был уже инстинкт, – пусть и такого же дилетантского уровня, как и всё остальное.

– Ой! – закричали за дверью, – Ой! Я из 73-й квартиры, соседка! У нас маме очень плохо!..

Николай выругался про себя матом, очень и очень грубо. Это были именно те слова, не открыть после которых было невозможно. Дело было даже не в статье «За неоказание помощи», по поводу сохранения которой в изменённых кодексах он не был вполне уверен: дело было в том, чему его учили последние 10 лет. Отвечать на такое «Позвоните в «скорую»!» было нельзя, кто бы за дверью на самом деле не стоял. Да и за «глазком» действительно оказалась какая-то всклокоченная женщина. Сжав зубы, стараясь вызвать в себе готовность к драке в полный контакт, без оглядывания за спину на мамино лицо, Николай сдёрнул с приваренного к двери кольца крюк и загремел замками. Как нормальный городской житель, он понятия не имел, чем занимается большинство его соседей, и даже как их зовут. И вот на тебе, – кто-то, оказывается, знает, что в этой квартире есть по крайней мере один врач. Кто-то догадался выставить это по крайней мере для легенды.

Даже понимая, что это вряд ли соседка, он всё же открыл, мрачно дожидаясь или пули в лицо откуда-нибудь сбоку, или весёлого «пшика» перцового спрея совершенно обычного, не связанного ни с какими вражескими разведками грабителя. Ошибся он дважды. Первое – это действительно оказалась соседка. Как её зовут, он понятия не имел, но в лицо, вроде бы, узнал. Второе – ни он, ни мама ей как врачи оказались также не нужны, – скорее всего она действительно не знала об их специальностях. «Скорая» была уже здесь, и несчастной женщине просто нужны были руки, чтобы помочь спустить носилки до первого этажа. Лифт, оказывается, не работал. То ли соседке больше никто не открыл, то ли она сразу вспомнила о нестаром и обычно не по-хамски себя ведущем соседе, но постучала она именно к ним.

Вздохнув со сложной смесью понятий «поспать не дали», «все люди братья» и «слава Богу!» в интонации, Николай надел ботинки прямо на босые ноги, всунул руки в рукава свитера, поданного выскочившей участвовать в происходящем мамой, и буквально запинав отца обратно в квартиру выскочил за причитающей соседкой. Та провела его в квартиру, запахом живо напомнившую Николаю родное отделение.

Мать соседки лежала на кровати, тяжело и со свистом дыша. Астма? Или просто лёгочная недостаточность на фоне чего-то другого? Если вынужденной позы у больной не было, то только потому, что ей было лет уже за 85, и она была слишком слаба даже для этого. Женщина была в сознании, и даже узнала Николая, помянув по имени его давно уже покойную бабушку. На столе копошилась в раскрытых укладках пара крепких мужиков в сине-голубой форме «Скорой помощи», рядом застилала пледом мягкие носилки суровая медсестра лет тридцати пяти, похожая в своих синих штанах со светоотражающими полосками и чуть ли даже не помочами на постаревшего Карлсона, занявшегося, наконец-то, делом.

Старая женщина охнула, когда вдвоём с незнакомым Николаю мужиком отцовского возраста, – то ли сыном, то ли зятем больной и мужем позвавшей их соседки, – они переложили её на носилки, укутали сверху одеялом и потащили прочь из комнаты.

– Лучше ногами вперёд, – посоветовал старший из мужиков из бригады «Скорой» – по типажу не врач, а фельдшер. Николай только кивнул: тащить не самую худенькую женщину вниз им надо было быстро и не роняя, а он был почти на голову выше второго «носильщика», так что тут не до суеверий. «Ладно, – думал он, стискивая зубы, и ощущая, как поясница наливается болью, – Пусть мне это на том свете зачтётся на копейку». Рукоятки носилок врезались в руки всё сильнее, держать их приходилось сразу и спереди и сбоку, и вдвоём это было отчаянно неудобно. Фельдшер помогать им не собирался, – но подумать о нём плохо Николаю в голову не пришло – по крайней мере этой бригаде «носилочные» деньги явно не платили, а за бесплатно гробить собственный позвоночник на каждом вызове, которых за день и ночь у бригады может быть на половину их отделения… Делать это станет вовсе не каждый мазохист. Самому Николаю было ещё порядочно до тридцати, он считал себя далеко не хилятиком, и решил, что уж такую нагрузку переживёт точно.

К нижнему этажу тащащий на себе треть веса мужик начал дышать почти так же шумно, как и сама больная, но до низа всё же дотянул. Фельдшер подсветил им фонариком на том этаже, где не было света, придержал двойную дверь подъезда и осветил красные кресты на машине. Всё было нормально. Водитель, по мнению Николая, был как родной брат похож на украинца из маршрутки, на выходе из которой его порезали. Он распахнул задние двери фургончика, вытянул каталку, и уже втроём они взгромоздили носилки на место в машине. Случившийся рядом прохожий, заглянув с испуганным любопытством, отшатнулся от вида больной и от ауры страдания и боли, пахну́вшей из освещённого нутра «Скорой».

Николай, разгибаясь от каталки, покосился на него. Он почти ожидал, что вот сейчас его осенит, он, как это происходило в последние недели, застынет посреди движения и в голову к нему придет какая-нибудь знаменательная мысль. К его разочарованию, ничего подобного не случилось – прохожий оказался совершенно незнакомым, взгляд Николая его напугал, и он быстро засеменил прочь. Не затруднившаяся особыми благодарностями соседка резво уселась вовнутрь, рядом со своей родственницей, дверь машины хлопнула, и из выхлопной трубы на Николая выдуло целое облако дурно пахнущего сизого дыма. Он отошёл подальше, оглядываясь по сторонам, и всё ещё чего-то ожидая, но не случилось так же ничего.

«Скорая» уехала, и под тонким свитером стало зябко – ветер дул с залива и текущей где-то за домами Невки. Он набрал несложный код на замке, захлопнул за собой дверь, и на этот раз не слишком беспокоясь о возможной засаде взбежал вверх по лестнице. Если уж кто-то упустил такой верный случай прикончить его, какой мог представиться на лестнице, когда у него были заняты обе руки, теперь можно было не беспокоиться по крайней мере до утра.

Так и решив жить дальше – маленькими сиюминутными отрывками, Николай вернулся домой и доспал остаток ночи уже полностью отключившись от всего окружающего, и даже неплохо отдохнув. Утром он на всякий случай уложил в добытую из шкафа «запасную» сумку чистый халат, хотя обычно делал это только по понедельникам, а вставшая на полчаса раньше него отправляющаяся на собственное дежурство мама забила бутербродами пластиковую коробку-контейнер, – на день и на вечер.

– Если всё нормально будет, то я приду после дежурства, – пообещал Николай. – А может и успокоится уже всё.

В последнее он совершенно не верил, но день неожиданно оказался вполне нормальный – такой, какой и должен был быть у молодого врача. Никто не тронул его ни на выходе из дома, ни у больницы. Более того, на отделении тоже всё оказалось тихо и мирно. Утренней конференции в связи с субботой не было, но Амаспюр оказался на отделении, и Николай, решивший не перебарщивать с близкими контактами с начальством, вручил сразу едва не замурлыкавшему Рэму Владимировичу оттиск заказанной им статьи, украшенный чернильными штампами «Публички». Больные все были целы, – что у него, что у всех остальных, и это сразу начало рабочий день «с нужной ноги». До эйфории дело не дошло, но предгрозовое, явственно потрескивающее разрядами сгущение атмосферы на отделении чуточку разрядилось.

Часов в десять с небольшим Николай отправился с Лобовым на «большую» рентгенологию и радиологию, находящуюся в пяти минутах ходьбы от их корпуса. Небо к этому времени разгладилось и посветлело, и вороны над кронами деревьев орали уже совершенно по-весеннему. Шлёпая по неглубоким лужам, Николай не слишком быстро шёл в шаге впереди своего больного, стараясь его не напрягать – после пары недель в больнице на улице у него наверняка кружится голова, а получить на свою голову обморок Лобова посреди поликлинического сквера Николаю не хотелось. На переходе через Льва Толстого пришлось притормозить. Хотя улица, в принципе, была не особо загружена транспортом, как раз сейчас куда-то двигался целый кортеж автофургонов: четыре штуки, одна машина за другой, – причём с такими интервалами, что и ждать обидно, и улицу не перебежать. Николая в очередной раз «кольнуло» пониманием того, что что-то странное в городе всё же происходит. Память подсказала, что пару таких машин – выкрашенных в одну немаркую краску фургонов без рекламы на бортах, он видел и утром, стоящими в разных местах. Само по себе это, конечно, как обычно ничего не значило. Даже несмотря на отсутствие рекламных эмблем и надписей на бортах машины могли принадлежать вообще кому угодно: от городских служб до мебельных фабрик и строительных фирм, перевозящих всякое мелкое барахло. На милицейские или военные грузовики фургоны похожи по внешним признакам не были, но что-то такое в них такое всё же имелось…

Проводив странную колонну, ушедшую на Петропавловскую, задумчивым взглядом, Николай шагнул с тротуара и едва не попал под не замеченный им «Форд Фокус» какого-то младшекурсника-араба, успевшего затормозить в последнюю секунду, и разразившегося буйной серией понятных жестов, перемежающихся не слишком хорошо слышимыми за стёклами ругательствами.

Сделав успокаивающее движение рукой, Николай перешёл, наконец, улицу, и добрался до рентгенологии без дальнейших приключений. Общение с регистратором по поводу денег, благодаря Свердловой, прошло совершенно нормально, а принявший Лобова врач оказался настолько любезен, что прочел юному интерну целую лекцию о тонкостях диагностических исследований щитовидки. Точно так же без приключений они вернулись с Лобовым на отделение уже через час с небольшим. Не прерывая обычное циклическое хождение между больными и подоконниками, склонившись над которыми он заполнял «истории» сегодняшними результатами текущих осмотров, Николай начал потихоньку поглядывать на часы. До встречи с Соней Гайдук, если она всё же решится прийти, оставалось ещё достаточно много времени, а он уже начал внутренне улыбаться. Здорово это было, чего уж лукавить. Девочка была хорошая, и даже просто одни мысли о назначенной через час встрече с ней переживались с удовольствием. От мыслей же о Даше и том, как Артём может воспринять очередной его звонок с вопросом «Ну что?», Николай попытался абстрагироваться. Сделать тут ничего было нельзя, но даже следы таких мыслей вызывали боль, сразу смазывая все приятные лёгкие переживания момента. Сложно всё это было. Следы мыслей и эмоций в голове Николая, не перестающего работать со своими больными с той полной отдачей, с какой положено, крутились маленькими водоворотиками, даже не осознаваясь целиком, но и их обрывки создавали причудливую картину, расцвечивающую серо-коричнево-бежевый интерьер больничного коридора и палат в насыщенные цвета – от голубого до чёрно-багрового.

Выкроив десять минут, Николай добежал до своего шкафчика и вытащил из наполненной мамой коробки один из бутербродов. Съел он его стоя, прямо не отходя от раскрытого шкафчика, и с сомнением посмотрел на ещё один. Ему хотелось приглушить уже заметно кусающий за желудок голод, чтобы не смотреть во время разговора с Соней в сторону столовой, а если она сама соберётся туда зайти, – то не есть слишком жадно. С другой стороны, наедаться сейчас до упора было глупо – впереди был ещё долгий день и ночь дежурства. Помимо этого, полное отсутствие аппетита, если Соня всё-таки предложит перекусить вдвоём, может вызвать у неё смутные и неблаговидные для него ассоциации.

«Что-то это я больно быстро», – неожиданно подумалось Николаю по поводу этой, последней своей мысли. В отношениях с девушками он предпочитал не торопиться. Более того, заходить далеко с Соней он не собирался вообще. Но при всём при этом мысль была, пожалуй, правильная. В таком возрасте, да и в последующие лет пятнадцать, любая здоровая девушка прежде всего примеряет любого нового знакомого мужского пола на роль будущего мужа. Иногда такая примерка длится первую секунду знакомства, но этот этап Николай уже прошёл вчера. Значит, теперь будут все следующие, – много, один за другим. Повидавшей за последние десять лет самые разные типажи девушек, и с некоторым их количеством даже познакомившись достаточно близко, Николай сравнивал подобную схему с игрой с непрерывным удвоением ставок, как иногда делают в картах. И в одном случае, и в другом, только длинная цепочка выигрышей, чем бы она не была вызвана – математическим расчётом или неожиданным везением, может привести к успеху, когда приходит время подводить счёт. Так что если очередной, сегодняшний этап примерки пройдёт на высоте, и ему удастся убедить Соню, что её первое благоприятное впечатление не было полной ошибкой… Тогда через какое-то время девочка может всего лишь начать подумывать о нужном ему. О том, что интересного молодого человека можно показать родителям: маме и, главное, папе. Паршиво, что он не сумел придумать ничего более умного.

Закрыв сумку на «молнию» и навесив на шкафчик замочек, Николай вернулся в ординаторскую и так же стоя выпил стакан чая, – спитого до едва подкрашенной жёлтым прозрачности.

– Коль, будешь обедать? – спросила перебирающая за своим «взрослым» ординаторским столом какие-то бумаги доктор Юля, с которой Николай как-то мельком, на год, пересёкся в ориентаторской сборной их Университета.

– Угу, – ответил он, и посмотрел на часы ещё раз. Было, наверное, уже почти пора. Если Соня придет на «пятак» на 5 минут раньше начала собственно большого перерыва у студентов, и вдруг его там не обнаружит, то крепко обидится, – как любая нормальная девушка в подобной ситуации. – Только я, пожалуй, в столовку схожу. Сэкономлю бутерброды на вечер. Можно?

– Ты и ночью дежуришь сегодня? – подняла голову Юля.

– Да, – кивнул Николай. – Отдежурю, зато весь конец месяца спокойный. А Вы как?

Юля задумчиво перевела взгляд на список на стенке шкафа, и Николай, снова кивнув, подошёл и посмотрел сам.

– Нескоро ещё.

Он проверил время ещё раз, сам удивляясь своему волнению. Даже зная, что волноваться незачем, Николай с интересом прислушался к ощущению пузырьков бегающих по лёгким. Свидание, похоже, получалось самое настоящее.

Помахав доктору рукой и поставив наскоро сполоснутую чашку в шкафчик, он вышел из ординаторской, всё же решив, что постоять десять минут на ветру будет полезнее, чем рисковать тем, что Соня не станет его дожидаться. Она может, конечно, просто не прийти, – ничем она ему не обязана, но тут уж ничего не поделаешь, – как судьба ляжет.

На «пятаке» уже появились первые студенты, и Николай поступил так же, как и вчера, – то есть встал у стойки с объявлениями и ссутулился, стараясь выглядеть незаметнее. В дырявой куртке, которую он не догадался зашить дома, было холодно, и в горле обнаружилось не очень приятное ощущение, которое тонзиллитники обычно называют «не болит, но чувствуется». Не разболеться бы, очень уж это было бы не вовремя. Помассировав свою шею, но вовремя остановившись, чтобы не оставить на коже перед встречей с девушкой похожих на засосы красных пятен, Николай вздохнул. Будем надеяться, что пронесёт. Даже голос сейчас терять ему нельзя – Соне сразу придут в голову мысли, что разговаривать с болеющим или заболевающим в вирусный промозглый апрель – себе дороже. Неделя отработок на младших курсах мединститута – это почти гибель.

Площадка «пятака», между отграничивающем её от дорожки к монументальному зданию «семёрки» чудовищным тополиным пнём и жёлтым зданием столовой, уже заполнилась народом. Болтали о чём-то девушки, встав в кружок; там и сям курили группки студентов обоих полов. Ну, а вот и Соня.

– Привет!

Она подошла, размахивая синей кожаной сумкой с ярким латунным пятнышком замка, лицо у неё было легкомысленное и полностью счастливое.

– Привет, Соня, – отозвался Николай. – Рад тебя видеть! Как жизнь?

– Путём!

– Что учила с утра?

– Сначала анатомию, потом физиологию.

– Лекция?

Это было спрошено уже просто для поддержания активности беседы, – если бы физиология была семинарским занятием, то Соня появилась бы с другой стороны, лекции же теоретически могли читать почти где угодно.

Они потрепались минут пять, легко и с удовольствием, как и положено в их возрасте в том случае, когда симпатия взаимна. Никакой натянутости Николай не чувствовал ни на грош, и порадовался этому от всей души. Мысль о выходе через Соню на Анатолия Гайдук (или Гайдука, – в том, склоняется ли эта фамилия по общим правилам, уверен он не был) казалась Николаю такой же глупой, как и вчера. Или даже ещё более глупой. Но теперь дело было вовсе не в этом.

– Ты голодная? – спросил он.

– Ага!

Было странно, что девочке не завернули с собой икры и крабов, но даже такая деталь хорошо её характеризовала.

– Даванём по пирожку?

– Даванём!

Соня даже засмеялась неожиданному слову, тряхнув своими золотыми волосами. Николаю захотелось их потрогать и почти с мистическим ужасом он вспомнил, что точно такое же движение души он испытал, разговаривая последний раз с Берестовой.

Соня, кажется, прочитала какие-то детали внутренней борьбы на его лице и засмеялась ещё раз. Мучительным и мгновенным напряжением сил чёрный, страшный образ пропавшей Даши Николаю удалось из головы изгнать, и он улыбнулся тоже, – сквозь боль, едва не задрожавшей улыбкой.

В столовой было полно народу, но очередь к буфетной стойке двигалось достаточно быстро. Студенты перекликались, гомонили, копошились в сумках и карманах курток, набирая мелкими купюрами и металлической мелочью суммы, достаточные, чтобы дать им дожить до вечера. С домашними ужинами для местных и семейных, и фабричными пельменями для весёлого общежитского люда.

«Чего берём?», – Вместо ответа, Соня показала ему пальцем, – «Так, всего, и побольше! Это правильно!». Николай набрал на щербатую тарелку полдюжины разнообразных пирожков, вручил её Соне, и снял со стойки два стакана с кипятком и торчащими из них хвостиками чайных пакетиков, закрутив головой в поисках свободного столика. Несмотря на то, что деньги у Сони, понятно, имелись, она не сделала ни одного жеста, чтобы оспорить его жалкую сторублёвку, протянутую буфетчице. После того удовольствия, которое он испытал, поняв, что юная миллионерша действительно не брезгует «общей» студенческой столовой, эта мелочь понравилась Николаю ещё раз, – девочка действительно вела себя естественно на сто процентов, и желания обидеть его у неё по крайней мере в данный момент не имелось. Это было просто здорово.

Найдя пустой и относительно чистый столик среди лабиринта других точно таких же, забитых жующими и болтающими студентами, они уселись.

Трёп был весёлый и не слишком предметный. Проходимые учебные курсы, воспоминания о своих собственных, рассказы о знакомых и полузнакомых ассистентах разных кафедр. К этому моменту с поддержанием начавшегося разговора Николай никаких проблем не испытывал, но изо всех сил старался, чтобы в его интонациях ни давления, ни снисходительности не было и в помине. Младшекурснице наверняка действительно было лестно, что на неё обратил внимание настоящий выпустившийся врач. Только это, как Николай предполагал, могло до какой-то степени компенсировать его помятый вид.

Когда Соня начала расспрашивать про его собственную работу, ломаться он тоже не стал, начав рассказывать о терапии с «подающего конца», какой он её видел – с дежурными ночами, с карманами, отягощёнными справочниками и блокнотами, с каторжной, на две трети замешанной на интуиции математикой расчётов доз лекарственных средств.

Прожёвывая пирожок с яблоком, последний на тарелке, второкурсница глядела на него, доброжелательно похлопывая ресницами. Можно было догадаться, что выбрав вместо непрерывного праздника жизни под тёплым родительским боком элитный медицинский ВУЗ в родном Петербурге, со всей его муштрой и зубрёжкой, отношение к врачам у неё было нормальное. В них она скорее всего видела не убогих, задавленных нищетой робких просителей денег, а профессионалов, избравших самую, наверное, жестокую из всех гражданских профессий. Людей, ежедневно держащих в руках человеческие жизни.

– Ну так что, – спросила Соня, когда пирожки были доедены, а чай допит обоими. – Нашёл ты тогда свою улицу Подводника?..

Она не сумела вспомнить слово и засмеялась глазами, подбирая на руку ремень сумки.

– Зингельшухерта, – закончил Николай, с удовольствием глядя на её щёчки. – Нет, не нашёл. Надо бы какой-нибудь справочник полистать, – может там найду?

Они поднялись: даже «большой» перерыв между первыми и вторыми двумя «парами» был всё же достаточно коротким.

– Я дежурю сегодня, – просто сказал Николай. – С утра и до утра на отделении. Весёлая ночка может быть. Инфаркты, лихорадки, пневмонии, астма. Всё, чему учили. Что не разберут по другим отделениям, – то наше.

Выйдя из столовой с густым потоком студенческой молодёжи, они не слишком торопясь дошли до громадного, украшенного колоннами здания, расположенного метрах в 150 вглубь институтской территории – Соне опять надо было на лекции.

– Прогуляю «четвёртую», – сообщила она, придав голосу смелость. Конечно, кому хочется учиться в субботу так много?.. У Николая возникло желание засмеяться, и подавить его целиком он не сумел. Смех всё же вышел не обидным, и Соня засмеялась и сама. Стоя уже у входа в корпус, они проговорили ещё минуты две, обтекаемые народом. Какой-то молодой парень во встопорщенной на голове шапочке посмотрел на них пристально, получив в ответ спокойный взгляд Николая, и пошёл дальше. Почувствовав, что Соня сейчас тоже уйдёт, Николай после секундной паузы, заполненной некстати появившейся нерешительностью, спросил у неё про выходные.

Что его поразило, – так это то, что Соня ответила без колебаний, причём сразу утвердительно. Ни одной чёрточки происходящих размышлений он в её глазах не уловил, – значит решение она приняла хотя бы чуть-чуть заранее, пусть хоть на пару минут.

К ужасу Николая, Соня, попрощавшись, взяла его за запястья, и, приподнявшись на носочки, нежно и тихонько поцеловала. Это произошло так быстро, и было настолько неожиданным, что ответить он не успел. Поцелуй был не то, чтобы любовным – слишком он для этого был спокойным. Но и сестринскими, или, скажем, просто принадлежащими старой подруге, с которой можно поцеловаться после долгой разлуки, губы Сони Николай тоже не назвал бы, – больно они для этого были тёплыми и мягкими.

«Ой», – подумал он, в полном обалдении глядя в спину весело помахавшей ему рукой и пошедшей к двери девушке, – «А ведь это второй день знакомства. Кто тут кого окучивает, я не понял?»

Вкус неожиданного поцелуя ощущался на его коже ещё долго. Губы непрерывно хотелось потрогать рукой. И ещё ему очень хотелось верить, что ничто из того, что произойдёт впереди, никогда этого вкуса не испортит.

«Да что же ты за скотина такая…» – это была мысль, злобно прыгающая у Николая в голове, – «Нельзя так с людьми, даже с самыми благими целями. Нельзя, и всё».

«Даша», – невидимо написал он пальцем на бежевой стене больничного коридора через несколько часов, когда эта мысль измучила его окончательно. – «Е. Январь». «Цыпляева». «Болихат». «Шварцман». «Антонникова». «Кнорезова». «Кузнецова и Грибкова». Моряк из маршрутки. Дырки от пуль в стенах квартиры Вдовых. Это не может быть просто так. Это стоит всего. Включая собственную совесть.

ДЕВЯТЬ

«Надо тщательно взвешивать последствия каждого, даже самого скромного, пешечного размена: простой рефлексивный обмен пусть даже слабой пешки на левом фланге может рикошетом ударить по вашему правому флангу, так как пешка противника, сдвинувшись с места, освободила горизонтальный путь ладье»

Д. И. Бронштейн. «Самоучитель шахматной игры», 1981

Ночь с субботы на воскресенье, отдежуренная им на очередной «скорый день», прошла совершенно нормально, – как и должны проходить подобные ночи. Спать он не прилёг ни на минуту, – но только потому, что поступающие больные были один другого интереснее. Симптомы у них у всех были самые разные, но состояние – как раз такое, с каким люди обычно поступают в больницу по «скорой» посреди ночи, и Николай вымотался точно так же, как и ординатор. К утру он был насквозь, до ощущения срочной необходимости душа, мокрым от пота «как мышь», – и абсолютно счастливым. Это было именно то, для чего он 10 лет назад ушёл из относительного комфорта школьного образования в своё медучилище. Поэтому удовлетворение от хорошо и безошибочно, насколько он мог надеяться, проделанной работы перевешивало и усталость, и голод.

