Бенгт Даниельссон

Счастливый остров

Предисловие

Имя Бенгта Даниельссона знакомо широкому кругу советских читателей: он был участником знаменитого плавания на плоту «Кон-Тики», и о нем не раз упоминает Тур Хейердал в своем увлекательном описании смелой экспедиции.

Еще до своего участия в плавании через Тихий океан на плоту Даниельссон совершил научное путешествие по Южной Америке, изучая индейские племена.

Рейс «Кон-Тики» закончился высадкой на коралловом островке Рароиа (в архипелаге Туамоту), где Даниельссон и его спутники познакомились с гостеприимными островитянами. Знакомство, как будто случайное, послужило началом многолетней дружбы. Правда, вторая встреча с островитянами, по рассказу самого Даниельссона, произошла тоже почти случайно: пригласительное письмо, полученное с острова, и ревматизм, которым страдала жена, побудили его вновь поехать на Рароиа. Но действительные причины лежали, конечно, глубже: дело шло о серьезном научном исследовании быта островитян. И в самом деле, за второй поездкой на остров Рароиа (ноябрь 1949 г. — апрель 1951 г.) последовала третья поездка (июнь — сентябрь 1952 г.), а результатом их была солидная этнографическая монография «Work and life on Raroia, an acculturation study from the Tuamotu group, French Oceania» (Uppsala, 1955).

Книга «Счастливый остров» — популярное и сокращенное изложение тех же научных материалов и выводов.

Научное лицо Даниельссона и его мировоззрение читатель легко определит сам. Автор — прогрессивный, демократически настроенный буржуазный ученый, конечно, не марксист и не революционер, но весьма гуманно и вдумчиво относящийся к изучаемому им народу. Посетив несколько раз маленький островок в Полинезии, он искренне подружился с его жителями, оказывал им посильные услуги, медицинскую помощь, а они платили ему большим доверием и привязанностью. Доверия он не обманул, своих друзей островитян Даниельссон описывает со всеми их недостатками, однако дружески, с симпатией. Свой рассказ он ведет нередко в тоне мягкой иронии, подсмеиваясь над слабыми, порой отрицательными чертами характера и привычками островитян. За этой иронией не всегда видно правильное понимание того, что описывается. Этнограф-марксист не ограничился бы добродушной насмешкой, а показал бы корни тех особенностей характера туземцев, которые порой приводят Даниельссона в веселое настроение, глубже показал бы очень серьезные социальные бедствия, которые принес островитянам колониализм. Но, во всяком случае, дружески-иронический тон автора ничего не имеет общего с тем ханжески наигранным пренебрежением, с каким многие реакционные буржуазные этнографы-колонизаторы третируют описываемые ими народы колониальных стран.

О своих научных взглядах Даниельссон в этой популярной книге не пишет. Но он излагает их в упомянутой выше монографии, посвященной тому же острову. Взгляды эти довольно эклектичны. Даниельссон старается взять что можно от разных направлений современной буржуазной этнографии. Он во многом согласен с принципами «функциональной» английской школы, но решительно расходится с главой этой школы Брониславом Малиновским, когда тот отрицает исторический подход к этнографическому материалу. Подобно американским этнографам, он ставит вопрос об «аккультурации» (то есть об усвоении европейско-американской культуры населением колоний) и даже применяет выработанную этими учеными программу исследований, но с законной насмешкой относится к заумным рассуждениям американских теоретиков по этим вопросам[1]. Конечно, искать у Даниельссона марксистских взглядов не следует, но в ряде мест он, как добросовестный исследователь, чисто стихийно приближается к правильному материалистическому пониманию описываемых им фактов.

Отношение автора к системе колониализма вполне отрицательное. Хотя и эти вопросы он излагает в своем излюбленном стиле мягкого юмора и снисходительной иронии, но хорошо видно, что он отнюдь не одобряет расхищения природных богатств колонизаторами, системы торгового обмана, невежества, на которое колониализм обрек островитян (на атолле читают только церковные книги; медицинская помощь отсутствует). Он искренне радуется тому, что его друзья, островитяне Рароиа, благодаря редкому стечению обстоятельств до сих пор в какой-то мере избегали прямого воздействия колониализма, которое сказалось разрушительным образом на всех других архипелагах Океании, и прежде всего на Таити, центре французских колониальных владений. Само собой разумеется, что Рароиа может быть назван «счастливым островом» с очень большой натяжкой, лишь по сравнению, например, с Тасманией и рядом других островов Океании, на которых аборигены совершенно вымерли, точнее, истреблены колонизаторами. Коренное население острова Рароиа под влиянием европейской «цивилизации» тоже катастрофически сократилось с нескольких тысяч до сотни человек.

Однако именно ничтожная численность населения, изолированность острова и его относительная бедность природными ресурсами (вывозится только копра, жемчужниц в лагуне атолла нет) пока сдерживали развитие здесь капиталистической эксплуатации в ее наиболее тяжелых формах. Но в условиях колониализма это не более чем временная отсрочка.

Очень красноречиво говорит об этом сам автор в разных местах своей книги, а особенно в заключении.

«Естественно, трудно предсказать, — пишет Даниельссон, — через сколько лет… придет конец исключительному положению Рароиа. Но, во всяком случае, нет никакого сомнения, что детей раройцев ждет гораздо более трудная, суровая, грустная и сложная жизнь, чем та, которая выпала на долю их родителей. Уже сказывается влияние Таити, и оно будет расти по мере развития сообщений. Новые, вредные для здоровья продовольственные товары вытеснят из меню раройцев те старые блюда, которые еще сохранились. Все больше и больше островитян окажется жертвами алкоголя.

Постепенно придет конец простым и идиллическим условиям жизни»[2].

«С какой стороны ни смотри, — заключает автор, — приходишь все к одному и тому же выводу: даже если мы в будущем снова попадем на Рароиа, нам уже не суждено увидеть наш счастливый остров»[3].

Ясно видя недолговечность той островной идиллии, какая сохранилась почти чудом до наших дней среди колониальных владений империализма в Океании, Даниельссон, конечно, даже и не пытается указать какой-то правильный выход, путь спасения для туземцев. Он мрачно смотрит на их будущее, не видит того, что близкий крах всей системы колониализма приобщит угнетенные народы и племена к мировой культуре и прогрессу.

Читатель, однако, скажет спасибо автору уже за одно то, что он правдиво описал порядки и нравы на своем «счастливом острове».

А это имеет очень большое значение, и вот почему.

Одна из важнейших задач этнографической науки состоит, как известно, в изучении первобытно-общинного строя, его развития и разложения. Высказывались разные взгляды на эту древнейшую эпоху человеческой истории. Одни ученые и мыслители склонны были идеализировать эту эпоху, рисуя ее каким-то золотым веком, так смотрели на вопрос, например, французские просветители XVIII в., создавшие идиллический образ «доброго дикаря». Другие, наоборот, изображали в самых мрачных красках дикарское прошлое человечества, как период людоедства, постоянных войн, зверских нравов; таком был взгляд некоторых буржуазных эволюционистов XIX в.

Льюис Морган и особенно Фридрих Энгельс первыми дали верную оценку людям общинно-родовой эпохи, показали и положительные и отрицательные черты этого строя. Основой такой оценки послужило главным образом изучение быта индейских племен Северной Америки (ирокезов и других). Морган и Энгельс заложили начало серьезному научному изучению проблемы первобытно-общинного строя, дальнейшее его изучение требовало привлечения нового, более обширного и разнообразного сравнительного материала. Между тем по мере развития науки о первобытности как части этнографической науки все более сокращался пригодный для этого фактический материал: наиболее отсталые племена внеевропейских стран, сохранившие у себя больше всего черт общинно-родовых порядков, быстро исчезали под натиском колонизаторов, а те, которые выживали, неизбежно утрачивали свой самобытный социально-экономический и культурный уклад. В наши дни этнограф-марксист, желающий уточнить и расширить на новом материале учение о первобытно-общинном строе, располагает лишь очень немногими, прямо единичными кусками такого материала. Только в самых укромных, малодоступных уголках земного шара поныне сохранились мелкие племена, не испытавшие или сравнительно мало испытавшие тлетворное воздействие колониализма и капиталистической «цивилизации».