Воскресным утром на отделение пришла интерн Инна Бергер, а через несколько минут – ещё сонная ординатор Драгунова, сразу поставившая кипятиться воду для кофе. После того, как Николай дополнил несложный рассказ дежурившей вместе с ним доктора несколькими подробностями и оценками того, что он видел сам, они поговорили с заменой ещё минут пять, и начали собираться. Уходить Николаю неожиданно не хотелось: слишком сейчас ему было комфортно. Даже уже сходив за сумкой и курткой и вернувшись в ординаторскую попрощаться, он поймал показавшийся ему интересным разговор обеих ординаторов, и воспользовался поводом, присел на ручку кресла – послушать. Оказывается, то, что сейчас на отделении «легче дышать стало» уловил не он один, – это чувствовали все. Но вот тонкости ощущений Анны Константиновны были интересными, и что Николая совершенно восхитило, она относилась к ним с полной серьёзностью, как собственно и должен делать любой на сто процентов уверенный в своём психическом здоровье человек.

– Мне до месячных, извиняюсь, два дня осталось. Я сейчас как кошка чувствую, – сказала она. – И вот хоть кусайте меня за уши, сейчас, после всего этого кошмара нам легче совершенно не потому, что всё уже кончилось.

Николай представил себе процесс кусания за уши ординатора Драгуновой, и это оказалось настолько неожиданно интересным, что выражение его лица заметно изменилось. Ординатор захихикала сама, и только когда все отсмеялись, продолжила начатое.

– Это пауза, – сказала она серьёзно. – Что-то произошло, как открыли форточку и дали нам глотнуть кислороду. Но всё вместе сейчас, – это как будто все крысы с корабля уже убежали, но сам корабль ещё не утонул.

Николай повторял себе это пронзительное сравнение всю дорогу пешком до дома – его маршрутка на углу Петропавловской стояла на месте, но совершенно пустая, и за те 15 минут, которые явно пришлось бы ждать других пассажиров, можно было пройти уже бо́льшую часть дороги. Ординаторы рассказали интересные вещи. Похоже на то, что со своей микроскопической колокольни интерн Ляхин просто не видел отдельных деталей серьёзности собственно медицинской и административной ситуации. Разговор среди старших врачей о необходимости закрытия отделения, оказывается, вёлся эти недели на полном серьёзе. Драгунова рассказала, что за месяц на отделении и кафедре было несколько профессорских заседаний с приглашением главных специалистов города по отдельным дисциплинам, – и колебания раскачивали коллектив до тряски, как ветер – подвесной мост.

Спать Николаю хотелось невыносимо – но времени на это не было. Сделав с полдороги контрольный звонок домой, у услышав мамины слова о том, что ничего ненормального не произошло, он дошёл-таки до родной квартиры, по-человечески помылся и побрился, переоделся в чистое, со вкусом позавтракал, и улёгся на диван. Сказав себе, что ложится только на минуточку, и вот-вот встанет и за оставшиеся полтора часа до выхода из дома поработает с переводом, он тем не менее не забыл поставить на всякий случай будильник, принеся его из комнаты родителей. Раздолбанную «Славу» с клавишей выключения звонка на верхней панели корпуса приходилось пинать и трясти, чтобы она заткнулась, когда зазвонит, – а это было несомненный плюс в тех ситуациях, когда обязательно нужно было вставать не проспав. Несмотря на светящее прямо в окно солнце, немедленно после этого Николай сладко заснул, и проснулся только когда будильник уже истерически, полузадушено позвякивал под хлопками его руки. При этом он осознал, что во сне оказался заботливо и тепло прикрыт вытертым сине-зелёным пледом, и в который раз умилился тому, какая у него мама.

– Мамуль, я поскакал, – сообщил он на кухне, забежав на минуточку из ванной.

– Ну-ка, дай я тебя понюхаю, – мама отвела за спину длинный «мясной» нож и склонилась над его губами, шумно, по-собачьи, втягивая воздух. Николай был почти уверен, что мама могла унюхать и вчерашний поцелуй, но это она, скорее всего, сделала просто по его внешнему виду и попыткам не улыбнуться со слишком довольным видом.

– Хорошая туалетная вода, – одобрила она. – Куда идёте?

– К «Спасу-на-Крови»{21}, а потом посмотрим. День свободный – погуляем.

– Как проголодаетесь, – приходите, – посоветовала мама.

– Нет, это вряд ли.

Николай покачал головой. Мама даже не стала ни о чём лишнем спрашивать, в целом достаточно верно оценив причины, почему он уходит из дома пшикнувшись эротичным «Хьюго Боссом» вместо того, чтобы по-человечески поспать после дежурства, но… Приводить Соню домой на третий день знакомства хотя бы просто на обед было странно. Тем более на обед семейный – ей это может не понравиться.

Поцеловав маму, и узнав, что отец ушёл в гараж заливать аккумулятор дистиллятом, Николай быстро оделся, и постояв с полминуты под дверью, собираясь с мыслями и готовностью, вышел из дома. Никакому соседу с собакой он звонить не стал. У него действительно было ощущение того, что произошло что-то такое, что купило им всем несколько спокойных дней – даже если считать от вчерашней субботы, оказавшейся настолько удачной.

Заторопившись, он быстро дошёл до «Петроградской», и потратил сэкономленную пару минут, разглядывая стекляшку сдвоенного цветочного киоска напротив входа в наземный вестибюль станции. Цветы были хорошие – на любой вкус и на любой карман, но Николай побоялся толкучки в метро. Было уже без четверти 12, когда он доехал в слабо освещённом «молодёжном» вагоне с целым неработающим рядом люминесцентных ламп до Невского проспекта и поднялся к «Каналу Грибоедова». В таком вагоне с Соней ехать, наверное, было бы весьма интересно.

Выбравшись из стеклянных дверей, он примостился у встроенного в наружную стену здания стеклянного киоска за спортивным парнем, покупавшим какие-то ярко-синие, с бахромой цветы, названия которых Николай то ли не помнил, то ли никогда не знал. Поглядев на буйство израильской и колумбийской зелени внутри, он припомнил цвет волос и кожи девушки, и ограничился одной нежной розой на длинном стебле, – фактически, нераскрывшимся бутоном.

Соня опоздала на 10 минут, и появилась не поднявшись по эскалатору, как он ожидал, разглядывая людей и размышляя о невероятном обилии в городе удивительно красивых девушек, – а войдя на станцию снаружи, запыхавшись, в распахнутой до плеч куртке. Можно было предположить, что Соня выскочила из подвёзшей её машины.

Они уже совершенно естественно поцеловались, и Николай, смущённо улыбнувшись, вручил ей розу, которой она искренне обрадовалась. «Как большая», – подумал он про себя.

Вообще день оказался замечательным. Сходили, отстояв очередь, в собор, с его потрясающими по красоте мозаиками. Гуляли, держась за руки, разговаривали. Неунывающая студентка потрогала горбы верблюда у памятника Пржевальскому и сообщила, что теперь проблем с зачётами точно не будет – примета верная. Широкий парковый фонтан в фокусе «Петербургского Трезубца», то есть сведения Невского и Вознесенского проспектов с Гороховой, не работал. Николай рассказал, что в июне у него проводится танцы выпускников, – иногда даже с живой музыкой, и Соня отметила, что можно будет сходить посмотреть. Было похоже, что она всё-таки слегка смутилась своих слов – до июня было ещё далеко.

Часов в шесть вечера они расстались. Предупредив родителей о возможном звонке уже несколько дней назад, Николай только сейчас нашёл возможность вручить Соне свой домашний телефон, и попросил звонить. Договариваться по поводу возможной встречи в понедельник он не стал, на что было сразу несколько серьёзных причин. Одна, – это то, что он и сказал Соне: никому не было известно, что за сумасшедший дом может быть у него на работе, и удастся ли ему воткнуть между беготнёй хотя бы десятиминутный противогастритный перерыв в середине дня. И вторая, – это то, что на самом деле «слишком много хорошо – это плохо». Девочке следовало дать остыть и подумать.

Всё получилось, однако, не так, как Николай спланировал, пусть и внутренне морщась от своей расчетливости. Утром понедельника он проснулся за 15 минут до звонка будильника, полностью оправившимся от последней сумасшедшей недели. Прямо посреди незакрытого шторами окна на фоне посветлевшего уже неба стояла гигантская косая буква «Х», образованная инверсионными следами двух прошедших в вышине самолётов. Пока он смотрел, она начала расползаться в стороны под порывами ветра, превращаясь в заглавную «L», но Николай всё равно долго гадал, – что бы такой символ мог означать.

В понедельник на отделении оказался свежий и страшный смертельный исход, снова поднявший все проблемы на прежний уровень. Мужчина, которому не было ещё пятидесяти, с неосложнённой и хорошо заживающей язвой двенадцатиперстной кишки, буквально за одну ночь и «на ровном месте» получил классическое развитие острого панкреатита, со всеми укладывающимися в его картину анализами. Он умер несмотря на то, что его успели начать лечить так, как было положено. С половиной старших врачей отделения, успевшим прибежать хирургом, и полной реаниматологической бригадой у своей постели. За час до своей смерти он ослеп, точно так же, как больная Грибкова за неделю до того, – и это стало фактором, который окончательно сорвал попытки предположить, что хотя бы эта смерть могла быть и «натуральной», вызванной обычными, пусть и трагичными, медицинскими причинами. Несгибаемая Гнездилова рыдала и выла в коридоре так, что испугались многие. Рэм Владимирович буквально волоком затащил её в свой кабинет, и сунувшийся туда на его оклик Игнат промчался через минуту по коридору, провожаемый взглядами растерянных врачей. Куда он может по приказу Амаспюра так бежать, Николай понятия не имел, а спрашивать не стал бы даже под угрозой четвертования, но это было или в процедурную за реланиумом, или на улицу – за пепси-колой, замешать водку. Всё началось заново.

Своих больных Николай буквально вылизал, проведя у постели каждого столько времени, сколько в самый первый для них день на отделении. Не стал исключением даже уже полностью подготовленный к выписке Лобов, чуть ли не скребущийся в двери в ожидании выдачи ему на руки листков «выписки» и пакета с рентгенограммами для поликлинического врача.

– Меня тошнит от запаха этой каши! – шёпотом закричал он. – Что значит, «подождите ещё часа полтора!?» «Часа полтора» – это сколько? Полтора или три? Ну не могу я уже здесь, доктор, ну надо же понимать!

Николай успокоил его так, как успокаивал плачущую Наталью Евгеньевну, – сочетанием в голосе несгибаемой профессиональной уверенности и сочувствия. Рисовой кашей в палате действительно пахло на редкость противно, но и окна было не открыть, – на дворе было ещё холодно, а заделаны рамы были монументально, как и положено после последней холодной зимы с её регулярными авариями давно прогнивших теплосетей.

К концу дня, разобравшись, наконец, со всеми делами, и даже выписав своего чуть ли не захлебывающегося от счастья больного, Николай не выдержал и позвонил Артёму.

– А, это ты… – сказал тот. Голос его Николаю очень сильно не понравился – настолько он был бесцветный и потухший. – Ну что, как дела? Как работа?

Глупый и неуместный, учитывая ситуацию, вопрос к этому голосу не подходил совсем. Пьяный? Или что-то ещё хуже?

«Нормально», – осторожно ответил он, и спросил, вовремя догадавшись, не про Дашу, а про результаты милицейского розыска.

– Ни-че-го, – раздельно и не слишком внятно сказал Артём, и Николай окончательно убедился, что он действительно не пьян, а болен. Впрочем, это можно и сочетать. Артём бросил трубку, и ничего другого Николай попробовать сказать не сумел. Адреса парня он не знал, да и даже взяв его у завотделением, идти туда… Вот тут он задумался. С первого взгляда – это было бесполезно. Скорее всего Артём просто не пустит его на порог: «А зачем?» Да и что сказать ему, придя в дом? Что нельзя отчаиваться, что надо продолжать Дашу искать? Или просто продолжать жить, – как живёт он, потеряв друзей, не у каждого из которых тоже есть своя могила? Можно было просто принести бутылку водки и молча выпить её вдвоём. От этого наверняка станет немного легче, но и это ненадолго, – а завтра ещё работать.

Николаю захотелось по-собачьи завыть, как выла утром больничный ординатор, которую побаивались все без исключения, включая ту скотину в белом халате, от одного вида которой его начинало познабливать. Николаю очень хотелось, чтобы гипотетическим «контролёром» на отделении тогда, когда это всё выяснится, оказалась именно интерн Ольга. Тогда шею ей можно будет сломать с чистой совестью. Но от таких мыслей ему стало страшно самому. Здесь всё-таки был Петербург, а не Чечня. Здесь людскую жизнь надо ценить так, как учит та гуманная профессия, которую он себе выбрал. И даже то, что этого не делает та, другая сторона, не меняет в этом ничего.

Закончив тяжкий день обычным, разве что на редкость мрачным диалогом с курирующим его и часть остальной молодёжи доцентом, Николай, как обычно, спустился на Неврологию. Там он спросил у незнакомого молодого врача, где доктор Хасабов. Ему показали, и Николай обсудил с Ринатом, когда заканчивать курсы массажа у своих клиентов, учитывая то, что у кого-то из них он пропустил по крайней мере день.

– Да работай, пока работается, – предложил Ринат. – Тебя что, гонит кто-то? Или деньги не нужны?

На первый вопрос Николаю хотелось ответить «Да», на второй «Нет» (в значении «нужны»), но вопросы были явно всего лишь риторические, и он смолчал. Сошлись на том, что «пока сами не спросят и не предложат заканчивать». Скорее всего первым из радикулитных больных «выпадет» из его рук аскет, – он был, похоже, единственным из всех, кому лечение на отделении действительно помогало. Ну, радикулит, – это дело такое, что до конца его вылечить невозможно, – это Николай знал по отцу. Так что если проработать здесь достаточно долго, то скорее всего каждый из этих больных, включая непонятного «Голема», появится на отделении и встретится ему ещё раз.

Закончив с собственно массажем, и озверев от всего происходящего до того, что по дороге домой едва не пнул подвернувшуюся под ноги собаку, измочаленный и измученный Николай дошёл до дома, почти не глядя по сторонам.

– Эй, парень, – окликнули его из одной из арок уже на Профессора Попова. – Подожди, дело есть!

Он остановился, почти обрадованный. Злость кипела внутри, требуя выхода. Двое ребят, годов по 23–24, лица расслабленные, как бывает после пары бутылок пива. Да эти бутылки и валяются под ногами, как антураж легенде. «Ну давайте, суки, – подумал он. – Мне давно надоело скрываться и ходить дворами. Или стреляйте, или я вас сейчас собью на землю и порву, как вельштерьер Эльф того сопляка – пока не оттащат».

Он шагнул к ним, на ходу перебрасывая сумку в откинутую левую руку, и оба парня отшатнулись, поражённые его лицом.

– Эй, эй, ты чего… – забормотал один, и Николай остановился, продолжая щериться, но прервав замах.

– Мы же это, только спросить хотели, чего ты?

Николай промолчал, чувствуя как тянущее сухожилия напряжение уходит из тела. Ему было не то, чтобы неловко или стыдно, но просто нехорошо. Ребята наверняка действительно не хотели нападать, а просто собирались по-человечески попросить у него денег на очередную бутылочку того же пива. Кто их знает, что бы они стали делать, когда у них не получилось бы «по-человечески», но теперь им наверняка кажется, что даже останавливать такого психа было ошибкой.

– Ничего, – ответил Николай, и, развернувшись, ушёл. Дома, в прихожей, ему сразу же захотелось упасть, и когда заранее довольная от его благодарности мама сообщила, что звонила девочка, назвавшаяся Соней, он чуть не застонал от обиды. Ну почему сейчас? Всё-таки не забыв поблагодарить, он взял из рук мамы бумажку с телефоном. Номер начинался на такую комбинацию цифр, по поводу которой Николай затруднился сказать, – где этот район находится. Он повертел её в руках – да, конечно, надо звонить. Мама уловила его странное колебание, и пришлось поднимать голову.

– Устал очень, – объяснил он. – Очень тяжёлый день, как не понедельник.

Вздохнув, и закинув сумку в свою комнату, Николай прошёл на кухню, где отец, доужинав, уже пил чай, и присел рядом. Ужинать, не позвонив сперва Соне, было глупо, – кто знает, что она может сказать. Успеется. Окончательно это решив, Николай поднялся и вернулся к себе в комнату, – родители проводили его удивлёнными взглядами.

– Привет, – сказал Николай в телефон, когда Соня взяла трубку. Что говорить, если трубку возьмёт кто-то другой, он не готовился, но напомнил себе, что её фамилию произносить вслух не стоит. Теоретически, он её до сих пор не знает.

– А, привет! Тебе передали, значит!

– Да, Сонь. Я только домой пришёл.

– И как дела?

Ему хотелось ответить «тяжело», но ответил он вместо этого: «Ничего. Устал просто».

– А… – огорчилась Соня. – А я тебя пригласить хотела. В гости.

«Ого!», – подумал Николай, спросив вслух, что за повод. Если, скажем, так совпало, что это Сонин день рождения, то это может быть проблемой – идти надо было в любом случае, от такого не отказываются, но достать подходящий подарок в это время будет трудно.

– Просто так, – сообщила девушка. – Рядовая студенческая посиделка с ребятами и девочками из группы. Народу почти никого не будет, посидим, потреплемся. Давай, приходи, тут весело, и мы не расходимся пока.

Она продиктовала ему адрес – где-то в районе Литейного моста. Не так уж и далеко, в принципе. Николай радостно заявил, что придёт, и повесив трубку с тоской поглядел на часы. На его слово «устал» Соня не обратила никакого внимания, – скорее всего просто не понимая в своём возрасте, что это действительно может означать. Времени было сильно за 8 вечера, и больше всего Николаю сейчас хотелось поужинать и лечь спать, даже без подзабытого уже за всеми проблемами бега или работы с переводом. Но и то, что такой случай упускать невозможно, было понятно без лишних рассуждений. До недавнего времени он робко надеялся, что приложив максимум усилий и прыгая перед капризной начинающей миллионершей на задних лапках с утра до вечера, при большом везении она первый раз подумает о том, чтобы познакомить забавного парнишку с мамой хотя бы недели через две. И это, – если она с самого начала не будет расценивать его как плюшевую игрушку, и вообще соизволит на него посмотреть. Но даже при том, что в реальности Соня оказалось совершенно нормальной и милой девочкой, – всё равно это было неожиданно. Никаких особенных намёков в её голосе не было, значит скорее всего действительно студенческая вечеринка. Странно, что в понедельник, – но это молодёжь, им такое ничего не стоит, если действительно не увлекаться.

Доехал он до Сони на машине, – если ехать на метро до ближайшей к ней станции, то это займёт полный час, – а так: 120 рублей, и свободен.

Дом у Гайдуков оказался хороший, – не из новомодных элитных комплексов последних лет постройки, но явно «депутатский». У входа в подъезд Николай сверился по бумажке с тем, какой номер квартиры ему искать, и нажал кнопку домофона, похожего обилием лампочек и функций на хорошую стереосистему.

– Да? – отозвались изнутри. Голос он не узнал, и на мгновение растерялся.

– Это Николай…

– Открываю! – заявили из планшета домофона таким тоном, каким говорил дворецкий в фильме «Здравствуйте, я ваша тётя!», разве что женским.

В подъезде оказался пост охраны с симпатичным светловолосым парнем в украшенной нашивками серой куртке, кивнувшим Николаю, и не задавшим ему никаких вопросов. Это здорово озадачивало, – он почему-то предполагал, что охрана настолько немаленького бизнесмена, кто бы в этом доме не жил ещё, должна была проверять любого незнакомца на вшивость гораздо серьёзнее.

Поднявшись на Сонин этаж на восхитившем его редкой для «Северной Венеции» чистотой лифте, он коротко позвонил в дверь. Открыла ему Зина.

– А, подводник Коля! – сказала она, радостно ухмыляясь, – Что, шампанское принёс? Давай сюда!

Николай протянул ей взятую из дома бутылку, и повесил тёплую куртку на вешалку капитального гардероба, занимавшего треть широкой прихожей. В этой куртке ему было жарковато, особенно в машине, но она была у него единственной, способной прикрыть торчащие бы иначе полы пиджака. Из одной из ведущих в прихожую дверей высунулась Соня Гайдук, и судя по всему, действительно здорово обрадовалась, увидев его. Догадливая Зина ушла, помахивая бутылкой, – из-за двери её встретило несколько радостных воплей, а Соня подошла встретить гостя. Николай опять поразился, какое это было удивительное сочетание – свежесть самого юного для женщины возраста, написанная на лице душевная чистота, и удивительно опытные нежные губы.

Оторвался он от Сони с трудом, и они ещё с полминуты просто стояли, молча прижавшись друг друга и стуча сердцами.

– Пойдём, – сказала она неожиданно охрипшим голосом, и, взяв за руку, провела его в ту же комнату, куда ушла Зина.

– Знакомьтесь! – объявила она. – Это мой друг Коля. Кто попробует его обидеть – получит в глаз вилкой!

В комнате было достаточно весело: там и сям на диванах и креслах сидело человек шесть. Действительно, для студенческой вечеринки немного. Пара пустых бутылок под столом, и принесённая им, – её можно было узнать по чёрной крымской этикетке, – посередине, окруженная остатками немудрящей закуски. Девочек в компании было больше, что для медуниверситета совершенно нормально, – в связи с традиционными размерами врачебной зарплаты. Они познакомились, обменявшись именами и соответствующими жестами ладоней. Пара человек протянули руки для пожатий, остальные не стали, – не для того, чтобы обидеть, а просто были слишком для этого расслабленны, и предпочли не приподниматься из удобных поз.

Николай оценил то, что Соня не стала представлять его как выпустившегося врача, – это неминуемо привело бы к тому, что ближайшие 15 минут студенты расспрашивали бы нового гостя о том, «как оно?», а потом почувствовали бы неловкость. В то же время, она вполне могла просто предоставить задать вопрос о том чем Николай занимается тому из них, кто захочет – тогда бы это вышло ненавязчиво и более натурально.

Один из парней открыл бутылку, чпокнув пробкой в потолок, и разлил по бокалам. Зина, явно знавшая, где здесь что лежит, принесла откуда-то из другой комнаты ещё один чистый бокал на длинной позолоченной ножке, и Николай получил свою порцию вина и пены. Шампанское было тёплым, но хорошим, и от безопасности и комфорта окружающего на сердце у него немного полегчало.

Комната у Сони тоже была хорошая: удобная мебель, красивые голубые с золотым шторы, хорошая, привлекающая внимание, дорогая репродукция «Nu Au Coussin Zebre» Жана-Баптиста Валади на стене. Стереосистема в углу тоже наигрывала что-то ненавязчивое на французском, с частыми мягкими инструментальными проигрышами. Девочка любит Францию? Очень может быть. Амаспюру бы она понравилась, – как, впрочем, вообще любому мужику. Он поглядел на Соню поверх бокала и она улыбнулась со своего места напротив, – в дразняще-глубоком кресле. С ней хотелось сесть рядом, но тогда все точно начали бы быстро собираться по домам, – для рабочего дня было всё же несколько поздновато. Интересно, дома ли её родители?

Внимание Николая привлекла ещё одна девочка, которую он заметил лучше чем всех остальных ещё при знакомстве, – слишком спокойный для выпитой дозы у неё был взгляд. Девочка повернулась, разговаривая с соседкой, и сердце Николая ёкнуло, – ему показалось, что это та самая водительница «Неона», под колёсами которой он едва не побывал в день, когда за ним приходили к Алексею Степановичу. Или нет? Он в очередной раз молча ругнулся на свою память на лица, и тут девочка посмотрела на него и моргнула. Тоже узнала? Или просто ей не понравился его взгляд? Глупо ожидать такого совпадения в четырёхмиллионном городе, но больно уж похоже.