Но немногочисленные остатки древних укладов очень трудно изучать. Некоторые сохранившие еще свои обычаи племена Южной Америки — ауки, гуаяки, ширишуана и другие — всячески уклоняются от соприкосновения с «белыми» людьми. Во внутренние области Новой Гвинеи, где тоже остались племена, почти не затронутые европейским влиянием, очень нелегко проникнуть. В некоторые области сами колониальные власти запрещают по тем или иным соображениям въезд посторонних лиц. К таким «закрытым» областям принадлежит архипелаг Туамоту, в том числе островок Рароиа.

Б. Даниельссону необычно повезло, когда он, и по счастливому стечению обстоятельств и благодаря собственной настойчивости, сумел поселиться как раз на этом островке, — да еще поселиться в качестве желанного гостя и друга островитян. Если он хотел серьезно изучить народ, почти нетронутый гнилым духом капиталистической наживы, обладающий собственной, по-своему развитой культурой, он не мог бы отыскать лучшего места для такого изучения.

Конечно, влияние капиталистической системы и европейской культуры сказалось, и заметно сказалось, на экономике и быте островитян Рароиа. Они втянуты в товарные отношения, продают скупщикам копру и жемчужные раковины, покупают разные привозные товары и высоко ценят их. Они подчинились порядкам, установленным французскими властями. Они крещены, посещают католическую церковь, читают библию. Все это верно. Но все это, как хорошо увидел Даниельссон, остается лишь поверхностным налетом, еще не разрушившим ни экономического уклада, ни народных традиций, ни психического склада жителей острова Рароиа. Они продают продукты своего труда на деньги, но цены Деньгам не знают и покупают на них ненужные вещи. Подчинение начальству — лишь формальное, потому что для самих колониальных властей этот крошечный островок особой ценности не представляет и они поэтому передали управление местным вождям. Католическая религия воспринята островитянами с чисто внешней стороны: им нравится праздничное богослужение, колокольный звон, занятные рассказы в библии… По существу же традиции общинно-родовой эпохи сохранились на острове доныне.

Автор рассказывает обо всем этом в живой, занимательной форме, хотя и весьма несистематично.

Прочные навыки коллективизма в производстве и распределении; полнейшая нерасчетливость в потреблении; архаические формы брака и семьи — «парная» семья по терминологии Моргана и непризнание моногамного брака, который старались привить миссионеры, независимое положение женщин в семье и в обществе; коллективное воспитание детей и общераспространенный обычай приймачества — усыновления; необычайное радушие и гостеприимство; жизнерадостность и беззаботность; полное отсутствие преступлений — все эти характерные черты говорят о наличии остатков общинно-родового быта. Здесь еще сохранились простые, естественные отношения между людьми, исчезнувшие всюду, где господствует буржуазия, которая «не оставила между людьми никакой другой связи, кроме голого интереса, бессердечного „чистогана“» (К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 4, стр. 426). На этом фоне особенно ярко выступают пороки капиталистического строя, доведенные до крайности в современную эпоху империализма.

Имущественное расслоение на острове Рароиа, конечно, весьма заметно, и оно порой сочетается с примитивными формами эксплуатации (см. стр. 166, 168 и др.), но это еще не классовый общественный строй. И вот этот-то своеобразный переходный общественный порядок обрисован автором книги ярко и наглядно, со всеми его хорошими и дурными сторонами.