Николай, вздохнув, отпил ещё, и поставил бокал на стол, приняв от соседки тарелку с парой бутербродов, сделанных «половинками», с ветчиной и помидорами. Еда была вкусная, и он постарался не слишком торопиться. У студентов было много времени, чтобы с комфортом поесть, а у него нет, и поскольку они уже успели наесться, то теперь могли использовать вообще любой повод, чтобы развлечься, а чужак в этой компании был только один – он.

Разговор шёл о всякой ерунде, о какой обычно говорят в студенческих компаниях. То и дело всплывали какие-то внутренние, понятные только своим шутки, и то и дело поминался университет и учёба во всех её проявлениях. До зачётной недели перед летней сессией было ещё достаточно далеко, но в медицинских ВУЗах учиться приходится круглый год, и чем дальше, тем тяжелее.

– Ко-оля, – нехорошим, каким-то слишком многозначительным голосом сказала та самая девица, которая на минуту показалось ему знакомой. – Ну что ты сидишь такой скучный? Расскажи нам что-нибудь, не молчи, а то нам неловко.

Если бы он ответил на «Ну что ты сидишь» объяснением «потому что я ем», это наверняка вызвало бы смех, и этот смех Николаю заранее не понравился, поэтому отвечать так он не стал. Он заметил, что хозяйка квартиры нахмурилась – тон девушки не понравился и ей тоже. Прав ли он, или это просто похожий типаж, «я выше вас всех»?

– Ну что же вам рассказать? – спросил он, сделав Соне успокаивающий микроскопический жест. – Ветер северо-западный, умеренный, с порывами до сильного. Ожидаются дожди, поэтому будет не до загорания. Вот Вы давно из Египта, девушка?

– Из Туниса, – поправила спросившая, сама нахмурившись, будто за его простым вопросом что-то стояло. – А потом и из солярия. Люблю загорать.

– Я тоже люблю, – немедленно согласился Николай. В начале разговора лучше всегда согласиться с какой-нибудь мелочью и улыбнуться, тогда у человека не останется неприятного осадка, когда ты отвернешься к другому. – Если доживу до лета, так может съезжу куда-нибудь. Может и вас всех там встречу.

Студенты посмеялись; предложение, вроде бы, всем понравилось. Заговорили о лете, о курортах. Молодёжь в Сониной группе, пожалуй, была всё же не совсем простая – названия экзотических стран и количество звёзд в гостиницах ребята обсуждали вполне со знанием дела. Ну что же, на стоматологическом факультете народ, наверное, действительно слегка побогаче, чем в среднем по Университету, – а может так просто совпало.

– Коль, а ты куда летом хочешь? – спросила Зина.

– В Испанию, – с энтузиазмом высказал своё, с одобрением встреченное всеми предпочтение Николай. Это было чистой правдой – туда он действительно весьма хотел.

К тому моменту, когда бутылку допили, вытряхнув из неё последние капли, на столе зажгли несколько неярких широких свечей, похожих на столбики сгущённого света. Картины на стенах и сами стены комнаты ушли в тень, и так и не перешедшая в напряжение атмосфера стала ещё теплее.

Очередной диск в стереосистеме, закончив играть, с почти неслышным хрюканьем провернулся снова на начало, и застыл. Соня поднялась со своего места в кресле и вопросительно посмотрела на Николая. Он положил руку рядом с собой, на свободное место справа – поймёт или нет? Если закончить вечер на подобной «никакой» ноте, то она так никогда и не решит, правильно ли сделала, что пригласила его в свою компанию, значит просто так лучше не сидеть, как бы приятно это не было. Николай вздохнул и тепло улыбнулся девушке: она уже шла к нему. Закончив какой-то разговор с высоким сутулым парнем в сильных линзах, Зина повернулась к ним обоим, и вместо того, чтобы что-то спросить, просто стала смотреть. Кто-то повторил это, и через минуту остатки разговоров угасли сами собой.

«Я совсем не понимаю, чем такое заслужил», – негромко сказал Николай. Он почувствовал боком, как Соня напряглась, и вполоборота повернулся к ней, освещённой колеблющимися тенями от разгоревшихся свечей.

Я совсем не понимаю,

Чем такое заслужил:

Мирно примус починяю

Тем, с кем долго рядом жил.

Не грублю, терплю обиды,

Никого не обижаю,

Обсуждаю только виды

На девиц и урожаи.

Не ловлю мышей излишних,

Разве что для пропитанья,

И в кружке для программистов

Повышаю свои знанья.

В Филармонии бываю,

На событиях культуры,

И меня не раздражают

Люди вздорные и дуры.

Говорил он негромко, спокойно, – и слушали его оцепенев. Эти люди отвыкли от стихов, и сейчас он их «поймал» на свой голос.

Я почти что идеальный —

Не курю, не пью сивухи,

Не сажусь за стол игральный,

Не смотрю совсем порнухи.

Дам галантно пропускаю,

Открывая первым двери.

Ну, люблю я, шутки ради,

Покататься на портьере,

Растянуться на диване,

Прыгнуть с шкафа на комод.

Заслужить ведь тоже надо

Своё имя – Бегемот.

Нет, совсем не понимаю,

Почему вдруг стал не мил.

Может, слишком много знаю,

Или слишком Вас любил?{22}

Наступила тишина. Ребята сидели неожиданно затихшие, пораженные. Соня сжалась под боком у Николая как мышка, тихо-тихо. Наконец, все зашевелились, заговорили. Как по какому-то уговору, никто не сказал ни слова о пережитом ощущении, но пробрало оно всех: когда Сонины одногруппники минут через двадцать начали подниматься и прощаться, на Николая уже смотрели совсем иначе. Руки они в этот раз пожали по-человечески, да и на «ты» перешли окончательно.

Он тоже начал было собираться, выйдя в прихожую вслед за всеми, но одеваться не спешил. Ни Соня, ни оставшаяся Зина демонстративно Николая не замечали, и он понял это совершенно правильно, отступив назад, прислонившись к косяку, и дружелюбно отвечая на прощальные слова и жесты уходящих.

– Ну? – спросила хозяйка Зину, когда дверь захлопнулась. Та молча показала большой палец, и обернулась к Николаю. То же самое сделала и сама Соня. Было такое ощущение, что они что-то от него ждали, но не обе же сразу… С какой-нибудь иной девочкой Николай сказал бы сейчас мягким голосом «Goûte-moi: tu verras comme je suis tendre», «Versuch mich… du wirst seben, wie süß ich bin»{23}, и так далее, на всех языках, на каких он знал, как эту фразу произнести, и воспользовался бы случаем уточнить перевод вместе. Но не с Соней. От Сони, при всей её притягательности, ему нужно было совсем другое, и осознание этого было обидным и горьким. Тем более, что если девочка действительно хорошо знает французский, то ей наверняка не понравится его произношение, и смысл сказанного тогда будет совсем другим…

– Пойду я, девушки, – сказал он вслух, оторвавшись от стены. – Спасибо огромное за приглашение, было здорово. Я действительно с вами как следует отдохнул. Соня, тебе отдельное спасибо, конечно.

Николай подошёл, и неплохо нашампанившаяся Зина в который раз проявила редкое понимание момента, утянувшись в комнату и начав там звякать тарелками.

Они обнялись с Соней и постояли, тихонько раскачиваясь, с полминуты. В голове и груди у Николая шумело и бэхало, девушку хотелось трогать за такие разные места, что от невозможности позволить себе это ему хотелось рычать. Оторвавшись, он внимательно посмотрел Соне в глаза, бывшие сейчас удивительно зелёно-карими, в мелкую крапинку не то жёлтого, не то красного цвета.

– Ве-едьма, – сказал он с чувством. – Рыжая. Как тигра.

В полном соответствии с его словами, девочка прикрыла глаза и погладила Николая по грудным мышцам, сверху вниз, – как царапнула. Если это даже и было инстинктивным, в таком-то возрасте, то сработало даже с взрослым парнем, каким Николай был, как полный бортовой залп «Крокодила», – он едва не сбесился, второй раз оторвавшись от девушки уже совсем с трудом, тяжело дыша и едва себя контролируя. Соня мягко убрала его руку со своего бедра, и отошла назад на полшага, глядя на Николая так же, как делал это он. От неё исходил буквально звон.

Несильно стукнув в косяк, в прихожую из комнаты вышла Зина, – это, оказывается, и было тем сигналом, который показал хозяйке квартиры, что дальше сегодня ничего нельзя. Сам он этого не услышал. Соня обернулась и о чём-то заговорила с подругой севшим голосом – Николай даже не собирался понимать сказанное, просто восстанавливая дыхание. Такого у него давно не было, и произошедшее вывернуло наизнанку всё, что он мог подумать и сделать.

Девочки поговорили минуты три, после этого Соня позвала кого-то из глубины квартиры, и в прихожую вышел крепкий мужчина лет тридцати с мелочью, с прямыми русыми волосами и спокойным приятным лицом.

– Андрей, отвезёшь Зину, ладно?

Николай подумал, что это, фактически, было первое за весь вечер указание на то, что в квартире они в такой час всё же не одни. Интересно, что девочка при этом позволила себе и ему так много.

– Да, Сонь, конечно.

Поздоровавшийся с Николаем и потративший полминуты на внешне вполне доброжелательное, но явно профессиональное его осматривание, названный Соней Андреем мужчина спокойно снял с вешалки одно из висевших там пальто и вежливо подал его то и дело широко и счастливо улыбающейся Зине. Из этого стоило заключить, что результаты осмотра его устроили, а то бы он не стал занимать обе руки буквально в метре от впервые в жизни встреченного человека. Не штатный охранник, который такого не стал бы делать никогда, а кто-то другой, – скажем, шофёр или шофёр-охранник? Или всё проще и это какой-то родственник, не брезгующий сделать одолжение симпатичной девушке. Николай вспомнил, что старшего брата Сони звали Антон. Интересно, на сколько он был её старше, и был ли он рыжим? Забавно, но фотографии самого Анатолия Гайдука в Интернете Николай так и не нашёл, поэтому заключить что-то по цвету одних только Сониных замечательных волос было сложно.

– Коля, тебе куда надо? – спросила хозяйка. Голос у неё выправился достаточно быстро, и Николай понадеялся, что он сейчас не сорвётся у него самого.

– Домой, – честно ответил он, вызвав улыбки всех троих. – Но я лучше пешком пройдусь, проветрю голову.

Был он совершенно трезвым, и это было отлично видно, но настаивать никто не стал. Пока девушки прощались между собой, Николай с интересом наблюдал, как Андрей открыл шкаф и нажал что-то пискнувшее, – скорее всего какую-то кнопку висящей там охранной системы. Сигнал вниз? Непохоже, поскольку когда уходила молодёжь ничего подобного Соня не делала. Николай мысленно пожал плечами, – он в этом всё равно ничего не понимал, и деталь осталась для него бесполезной. Шпионом в этой квартире он себя не ощущал, и даже выйди сейчас в прихожую на голоса сам её хозяин, то есть Сонин папа, Николай ещё не знал, стал бы он сразу же делать на него заход, или нет.

«Там умирают люди», – сказал он себе, но тут же понял, что сама по себе эта мысль не значит ничего. Если Гайдук-старший имеет к этому какое-то отношение – то дальнейшее будет уже совершенно предсказуемым – его, вылезшего откуда-то шута, не понимающего, куда сунулся, сбросят в давно освободившуюся ото льда Неву непосредственно рядом с домом. Если же не имеет, – то может либо отказаться от невнятной и странно выглядящей информации совсем, либо обратить её в свою пользу, – как, вероятно, и должен поступать бизнесмен такого калибра.

Они окончательно, по третьему разу, распрощались (на этот раз Соня ограничилась мирным рукопожатием), и спустились вниз все вместе, даже не на лифте, а по лестнице. Андрей с помахавшей Николаю рукой Зиной ушли куда-то в другой отрезок коридора, – скорее всего на автостоянку, а он – тем же путём, что и пришёл сюда. Охранник в сером вежливо ему кивнул, и Николай вышел на улицу. За эти часы здорово похолодало, и теперь тёплая куртка, надетая поверх хорошего пиджака из грубоватой серой шерсти оказалась весьма кстати. Он решил действительно проветриться и дойти хотя бы до «Авроры», откуда до дома уже будет буквально рукой подать. Пусть это зачтётся мышцам как стандартный до недавнего времени беговой маршрут, а что до мёрзнущей головы, так по этому поводу ещё Суворов неплохо высказался, – так что пусть мёрзнет.

Метров за триста до обращённой к «Авроре» площадки перед гостиницей «Санкт-Петербург» Николая остановил скучающий милицейский патруль, привлечённый его одиночеством, поднятым от ветра воротником, и тем, что поздно их заметивший Николай напрягся, – намётанному глазу это было наверняка неплохо заметно. Отведя его на пару метров в сторону, неожиданно оказавшиеся вооруженными укороченными «Калашниковыми» милиционеры приставили его к стенке и спросили документы, встав так, чтобы образовать с его телом равнобедренный треугольник, упёртый в стену дома. Какое бы наивное лицо он не сделал, эти двое, явно проведшие на улицах не один год, никаких лишних шансов давать ему не собирались. Дёргаться и звать адвокатов Николай не стал, спокойно отдав в руки одного из милиционеров свой паспорт. С момента, когда он сумел в пятницу добраться до дома, паспорт Николай носил с собой уже непрерывно, – как и подвешенный на цепочку жетон с выгравированным полным именем – на поясе, под джинсовой рубашкой. С шеи его легко сорвать, а с поясницы его снимет уж точно только прозектор. Хоть как-то легче на душе родителям будет, когда его опознают, если такая нужда придет.

Удовлетворившись местной пропиской и полностью славянским именем, спросив про холодное/огнестрельное/газовое оружие, и проверив пустую наплечную сумку, в которой он принёс к Соне умыкнутое из кладовки родителей шампанское, милиционеры всё же приставили его лицом к стенке и поверхностно обыскали. Скорее всего, им действительно больше нечего было делать в благополучном районе между начинающимся в нескольких кварталах отсюда огромным комплексом ВМА и президентским представительством почти сразу за мостом. Оттягивавший бы карман пиджака кошелёк Николай с собой не взял, а вложенный в пустующий «очёчный» карман тонкий рулончик купюр разного достоинства обыскивавший его милиционер то ли не заметил, то ли действительно оказался «нормальным», относящимися к своей работе по крайней мере с уважением человеком. Значит, повезло.

Получив паспорт обратно, и с удовольствием сказав «И Вам того же» на уже полностью удивившее и даже порадовавшее его «Всего Вам хорошего», Николай пошёл дальше, покачивая головой. Интересно, зачем им автоматы? Бронежилетов на милиционерах нет, да и стоят в бронежилетах и с автоматическим оружием обычно ППС-ники, а не нормальные городские патрули. С чего бы это? Николай в очередной раз вспомнил не понравившиеся ему группки непонятных грузовиков-фургонов в разных местах города. Во всех событиях последних двух месяцев и особенно апреля его много чего пугало, многое вызывало или глухое раздражение, или беспредметную ярость. Помимо всего этого была и ещё одна деталь, «помягче» других, которая Николаю просто не нравилась, – то, что нужную и полезную информацию которая с грехом пополам давала ему возможность хоть как-то эволюционировать в своём понимании происходящего, – пусть как угодно криво, однобоко, дискретными мелкими деталями… Эту информацию приходилось буквально вылущивать из всего остального. То ли дела в каком-нибудь хорошем кинодетективе, – включает их герой телевизор или радио, и там ему совершенно случайно рассказывают что-то прямо относящееся к его проблемам, делающее всё ясным и чётким. Ему бы так… Масса отдельных моментов и отрывочных кусков информации не укладывалось вообще ни во что, – начиная от того самого непонятного ключа, не подошедшего к сейфу с виагрой. Само по себе было исчезновение Даши Берестовой, само по себе было нападение на квартиру Вдовых с намёком на выход на него, – ничем, почему-то, не закончившееся. Алексею Степановичу Николай сумел дозвониться ещё вчера, взяв у отца его свежекупленный сотовый телефон и воспользовавшись им прямо в собственный квартире. У Вдовых всё было нормально, рана деда хорошо, пусть и не быстро, заживала, и после двух дней напряженного общения сначала с милицией, а затем с ГБ, и те, и другие от них, наконец, отстали. Обыска в квартире потерпевших, разумеется, не было, и со вторым своим пистолетом дед наверняка теперь не расставался. Это уже можно было домыслить по его хитрой фразе «Сижу дома, старые мемуары перелистываю», выдавшей Николаю отчётливую картинку: старик, чистящий тряпочкой выложенный на фланельку пистолет. После случившегося у них дома, баба Наташа наверняка на такое благодарно промолчит. Свой мужик, верный и надёжный, сколько бы ему не было лет. Спас.

И кстати говоря, всё это вместе взятое сейчас здорово легло в пользу с таким трудом принятого, но всё же верного решения. Не взятый Николаем пистолет остался теперь у деда Лёша как гарантия какой-то его безопасности. И то, что тот умеет с ним обращаться, даёт ему в следующем бою (случись такой), всё равно чуть больше шансов, чем такому криворукому стрелку, каким является гражданский врач, пусть даже с его специфическим опытом. Пистолет может стать полезным для дилетанта только в результате регулярных занятий с хорошим тренером или просто опытным человеком, вроде того же деда Лёши. Но поскольку в России совсем исчезли тиры даже с пневматическими ружьями, раньше стоявшие на каждом углу, то и просто комфортно тренироваться с оружием непрофессионалу сейчас особо негде. И это даже если не считать того, что обыскавшие-таки его милиционеры скрутили бы его пополам, а при первых же попытках к сопротивлению – влепили бы по голове прикладом «Калашникова», а то и пару пуль в колени, – и были бы, между прочим, совершенно правы. Нет уж, в таком глубоком и непонятном провале, как у него, надо надеяться только на ноги и на голову.

Со всеми этими размышлениями, до дома Николай дошёл снова напряжённый и злой, и поднявшись по лестнице до двери своей квартиры сразу понял, что сделал это зря. На площадке никого не было, как не встретил он никого ни вокруг дома, ни в самом подъезде, но рядом со скважиной верхнего из двух замков, штыревого, торчала воткнутая в древесину длинная булавка с чёрной лаковой головкой. Первое, что Николай сделал, увидев её – это присел. В окно никто вроде бы не заглядывал, дом напротив просвечивал сквозь стекла выходящего на площадку окна своими блекло-жёлтыми огоньками. Если по нему сейчас пальнут – то тут уж ничего не сделаешь, но подниматься с корточек Николаю всё равно не хотелось. Сидя и разглядывая заусеницы на покрывающей дверь красно-бурой краске он ждал чего угодно – пули, оклика, того, что дверь распахнётся прямо ему в лоб. Ничего. Просидел он ещё минуту, окончательно убедившись в том, что почему-то ещё жив. Потом поднялся. Ноги дрожали.

Булавка была необычная – длинней стандартной «рубашечной», какой зашпиливают рукава и воротники при упаковке, и даже длиннее канцелярской, какими пришпиливают постеры и документы к пробковым панелям. С последней её роднила круглая головка, но она была почему-то не пластиковая, а то ли из затвердевшей эпоксидной смолы, то ли из чего-то похожего. Жало булавки было небрежно расплющено до остроты и зачернено. На пальцах оно оставило мажущий, чёрный, мягкий след. Николай понюхал ладонь, – не пахло ничем, кроме тепла и пота. Скорее копоть, чем графит, – последний на ощупь более скользкий и менее жирный. Вот и ещё одна непонятная и пугающая невозможностью интерпретации деталь. Намёк.

Если первая булавка торчала в деревянной панели, расщепив её в точке укола на пару миллиметров вглубь на микроскопические белые занозы, – то вторая была вплавлена в край кнопки звонка. Скорее всего – нагрели на зажигалке. Любую из этих булавок подошедший к двери человек увидел бы сразу, – вне зависимости от того, собирался ли он пользоваться ключами или позвонить. Остановившись, он увидел бы и вторую. Хорошо, что их не нашла мама, – она бы сильно испугалась, как испугался бы, увидев такое, любой нормальный человек. Скорее всего это и было сделано затем, чтобы напугать. Лучше всего – через родителей. Вопрос: зачем? Если предполагать со стороны, после всего произошедшего, что он очень умный и всё понимает, – то таким напугать сложно. Всё понимающий человек обычно более уверен в себе. А если осознавать, что он зелёный городской доктор, не понимающий в окружающем вообще ничего, и даже не представляющий, что во что-то вляпался, – то это перебор, случайный человек такого намёка просто не поймёт. Значит, – кто-то считает его за фигуру промежуточного веса. Скажем, за неожиданно вырвавшуюся на оперативный простор фланговую пешку, которой остаётся всего несколько ходов до восьмой горизонтали. И булавки, со всеми их намёками, пожалуй, означают какой-то уровень неуверенности в себе, – в противном случае его бы не умничая пристрелили, а квартиру не пометили бы, а сожгли. И получилось у них тоже – средне. Напугали, но совсем не до желания немедленно всё бросить и уехать в подальше от этой двери, – в ту же Самару. «Apres la Guerre», – вспомнил он старое британское выражение на французском. «После войны», в значении «никогда». Глупо получилось. Но всё равно на душе тоскливо, – так что сработало по крайней мере это.

Выдернув вторую булавку из кнопки звонка и внимательно её осмотрев, Николай сломал обе о лестничные перила и неинтеллигентно выкинул их вниз, в пролёт. Показательно, что рассказав родителям о важности соблюдения сейчас осторожности, сам он этого делать не стал. Можно было снова пару дней поночевать по подъездам и больничным отделениям, где дежурили те его знакомые, которые не примут его за окончательно свихнувшегося, но этого не хотелось. Хотя было бы полезно. Но всё равно не хотелось.

Сначала ругнувшись своим мыслям, а затем улыбнувшись, Николай достал ключи и открыл дверь. Дома было темно и тихо, и улыбка с его лица сошла сама собой. Не включая свет в прихожей и не снимая ботинки он сделал несколько мягких шагов и приоткрыл дверь в родительскую спальню. Мама удивлённо воззрилась на него поверх книжки. Отец негромко, с присвистом похрапывал, поэтому и было так тихо, – обычно в это время родители смотрели телевизор даже между рабочими днями.

– Мама, я вернулся, – тихонько сказал он, приоткрыв дверь чуть пошире, чтобы она увидела его лицо.

– Хорошо погулял? – почти не понижая голос спросила мама. Когда отец спал, рядом можно было лупить колотушкой по отбивным – до пяти или шести утра разбудить его было сложно.

– Неплохо, – ответил он, стараясь, чтобы в голосе было побольше юмора. Интересно, разочарована ли мама тем, что девушка не оставила его у себя, а погнала домой на ночь глядя, да ещё в такой поздний час? С другой стороны, и если бы он не пришёл по той же самой прозаической причине, – и это бы тоже девушку в её глазах характеризовало плохо.

Раздевшись и разувшись в прихожей, Николай в носках снова прошёл к родителям в комнату и поцеловал маму в тёплую и мягкую щёку, пахнущую каким-то кремом.

– Я пешком обратно прошёл, – счёл нужным сказать он. – От Литейного недалеко, если через мосты. Дома всё нормально?

– Да, конечно. А у тебя?

– Да и у меня тоже ничего.

Он начал стягивать рубашку прямо тут, не собираясь мамы стесняться, но вовремя вспомнил о не до конца ещё зажившей полосе пореза на боку, и, поведя сведёнными плечами, поднялся. Ему хотелось спать, и оставалось до этого недолго, что вызывало предвкушение. Всего-то зубы почистить, душ принять, да покопаться в заваленных разнообразным барахлом ящиках своего стола, – найти пару необходимых вещей. Это было несложно, потому что то, что нужно сделать чтобы прожить без приключений ещё хотя бы пару дней, пока не разрешится ситуация с Соней, он продумывал всю дорогу домой – времени на это оказалось вполне достаточно. В который раз в жизни для приведения собственных возможных реакций в уже осознаваемые понятия отлично подошла терминология из статей по физиологии поведения, которые он переводил. Он был человеком, а не крысой и не мышью, но это никакой роли не играло. Все лабораторные тесты собственно и рассчитаны на то, чтобы моделировать функции памяти и поведение человека, – тем более, что все мы в глубине души звери. «Двойное избегание» и «Большая и малая награды, с затруднением для получения большой» – забавные такие тесты на обучаемость и импульсивность. В первом случае крысе дают возможность свободно выбрать то из двух зол, которое ей легче переносить, – скажем, сидеть в той части лабиринта, которая освещена яркой лампой (что крысы не любят), или в затенённой. При этом крыса будет в курсе, что во втором случае хитро прищуренный лаборант щёлкнет ей по носу. Ну, а название второго говорит само за себя: проделав какое-то несложное действие, крыска может сразу получить маленькое поощрение, но если захочет, – может, понапрягавшись и сделав что-то серьёзное, получить сразу кучу еды. Вот и выбирай, что тебе нравится, – скажем, тихонько собрать чемодан и поехать куда-то далеко, где всегда нужны врачи или хотя бы бетонщики? Как вариант – остаться на том же месте, но сидеть тихо, делать вид, что всё окружающее тебя не касается, а что касается – так это попить пива, посмотреть телевизор, или даже полюбоваться каким-нибудь искусством, если ни первое, ни второе не нравится. Как луговая собачка, вдохновенно раскладывающая у норки икебану из сухих листиков и прутиков, пока по соседству кого-то не слишком громко грызут. И как другой вариант – рискнуть.

Уставившись на висящий на стене блеклый чёрно-белый портрет деда в ещё узких, старого образца погонах офицера медслужбы ВМФ, Николай вздохнул. Жить ему, конечно, хотелось, причём достаточно сильно. Чудом выкрутившись из почти безнадёжной, в общем-то, ситуации в прошлый раз, полтора с лишним года назад, он здорово изменился. Начал понимать родителей. Начал придавать меньше значения тем проблемам, которые не были связаны с настоящим человеческим горем: вроде случайно потерянных денег или того, что его кто-то там попытался обидеть или обмануть. Максимум, что он от такого переживал – неловкость. Он начал испытывать удовольствие от мелочей, вроде элегантности и законченности формы жёлудя, забившегося в щель под батарею чуть ли не с детства, и теперь вытащенного оттуда трубой пылесоса. Смешно сказать, но одним из наиболее красивых переживаний года у него было – не знакомство с удивительно красивой брюнеткой из сборной Политехнического на последнем ориентаторском «Кубке Белых Ночей», а то, как потрясающе выглядела расцветка листьев черноплодной рябины ранней осенью на родительской даче, когда погода уже зябкая, а ветер ещё тёплый, и гладит щёку, как вытертая фланельная подкладка штормовки. Это было, наверное, даже не по-мужски, и в то же время было так глубоко и сильно, что стесняться подобного он не собирался, – просто жил.

Иногда Николаю казалось, что в какой-то мере он живёт в долг, – в том числе и за своих погибших ребят. Ну что, пришла пора долг отдавать?

Включив пискнувший компьютер, он набрал несложный пароль и залез внутрь. Подумав, скопировал файл неоконченного перевода в папку документов, помеченную именем отца, а затем начал копаться в собственных файлах. Стёр три десятка рисунков Луиса Ройо, которые могли бы не понравиться родителям, – с вооруженными иззубренными секирами девушками в окровавленных доспехах, стоящими над телами поверженных монстров или нежно обнимающих дружественных. Стёр старые, сохранённые текстом письма от немногих друзей и нескольких давно ушедших из его жизни по своим делам подруг. Это было личное. Стирать было жалко, но заставить себя это сделать проблем всё же не составило. Неприятно, если кому-то придет в голову прочитать обрывки его старых разговоров, – пусть даже просто для себя. Несколько писем он перечитал сам, – просто потому, что это тоже было удовольствие. Ностальгическое, тихое. Как осень.

«Очистить корзину». С негромким хлюпаньем иконки удалённых файлов пропали с экрана. Наверное, умный человек мог бы их восстановить и сейчас, но никому это в голову не придет. Да и ничего ценного в этих файлах всё равно не было. Интересно, что же именно могло понадобиться тому странному, похожему неадекватностью на наркомана типу, которого он оторвал от больничного сейфа? Если представить, пусть даже только ради упражнения на и так уже отключающиеся от сонливости мозги, что он из тех же людей, имеющих отношение к министерству госбезопасности бывшей ГДР, – то это наверняка всё же не виагра.

Зевнув так, что едва не вывихнул челюсть, Николай выключил компьютер и начал запихивать в сумку необходимые на завтрашний день бумаги и справочники. Если оставить сумку в шкафчике, то она тоже может кому-то пригодится. Халат у него был мужской, а мужчин на отделении мало, так что можно было даже предположить, кому именно перепадёт он. Это было даже забавно. Продолжая улыбаться так, что во рту стало кисло, он как следует вымылся, и лёг спать, едва не уснув на полдороги до кровати.

Потом было снова утро. Во флаконе закончился подаренный родителями на прошлый Новый Год лосьон, и после тщательного бритья Николаю пришлось воспользоваться отцовским. Запах ему не нравился, но о том, что можно облиться просто спиртом, он вспомнил слишком поздно.

– О чём думаешь? – спросила мама за завтраком. Ей сегодня надо было в вечернюю смену, с часу до восьми, но она собиралась по магазинам, поэтому встала вместе с сыном – покормить.

– Да так, – рассеянно отозвался Николай. Мысли в голове ходили самые разные, но чтобы озвучить для мамы хотя бы одну, её надо было сначала выбрать.

– О девушке?

– Да, – согласился на этот раз он. – И о девушке тоже.

Он отхлебнул чая и сунул в рот половинку слоёнки с сыром – лучший завтрак, который он знал, не считая воскресной варёной картошки с селёдкой и томатным соком, который дома ели, сколько он себя помнил.

Мама поспрашивала ещё, и постепенно он всё-таки успокоился и начал разговаривать человеческим голосом. Что будет, то будет. В конце концов, ещё может так оказаться, что он всё придумал сам себе с самого начала – и в целом, и в отдельных деталях. Николай улыбнулся, окончательно порадовав маму, и, закончив с чаем, поспешил в свою комнату за сумкой. Он уже собирался убегать, когда остановился и неожиданно для себя сделал самому ему показавшуюся странной вещь. Снял с полки лежащий перед книжными корешками кусок когда-то искрящеся-белого, а теперь пыльного кварца, привезённого им года три или четыре назад аж с Байкала, и положил его на письменный стол поверх перевёрнутой фотографии примерно того же возраста, выдернутой из быстро пролистанного альбома. Эту фотографию он любил, считая её одной из лучших, где они были всей семьёй – с родителями и сестрой. Снята она была где-то в Карелии, он уже не помнил где именно, но наверняка неподалёку от дачи.

Усмехнувшись, Николай проверил, ровно ли лежит камешек, и наконец-то побежал в прихожую, захлопнув за собой дверь комнаты. Если ему повезёт вернуться, то всё это можно будет успеть убрать ещё до того, как отец подойдёт к компьютеру.

Бег к остановке, потом трамвай, – обычный утренний маршрут. Николай подумал о том, что мама проводить его не вышла, и он прискакал к ней в кухню попрощаться и поцеловать уже наполовину одетый – уже в куртке, но ещё не в ботинках. Это маму явно удивило, как и растрогало, и он надеялся, что ничего лишнего она не поняла.

До клиники он тоже добежал без приключений, и даже до утренней врачебной конференции успел побывать на сестринских постах, и убедиться, что у по крайней мере его больных всё более-менее в порядке. Сегодня, скорее всего, куратор даст ему кого-то нового, – вместо благополучно пролеченного и выписанного Лобова и потерянной им Январь.

На конференции доложили новости, – их было немного, что всех порадовало. Ночь была относительно благополучная, с тремя врачебными вызовами по палатам и успешно купированным Ульяной приступом почечной колики у одного из больных. Спать дежурным не пришлось совсем, но никто не пожаловался, – главное, обошлось.

Уже к концу конференции, когда речь зашла о хозяйственных делах, Николай понял, что на него смотрят. Поискав взглядом, он наткнулся на куратора, и кивнул Алине Аркадьевне со всем уважением, которое мог вложить в движение головы. Когда все поднялись, он увидел, что доцент идёт к нему. Даже не дожидаясь обычного утреннего сбора в коридоре всех своих подопечных, – включая, разумеется, и интерна Ляхина. Ну что же. События сегодняшнего дня начинались, похоже, сильно раньше того времени, которое он для себя наметил. Это было бы даже интересным, если бы его хотя бы чуточку меньше трясло.

– Коля, зайди ко мне в кабинет, прямо сейчас, пожалуйста. Не уходи никуда.

– Да, Алина Аркадьевна, – вежливо ответил он, понятия не имея, что это может означать, учитывая, что с его больными всё нормально. Николай порадовался, что хотя бы сегодня он очень вовремя успел это проверить, и теперь может быть хотя бы чуточку спокойнее. Разве что пришла опоздавшая гистология со вскрытия Екатерины Январь, и доцент собирается рассказать ему что-то первому, – пока об этом не узнали остальные, что бы там не было. Рак, феохромоцитома, при которой кожа действительно может быть ярко-белой, синдром Конна? Сейчас выяснится, – если, конечно, его предположение верно.

В кабинете Свердловой был посетитель. Старый, седой мужчина с больными глазами. Николай поздоровался, и старик встал, оказавшись вровень с ним ростом. Что-то в нём было слегка знакомое, но слишком неуловимое, чтобы это можно было сразу определить.

– Коля, – сказал он, пошатнувшись. Охнув, Алина Аркадьевна ухватила его под локоть, и одновременно то же самое Николай сделал спереди, крепко прижав чужую руку к себе. Он по-прежнему ничего не понимал, но человека надо было усадить. Доктор Ляхин на мгновение понадеялся, что это такой интересный способ представления нового больного, – и тут же осознал, что это полная чушь. Мужчина был явно болен, но так врачу больных не представляют, каким бы молодым по статусу этот врач на самом деле не был.

– Я отец Артёма Ковальского, – сказал тот, и сделал паузу, чтобы пару раз с шумом глотнуть воздуха. – Он просил тебе что-то передать.

Оцепеневший Николай осознал, что именно так же он воспринял известие об исчезновении ординатора Берестовой, – не понимая сначала, что означает её фамилия. Что Артём был Ковальский он никогда и не знал, но на этот раз это дошло до него сразу, – ни с какими другими Артёмами он в последнее время не пересекался.

Николай перевёл взгляд на Свердлову, и увидел в её глазах подтверждение своих страхов. Постаравшись не исказиться лицом, он протянул руку, и принял из трясущейся руки старика тонкую книжку в рваной бело-зелёно-красной суперобложке, с фигуркой человека, держащей красный крест на вытянутой руке. И с многочисленным твёрдыми знаками в названии, набранном окантованными чёрным буквами.

– Артём оставил записку, – дрожащим, надтреснутым на всю глубину голосом сказал старик. – Просил обязательно передать это тебе, как можно быстрее. Я не посмел… – его голос прервался, но отец Артёма справился с собой. – Не посмел не сделать так, как он просил.

– Как? – спросил Николай, помолчав. Вопрос был задан неверно, но отец парня его понял.

– Выстрелили в спину. Около дома, вчера, – около десяти вечера. Сразу насмерть. Он не мучился совсем.

Николай, никогда не бывший особо религиозным, и воспринимавший православие просто как часть родной культуры, перекрестился. В ту же секунду это движение повторили и немолодая женщина с усталым лицом, и с трудом проталкивающий в себя воздух старик. Возможно, Артём был поздним ребёнком, а скорее и просто младшим в семье. А может быть и его отцу было на самом деле значительно меньше лет, чем кажется даже сейчас.

– Я не знаю, зачем он это просил, но это стояло в самом начале письма. Он всё знал заранее.

– Да.

Николай кивнул, вспоминая то, как серьёзно парень относился ко всему. Он почти не успел его узнать, но это действительно было в стиле Артёма. Сам он до такого не додумался, хотя, вероятно, стоило. Ну что же, как уж получится. Своя судьба у каждого – своя. Получается, что и то, что он не пришёл вчера к Артёму с бутылкой, тоже имело свой смысл.

– Я уже знаю, – сказал он про книгу. – Но всё равно спасибо.

– Это… Что-нибудь значит?..

– Да, – опять подтвердил он. – Теперь уже точно: «да». До вчерашнего дня я не был уверен.

Свердлова посмотрела сбоку, – такими глазами, какие, наверное, бывают у рысей, когда они сидят на дереве в ожидании того, кто первым пройдёт снизу. Она ничего не сказала, но Николая всё равно передёрнуло от ощущений того, как это может быть, когда успеваешь услышать звук своей собственной кожи, раздираемой или когтями, или, как у Артёма, – пулей.

Они проговорили ещё минут пятнадцать, – короткими, отрывочными фразами, оборванными то с одной стороны, то с другой, прерываемыми молчанием обоих.

– Я говорил с Артёмом часов в пять вчера, – признался Николай. – Так, пару слов сказали друг другу. Я спрашивал про Дашу, и Артём сказал, что ничего… Выходит, он знал уже тогда…

К сорока минутам десятого старик ушёл, – сегодня у него было ещё много дел. Доцент вышла ещё раньше – к своей работе, – последнему, наверное, что давало ей возможность держаться.

Пошёл по своим больным и интерн Николай Олегович Ляхин. Работа никуда не делась, и за него её никто не выполнит. Синие и розовые ленты электрокардиограмм, бланки лабораторных анализов, ползущие в разные стороны зигзаги температурного графика у лихорадящей, пусть и с невысокими цифрами, женщины. Рецептурный справочник, оттягивающий карман белого халата.

– Дышите. Ещё, пожалуйста. Всё, можете одеваться.

– Коля, ты чего сегодня такой смурной? Случилось что? – это была уже Аня.

– Да нет, всё нормально. Недоспал.

Через час примерно то же самое у Николая спросила медсестра Валя, дрогнув голосом. Наверное, он действительно выглядел не очень. Это было нехорошо, – во-первых потому, что у всех больных свои проблемы, и они хотят видеть здоровым хотя бы собственного врача, а во-вторых, сегодня ему ещё нужно было пользоваться собственным лицом как следует. Поэтому он начал улыбаться.

Нового больного Свердлова ему не дала, и Николай за это мысленно её поблагодарил. В студенческий «большой перерыв», он, вырвавшись, позвонил Соне с лестничного автомата на свежеполученный от неё номер её сотового телефона. Ещё позже, к двум часам дня, он закончил «первый круг» по больным, сверился по одному из запланированных изменений в назначениях со стоящим в доцентском кабинете громадным справочником, и пошёл к столовой даже не одевая куртку. Пули в спину из какого-нибудь окна, закрытого переплетением голых тополиных веток Николай почему-то уже не боялся. Ему показалось, что это случится не сегодня, и во всяком случае не сейчас, не в середине дня. Привлёкшего его внимание объявления на «пятаке» уже не было, – то ли содрали, то ли слетело само. Он снова подумал о книге, пролистанной и бережно уложенной им в шкафчик, – если уж не ему самому, то просто на память тому, кто может её найти. Сама по себе книга не значила ничего – просто памятное издание, каких было много во времена дружбы между социалистическими странами. Интересно, как это пришло в голову Артёму, который явно не провёл в их больнице столько времени, сколько он. Да и вообще не мог знать о происходящем почти ничего за пределами того, что могла рассказывать ему Даша. И всё-таки он как-то вытащил хотя бы самый наружный хвост цепочки, – даже если такая цепочка не одна.

Этот парень был, несомненно, гораздо умнее его. Он был завязан в произошедшее гораздо меньше, и почему он пытается что-то сделать, наверняка должны были по-человечески понять даже те самые люди, которые убрали Дашу. И всё же убили и его. Может быть именно из-за того, что он колупнул проблему чуть глубже того, чем должен был, ограничься он просто поисками хотя бы тела своей девушки. Это тоже знак. И всё-таки странно, что Артёма убили первым. Замешанная на крови и костях игра пошла совсем всерьёз, и то, кто будет следующим, можно было теперь предугадать без большого напряжения извилин мозга. Вероятно, завтра, – потому что если его уберут сегодня, то это послужит последней каплей для многих. Отделение закроют, каким бы он для него не был бесполезным как врач, – просто по совокупности. Делом займётся милиция, а то и сразу ФСБ – в городе достаточно людей, обязанных врачам отделения жизнью своих близких, и у многих давно работающих докторов найдётся список потенциально полезных телефонных номеров, который можно использовать. Кто знает, что ФСБ или «уголовка» смогут найти, если начнут копать как следует, – по крайней мере до того момента, когда почуют источник того же явственного и густого трупного запаха, который отравляет воздух для него. Если им всем повезёт – организаторов всего этого найдут и может быть даже уничтожат.

Вопреки тому, что ему сказал младший Яков Рабинович, Николай осознал, что такой, по его конечному счету, исход всё же может служить каким-то утешением. Или хотя бы приправой к гордости. Он надеялся, что то, что он делает, зачтётся ему на раздаче венков даже в случае, если у него не выйдет ничего. Поэтому он продолжил работать с больными, и работал так до самого вечера, до того момента, когда с отделения, не глядя подписав все бумаги, ушла доцент Свердлова. У Николая было ощущение, что она многое видит и понимает. Кое в чём – возможно гораздо больше его. Но всё, что идёт уже дальше, – это было только на нём. Старшие врачи в атаки в полный рост не ходят, – по крайней мере до тех пор, пока остаётся ещё хоть кто-то, способный заполнить брешь в цепи.

Он спустился на этаж, занятый клиникой и кафедрой нервных болезней. Поздоровался с Ринатом, уже спешащим то ли домой, то ли на какую-то из своих вечерних халтур. Улыбнулся женщине-ординатору, которую запомнил по разговору вечером и утром после его ночёвки на этом отделении сколько-то дней назад. Потом обошёл больных, сказав им, чтобы никуда не уходили, и начал работать в обычном, устоявшемся уже ритме.

Закончив массаж сначала у клиента-женщины, а потом у бессловесного мужичка, Николай, отдохнув положенные 15 минут, зашёл за «шифоньером», то есть больным Дмитрием Ивановичем Петровым в его палату.

– Иду!

Тот выключил передающий что-то спортивное телевизор-«кубик» и схватил с кроватной спинки полотенце. Николай, в голове которого шумело от страха и ожидания, уже вернулся в кабинет и запирал приоткрытую форточку, когда Петров зашёл за ним, аккуратно прикрыв за собой дверь.

– Как жизнь? – оптимистичным тоном спросил он, оборачиваясь к готовящемуся к массажу врачу и начиная расстёгивать «молнию» тренировочной куртки.

– Благодаря Ви много, горе-дому… Как си?{24}

«Шифоньер» помолчал, и ответил только секунд через тридцать, растягивая слова:

– Довре… Как догадался?

– «Голям»{25}.

Дмитрий Иванович помолчал и Николай заметил, что он, явно напряжённо размышляя, машинально теребит в руках своё полотенце. А может и не машинально – таким можно неплохо хлестнуть. Впрочем, зачем? В замкнутом помещении, каким был кабинет, болгарин снесёт его одной левой.

Рядом стояла приземистая квадратная табуретка, и рука Николая сама собой потянулась в её сторону – это хоть какой-то шанс. Он бесшумно вздохнул: дело было вовсе не в стремлении подраться ещё с кем-то. Ему нужно было купить время, и риск был его ценой.

– Господине Петров, ако обичате, – Николай протянул вынутый левой рукой из кармана халата плоский белый конверт. – Это нужно передать, – Вы сами знаете кому.

Болгарин запнулся на мгновение, но потом протянул руку и принял конверт. Поместившийся в кармане, тот был «короткого» формата, сейчас постепенно исчезающего из обращения, – раньше такие конверты стоили копейку, если без марки.

– Непрозрачный, – подтвердил Николай. – И заклеенный.

Петров снова подумал и на этот раз кивнул, убирая конверт, а потом серьёзно и оценивающе посмотрел на Николая. Впитав этот взгляд, тот решил, что будет надеяться, что и Петрова, и тех кому он этот конверт передаст, произошедшее удивит на достаточный срок. По крайней мере на сегодняшний вечер, а если повезёт – то и на весь завтрашний день. В конверте находилась одна-единственная карточка из твёрдой белой бумаги, на которой Николай вчера вечером, готовясь к этому моменту, нарисовал несложную пиктограмму: перечёркнутый двойной косой линией круг с вписанной в него цифрой «2». В первый момент, только подумав о том, как озадачить тех, кто этот конверт откроет до степени неуверенности в полноте понимания ими происходящего, он собирался написать рядом иероглифическую связку «хэйватэки сюдан-дэ», то есть «мирным путём». Потом решил, – нет, это переусложнит им восприятие, не добавив ничего к собственно ощущениям. Нарисованный им символ, – имеющая прямое отношение к медицине пиктограмма «Одноразовое использование» при желании может быть интерпретирована так, как хочется, но и для этого сначала нужно вспомнить, что она означает. Хотите поиграть в символы, – пожалуйста. Это было классическим «грузите апельсины бочками», но в поисковый сервер Интернета рисунок, в отличие от текста, не забьёшь. На то, что вызванные видом эмблемки ощущения будут именно озадаченностью, как ему требовалось, Николай рассчитывал очень сильно. Вчера. Уже сегодня выглядевшая сначала остроумной идея показалась ему по-детски наивной и несомненно глупой. В любом случае, какими бы не были его ощущения и предчувствия относительно возникающей после смерти Артёма «паузы», ему было необходимо прожить ещё день, – а для этого нужно было хоть как-то сбить с темпа всех, кого можно. Полного, глубоко понимания этого самого происходящего на все его слои у него не было до сих пор. Но ситуация становилась сложнее просто на глазах, и усложнить её ещё больше для той партии, которая всё это и начала, было, возможно, весьма полезно. Для того, чтобы хотя бы попытаться если не уцелеть, то что-то успеть сделать.

– Массажа сегодня не будет, Дмитрий Иванович, – сказал Николай подходя к двери и приоткрывая её. Прошёл он вплотную к «Шифоньеру», и тот дёрнулся, но всё же не ударил. – Я не люблю симулянтов.

Петров молча вышел, – кивнув, как будто нуждался в подобном объяснении. «Ну вот и всё, – подумал Николай. – Теперь осталось недолго».

ДЕСЯТЬ

К половине восьмого вечера Николай доехал до «Площади Ленина», и встретился с Соней у знаменитого памятника на широкой площади перед Финляндским вокзалом. Станция метро было сложная, на два выхода. Как не договаривайся, всё равно кто-то из двоих перепутает, поэтому встречаться снаружи было надёжнее.

Соня, судя по всему, чувствовала его напряжение, и по мере сил старалась Николая расшевелить: рассказывала всякие глупости про учёбу и преподавателей, размахивала в такт шагам рукой, в которой лежала его ладонь, – в общем вела себя как первоклассница на прогулке с папой. Николай по мере сил улыбался и поддерживал разговор, но получалось это не слишком-то хорошо. Его непрерывно что-то отвлекало, – от встречных пешеходов до проносящихся по набережной машин, и разговаривать на более сложные темы было бы тяжело. Почти непрерывно ему казалось, что на них смотрят, но Николай даже не пытался крутить головой больше «натуральной» нормы, понимая, что всё равно не может опознать тех, кто мог за ним следить, – он никогда не видел их в лицо. Минут за десять, даже не слишком торопясь, они отошли достаточно далеко от площади. Как и положено в апреле в это время суток, уже почти полностью стемнело, но это был всё-таки почти центр города, и на набережной ярко горели фонари. На противоположной стороне Невы ярко светились жёлто-бурые кубические формы «Большого Дома», а на крыше дома последнего перед ним, смотрящего на мост, полыхал ядовитыми красками огромный рекламный экран. Облокотившись на парапет, Николай и Соня стояли, бездумно глядя в Неву и на текущий по Литейному мосту поток расцвеченных фарами машин.