Читатель встретит, пожалуй, с недоверием то, казалось бы, слишком идеализированное изображение быта и нравов островитян Рароиа, какое дает наш автор. Но в основе их лежат порядки, унаследованные от общинно-родового строя. Вспомним глубоко сочувственную оценку, какую давал этим порядкам Энгельс, — имевший в виду, правда, в первую очередь не полинезийцев, а индейцев Северной Америки. Энгельс писал по этому поводу:

«И какая чудесная организация этот родовой строй при всей ее наивной простоте! Без солдат, жандармов и полицейских, без дворянства, королей, наместников, префектов или судей, без тюрем, без процессов — все идет своим установленным порядком. Всякие споры и недоразумения разрешаются коллективом тех, кого они касаются, — родом или племенем, или отдельными родами между собой… Хотя общих дел гораздо больше, чем в настоящее время, — ведь домашнее хозяйство ведется у ряда семейств сообща и коммунистически, земля является собственностью всего племени, только мелкие огороды предоставлены во временное пользование для домашнего хозяйства, — тем не менее нет и следа нашего раздутого и сложного аппарата управления… Бедных и нуждающихся не может быть — коммунистическое хозяйство и род знают свои обязанности по отношению к престарелым, больным и изувеченным на войне. Все равны и свободны, в том числе и женщины…»[4]

Конечно, на большинстве архипелагов Полинезии уже в XVIII в. складывались иные, более суровые условия жизни, частыми становились войны, аристократическая верхушка племени захватывала землю и держала власть в своих руках. Но на таких уединенных, мелких и сравнительно бедных островках, как острова Туамоту, архаические патриархальные порядки удерживались гораздо прочнее, в какой-то части они сохранились и поныне. Это своеобразие условий на острове Рароиа подчеркивает Даниельссон (стр. 59–62).

В наши дни мощного подъема освободительного движения в колониях, пробудившего национальное сознание всех угнетенных народов, представляется, однако, более чем сомнительным, что островитяне Рароиа не только остались полностью в стороне от событий, волнующих весь мир, но даже ничего о них не слышали. Очевидно, здесь сказалось присущее автору стремление уйти от политики, замолчать наиболее острые вопросы, несколько упрощенно представив своих «счастливых островитян».

Читателю захочется, конечно, узнать о жителях атолла Рароиа больше, чем рассказано в этой книге. Вот некоторые сведения об острове и его населении, приводимые тем же Даниельссоном в других работах или извлеченные из иных источников.

Остров Рароиа расположен в центральной части архипелага Туамоту, насчитывающего всего около 80 островов (без мелких и необитаемых). Это коралловый атолл размером 44 X 14 км, с окружностью около 90 км и площадью 400 кв. км (вместе с лагуной; без нее, то есть поверхность одной земли составляет всего 21 кв. км). При крошечных размерах атолл незначительно возвышается над уровнем моря (как все коралловые островки) — всего на 6 метров.

Открыт остров Рароиа русской экспедицией Беллинсгаузена («Восток») в 1820 г. Природные ресурсы архипелага Туамоту бедны, и он долго не привлекал к себе внимания торговцев и колонизаторов. Около 1830 г. там появились скупщики жемчужных раковин; в 1845–1879 гг. вырос жемчужный промысел, вскоре приведший к истощению запасов жемчужниц. С 1880-х годов промысел пришел в упадок. Вывоз кокосового масла начался в 1840 г. — особенно с западной части архипелага Туамоту; с 70-х годов здесь стали применять введенный немцами новый способ — сушку копры и вывоз ее в сухом виде, в результате экспорт стал быстро расти. В тех же 1840-х годах возникла и третья статья вывоза — трепанг. Появление на островах скупщиков-колонизаторов, закабаление жителей торговыми сделками — все это привело к тому, что в 1880 г. архипелаг Туамоту оказался под французской властью; он вошел в состав «Etablissements français en Océanie» — французских владений в Океании. Архипелаг был разделен на административные округа, были введены французские законы и порядки. Правда, как уже говорилось, из всех французских владений острова Туамоту, с сильно сократившимся населением и бедные естественными ресурсами, с отсталой экономикой, меньше других были затронуты европейским капиталистическим влиянием, и власть французской администрации оставалась в значительной мере номинальной. Как бы то ни было, с конца XIX в. все более заметной становилась ломка старого патриархального уклада: коллективное землевладение сменилось частным, натуральное хозяйство — товарным.