– Ко-оль?.. – с протяжной вопросительной интонацией спросила девушка. – Ну что ты какой-то не такой сегодня? Ну что случилось?

– Да всякое случилось, Соня, – честно ответил Николай. – Со мной – так пока ничего. Работал весь день. Но какое-то предчувствие нехорошее. Сердце давит.

Он обернулся от воды и проводил взглядом компанию из четырёх пацанов где-то предпризывного возраста. Те покосились на них с интересом: одинокий парень и невысокая девушка, – но всё же прошли мимо, ничего не сказав вслух, и не проявив никаких признаков угрозы. Возможно, ребята были самые нормальные, и Николай даже усмехнулся своим сказанным им про себя словам: «Ну давайте, попробуйте». Последний из парней, которому не хватало места на тротуаре, ответил, оглянувшись на него, удивлённым взглядом – как будто понял, и это неожиданно было довольно забавным.

– Коль… Так что случилось-то?

Николай даже не стал отвечать на вопрос, хотя знал, как такое бывает обидно. Переведя разговор на другое, он стал рассказывать про то, как это красиво – когда горы стоят слоями: один хребет за другим, а на горизонте поднимается похожий на изломанную пирамиду снежный пик. «Самое странное, – сказал он, – Что его никогда невозможно разглядеть как следует – он всегда наполовину в дымке: или сверху или снизу…»

Удивлённая непонятно к чему рассказанным обрывком, не имеющим ни начала, ни продолжения, Соня посмотрела на Николая с каким-то новым чувством, испытующе. Судя по всему, она то ли уже переоценивала своё к нему отношение, то ли собиралась это сделать в ближайшую минуту, и он, вздохнув, притянул её к себе. Чтобы поместиться между его руками, девушка вскинула ладошки Николаю на оба плеча – как танцуют школьники.

– Прости, Соня. Я действительно какой-то сегодня неправильный. Не говорю с тобой, не слушаю как следует. Дурак, конечно, – таким нужно наслаждаться. Вечер хороший, и с погодой сегодня повезло…

Счастливая его ответом, девочка запрокинула подбородок, подставляя губы, и тут одновременно случилось две вещи: в сумочке у неё зазвонил игривой полифонической мелодией сотовый телефон, и одна из двигающихся мимо них по набережной машин вдруг резко ускорилась. Николай поймал её взглядом ещё метрах в пятнадцати, – не слишком крупный чёрный автомобиль, по силуэту похожий на «Хонду-Аккорд». Он сразу понял, что это оно самое и есть, и развернулся, перемещая Соню себе за спину, и готовясь ронять её под себя, когда машина, взвыв покрышками, резко остановилась метрах в пяти от них.

– Ой, – пискнула Соня, не поняв. Вместо объяснения, движением правой руки он задвинул её ещё на десяток сантиметров поглубже, и шагнул навстречу двоим выскочившим из машины мужикам – белобрысому и тому, который показался ему почему-то полностью, с ног до головы, чёрным. Вот, значит, как это будет.

Вместо того, чтобы достать пистолет и пристрелить его на месте, как Николай ожидал, Белобрысый небрежно провёл финт правой рукой, склонившись одновременно влево и сгибая руку, чтобы ударить в развороте куда-то в корпус. Второй отстал на полметра, и, даже не глядя, Николай ощутил, что и у него пистолета в руках нет. Ощерившись, он наказал светловолосого, более быстрого и молодого, за самонадеянность. «Вы всё ещё думаете, я докторишка со вбитыми в голову комплексами вселенского гуманизма? Ошибаетесь, ребята».

Первый разряд – это очень, в принципе, немного. Хороший самбист – КМС кладёт его за минуту. Но только если знает, что играть финтами с шагнувшим навстречу твоему выпаду незнакомым человеком, даже если он молодой и хрупкий, и у него почти детское лицо, нельзя никогда. Николай даже не счёл это везением, – он был собран и хладнокровен, как гадюка. «Семнадцатый из семнадцати», – гнусный, некрасивый приём, если проводить его грязно, не подстраховывая партнёра по тренировке свободной ладонью. Он крутанулся, обводя в заломе падающего врага, чтобы заранее освободить себе место для попытки уколоть второго, – куда угодно, куда удастся. Мерзкий, непереносимый слухом звук ломающихся костей. Хруст, какой бывает, когда ломаешь над кастрюлей пригоршню макарон. Вой и крик – это белобрысый ударился об асфальт. Николай успел перевести взгляд на второго, и даже уклонился от его удара вытянутой в струну ногой, – провернувшись на носках, как в вальсе, с расставленными в стороны локтями. Второй был старше, лет тридцати пяти минимум. Увидев, как он шагнул вбок, Николай даже не попытался его достать, отступив назад, чтобы закрыть визжащую Соню.

Он не хотел, чтобы её трогали. Более того, он не думал, что её станут трогать – кому нужна перепуганная девчонка? Николай очень рассчитывал на то, что прибежав домой в слезах и соплях, никогда в жизни не видавшая смерти вблизи младшекурсница-стоматолог вывернет папу наизнанку. И вот тогда у него появится шанс, который он искал, – шанс на то, что имеющий власть и силы Гайдук сделает что-то для всех остальных. Но для этого самому ему оставалось как следует выполнить ещё хотя бы одно: по-человечески сдохнуть, – так, чтобы девочка запомнила.

Рывок, и такой удар, который хотелось отбить. То, что этого с более физически сильным человеком делать нельзя, Николай вспомнил почти поздно, и едва успел вырвать руку из захвата, в который его едва не поймали. Снова разворачиваясь, он пригнулся, срывая дыхание и убирая из поля зрения почти всё, кроме летящей к его горлу руки, и следующий удар тоже прошёл мимо. Белобрысый уже вставал, с перекошенным лицом, вытягивая целой рукой пистолет откуда-то из-за спины, из скрытой кобуры за ремнём брюк. Он уже не кричал. Последним осознанным, контролируемым движением, Николай попытался рубануть чёрного, и тут тот влепил ему ногой прямо в грудь, провернувшись в нырке почти так же, как он сделал это сам, только быстрее. Не до конца ещё закостеневшие, способные ещё хоть как-то пружинить рёбра Николая спасло то, что он, раскручиваясь, двигался в направлении, которое сделало удар всё же не вполне прямым. Но всё равно его сбило с ног, отшвырнув метра на два. В падении он жутко ударился плечом в поставленную вертикально гранитную плиту ограждения набережной, но голова уцелела, и он сразу вскочил на ноги. Скалясь, не собираясь сдаваться до того момента, когда его, наконец, не пристрелят.

– Ан-дрей!.. – визжала Соня, захлёбываясь. – Андрей!…

Она кричала уже довольно давно, но это было первое слово, которое он понял целиком. Дотянуться снова он уже не успел, старший закрыл девочку собой, и теперь чтобы её защитить надо было пройти сквозь него.

– Андрей!..

Дикий, бессмысленный визг. Остановившаяся, не доходя до них двух десятков метров, шедшая вдоль набережной парочка бросилась бежать, смешно держась за руки. Белобрысый, всё ещё почему-то колеблясь, всё же поднял пистолет. Ну, вот, в принципе, и всё.

Девочка ударила по руке Белобрысого, и Николаю захотелось закричать «Зачем?», крикнуть, чтобы она убегала – может быть, её не сочтут нужным догонять. И как раз в этот момент по ним начали стрелять. Николай ещё успел увидеть, как разворачивается, закрывая Соню просто пустой вытянутой рукой «Чёрный». Как другой, покалеченный им, – тот которого Соня только что ударила, – валится поверх неё на асфальт, пытаясь дотянуться до скользящего, крутящегося на земле пистолета, – и тогда нырнул сам, длинным кувырком вперёд, через плечо. Пули с пением и звоном били в гранит за его спиной, высекая длинные и яркие, как бенгальские огни, искры. Пистолет оказался в руке, и Николай, столкнувшись со взглядом Белобрысого, с искаженным болью лицом прижимающего сломанной рукой Соню к земле, откатился от них и встал на одно колено. Разворачиваясь и от него, и от уже тянущегося в его сторону стволом второго, – туда, куда это было важнее, в скользящую по другой стороне улицы приземистую светлую машину, из которой по ним прицельно бил стрелок.

Мимо, мимо, мимо! Пистолет дёргался и бился в руке. Звон стекла, крошками разлетающегося внутрь салона уже стартующей с места машины, – это открыл огонь «Чёрный». Взорвалась и осыпалась фара, взвыло под ногами очередным рикошетом, одна из пуль буквально с рёвом разодрала рукав его многострадальной куртки. Он успел попасть в машину по крайней мере два раза, вперемешку с дырявящим её слева направо «Чёрным», когда патроны в магазинах кончились у обоих. Или даже у всех троих, с тем, третьим, – одновременно.

Повалившись спиной на асфальт и ощущая, как кровь течёт по плечу под рубашкой, в подмышку, Николай молча смотрел в затянутое облаками небо. В ушах звенело и кричало, но прислушавшись уже не к себе, а к городу, он понял, что вокруг почти тихо. Удивительно, на редкость, как бывает тихо только в лесу после несильного летнего дождя, когда нет никаких звуков, кроме шороха падающих с хвои капель. «Чёрный», тяжело дыша, поменял обойму, сбросив пустую на асфальт, и продолжая глядеть в ту сторону, где исчез издырявленный ими автомобиль. В который раз за эти страшные дни Николай с тоской подумал, что опять не понимает ничего.

– Коля, Коленька!..

Плачущая девочка что-то хотела от него, и он на одну секунду перевёл на неё взгляд. Белобрысый сидел, прислонившись спиной к граниту, и смотрел на него так, как будто пытался подобрать забытое чужое слово. Только теперь Николай его узнал, поняв, почему Соня кричала имя «Андрей».

– Цел? – хрипло спросил он. – Я тебя не опознал, думал, это за мной. Зачем… ты напал?

«Чёрный», устало, тяжело двигаясь, поднял пустой, брошенный им пистолет, покрутил в руках, и перекинул напарнику.

– Сильно тебя? – спросил он.

– Нет. Царапина. Просто оглушило.

– Надо уходить. Сюда уже наверняка едут. Давайте в машину оба. Сонька! – он ухватил девушку за запястье, и крутанул его так, что её вздёрнуло вверх. – Потом выть будешь! Уходим!

– Я не брошу его!

– Дура!

Он втолкнул её в так и стоящую с открытой дверью «Хонду», и, развернувшись, резким жестом указал на ту же дверь Николаю. Светловолосый дохромал сам, прижимая руку к животу.

– Всё?

Он рванул с места сразу же, как только они хотя бы залезли внутрь, пусть ещё и не усевшись. Николай сидел почти на Соне, и они потратили почти полминуты, чтобы устроиться на сиденье хоть как-то. Разогнавшись за секунды, передачи с третьей на четвёртую «Чёрный» переключил рывком, и машина взвыла, скрежетнув коробкой. Николай увидел, что рука охранника Гайдуков мелко подрагивает на рукоятке переключения передач, и от этого ему стало чуточку легче. Судя по всему, потряхивало не его одного.

Согнувшись пополам, он содрал куртку с плеча, открыв левую руку. Это действительно была почти царапина, – разве что почти в сантиметр глубиной. Соня, не прекращая плакать, выдрала аптечку из валика на верхушке широкого заднего сиденья. Оно было обито грубой бежевой тканью, которую сейчас заливало медленно текущими из него каплями густой, почти чёрной крови. С того момента, как всё началось, это было первое действие, которое девочка произвела полностью самостоятельно.

– Цела? – спросил он.

Соня молча кивнула, вцепившись зубами в собственные губы. С индпакетом она обращалась неумело, залапав подушечку пальцами, но всё же кое-как его замотав. Кровотечение было не особо сильным, и этого наверняка должно было хватить.

– Андрей, тебя задело?

Обернувшийся с переднего сиденья «Белобрысый» был бледным, как лист бумаги. По губам Николай без труда прочёл мат – ему наверняка было очень больно, но мужик всё же ответил: «Нет. Всё в тебя шло».

– Приостанови машину, – приказал Николай водителю. – Ему нужна шина, иначе руку можем и не довезти.

Наверняка штатным водителем был именно Андрей, но сейчас роли поменялись. «Чёрный» смотрел то в одно зеркальце, то в другое каждые несколько секунд, но погони, вроде бы, не было. Наверное, всё это действительно длилось не слишком долго.

– Нельзя. Нам надо уйти из района.

Не добавив ничего, и даже не посмотрев вбок, он на ощупь выдрал свободной рукой из кармана Андрея не слишком нормально выглядящий сотовый телефон, больше похожий на укороченный школьный пенал, и вслепую ткнул несколько клавиш. Светофор спереди переключился на жёлтый, но они проскочили перекрёсток вильнув, едва не рубанув заранее выруливающую поперёк их траектории маршрутку ярко-желточного цвета. Чертыхнувшись, «Чёрный» выправил машину и наддал ещё.

– Да! – крикнул он в телефон, – Да, цела, везу! Андрюху покалечило, нужен доктор… Руку, но серьёзно. И парня тоже везу, там вообще всё не так оказалось. Да знаю я!.. У Лавры, у поворота на психиатричку, быстро!

Он дал по тормозам, пропуская семенящую через дорогу бабулю, и их мотнуло вперёд, затем машина снова начала разгоняться.

– Да, я тоже знаю!.. Да, знаю, что делаю! Давай!

«Чёрный» отключил телефон одним нажатием какой-то кнопки, и выругался длинно и изощрённо.

Перед развязкой, выводящей на мост Александра Невского, он сбросил скорость, и они проехали мимо поста автоматчиков чинно и спокойно, как все остальные. За мостом водитель ушёл в левый ряд, что Николая удивило. Где около Лавры «психиатричка» он немного знал, но оказалось, что имелся в виду неврологический диспансер на набережной. Прижав машину к тротуару, водитель остановил её, не став, однако, глушить мотор. Они простояли минут пять, почти не разговаривая, и внимательно глядя по сторонам, – к этому подключилась даже Соня. На шестой минуте вплотную к ним проехал новый ВАЗ, покрашенный, насколько можно было судить в свете его собственных фар, под синий металлик. Подпрыгнув на ступеньке бордюра, он метров на десять углубился в аллею, идущую перпендикулярно обращённому к реке зданию диспансера, где и остановился.

– Выходим, – скомандовал «Чёрный». По одному, молча и быстро, они все выбрались из тёмной машины, цепочкой дойдя до второй, приехавшей. Пригнал её молодой человек в хорошем сером плаще поверх серого же костюма. Блеснув круглыми очками «под Леннона», он выдал им ключи, и тут же, не задав ни одного лишнего вопроса, ушёл к «Хонде».

Дальше ехали с меньшим комфортом – салон ВАЗа-«двенадцать» был явно теснее. Но жаловаться не приходилось, – окончательно, наконец-то, дошедшее осознание серьёзности и опасности произошедшего давило на нервы всем. Прекратились даже невнятные угрозы Сони, так ни разу и не назвавшей «Чёрного» по имени, но обещавшей всё рассказать папе и какому-то Корнею. Тот, только кивавший при каждой такой фразе, теперь сидел совершенно неподвижно, ведя машину движениями одних кистей. Андрей тоже молчал, и только время от времени выдувал воздух ртом, издавая странные пыхтящие звуки.

– Больно тебе, Андрюха?

Тот не ответил на вопрос водителя, только кивнул. Насколько Николай видел со своего места, по его коже густо текли капли пота. Ему наверняка было всё более и более тяжело, – перелом от такого движения явно должен был быть сложным.

Минут за пятнадцать они проехали центр города наискосок, добравшись почти до пересечения Фонтанки с Московским проспектом. Для транспортных пробок было уже поздновато, и даже по всегда забитой машинами набережной Фонтанки проехать удалось без излишнего труда. Не доезжая полквартала до с утра до вечера бурлящего движением Московского, машина свернула в скверик перед одним из обычных в этом районе невысоких бело-жёлтых зданий, в котором светилось несколько окон. Ворота сквера оказались открытыми, и объехав то ли хорошо сохранившееся, то ли недавно отремонтированное здание слева, водитель, дёрнув машину, остановил её у одного из боковых входов, под включившимся сам собой фонарём. В салон со скучающим видом заглянул стоявший под дверью блеклый молодой человек, обменялся с Андреем кивками, и отошёл. «Чёрный» и Соня вышли, Николай, несколько секунд помедлив, – тоже. Снова подойдя, тот же скучающий (если судить по его непонятному выражению лица) молодой человек захлопнул оставшуюся незакрытой Николаем дверь и сел за руль.

– Туда, – короткое слово сопровождалось коротким же жестом. Оглядываясь на Николая, и не отпуская Сонину руку, привезший их и по-прежнему остающийся для него безымянным «Чёрный» провёл их сквозь выкрашенную густо-белым, под цвет лепнины, дверь. За ней оказался не слишком широкий холл с парой диванов и вешалок по углам. По открывающейся в него лестнице быстрым шагом спустился ещё один крепкий мужик похожий на него, но лет на десять постарше, в недлинном чёрном пиджаке простого покроя. Он остановился на нижней ступеньке, разглядывая всех их троих. Николай, сделав лицо кирпичом, и стараясь не скашивать глаза на некстати заболевшую руку и, почему-то, бок, стоял, ожидая дальнейшего. Страшно ему, вроде бы, не было, но дышать было всё равно трудно, и осознавать это было странно.

– Руки в стороны, – скомандовал ему мужик. – Я не знаю, кто ты такой, и что тебе во всём этом надо, но если ты лишний раз дёрнешься, я тебя положу. Понял?

– Да, – без колебаний ответил Николай.

Спустившись на последнюю ступеньку, мужик подошел к нему, и тщательно обыскал, выдернув рубашку из джинсов и проверив даже швы трусов.

– Корней… – снова начала молчавшая до этого Соня.

– Ты в порядке? – не дав ей даже начать фразу, спросил тот.

Соня, всхлипнув, кивнула. Николай видел, что ей обидно и страшно, и больше всего ей на самом деле хочется куда-нибудь убежать и поплакать, но она осталась. Смелая была девочка.

– Уведи её, – скомандовал Корней «Чёрному». – Передай кому-нибудь поумнее, одну не оставляй. Как передашь, – сразу возвращайся ко мне. А ты, – он повернулся к Николаю, – Пойдём со мной.

Николай посмотрел на Соню с извинением во взгляде, но она не поняла, и снова всхлипнула. Он пожал плечами и пошёл за открывшим уже дверь мужиком. Судя по всему, это был начальник охраны дома, – или, скорее, принадлежащего Гайдуку офиса или чего-то подобного, потому что их с Соней городская квартира охранялась, на взгляд Николая, слабовато. Пропустив его перед собой, Корней, провёл его через цепочку открывающихся одна в другую пустых комнат. Потом остановил, позвонил куда-то по сотовому, обменявшись с невидимым собеседником несколькими односложными словами, и они вместе поднялись на этаж выше. Николай застопорился перед указанной ему дверью, и Корней, поторапливая, сильной толкнул его рукой. Зверея, Николай обернулся, убирая руки и выставляя здоровое плечо вперёд, не собираясь такого позволять. Тогда человек, которого девушка назвала Корнеем, сразу отступил на шаг назад, так и не встав в стойку, но явно готовый к неожиданностям.

– Не надо меня трогать, – сказал ему Николай таким голосом, каким он говорил с медсёстрами. Он собирался добавить, что он перед ним ни в чём не виноват, но смолчал, – это само по себе уже выглядело бы как оправдание.

– Хорошо, – кивнул Корней, помолчав, – Идёт. Тогда проходи сам. Нам нужно просто поговорить. Никто тебя не тронет.

Николай кивнул. По поводу «не тронет» в значении «не обидит» он лишнего не боялся, но ему требовалось сразу поставить себя человеком, а не перепуганным обилием дорогой мебели юношей, которого приволокли и бросили на пол перед монархом в ожидании указаний.

– Поговорить, – нужно, – согласился он вслух. – Для этого и пришёл.

Фраза была неполная, но к его удивлению, создалось такое впечатление, будто Корней понял. Они вошли в комнату, в которой не оказалось ничего, кроме стеклянного, поставленного на две металлические дуги стола с телефоном, пары вращающихся синих компьютерных кресел и крупного желто-зелёного растения в стоящей в углу кадке. Неразборчиво что-то сказавший Корней немедленно вышел, и вернулся минут только через пять, как раз когда Николай закончил перематывать криво Соней наложенную и теперь сползающую повязку. Они сели, и первые несколько минут просто молчали, разглядывая друг друга. Зазвонил телефон.

– Да, – сказал в трубку Корней. – Да. Сидим, разговариваем. Хорошо.

Он повесили трубку и посмотрел с явным молчаливым одобрением того, что Николай не улыбнулся на его «разговариваем».

– Как тебя зовут? – наконец сказал он. – И кто ты такой?

– Аскольд, – представился Николай. – Зовут Николаем, фамилия Ляхин. Я врач из клиники Сониного университета. Если будете проверять по разговорам с людьми, спрашивайте про имя Николай. Если по документам – Аскольд. А Вы?

Собеседник вздрогнул и посмотрел ещё более странным, чем раньше, взглядом.

– Корней, – небыстро произнёс он. – Иванович. Можно на «ты»?

С этого надо было, наверное, начинать, но раз человек всё-таки спросил, то, значит, воспринял свои слова как ошибку. Это неожиданно порадовало, – фактически, если не считать поведения Сони, это было первым проявлением нормальных человеческих чувств, с которым Николай столкнулся за сегодняшний вечер. Он наклонил голову: «Да».

– Хорошо, – сказал Корней, – Начнём сначала. Я начальник службы безопасности фирмы «Феникс».

«Ничего себе фирма, – подумал Николай, – Неправильное слово. Интересно, как бы он сказал в разговоре с кем-то, больше понимающем в бизнесе: корпорация, холдинг?»

– Соня – дочь руководителя «Феникса», но она стремится к максимальному уровню самостоятельности и постоянной охраны не имеет. Сегодня в 18.20’ на пост охраны в подъезде, где расположена квартира, где она с отцом проживает, явился пацан лет шестнадцати. Он поинтересовался, что это за симпатичная рыжая девочка утром обронила перчатки. Утром он, мол, её не догнал, но перчатки принёс, и хочет отдать. Парня послали, и сказали, что никаких таких рыжих девушек там не живёт, но охранник догадался ещё и позвонить моему заместителю. Тот тоже оказался достаточно догадливым, и передал мне о произошедшем нехорошем эпизоде, вместе с полученным от разъездного шофёра пунктиком о том, что у девушки появился какой-то новый молодой человек.

– От Андрея, – утвердительным тоном отметил Николай.

– Да, от него. Более того, этот молодой человек уже, дескать, был у неё в квартире в отсутствии отца, и чем-то зацепил его память. Андрей заметил, что он может быть опасным, и судя по тому, что произошло на набережной, тут он был совершенно прав. Соне позвонили на сотовый; она сказала, что занята, и отключилась. Меня она не слишком любит, – есть за что. Но при этом уважает, и раньше такого себе никогда не позволяла. Моя ошибка – что я воспринял этот поступок слишком легко, хотя мне это действительно не понравилось. Я поднял одного из своих техников и мы быстро проследили её сигнал, – она двигалась, пока говорила. Поскольку большого риска, по моему мнению, всё же не имелось, то я послал туда только Андрея, знающего тебя в лицо, и ещё одного человека, – но всё это заняло время.

Всё это самые перечисляемые им отрезки времени Николай сейчас и добавлял, – как минуты к первичной цифре. Выходило, что пока он пытался, сквозь свои мысли, хоть как-то слушать Соню, общаться, к ним уже ехали. Подъедь они на пять или десять минут раньше, и всё закончилось бы ничем: её просто увезли бы.

– Теперь выводы, – сказал Корней. Интересные у него были глаза – серые, как весенняя тундра. Северянин?

– Первое, – это то, что стреляли не в неё, а в тебя, причём это явно была не инсценировка. Мой человек сказал, что единственное, что удержало его от того, чтобы выстрелить тебе в бок, когда ты подобрал пистолет, – это то, что ты сразу откатился от них, от Сони. Будь у асассина «Калашников», – ты бы там и остался, но у того оказался какой-то автоматический пистолет, скорее всего «Стечкин». Из движущейся, пусть и медленно, машины, метров с 20–25, наискосок через четырёхполоску, и по активно перемещающейся и отвечающей огнём цели – это в любом случае было нелегко, даже хорошему стрелку. Теперь следующее из всего этого второе, – и этот вопрос я тоже уже задавал: кто ты такой?

– Это неправильный вопрос, – неожиданно для самого себя достаточно спокойным голосом возразил Николай. – Вас на самом деле интересует вовсе не это. Вас интересует, сохраняется ли риск для Сони Гайдук, её отца, и «Феникса», – и какая доля риска связана со мной и теми, кто за мной может стоять. По поводу последнего я отвечу сразу: за мной не стоит никто, я – сам по себе. Риск для Сони – нулевой, если Вы перестанете пускать её гулять по ночным набережным с хрупкими молодыми людьми. Охота была за мной, а не за ней. Риск для «Феникса» – не знаю. Недостаточно информации. Но с тем, что я знаю – я пришёл сюда. Мне нужно поговорить с Анатолием Аркадьевичем.

– Так… – сказал Корней. – И с чего ты взял, что он захочет с тобой говорить? Учитывая, что ты сделал с его дочкой?

– У вас остался пистолет с остатками моих пальцев, – это Николай опять выдал вместо прямого ответа. – Даже если я ни в кого не попал, теоретически вы можете позволить себе повесить на меня всё, что угодно. Мне стоило бросить его в Неву сразу же, как я отстрелял обойму. То, что я этого не стал делать, Вы можете воспринять так, как Вам хочется, но попробуйте предположить, почему именно я так поступил.

На самом деле про свои отпечатки на брошенном под ноги пистолете Николай тогда даже не подумал, но обыграть можно и это. Хотя вообще играть уже хватит. Наверное, действительно пора говорить по-человечески.

– В одной только Москве проживает от 180 до 200 тысяч больных сахарным диабетом, – негромко, совсем другим голосом, чем раньше, сказал он. – Значительная часть из них, тысяч 40–60, получает терапию инсулинами различных типов, в том числе и отечественными. В Москве на препараты по терапии эндокринных заболеваний в настоящее время тратится до 80 % всех бюджетных средств, отпускаемых на бесплатные лекарства для льготников. Кроме Москвы, в России и ближнем зарубежье есть другие города. Кроме инсулинов – есть фирменные диабетические тест-системы, расходные материалы и масса сопутствующих товаров. Сколько во всём этом крутится денег, Анатолий Аркадьевич наверняка знает лучше меня…

Врач-интерн Николай Ляхин поднял глаза, и посмотрел на начальника охраны «Феникса» так, как грибник смотрит на лося, случайно встреченного в лесу.

– Вы можете передать ему, что если он не станет сейчас со мной встречаться, эти деньги скорее всего перераспределят без него.

Корней встал, хрустнув сразу и целиком затёкшей за последние несколько минут шеей. Николай не мог этого знать, но начальник СБ действительно был с севера. Он родился в маленьком посёлке, обслуживавшем радиусы геологических маршрутов, и не видел для себя иных перспектив, кроме как пойти по стопам большинства своих сверстников-земляков – в геологоразведку или горнодобывающую промышленность. Однако, отслужив в армии, он неожиданно для самого себя прошёл на «переводческий» факультет Рязанского училища ВДВ. Факультет, занимавшийся, как они тогда шутили, «переводом старушек через дорогу». Выжив в нескольких локальных войнах, и вырвавшись из полыхнувшего Узбекистана вместе с остатками брошенных собственной страной войск, он сумел найти свою нишу в одном из появившихся тогда охранных агентств, купленном впоследствии будущим «Фениксом». Вывернуться он сумел и там, за годы вскарабкавшись на самую вершину пирамиды постепенно богатеющей компании, в «Ближний круг», со всеми его выгодами и минусами. Не в последнюю очередь, – за счёт своего умения разбираться в людях, большинство из которых он видел насквозь. Этого конкретного, достаточно ещё молодого человека он почти не понимал, и это неожиданно бросило его в холод. Он хорошо чувствовал резкий, оглушающий запах свёртывающейся крови, пробивающийся через кривую повязку на левой руке назвавшегося Аскольдом парня. Тот накладывал её одной рукой, и получилось это всё же не слишком, хотя и лучше, чем у Сони. То, что парень не обращал на свою рану вообще никакого внимания, Корнею не понравилось ещё больше, – врач-врачом, но дилетант не должен так себя вести. Хотя… Ему где-то 24–25 лет, – он видел людей, командовавших в этом возрасте ротами. А 60 лет назад – и батальонами.

– Хорошо, я попробую, – сказал он, поднявшись. – Подожди меня.

Корней снова ушёл и вернулся через несколько минут, позвав от двери, – «Пойдём». Тогда поднялся и Николай, выйдя из комнаты вслед за Корнеем. За дверью оказался ещё один охранник в сером камуфляже и с раскнопленной кобурой на поясе, и все вместе, втроём, они прошли по изгибающемуся гигантской диспропорциональной буквой «Г» коридору. За всё время им встретился в нем всего один обогнавший их человек, – среднего роста мрачный мужик не то 40, не то 50 лет, с прямо переходящим в залысины высоким лбом. Корней и охранник довели Николая до немаленького холла, вдоль стен которого стояли несколько затянутых в светлую кожу диванчиков и кресел. Журнальные столики с чем-то цветным и глянцевым, цветы в горшках. Всё было очень прилично. Из-за стола, наполовину закрытого огромным плоским экраном компьютерного монитора, несмотря на поздний час поднялась секретарша с в другое время вызывавшим бы у Николая искренний интерес глубоко ассиметричным запахом стильного пиджака.

– Ира, позаботься о… докторе, – сказал Корней. – Сергей, ты тоже.

Он повернулся к Николаю и заметив: «Без лишнего, ладно?», скрылся за дверью. Николай некоторое время размышлял, что Корней имел в виду, – пока не понял, что речь скорее всего шла про общение с секретаршей и охранником по поводу находящейся где-то в этом же здании Сони Гайдук. Ответив на вопрос профессионально, но несколько напряженно улыбнувшейся ему секретарши, и взяв у неё стакан минералки, он устроился в одном из кресел, стараясь сидеть спокойно. Проблема была в том, что как только он действительно успокаивался, начинала болеть рука (явно секретаршу и напугавшая), и приходилось напрягаться, чтобы не выражать это на лице. С другой стороны, неизвестного стрелка можно было поблагодарить, – он был меток в самую меру, чтобы боль от несложной раны отвлекала получателя его пули от всяких ненужных мыслей, не слишком мешая думать нормально. Помимо этого, он действительно заодно снял с Николая возможное подозрение в инсценировке в стиле журналиста Невзорова. Интересно, удалось ли попасть в стрелка хотя бы «Чёрному»? Судя по тому, как резво машина уехала, в водителя они не попали точно. Но то, как здорово сыпались стёкла, когда они дырявили машину в два ствола, Николаю, – как он с отстранённым интересом осознал, – здорово понравилось. После всего произошедшего с ним и вокруг него за две последние недели, возможность общения с вооруженным и конкретным противником почти на равных принесло ему если не удовольствие, то по крайней мере удовлетворение. Теперь оставалось только ждать.

Кресло было слишком удобным, и голова у Николая кружилась всё сильнее. Держась здоровой рукой за упругий кожаный подлокотник, глаза он старался не закрывать, чтобы совсем не расплыться, – и это немного помогало. Разглядывая стену прямо перед собой, Николай размышлял о том, что даже кома диабетическая сама по себе не идёт ни в какое сравнение с потерей совести. «Кома совести» – это было что-то новое в психологии, и от такой формулировки он сам мрачно усмехнулся, опять постаравшись ничего не выразить лицом, чтобы не напрячь охранника. В последние недели доктор Ляхин поступался собственной совестью настолько часто, что ему, вроде бы, грех было осуждать кого-то другого. Но даже вывернувший свою душу наизнанку, выжегший её почти до пепла, он надеялся, что до комы этого вида он всё-таки пока не дошёл. Если повезёт, какие-то остатки этой самой совести позволят ему дожить отмеренное всё же в более-менее человеческом облике.

Оставив Аскольда в холле, и пройдя до личного кабинета Гайдука через ещё одну комнату, в которой сейчас сидели два вооруженных охранника, Корней несильно стукнул в его дверь костяшками пальцев. Гайдук отозвался, и он вошёл, позаботившись сразу же плотно прикрыть за собой дверь.

– Ну что скажешь?

Глава «Феникса» сидел не за компьютером, а в стоящем перед журнальным столиком кресле, с пачкой каких-то бумаг в руке. Он закончил говорить с напуганной и заплаканной дочкой пять минут назад. Теперь, когда она ушла, он хотел обсудить с Корнеем произошедшее так, как тот должен был видеть его с профессиональной стороны. Сев напротив, Корней рассказал ему о том, что он из этого произошедшего понимал, дословно передав свой разговор с молодым врачом. Вышло немного.

– И что бы всё это значило? – спросил Анатолий Гайдук. – Зачем ему это всё надо?

Начальник СБ не ответил, только пожал плечами.

– Соня ему не нужна. При чём тут диабет, – я не имею понятия. Мы им, ты знаешь, почти не занимаемся. Тогда что?

– Анатолий Аркадьевич…

Теперь голос Корнея был ровен, но странно напряжен.

– Года три назад в Москве произошла одна… ненормальная история. Я был немного в курсе…

– Я слушаю.

Подобный тон у начальника своей охраны хозяин «Феникса», входящего в последние годы в нижнюю половину первой десятки крупнейших отечественных фармацевтических компаний, слышал и раньше, уже несколько раз. И ни разу потом не пожалел о минутах, потраченных на то, чтобы внимательно его выслушать.

– Немалый даже по московским меркам бизнесмен. Хлеб и кондитерские изделия в широком ассортименте: несколько крупных производств и сеть реализации. Тогда как раз был бум частных хлебопекарен, и он жрал мелочь не останавливаясь. Многим это, понятное дело, не нравилось. Подробности его финансовых дел меня особо никогда не волновали, но случилось вот что…

Он помолчал, что-то продумывая про себя. Гайдук ждал.

– Дочь, младшекурсница МГУ, знакомится с молодым человеком. Университет огромный – всех знать невозможно: то ли с другого факультета, то ли с другой кафедры. Потом его, разумеется, так и не нашли, и откуда он взялся тоже осталось неизвестно. Так, восстановили какие-то обрывки мозаики. Девочка училась на что-то очень гуманитарное и очкариками её было не удивить. Самоуверенные мажоры с золотыми кредитками тоже, понятное дело, дома случались и особого интереса не вызывали. Этот был какой-то особенный. Хорошая такая, правильная смесь спокойного уважения к себе и преклонения перед красавицей. Охрана посмотрела, и передала папе, что беспокоиться не о чем. Две недели вечерних сидений в студенческих забегаловках, одинокие тюльпаны со второго дня на третий, как особый шик – поход на концерт А Ди Меолы. Через две недели девочка зовёт его знакомиться с проявившим, наконец, интерес к её рассказам папой. Мамы в семье не имеется.

Корней снова помолчал, подбирая формулировки.

– Дальнейшее было узнать тяжелее всего, но нас именно эта часть истории и интересовала в первую очередь. В общем, парень мнётся и изображает лицом испытываемую неловкость. В руках бутылка шампанского, на спине рюкзачок с книгами – домой к папе отправились, погуляв по Москве часа четыре после занятий. Квартира в хорошем высотном комплексе, помимо штатной охраны, ещё собственный охранник того бизнесмена внизу, плюс один в квартире, – вполне серьёзно подготовленные ребята из московского «Терьера». Дверь закрывается, и потом часов в одиннадцать парень спускается вниз и вежливо говорит «всего хорошего». На записях камер наблюдения этого эпизода почему-то не остаётся, как и его прихода. Утром звонка шофёру из квартиры нет, и к телефону никто не подходит. Через четверть часа штатная охрана открывает дверь своими ключами. Телохранитель лежит прямо в прихожей; первое впечатление, что сломана шея, но на самом деле просто разбиты хрящи гортани, он с минуту катался по полу, пытаясь дышать. Девочка лежит в кухне, сломаны обе ключицы: по одному, судя по всему, удару на каждый. Болевой шок, но явно тоже не сразу, были там всякие детали…

Гайдук слушал не шевелясь, оцепенев. Вставшая перед глазами картина с лежавшей среди раскиданной посуды закатившей глаза Соней была чудовищной до крика.

– С бизнесменом те четыре часа явно беседовали вдумчиво и не торопясь. Вместе смотрели какие-то бумаги. Причина смерти – одно из самого странного во всей этой истории. Он был крепкий спортивный мужик сорока пяти лет, но не сумел оказать ни серьёзного сопротивления, ни просто добраться до тревожной кнопки или газового ствола на книжной полке. Две сломанные малоберцовые кости, – видимо в самом начале, гематомы были вполне сформировавшиеся, – и это всё. Умер он прямо сидя за столом, следов других ударов найти не удалось. Желудок тоже был чистый, еда на кухне нетронутая, бутылку так и не открыли. Да и били тоже не ей. Всё.

– В лицо прыснули?

– Об этом думали, но кровь ничего не дала. Да и пользоваться фосфорорганикой в закрытом помещении…

– Где-нибудь ещё такое происходило?

За минуту Гайдук справился с собой и говорил теперь вполне ровным и спокойным голосом. Ничего пока не случилось.

– В том-то и самое ненормальное, Анатолий Аркадьевич. Ни до, ни после – ничего похожего. Юного умельца искали долго и тщательно, включая провинцию и ближнее зарубежье, но… Не сумели склеить даже пристойного фоторобота, хотя парочку видело три десятка одногруппниц и однокурсников, плюс человек пять в подъезде дома. Единственное, на чём помимо роста, телосложения и цвета волос все сошлись с уверенностью – возраст. Года 22 или 23, это абсолютно достоверно. Ни на год больше.

– Мрак.

– Да уж.

На этот раз помолчали оба.

– Иррациональная история.

– Про этого, Сониного парня уже известно немало, – осторожно сказал Корней после паузы. – Мне только что дали первичную выжимку по телефону. Родился, учился, работал. В армии не служил. Семья простая. Но…

– Вот именно, но…

– Что-то в нём такое есть, – теперь голос начальника службы безопасности «Феникса» был неуверенным, но он мог себе позволить и это, – без игр в видящего всех насквозь сурового киллера. Вместе с самим Гайдуком он протащил на себе «Феникс» через самые беспощадные годы, и ни разу не дал повода усомниться ни в верности своих суждений, ни в профессионализме действий и точности своей интуиции. Если он колеблется, – значит на то имеются причины.

– Что-то странное, цепляющее. Мне кажется, Анатолий Аркадьевич, что и Соня это почувствовала, – а она уже не та наивная девочка, которой Вы её знаете. Она поменялась. И это не то, что Вы можете подумать, – до этого скорее всего не дошло… У парня что-то сидит в душе, какой-то чёрный железный гвоздь, который не даёт ему согнуться и гонит вперёд. У меня такое ощущение, что он знает, что делает.

Гайдук открыл рот, но не сказал ничего, чтобы не спугнуть тот «прокол», который сейчас гнал Корнею слова и картинки из пустоты. Сам он мог подобное в бизнесе, вырывая предикторскую информацию из окружающего острыми клыками профессионала. Но только из таблиц и многомегабайтных баз данных, прогоняя маркетинговые «простыни» и сотни страниц бюрократически-сухих научных, финансовых и производственных отчётов филиалов, отделов и фирмочек через свои слезящихся от монитора глаза. Он всегда поражался тому, что Корней может такое в работе с людьми.

– Я никогда не повернусь к нему спиной, – сказал начальник СБ, подняв взгляд на своего собственного начальника, напряженно его слушающего. – Но я не буду становиться у него на пути. Сидящий сейчас в 20 метрах за стенками Аскольд Ляхин – мертвец. Он уже покончил с собой, у него осталось только то, что ему нужно сделать. Задача. Что-то выше нашего понимания. Это тот этап, когда даже настоящий, оттренированный до бритвенной остроты солдат или ломается, или становится бойцом, – я много раз видал такое ещё там. Если мы его оттолкнём – он уйдёт и сдохнет так, как ему положит судьба. Скорее всего, – с пулей в спине, потому что стрелять ему в лицо, мне кажется, сейчас рискнёт не каждый. И мы никогда не узнаем, что он хотел рассказать. Или узнаем из газет, когда, возможно, будет поздно. Про диабет и деньги, – это, может быть, просто слова. Почему он пришёл именно к нам, – я не представляю. Совсем. Но узнавать сейчас про это, или нет, – это будет Ваше, Анатолий Аркадьевич, решение. Я это решать не буду. У меня мороз по коже.

Он замолчал. Молчал и Гайдук, протискивая слова Корнея сквозь себя ещё и ещё раз. Слово «мертвец» его поразило, только сейчас он понял, что оно было безошибочно точным. Такие глаза, смотрящие одновременно и вперёд, и внутрь, он помнил у своего деда, пережившего две войны где-то там, где в людей не стреляют, – потому что убивают их ножами, бесшумно, чтобы не поднять тревоги. Дед почти ничего не рассказывал до самой своей смерти, и только потом, через два десятка лет, мама передала оставшиеся от него бумаги и старые письма от незнакомых его внуку людей. Прочтя их, давно взрослый, женатый уже Анатолий орал и бился головой о кафель ванной комнаты так, что напугавшаяся своего поступка мама визжала снаружи, зовя на помощь. Он никогда этого не забыл. «Замоли за меня», – были последние слова деда в больнице, обращённые непонятно, как тогда казалось, к кому. Сейчас мёртвый дед посмотрел на него сквозь стены – глазами сидящего в кресле приёмной живого парня 25 лет, – и сердце всесильного хозяина тысяч людей и миллиарда рублей, вращающихся в механизмах промышленной империи, созданной им из обломков и дерьма, схватило ледяным холодом.

– Да, – сказал он вслух, глядя на Корнея оцепенело от своего собственного «прокола». Первого с детства, как когда летаешь во сне и видишь невозможные, яркие цвета крыш соседних, самых высоких домов. – Я не верю, что любое, что он может сказать, способно так…

Он не смог, не нашёл чем закончить. Хозяина «Феникса» поразило то, насколько произошедшее за последние минуты в этой комнате было ненормальным. Не согласующимся с примитивной биографией и молодым лицом рядового, копеечного врача со странным именем Аскольд, которого он мельком увидел в ведущем в его кабинет коридоре. Это почему-то не собиралось облегчённо забываться, и от этого неожиданно было страшно.

– Скорее всего, мы всё выдумали сами, и на самом деле он мучается, пытаясь придумать формулировки к рассказу о том, что Соня беременная, а он как раз всю жизнь мечтал заниматься распространением лекарств по больницам. Но я верю тебе, – закончил Анатолий Гайдук. «И себе», – добавил он уже молча. – Зови его. Дай мне пять минут.

– Ира, – хрустнув суставами, Корней протянулся к кнопке переговорника. – Кофе для нас обоих. Прямо сейчас.

Вошедшая через минуту, заранее напуганная секретарша, принесла поднос с чашками – уже смешанный с молоком кофе для двоих. Поставила на столик, мелькнув грудью в своём шикарном декольте. Это помогло, хоть и чуть-чуть. Это было нормальным.

Пили они полностью молча, не глядя друг на друга, подбирая языками капли со стенок. Кофе был обжигающе горячим, и прочистил мозги как хороший ингалятор во время гриппа.

В парне не было ничего страшного, – ничего того, что они вдруг навыдумывали. Он был совершенно обычным и естественным. Молодым. Очень. Анатолий Гайдук вспомнил рассказ начальника своей СБ про гибель московского бизнесмена. Может ли случиться, что этот парень пришёл за ним? Ему захотелось, чтобы Корней выложил на стол пистолет, – показать, – и он вздрогнул от самой этой мысли. Это тоже было ненормально. В собственном кабинете он привык, чтобы люди боялись его. Чтобы они занимались делом.

– Зови, – скомандовал он.

Корней поднялся и вышел, вернувшись через ту же минуту с уже знакомым в лицо парнем. Тот тоже явно его узнал, но воспринял это спокойно, и поздоровался.

– Садись, – указал Гайдук на ещё одно свободное кресло, и Корней подвинул своё собственное, образовав из них перекошенный треугольник вокруг низенького журнального столика. Кресло Николая было глубже двух других, – из него было бы тяжелее вставать.

– Меня зовут Анатолий Аркадьевич Гайдук. Впрочем, я уже в курсе, что ты это знаешь. Я даю тебе десять минут, чтобы объяснить то, что произошло сегодня на набережной. Твой рассказ про диабет меня не интересует. Начинай.

Николай посмотрел на лысеющего мужика с умными и злыми глазами, фамилию которого во всём отечественном Интернете ему удалось найти всего один раз, – в открытом газетном отчёте об оргвстрече какой-то фармацевтической ассоциации. Попросить разрешения обращаться к посетителю своего кабинета на «ты» тому, в отличие от Корнея, в голову не пришло. Наверное, это семейное.

Он боялся, что десяти минут ему не хватит, но быстро понял, что ошибся. Про ерунду, про не имеющие прямого отношения к сделанным им выводам, так и не получившие объяснения детали и ход собственных мучительных попыток понять происходящее вокруг он говорить не стал, – незачем. Только факты, – и их хотя бы по-минимуму вскрытая им первичная интерпретация. Это сработало, и несмотря на то, что стрельбой на набережной он собирался заканчивать, а не начинать, перебивать Гайдук не стал.

– …Единственные по-настоящему ценные предметы, которые находились в сейфе, – это слепые схемы ведущихся на отделении клинических испытаний отдельных препаратов и их комбинаций, апробируемых схем лечения. Из задействованных в отечественной программе доказательной медицины многопрофильных центров, Медуниверситет является одним из ведущих. За последние полвека, проводившиеся на кафедрах терапии научные работы вывели его на уровень элиты, который пока удаётся удержать, в том числе и по заболеваниям эндокринной системы, и включая сахарный диабет. Насколько мне известно, в настоящее время в Университете выполняется сразу несколько связанных с этой темой диссертационных работ, равно как и ряд клинических исследований, проводимых в сотрудничестве с другими профильными клиниками. Один из охватов, – это московские ЭНЦ РАМН, ММА, МОНИКИ, петербургские ВМА и СПбГМУ, и клиника НИИ радиационной медицины и эндокринологии республики Беларусь…

Он почти забывал дышать, рассказывая и рассказывая. Каждое слово стоило усилия и боли.

– …При этом вполне вероятно, что содержимое конвертов без помех пересняли со второй попытки на следующий же день: компрометировав, таким образом, слепые схемы испытаний и сумев провести по ним более направленную выборку мишеней…

– Так. Стой. Ира, – Резко прервав глядящего в пространство перед собой Николая, Гайдук нажал кнопку на стоящей на столике чёрной панели, похожей на подставку беспроводного телефона, – Алексей Дмитрич здесь ещё? Ко мне его. Сейчас.

Николай посмотрел на часы на запястье, – было уже сильно за одиннадцать. Непростая у бизнесменов работа.

– Можешь продолжать, – попросил Гайдук. Именно «попросил», – Николай осознал, что тон его стал совсем другим.

– В одной только России 600 тысяч человек нуждается в постоянной терапии инсулинами. Иначе – кома. Смерть. В настоящее время рынок России и стран СНГ практически целиком поделен между четырьмя фирмами: «Novo Nordisk», Дания; «Eli Lilly», США; «Hoechst» и «Aventis Pharma», Германия. Один из застреленных вечером прошлой среды в доме у моих друзей человек являлся бывшим сотрудником внешней разведки ГДР. Это единственная деталь, указывающая якобы на пересечение всего происходящего с потенциальным стремлением данных фирм защитить свои интересы в России. И именно это убеждает меня в том, что скорее всего это не Германия…

Вошёл невысокий человек в сером костюме, с усталым лицом, и, повинуясь жесту Анатолия Гайдука, сел на один из диванов.

– Контроль за выбором мишеней и происходящим на терапевтическом отделении в целом, вплоть до сегодняшнего дня осуществлялся гражданином Болгарии Дмитрием Петровым. Имеющим кличку «Голям», то есть «Большой», и находившимся всё это время на неврологическом отделении как «платный» больной. Скорее всего, сейчас там его уже нет. На мой взгляд – непрофессионал, но несомненно обладающий хорошими способностями. Как многие болгары – великолепный лингвист. На его команду работал отличный, наверняка профессиональный специалист-токсиколог, но мне неизвестно, осуществлял ли «Голям» подмену препаратов сам или с чьей-то помощью, и какими принципами руководствовался в выборе жертв. Скорее всего – чередуя список участников испытаний по вскрытым схемам, и совершенно не связанных с последними людей. Как именно эти и другие препараты меняли – этого я не представляю совсем: днём не отделении всегда много народу, и медсёстры на местах, а ночью каждый человек на виду… Не считая один-единственный раз появившегося на отделении связанного с ним человека, собственно и попытавшегося открыть сейф, мне удалось выявить наличие ещё по крайней мере одного курьера, позволявшего «контролёру» оставаться в тени. В то же время, скорее всего их было несколько, в противном случае их было бы легче опознать. Помимо этого, существует возможность и того, что они относятся к разным группам, на что мне было указано посторонним источником. Информация о вовлечённости в происходящее более чем одной стороны подтверждения не получила, но её всё равно следует иметь в виду… А в то, что это мог быть и кто-то свой – в это я не верю…

Николай остановился и перевёл дыхание. Подходила к концу восьмая минута, но пока его никто не торопил.

– Одиннадцать дней назад по дороге с работы пропала и скорее всего была убита клинический ординатор Дарья Берестова, вероятнее всего случайно столкнувшаяся с курьером вплотную к процедурному кабинету, и способная его опознать. Скорее всего она тогда сразу поняла картину целиком, – думала о происходящем она уже давно, и наверняка была к такому готова. Но ординатор не догадалась смолчать, поэтому… Вчера на улице около своего дома был застрелен её жених, – Николай запнулся, потому что ему опять не хватало воздуха. – Артём Ковальский. Всё это время он действовал в одиночку и сумел выйти на контролёра самостоятельно. После состоявшихся в течение этого же периода времени двух или трёх недвусмысленных, хотя и не слишком… законченных попыток убрать и меня, мне был сделан последний прямой намёк, – также вчера вечером. Я полагаю, что моё имя назвала Берестова, но мне не ясно, почему меня не убили сразу. Подобная непоследовательность также может косвенно свидетельствовать в пользу существования сразу нескольких заинтересованных сторон. Пять дней назад я сдал имеющуюся у меня к тому моменту информацию одной из государственных силовых структур, но никаких последствий это не имело. Всё это вместе взятое и заставило меня форсировать сближение с Вами. Предпринятая попытка выгадать время и темп прямым выходом на «Голяма» мне не удалась, – более того, скорее всего она заставила торопиться и их… Я искренне прошу у Вас прощения за то, что нанёс травму Соне. Я не видел другого выхода.

Он остановился, глядя, как секундная стрелка на наручных часах с мягким, наверняка просто воображаемым шелестением проплывает тройку. Николай подумал, что если не учитывать того момента, когда его прервали, то он говорил лишние секунд сорок.

– Алексей Дмитриевич, – Гайдук откинулся на спинку своего кресла, внешне не обратив на последние слова Николая никакого внимания. – Вы не слышали начало, верно? Эндокринологический научный центр РАМН{26}, московская медакадемия имени Сеченова, областной клинический институт Владимирского, питерские Военмед, Первый Мед, и белорусский… Как ты сказал?

– НИИ радиационной медицины и эндокринологии, – напомнил Николай, удивлённый, что Гайдук не запомнил хотя бы что-то из сказанного им. ЭНЦ, ММА, МОНИКИ, ВМА, СПбГМУ, и белорусская клиника. Именно эти названия, выданные ему аспиранткой, гордой своей причастностью к серьёзной науке в виде одной из доцентских докторских работ, он здесь и перечислил.

– Да. Когда мы в последний раз видели такое или почти такое сочетание?

Не став отвечать, усталый человек в сером кивнул, и, поднявшись, вышел.

– Троицк? – непонятно спросил Корней, лицо которого приобрело такое выражение, которое Николай помнил ещё по своему «прошлому разу», по Чечне. Он явно был профессиональным военным, хотя бы в прошлом. Максимум – майор, но опытный и злой. Это не кабинетный аналитик.

– Да. Молодец. Ира! – Глава «Феникса» снова ткнул в ту же кнопку. – Анну Семёновну ко мне, быстро.

– Анатолий Аркадьевич, – хрипнул вписанный в тот же переговорник динамик. – Она ушла уже.

– Ты ещё сама попросись уйти! – удивился Гайдук. – Учить тебя? Чтобы я не слышал такого больше! Позвони ей, и пошли машину с кем-то из Корнеичей.

Несмотря на всё своё напряжённое ожидание, впитывающий детали и интонации Николай мысленно хрюкнул. Единственный раз в жизни, когда он слышал такое имя или прозвище «вживую», так звали хомячка одной его знакомой.

Гайдук и начальник СБ посмотрели на него вместе и одновременно. Как раз в этот момент вернулся ушедший сотрудник «Феникса», протянувший кивнувшему ему шефу ярко-оранжевую картонную папку. Не кладя её на стол, тот раскрыл папку в воздухе перед собой, и через несколько секунд вытащил скреплённую металлической скобкой тонкую стопку покрытых не особо густым текстом листков.

– Английский, немецкий?

– Да.

Спрашивал он Николая, и, удовлетворённый его ответом, выложил ещё две таких же стопочки, – страницы на четыре каждая. Закрыв папку и сложив вынутые бумаги вместе, он перегнулся через стол и протянул их ему. Николаю показалось, что при этом движении и Гайдук, и Корней напряглись, но ничего неожиданного не случилось.

– Это один и тот же документ, на трёх языках, – сказал хозяин «Феникса». – Попробуй прочитать и сказать, что ты думаешь по этому поводу. Попытайся сделать это за следующие пять минут. Возможно, это имеет отношение к тому, что ты рассказал.

Николай взял бумаги, и разложил их слева-направо. Русский текст был единственным, в котором не было имевшегося на остальных логотипа, да и шрифт был другой: скорее всего это просто перевод. Остальные – ксерокопии. Он перелистнул страницы у всех трёх: действительно, в русской копии подписей не было, только должности и транслитерация фамилий. С одной стороны – ОАО «Нижфарм», с другой – компания «Gonfalon Ltd.». Президент – Theodor L. Prussic-Goldfinch. Коммерческий директор той же компании, научный директор, и так далее, вплоть до инициалов отпечатавшей документ секретарши. Начав с английского варианта, он приподнял брови, и начал сверяться с остальными. «Оба-на». Это называется, повезло. Как тогда, на 6-м курсе, когда он умудрился первым заметить буро-золотое кольцо на роговице глаз больного, поставив тому подтвердившуюся позже болезнь Вильсона. Которую ему, собственно, потом и припомнили на распределении мест в бесплатную интернатуру. «Gonfalon» это что, – «хоругвь»? «Чёрт», – сказал Николай про себя. Слово вылетело у него из головы, полностью заблокировав даже попытки точно вспомнить его перевод. Поняв это сразу, дальше тратить на него время он не стал, – времени и так едва хватало, чтобы хотя бы пробежаться по любому из текстов. Договор наполовину состоял из финансовых и технических терминов – большую их часть Николай всё равно как следует не понимал даже по-русски. IDF – это Международная Диабетическая Федерация, – весьма уважаемая организация. На неё давалась просто ссылка – значит это ничего не означает, просто лишняя строчка, призванная внушить доверие. Диабет. Животный инсулин. Сырьё. Методы очистки. Параметры и этапы контроля качества. Очередная ссылка – на ГУ ЭНЦ, последняя зачем-то на ADA. Которая расшифрована как «American Diabetic Association», хотя в правильном названии, вроде бы, стоит не «Diabetic», а «Diabetes». Или нет? Впрочем, уж эта деталь точно не важна. Ну что, всё?

Он поднял взгляд. Разумеется, его ждали, – в заданное время он всё же не уложился.

– Это фальшивка. Скорее всего.

– Почему?

– Вам знакомо понятие «Blue Harvest»?

Анатолий Гайдук покачал головой, Корней не пошевелился, только изменил выражение глаз.

– Когда в 1983 году Джордж Лукас готовился выпустить последний тогда эпизод «Звёздных Войн», информацию пытались защитить любой ценой. Речь шла о миллионах. Во всех исходящих документах по работе над фильмом стояло название «Blue Harvest». По-русски это значит то ли «Голубой результат», то ли «Грустный сбор урожая». Никакого смысла это словосочетание не имело даже в английском, поэтому чтобы добавить правдоподобности, к нему присоединили подзаголовок «Horror beyond imagination»{27}. Были утечки, появились фотографии персонала съёмочной группы в кепках с этим логотипом. Все обсуждали, что бы это значило, и строили предположения. Так вот, документ.

Николай разогнул загнутые страницы, перелистнув документ на начало.

– Если идти сверху вниз… Пруссик-Голдфинч, – показал он. – Это подано, как фамилия, причём одновременно, вроде бы, и немецкая, и еврейская. То есть, те два варианта, которые у любого говорящего по-русски человека вызовут сразу вызовут подсознательное уважение к тому бизнесу, к которому этот человек имеет отношение. Я не знаю… Возможно, это совпадение, но оно мне почему-то не нравится. Кинг оф Пруссия – это мелкий городок в США, в котором расположен один из региональных центров радиационной безопасности. Прусская кислота – устаревшее название синильной кислоты, иногда его можно встретить до сих пор. Есть ещё её производное – «Прусский синий», железистый ферроцианид, он же гексацианоферрат-два, применяемый как краситель на отложения железа в патологоанатомических образцах ткани.

– Так…

На этот раз Гайдук согласно кивнул. Ну да, конечно. Как человек, окончивший ленинградский Хим-Фарм, знать это он должен лучше самого Николая.

– А что касается Goldfinch, – то и это наверняка тоже не фамилия. Это «щегол». И одновременно, в американском сленге, «золотая монета». Это сочетание мне кажется интересным, – я имею в виду цианид. А всё остальное… – Николай помолчал, и продолжил уже более уравновешенным голосом, – Остальное – это набор артефактов, поданных под видом деловой бумаги. «Stefan H. Armiger, Bachelor», – показал он на строчку в конце одного из параграфов, – Имя, фамилия, бакалавр. Но «бакалавр наук» как «Bachelor» ни в англоязычных документах, ни на немецком, не пишут, – такое пишут как «B.S.», с точками или без точек. Бакалавр – это рыцарь, сражающийся под чужим знаменем. Да и Армигер – это здесь наверняка тоже не фамилия, а «носитель герба». Создавший этот документ человек обладал очень хорошим чувством юмора. Тем более, что дальше как фамилии стоят уже Spittler, Tressler, Trapier, через одну с нормальными. С подписями. Почти полный «Большой Совет». Штаб-квартира германского Ландмейстера Тевтонского ордена действительно располагалась в Мергентхейме, в бывшей Швабии – Николай показал на подпись. Вдохновение и ощущение удачи уже отпускало его, и говорить постепенно становилось всё тяжелее. – Вот здесь, где «Diabetes Zentrum Mergentheim», – Bad Mergentheim.

В течение следующей минуты все молчали, даже сам Николай, старающийся незаметно восстановить дыхание.

– Да, – сказал Гайдук после долгой паузы, во время которой все ждали его слов. – Пять или шесть минут. На семантике. Ты с любым так можешь?

– Нет, – немедленно ответил Николай, даже не затруднившись задуматься над тем, стоит соврать или нет. – Повезло. Будь здесь хотя бы на пару таких «закладочек» меньше, – и ничего бы я не понял, кроме общего смысла. С насмешками в тексте всё-таки слегка переборщили.

– Алексей Дмитриевич, – по-прежнему мрачный хозяин «Феникса» повернулся в своём кресле вбок, – сколько у Вас заняло прокачать этот документ?

– Два дня. И пятнадцать тысяч евро.

– Другим путём. Но с тем же итоговым результатом. Поздравляю, молодой человек. Этот «Гонфалон лимитэд» – «синяк», – снова повернувшись к Николаю невнятно объяснил Гайдук, – Он же «мартышка», пусть и не совсем обычная. Фирма, созданная для конкретной цели. В норме – отмыть или украсть деньги для кого-то другого, кто создаёт её как подставку или проходную тумбочку для текущих операций. Скажем, – уйти от налогов, набрав в неё долгов и обанкротившись с шумом и треском. Кто стоял и стоит за этой – нам не слишком понятно до сих пор. То, что я сказал во время начала нашего разговора про диабет – мягко говоря, неверно. Диабетом мы занимаемся, пусть и по самому минимуму, – делаем витаминно-минеральные комплексы, скорректированные для людей с осложнениями со стороны сосудов и нервов. Но… Ты знаешь, что сейчас происходит в стране с инсулином?

– Анатолий Аркадьевич, – Николай, мысленно извинившись перед собственным разумом, поставил перед собой прозрачный щит, выглядящий как те, которыми милиция пользовалась для разгона демонстраций в 90-е годы, и теперь говорил сквозь него. Так почему-то было легче. – Я в жизни не занимался ни производством, ни продажей лекарств. Я вижу только то, что происходит непосредственно на последнем этапе их распространения. Моё предположение о том, что убийства больных связанны с диабетом и испытаниями инсулинов – это просто логическая цепочка. Даже состав экспериментальных и контрольных групп мне не известен, – на то он и слепой метод. Но мне показалось, что для того, чтобы задавить параллельно тестируемые у нас же новаторские схемы лечения впервые выявленных язв желудка или чего-то такого же по-рядовому терапевтического, подобного устраивать бы не стали, кто бы это ни был.

– Да, – Гайдук раздраженно кивнул. – Но больно уж это всё похоже на правду. Так вот. Этот документ, – он взял со стола уложенные туда Николаем листки и потряс ими в воздухе. – Это один из маленьких звоночков. Один из признаков того, что в стране что-то в очередной раз неладно. То слово, которое ты произнёс, когда просился, чтобы я тебя принял, – «перераспределение», – оно оказалось очень удачным. Хотя и не совсем точным терминологически. Понимаешь, о чём я?

– Нет.

Хозяин «Феникса» вздохнул.

– Ну, тогда начнём с самого начала. Сколько там у нас?.. Ира! Где Богомолова?

– Машина выехала, Анатолий Аркадьевич… – отозвалась та же секретарша извиняющимся голосом. – Но раньше, чем через полчаса, она не приедет.

– Тогда вот что… Поднимай всю команду. Алексеева, Яшнева, Настенко, – всех. Передай, что срочно. Корней, – он отпустил кнопку и разогнулся. – Обеспечь им охрану. Без шуток.

– Да, Анатолий Аркадьевич, конечно. Николай, пойдём со мной.

Все органы, которые висели в теле Николая на связках и пучках сосудов, дёрнулись одновременно, – ощущение было отвратительное. Гайдук тоже наверняка удивился сказанному, но не произнёс ничего. Николай поднялся также молча, и, кивнув, вышел перед закрывающим от него своего шефа СБ-шником. Снова проведя его через проходную комнату в холл, Корней посадил Николая в одно из кресел, расположенных напротив дивана вставшего при их появлении охранника.

– В туалет не надо?

– Нет, спасибо.

– Тогда сиди здесь, жди.

С этими словами показавший на него своему подчинённому несложным жестом Корней ушёл. Николай машинально посмотрел на часы, и повторил то же вскидывающее запястье движение, когда тот вернулся. Как обычно, это заняло у Корнея тот же стандартный промежуток времени между 5 и 10 минутами, – эдакий квант его работы. Интересно, при чем тут Троицк? Имелся ли в виду город в Московской области, или что-то иное?

Пройдя мимо Николая, охранника и односложно разговаривающей с кем-то по телефону секретарши, Корней исчез за дверью, ведущей к Гайдуку. В принципе, Николай не слишком рассчитывал на то, что он может ещё зачем-то понадобиться. Он уже отдал большую часть имеющейся у него информации, и судя по происходящему она явно сейчас переваривается. В ближайшие сутки информация перерастёт в хоть какое-то действие, и тогда… Вот тут он заходил в тупик. Оборванную фразу Сониного отца по поводу «мягко говоря, неверно», он не понял совсем. Возможно, её стоит перевести так, что сам «Феникс» прямо относящимися к лечению диабета препаратами не занимается, но может поискать выгоду из происходящего в любом случае… Это, наверное, нормально для бизнесмена. Тем более, что для чего-то он уже заплатил 15000 евро за непонятный и плохо пахнущий документ, – просто так никто такое делать не будет. Если нижегородский «Нижфарм» кто-то пытается обмануть, – какая от этого выгода «Фениксу», учитывая, что обманщик – точно не он?

Николай вполне мог смириться с тем, что ему никогда не будет дано узнать подробности и собственно детальные причины того, почему и даже просто «как» были убиты десятки беззащитных людей, включая больных. В конце концов, реальная жизнь – это не прямолинейный детектив с классическим заключительным «Яд в кофе подсыпали Вы, полковник!» Его вполне удовлетворило бы просто прекращение подобного раз и навсегда. С трупами тех, кто во всём этом участвовал, разбросанными по Европе от Питера и до той же непонятно зачем появившейся во всей этой истории Болгарии. Можно вспомнить о том, что несмотря на стереотип доброжелательных «братушек», Болгария отвоевала против России и её союзников обе мировые войны, и теоретически всегда была крепко связана с Германией, но ведь этого недостаточно…

Мысленно, он махнул рукой. Если всё в итоге сойдётся в русло его выстраданного предположения о связи убийств с дискредитацией их терапевтического отделения, – построенного пусть на самой извращённой, но логике, то детали будут ни к чему. Документ, который ему дали прочитать был уже больше, чем ничем – он действительно имел какое-то смутное отношение к предложенному им направлению, в котором теперь нужно было копать. Таким образом, он подтверждал что-то уже самим фактом своего существования. Как и вопрос Гайдука о том, знает ли он, что сейчас происходит в стране с инсулином. Насколько Николай знал, с инсулином, точнее с его доведением до больных в стране сейчас происходила полная жопа, – как, впрочем, и с большинством тех лекарств, которыми по закону должны обеспечиваться льготные категории больных. Это было перманентное состояние, но с каждым годом оно, похоже, становилось всё серьёзнее. Опять же, что это может означать в применении к происходившему до сегодняшнего дня, он не представлял, – не хватало интеллекта.

Снова появился Корней, поманив Николая к себе. Одновременно, в холл вошёл ещё один крепкий парень в сером камуфляже, и начальник СБ дружественно ему кивнул.

– Ещё что-нибудь умное вспомнил?

Николаю пришлось пожать плечами. В ожидании чего-нибудь, что определит его дальнейшую судьбу, он много чего передумал, – но не завершённые какой-нибудь блестящей догадкой рассуждения, пусть даже самые интеллектуальные, не нужны никому.

– Ладно. В любом случае пошли.

Его всё-таки пустили послушать и посмотреть, – почти наверняка расценивая молодого врача не как лишний ум, а просто как потенциальный источник хоть чего-то полезного из мелких «внутренних» деталей. Из кабинета Гайдука, после того, как туда начали один за другим приходить люди, они перешли в какую-то из комнат для заседаний, с простой мебелью и большим количеством оргтехники. Николай сел на один из стульев на краю длинного стола, и отвечал на те прямые вопросы, которые ему задавали, стараясь в остальное время больше слушать. Или не отвечал, что случалось весьма регулярно, – даже уловив направление общих мыслей, он всё равно не понимал большей части деталей.

Комната постепенно заполнялась людьми, стол покрылся паутиной проводов, тянущихся от десятка разнотипных ноутбуков, почти наверняка сведённых в одну локальную сеть. Одна группка из мужчин и женщин в возрасте от 33–35 и до 50 лет что-то молча и сосредоточенно читала или считала, скачивая откуда-то, – судя по мигающим синим огонькам на корпусках машин, – десятки текстовых файлов и мегабайты цифровых таблиц. Другие, разбившись на 3 или 4 неравномерные компании, шумно и зло разговаривали. Все то и дело оживлялись после какого-то пришедшего или изнутри группы, или из соседней, аргумента или непонятного Николаю термина или названия. Сахарный диабет. Инсулин. Животный инсулин. Генно-инженерный человеческий инсулин. «Novo Nordisk», «Брынцалов А», ЦБ «Протек», «СИА Интернейшенл», – это было то, что он понимал.

– Почему болгары? – спросила его одна из нестарых женщин, со злостью затушившая окурок в уже переполняющейся пепельнице. Пахло гадко. Николай уже успел от такого отвыкнуть, – в самой больнице всё-таки не курили.

– Ну не укладываются они никаким боком. В России работают четыре болгарские фармакологические и дистрибьюторские фирмы – «Врамед Лимитед», «Медика», «Фармахим» и «Трояфарм», продвигая на рынок от одного до трёх своих препаратов каждая. У них своя маленькая ниша, и ни на что большее они никогда не претендовали. И не собираются, если «Балканфарма» вдруг не изобретёт внезапно новый Прозак. Ты уверен, что не ошибся?

– Уверен, – подтвердил Николай. – Я тоже не знаю, при чём тут Болгария, но… Попробуйте предположить, что она действительно не причём. Любая другая сторона могла просто задействовать подошедшего им специалиста. И всё. Я меньше понимаю, почему Анатолий Аркадьевич не обратил внимание на вовлечённость в испытания белорусской клиники.

– Не волнуйся, обратил… Это, собственно, и стало последней каплей… Подтвердившей, что ты действительно скорее всего правильно вскрыл причину всего этого самого…

Женщина зажгла новую сигарету и глубоко затянулась.

– Ключевые слова здесь – это МГК «Итера», как дочернее предприятие российского концерна «Интера-Мед» и предприятие «Белмедпрепараты», как составная часть белорусского концерна «Белбиофарм», – последний, между прочим, из сохранившихся заводов по производству животного инсулина, из действовавших в СССР…

Николай кивнул. Похоже, он начал понимать хоть что-то.

– РАО «Биопрепарат», – непонятно буркнули сбоку. – И этот скандал с Брынцаловым и датчанами. Во момент угадали, а?

– Коля, – неожиданно позвал его Гайдук, оторвавшись от заваливающих стол перед ним бумаг, поверх которого валялась трубка беспроводного телефона. Интересно, кто с ним мог разговаривать во втором часу ночи? Дочка? Или кто-то другой, такой же как он сам?

Выглядел Гайдук плохо: бледный, с мокрыми, слипшимися волосами. Но Николай самокритично представил, как выглядит сейчас сам, и плюнул на скользнувшую мысль оскорбиться, наконец, на «тыканье» и на то, что большинство пришедших людей даже не подумало ему представиться. Ограничившись информацией Корнея и самого Гайдука о том, откуда он здесь такой взялся. Обижаться было по-детски глупо: во-первых, он был здесь самый молодой, а во-вторых его всё равно могли выгнать в любую минуту, не подыскивая для этого какие-то поводы.

– Вот, посмотри.

Гайдук протянул ему стопку листков и сразу же углубился в какие-то очередные бумаги. Подошедший из-за его спины сутулый молодой парень скинул на стол ещё целую пачку, листов на сотню, – даже не сложенную как следует, наверняка только что из-под принтера. Поняв, что мешает другим, Николай отошёл на своё место, сел и углубился в чтение. Прервали его пару раз, – один раз спросить, не мелькало ли на отделении слово «Веро-Фарм», другой – что-то такое же, в этом же роде. В другой момент Николая искренне поразило бы, как работающие на «Феникс» люди могли запоминать столько аббревиатур и имён собственных, но сейчас ему было не до этого. По мере того, как он углублялся в первый переданный ему Анатолием Гайдуком документ, его тошнило всё больше. А потом, после этого, были и другие.

Бумаги, скреплённые плохо закрывшейся, торчащей заусеницами скобкой степлера или яркой пластмассовой скрепкой. Документы на русском, снятые с факса. Документы на английском – смазанная, почти серая ксерокопия. Чашка ненавидимого им кофе каждые двадцать минут. Голова, кружащаяся так, как бывает, когда не спишь несколько суток, – до гула. Названия концернов, фирм, и фирмочек. Десятки имён профессоров и заведующих отделениями, названия десятков кафедр и клиник. Кафедра эндокринологии факультета постдипломной подготовки. Кафедра эндокринологии факультета усовершенствования врачей. Кафедра терапии так же называющегося факультета, но в другом ВУЗе и в другом городе. Город Троицк Московской области. Испытания. Всё сводилось к одному.

Очередной принятый Николаем из рук бледной, некрасивой женщины в неровно сидящей блузке документ был просто горячим, и это неожиданно было противно так, что ему пришлось глубоко и медленно дышать, чтобы кофе не выплеснулся из желудка. Николай никогда раньше не задумывался над тем, что столько грязи может быть в этом красивом бизнесе. В который ушло столько его однокурсников, осознавших, как и сотни других свежеиспеченных докторов, что на врачебную ставку прожить гораздо тяжелее, чем казалось шестью годами раньше, когда они только поступали на лечфак. Дышать ему было всё труднее.

Жизни многих больных сахарным диабетом людей зависят от препаратов инсулина. К началу XXI века были созданы многие десятки их разновидностей, но если не касаться классификаций их по длительности действия, концентрации и кислотности, то все инсулины можно разделить на две категории: животные и человеческие. До конца 80-х годов на территории бывшего Советского Союза производили животный, преимущественно свиной инсулин. У него было немало недостатков, связанных с не слишком высоким уровнем очистки такого инсулина от примесей, способных вызывать у принимающих его людей иммунные реакции, – иногда до серьёзных и тяжёлых. Почти на 10 лет раньше в мире начался бум синтетических генно-инженерных препаратов человеческого инсулина, нарабатываемых непатогенными штаммами кишечной палочки и дрожжей. У подобных препаратов, несомненно, есть весьма сильные стороны, но есть и один недостаток – их высокая цена. Примерно в те же годы, когда на территории бывшего Советского Союза перестали закладывать атомные ледоколы и сообщать в телевизионной программе «Время» о самочувствии космонавтов на орбите, было принято решение, поддержанное тогда почти всеми, имевшими отношение к эндокринологии и фармакологии. Было сочтено, что для приобщения к цивилизованным, принятым во всех развитых странах современным принципам лечения сахарного диабета, производство в России животных инсулинов и их субстанций нужно прекратить. В течение нескольких последующих лет сырьевая база была разрушена полностью, и на рынок пришли те, кто умел делать инсулин как следует: датчане, американцы, и немцы. Сначала это устраивало всех. Проводились проплаченные ими семинары для врачей – как с новыми инсулинами работать. Страна получала кредиты и скидки, – рынок был огромный, и пришедшие в него концерны устраивались надёжно и комфортно. Те же «Ново Нордиск» и «Эли Лилли», вдвоём делящие почти 90 % рынка, «Авентис», несколько других фирм. Потом цены начали расти. Только за период от 1993 до 2001 года поставочная стоимость флакона человеческого инсулина выросла с 3 долларов 15 центов США до 8 долларов 50 центов. Свиного – с 2 до 6 ровно. Претензии не принимались – получив монополию и договорившись между собой, поставщики официально могли делать всё, что хотели. Скажете, не слишком интересно?

Больных сахарным диабетом в России было 2 миллиона, и 30 % из них нуждались в инсулине каждый день. Генно-инженерный человеческий инсулин стоил стране 120 миллионов долларов в год, а поставки готового животного инсулина либо субстрата для производства его получившими на это лицензию российскими компаниями непрерывно снижались. В Казахстане доля человеческого инсулина в объёме рынка достигла 100 %, и Россия устойчиво двигалась в том же направлении, пока не стало ясно, что через несколько лет тот же флакон будет стоить все 15 долларов.

В декабре 2003 года московским Институтом биоорганической химии РАН была запущена первая в стране установка по производству генно-инженерного инсулина мощностью 300 тысяч флаконов в год, – больше, чем выпускали «Московский эндокринный завод», «Акрихин» и «Фармакон» вместе взятые. Это позволило выцарапать у рынка хотя бы Москву. Потихоньку начали поговаривать о возвращении на рынок белорусских «Белмедпрепаратов». Восстановил производство животного инсулина московский же «Брынцалов А», отделение «Ферейна» – пусть и из лицензионного импортного субстрата. Это вырвало у тех же датчан, американцев и немцев ещё от 3 до 5 % доходов. Потом произошёл получивший известность скандал, поскольку фирма то ли действительно, то ли «якобы» посмела использовать в восстановленном производстве животного инсулина субстрат российского происхождения. Правдами и неправдами производство продолжалось, но грязи и дерьма в вентилятор попало столько, что вонь перебила впервые начавший тогда чувствоваться запах крови.

Куплено было слишком много людей, чтобы позволять рынку эволюционировать так, как ему хочется. Это было именно то, что Анатолий Гайдук имел в виду, сказав о слове «перераспределение» – «Не совсем точно терминологически». Речь шла не о том, чтобы перераспределить рынок, а о том, чтобы не дать ему быть перераспределённым. Инсулин российского РАО «Биопрепарат» не сумел полностью завершить клинические испытания к запланированному сроку. Примерно в это же время произошли и сравнительные испытания зарубежных человеческих и отечественных животных инсулинов в горбольнице подмосковного Троицка, которые были признаны ответить на впервые, как оказалось, поднятый вопрос: «А почему, собственно, сочли, что доведённые животные инсулины хуже генно-инженерных?». Неожиданные для многих результаты этих испытаний были гневно оспорены, поскольку любому цивилизованному человеку к этому моменту было совершенно ясно, что российский инсулин превосходить зарубежные не способен в принципе. Несмотря на это, именно после них начали относиться по крайней мере серьёзно к одной простой мысли. К мысли о том, что перепрофилирование производства и рынка на в полтора раза более дорогие человеческие препараты могло быть не случайным ни в «развитых странах», ни в России.

Через некоторое время был без большой шумихи запущен проект восстановления производства животного инсулина российско-белорусским совместным предприятием, – в способных насытить рынок промышленных масштабах. К концу прошлого года он перешёл в последнюю перед фактическим началом работы фазу. Тем не менее, до сих пор оставался открытым вопрос о риске развития возможных осложнений при применении нового поколения отечественных препаратов в масштабах хотя бы одной трети от общего объёма. Мнение уже сформировалось, и хотя бы просто на всякий случай врачи предпочитали свиным инсулинам не доверять, тем более российским. Требовались испытания, проводимые по всем правилам – со слепыми схемами, заклеенными конвертами, на крупной выборке больных, и настолько уважаемыми научными и клиническими центрами, чтобы ни у одного нормального врача не могли возникнуть сомнения в их результатах. Или мысль о том, что эти люди могут даже просто подумать о продаже результатов тому, кто им за него заплатит.

Санкт-Петербургский Государственный медицинский Университет подошёл: несмотря на все перемены, он до сих пор сохраняет облик места, где врачей действительно готовят на совесть, и его выпускники работают по всей стране – от Арктики до Дербента. Скрывать происходящее то ли не сочли нужным, то ли не сумели, – и вот это оказалось ошибкой. Треть от 120 миллионов долларов в год, каждый год. Поделённые на доли тех, кто пусть даже такой страшной ценой решился не допустить возвращения дешёвого инсулина на российский рынок, – это были слишком большие деньги, чтобы позволять им уходить без боя. Завершения испытаний, каким бы не оказался их итог, было решено просто не дожидаться, – было сочтено, что проще не рисковать. Испытания нужно было дискредитировать, причём так, чтобы их нельзя было начать заново в ближайшие годы. И с другой стороны – так, чтобы не дать лишнего повода сразу подумать о собственно причинах запланированных смертей. Именно для этого было принято решение дискредитировать отделение, кафедру, клинику, университет. Именно поэтому убивали не только больных диабетом, не только тех, кто участвовал в испытаниях. И те врачи, кто способен был происходящему помешать, заранее списывались, – как и обречённые больные…

Всё это длилось несколько полных дней. Аналитическая группа Гайдука, он сам, и те люди, которые таскали им стопки бумаг от принтеров и факсов, дневали и ночевали в пропахшей окурками и кислым по́том комнате. Был с ними и Николай, которого так и не выгнали, позволяя пользоваться кофеваркой и туалетом, и заставляя платить за это информацией обо всем, что он узнал и понял за эти недели. Время от времени за кем-то из команды «Феникса» заходил один из охранников, и человек, забежав домой переодеться, уезжал на аэродром, чтобы поменять очередную пачку денег или распечатанных на задыхающемся принтере бумаг на какой-то документ или устную информацию. Возвращались они иногда уже через 10–12 часов, зелёные от усталости, на ходу допивающие очередной стакан с дрянным, позволяющим им держаться, кофе. Уфа, Нижний Новгород, Минск, Москва, Москва, Москва. Такому же теперь зелёному, как и все остальные, Николаю удалось вырвать время для двух телефонных звонков ещё в первый же день, – домой и на отделение, и это помогло: с этого момента он мог работать не оглядываясь себе за спину.

Информация, выданная или проданная «Фениксом» тем отечественным фирмам, сотрудничество с которыми было сочтено Анатолием Гайдуком необходимым, вызвала в стране бурю, – неслышимую, незаметную под значительными улыбками бизнесменов и их секретарш. Невидимую за шикарной отделкой офисов и представительств. К работе над локализацией исходного источника всего происходящего подключились несколько компаний и акционерных обществ, способных на своей территории порвать любого, посягнувшего на их деньги. Как Николай осознал, именно потенциальное значение передела рынка инсулина в России и ближнем зарубежье привело к тому, что петербургский среднячок, «Феникс», поднялся по своему влиянию вровень с настоящими гигантами по крайней мере на эти недели. Ничего против этого он не имел, – лишь бы помогло. Но теперь он, во всяком случае, понимал, как именно делаются миллионы.

Выходило, что их попавшее под удар отделение было лишь одной, пусть и ключевой точкой, в целой цепи событий. Одновременно проводилась масса странных и на первый взгляд не слишком связанных друг с другом действий, – в том числе выход целой группы хорошо оформленных «мартышек» на российских дистрибьюторов и производителей фармацевтической продукции: «Нижфарм», «Итеру», «НИКОМЕД». Никакой выгоды ничем не подкреплённые договоры принести никому не могли, и было сочтено, что хотя бы просто номинальное появление «Гонфалон Лтд.» и остальных компаний-однодневок на рынке производства и продажи инсулинов в России имело тот же смысл, что и всё остальное – дискредитировать, испачкать тех, кто будет иметь с ними дело. Вызвать у их настоящих партнёров подсознательное недоверие к русским компаниям, с которыми будут потом связывать какие-то неясные, но явно не слишком честные детали по типу беспроигрышных схем «То ли он украл, то ли у него украли» и «Ложечки мы, конечно, нашли, но неприятный осадок остался». Организовать очередные скандалы в прессе не стоило бы при этом практически ничего. Как наиболее легко протекающий вариант развития событий с их участием – отвлечь, запутать. Как оказалось, как раз сейчас в России и в ближнем зарубежье происходило много чего в этом роде. Смысл некоторых событий так и остался непонятым, – по крайней мере для «Феникса». Масштаб, продуманность и качество исполнения большинства деталей происходившего указывал на какую-нибудь из самых крупных рыб во всей мировой фармакоиндустрии, но источник приказов и самой идеи оказался замаскирован слишком хорошо, – выявить его так и не удалось. С другой стороны, – какая разница.

В здании «Феникса» на набережной Фонтанки, в превращающейся в свинарник за считанные часы после ночной уборки комнате совещаний Николай провёл три дня, а потом ещё один. К его вечеру интенсивность работы остававшихся к этому времени в Петербурге членов команды Анатолия Гайдука снизилась почти до нуля. Многие уже просто сидели, глухо глядя в пространство перед собой и откусывая от засохших кусков пиццы. Ждали чего-то.

– Смотри, – кинули на стол перед Николаем очередную папку.

Сорокалетний мужик с воспалёнными глазами сел на край того же стола совсем рядом с ним, уронив на пол целую кучу разлетевшихся бумаг, но даже не подумав проследить взглядом её падение, – они уже не значили ничего. Дело было сделано.

В папке были не обычные за последние дни распечатки или ксерокопии с документов, а две сероватых газетных вырезки. «Вечерний Петербург», и какая-то другая газета, логотип которой на короткую вырезку не попал. Николай расслаблено взял обе из папки, подержал перед глазами. «…По словам свидетелей, огонь по группе неизвестных был открыт из проезжающей по противоположной стороне набережной машины… На месте происшествия было обнаружено до 40 гильз от пистолетных патронов, и многочисленные осколки стекла и пластмассы… Все участники перестрелки сумели скрыться с места происшествия. Возбуждено уголовное дело». Это было несколько дней назад. Что сегодня, воскресенье? И вторая вырезка: «…Убитый был опознан как гражданин Болгарии Д.И.Петров, находившийся в Петербурге с деловой целью. Несмотря на запущенную операцию «Перехват», преступнику удалось скрыться. Немедленное, по горячим следам, вовлечение в расследование оперативной группы федерального подчинения также ни к чему не привело, и следствие, судя по всему, зашло в тупик. Остаётся только удивляться причинам того, что части Петербургского ГУВД, третью неделю работающие в усиленном режиме в связи с полученной информацией о готовящейся в городе серии террористических актов, и даже дополнительно подкреплённые за счёт Ленобласти, не сумели добиться никаких значимых результатов по снижению уровня уличной преступности».

Ну что ж, теперь ясно и это. Несколько неясных намёков о возможном террористическом акте, и милиции будет не до розыска каких-то ушедших и не вернувшихся домой девушек, или возни с непонятной околомедицинской историей. Отсюда и все эти мрачные фургоны ОМОНов, рассредоточенные по городу. Скорее всего – это ещё один уровень отвлечения внимания. И тоже наверняка почти ничего его авторам не стоящий, – к терроризму сейчас относятся серьёзно. А может и совпало, – такое не проверишь…

В комнате зашумели, – улыбающаяся секретарша Ира принесла широкий поднос с бокалами. За ней вошёл широко ухмыляющийся, примелькавшийся за эти дни парень в очках, за горлышки несущий в каждой руке по паре длинных бутылок. Зазвякало стекло, голоса переговаривающихся людей были полны облегчения и почти болезненного удовольствия. Гайдук сидел прямо на столе, болтая ногами и широко улыбаясь, – с его измождённым бледным лицом это не вязалось совершенно.

– Пьём, ребята! – скомандовал он. – У всех налито?..

В этот момент Николая похлопали по плечу. Он обернулся – это был Корней.

– Пойдём, – сказал он в очередной раз. – Твои дела здесь закончились.

Засмеявшись и поставив бокал на стол, Николай поднялся и вышел вслед за ним, прикрыв дверь.

– Ещё два слова, – сказал Корней в коридоре, когда они прошли метров пятнадцать. – Тебе объяснять про Соню, или ты сам обо всём догадаешься?

– Сам, – сумел спокойно ответить Николай.

– Молодец, – начальник СБ «Феникса» удовлетворённо кивнул. – Ты мне сразу показался достаточно догадливым. Увидят тебя с ней рядом – тебе конец, какие бы причины у тебя не имелись на этот раз. Понятно?

– Разумеется.

– Тогда ладно… Ну, – удачи тебе, что ли…

Руку подавать Корней, конечно, не стал, но его взгляд всё же слегка потеплел – на все его вопросы было отвечено совершенно правильно. Они вместе спустились на один этаж – к украшенной колоннами круглой площадке перед главным входом в здание. Со стула поднялся читающий газету незнакомый охранник, и передал Николаю его рваную куртку, зацепленную за спинку этого стула воротником. Поблагодарив охранника и стоящего в ожидании его ухода Корнея вежливыми кивками, Николай приоткрыл створку тяжёлой, украшенной фигурными стеклянными вставками двери, и вышел наружу. На улице, как обычно, шёл дождь, и это оказалось приятным до такой степени, что он чуть было не закричал.

* * *

Николай понимал, что так никогда и не узнает, кто именно всё-таки стоял за всеми этими смертями. Понимал он и то, что никогда больше не увидит тех, кого прокатившаяся волна навеки погребла под собой. Дашу. Артёма. Больную Январь. Несколько относительно спокойных недель после того, как всё это закончилось, позволили ему многое передумать и осознать заново. Глупые ошибки, стоившие человеческих жизней. Мелкие детали и намёки, оставшиеся незамеченными им тогда, когда они могли иметь значение, – как тот всплывший на клиническом разборе случай с антифосфолипидным синдромом. Теперь он с му́кой вспоминал, что именно тогда завотделением произнёс слово «вторичный», от которого все отмахнулись. А ведь он оказался совершенно прав, разве что вторичным синдром был не по невыявленной инфекции, а в результате воздействия того яда, который этому больному достался. Были и другие детали, знаки, символы. Их значение и смысл во всём произошедшем ему, как Николай понимал, также не суждено узнать. И вероятнее всего – вообще никогда. Остаётся только гадать, что это могло быть: как с тем страшным эпизодом в метро, с закрывшим его от чего-то офицером. Невозможность искренне разговаривать с улыбающимися ему ещё иногда девушками, – тоже оставшуюся с ним, наверное, надолго, если не навсегда. Вина перед теми больными, которых он не уберёг.

Совершив столько ошибок, и не выиграв ни одного боя «чистой победой», он умудрился всё же остаться жив, – хотя, в принципе, не особо на это рассчитывал. Он даже сумел удержаться в интернатуре, хотя это было уже натуральным чудом, – за молодого интерна неожиданно вступились Свердлова и Амаспюр. Поразил его и поступок Игната Рагузина, в последний момент перед принятием решения положившего свои ординаторские «корочки» на профессорский стол. Их помощь стала тем фактором, который удержал и его самого на грани окончательной потери веры в людей. Можно было ожидать, что на экзамене доктору Ляхину найдут, что припомнить, но до этого было ещё достаточно далеко. Если работать честно и не обращать внимания на то, как на него смотрят, то есть шанс, что кафедра не станет пачкаться, и после окончания курса ему удастся уйти чистым, – туда, где его никто не знает.

Вставая на работу по утрам, Николай каждый день видел теперь перед собой самодельный плакат. Повесил он его так, чтобы натыкаться на него взглядом каждый раз, когда выходишь из комнаты. Иногда, когда ему было особенно тяжело, он останавливался и перечитывал его два десятка раз подряд, пока выражение спокойствия и уверенности в правильности выбранного пути не возвращалось на его лицо.

Omnium profecto artium medicina noblissima est.

Blut ist ein ganz besonderer Saft.

Медицина, безусловно, благороднейшая из всех наук.

Кровь – сок совсем особенного свойства.

Это были те слова, которые давали ему возможность терпеть оставшуюся внутри боль ещё хотя бы один день. То, что она не уйдёт никогда, он тоже понимал. Всё-таки, он был уже взрослым человеком.

Документ 1

Написан от руки небрежным подчерком,

часть слов зачёркнута и/или исправлена.

Подшит к Делу.

Секретно

Экземпляр единственный

Обзорная справка по кандидату на привлечение к работе «Асигару»

Зарегистрировано по журналу рукописных документов № 20-238.

Зарегистрировано по журналу учёта входящих документов № 7.

Возраст 25 лет.

Национальность – русский.

Образование: среднее специальное (с отличием), высшее (с отличием), оба – С.-Петербург.

Иностранные языки и языки народностей РФ: английский (свободно), немецкий (слабо), японский (крайне слабо), нохчи (крайне слабо).

Срочную службу в вооруженных силах СССР и РФ не проходил. После прохождения полного курса организации и тактики МС ВМФ и офицерских сборов (ВВС ДКБФ) – лейтенант запаса МС ВМФ.

Медицинское освидетельствование – годен без ограничений.

Хронические заболевания – отсутствуют.

Рост – выше среднего, вес – средний. Описание особых примет: татуировки отсутствуют, шрамы и заметные родинки на открытых участках тела отсутствуют.

Физическая подготовка: несколько выше средней по гражданским кандидатам. Крайне высоко вынослив. Полное отсутствие способностей к рукопашному бою, при в целом неплохой пластике; никогда не поднимется выше посредственного КМС. Стрелковая подготовка – в минимальном объёме. Особая подготовка – практическая медицина/военно-полевая медицина в объёме выпускника гражданского ВУЗа. Токсикология – в пределах вышеуказанного.

Дополнительные сведения и личные впечатления: чрезвычайно высокая устойчивость к стрессам, в том числе боевым. Способен сохранять хладнокровие в ходе физических контактов, включая огневые. Крайне высокая адаптивность, заметные аналитические способности. Терпелив, способен к резким изменениям принятой тактики, демонстрирует склонность к нетривиальным действиям. Не стеснён комплексами. Привязан к ограниченному кругу людей. Гетеросексуален. Маска для общения с женщинами своего возраста – «мальчик из хорошей семьи». Маска для общения с потенциально опасными для себя людьми – «робкий ботаник». Языковые способности – несколько выше среднего уровня. Особо отмечается чрезвычайно развитая событийная интуиция, на уровне близко приближенном к ридингу.

Вывод: годен. После прохождения специальной подготовки рекомендуется для аналитической работы или как агент глубокого оседания для специальных операций в городской среде.

Сергей Анисимов

Все приведённые в данной книге имена и названия являются совпадениями.

Описанных здесь событий в России, разумеется, никогда не происходило.

Хотелось бы верить, что и не произойдёт.

Примечания

<< 1 >> То есть обусловленная невыявленными причинами.

<< 2 >> С. Анисимов, «Дойти и рассказать». СПб: Лениздат, 2004.

<< 3 >> Клинический ординатор.

<< 4 >> Высшее военно-морское инженерное училище им. Дзержинского, располагавшееся в Ленинграде.

<< 5 >> Военно-медицинская академия им. С. М. Кирова.

<< 6 >> Сквер на площади Островского в Петербурге, где установлен памятник Екатерине II и великим государственным и военным деятелям её эпохи.

<< 7 >> Завод № 190 им. А. А. Жданова, сейчас Северная Верфь, Санкт-Петербург.

<< 8 >> Классическое ленинградское прозвище кораблестроительного института (ныне Санкт-Петербургский государственный морской технический университет).

<< 9 >> В Санкт-Петербурге есть ещё Большой проспект Васильевского Острова, отсюда такое многосложное название.

<< 10 >> Крупносерийно строившийся с конца 40-х годов тип эскадренного миноносца.

<< 11 >> Ограбление (Арго).

<< 12 >> То есть вскрытия.

<< 13 >> Здесь в значении «мёртвое человеческое тело».

<< 14 >> Бывший Ленинградский электро-технический институт им. В. И. Ленина.

<< 15 >> Памятник экипажу эскадренного миноносца «Стерегущий»; расположен на Каменноостровском проспекте в Петербурге.

<< 16 >> Институт экспериментальной медицины.

<< 17 >> Есть благороднейшая из наук (лат.).

<< 18 >> Тяжелые авианесущие крейсера.

<< 19 >> Общеупотребимое название Петропавловской Крепости в Петербурге.

<< 20 >> С. Анисимов, «Год мертвой змеи». СПб: Лениздат, 2006 г.

<< 21 >> Общеупотребимое в Петербурге, но на самом деле неофициальное название Храма Воскресения Христова.

<< 22 >> Стихи В. Анисимова, «Весенним месяцем нисаном…», СПб.: «Лицей», 2002.

<< 23 >> Попробуй меня, и ты увидишь, какой я сладкий (Фр., Нем.).

<< 24 >> Большое спасибо, так себе. А как ваши дела? (Болг.).

<< 25 >> «Большой» (Болг.).

<< 26 >> Российская Академия медицинских наук.

<< 27 >> «Ужас за гранью воображения» (Англ.).

Content

Анисимов Сергей Владимирович Кома

Сергей Анисимов Кома

ОДИН

ДВА

ТРИ

ЧЕТЫРЕ

ПЯТЬ

ШЕСТЬ

СЕМЬ

ВОСЕМЬ

ДЕВЯТЬ

ДЕСЯТЬ

Документ 1

Примечания