Первая мировая война мало отразилась на жизни островитян Рароиа, как и всего архипелага, но последовавший за ней мировой экономический кризис лишил их рынков сбыта копры. Население вынуждено было временно вернуться к натуральному хозяйству.

Во время второй мировой войны архипелаг оказался изолированным от Франции, но возникли связи с Австралией, Новой Зеландией, Америкой.

Форма земельной собственности на острове Рароиа, как и на всех других островах, в настоящее время преимущественно мелкокрестьянская. Но буржуазное представление о коммерческой стоимости земли отсутствует, как отсутствует и понятие о купле и продаже земли. На Рароиа всего насчитывается 921 га культурной площади, и она разделена почти на 1000 мелких владений; у каждой семьи по нескольку таких мелких наделов, в том числе есть участки по 2 га и более, но таких сравнительно крупных участков всего 20–30; подавляющее большинство — крошечные клочки земли. Границы участков, впрочем, установить трудно, и размеры владений определяются по количеству производимой копры. Отдельные семьи производят копры от одной до 13 т в год. Так как копра — главный предмет вывоза, то и большая часть земли засажена кокосовыми пальмами (587 га).

Культурный уровень островитян в результате проводимой в колониях политики крайне низок. Единственный материал для чтения, имеющийся в их распоряжении — библия и церковные книги. Французские власти не хотят открыть населению доступ к образованию и подлинным благам современной культуры, искусственно тормозят этот процесс. Своих же культурных сил у жителей архипелага пока еще мало.

Бенгт Даниельссон заканчивает книгу глубоко пессимистически. Он убежден, что капитализм неизбежно развратит и окончательно погубит населяющий архипелаг небольшой, но способный и жизнерадостный народ. Так и должно было случиться, если бы в мире все оставалось по-прежнему. «Но ни горы, ни океаны, — сказал в своем докладе на XXII съезде КПСС товарищ Н. С. Хрущев, — не служат преградой для идей свободы». Колониализм обречен, и ничто в будущем не помешает островитянам Океании занять свое полноправное место в семье культурных и свободных народов мира.

С. Токарев

Глава 1

Однажды я получил из французской Океании письмо примерно следующего содержания:

Пенетито-тане и вахине[5]. Желаем вам здравствовать. Аминь.

Мы шлем это письмецо, чтобы спросить, почему вы не приезжаете? Мы вас уже столько ждем. У нас все приготовлено. Приезжайте, будем ночью ловить рыбу на рифе, а утром бить острогой в лагуне. Еще в этом году много черепах. Захвати свой ящик, которым делают картинки. У Темоу родился ребенок, а Теура умерла. Правда, от нее все равно уже не было никакого толку. Хватит для вас и кокосовых пальм и хлебных деревьев. Кехеа посадил для вас лимонное дерево, но оно погибло. Все будут рады, когда вы приедете, мы будем танцевать коморе и другие танцы. Пришлите письмо и сообщите, когда вас ждать? Мы умеем теперь говорить куттеморо и куттенат[6]. Аминь.

Тека.

Письмо было от вождя с маленького кораллового атолла Рароиа[7], затерявшегося в южной части Тихого океана, почти посредине между Южной Америкой и Австралией. О существовании этого клочка земли я и не подозревал до того самого дня в начале августа 1947 года, когда волны выбросили на риф плот «Кон-Тики», а с ним меня и моих пятерых друзей — норвежцев. Так я впервые попал в Полинезию, и она произвела на меня неизгладимое впечатление. Яркие краски кораллов, неумолчный гул прибоя, солнечные зайчики на листьях высоких пальм, но прежде всего — удивительный мир и покой…

Две недели мы бродили по залитому солнцем песчаному берегу, ловили рыбу, купались в прозрачной лагуне, пели и плясали вместе с веселыми, радушными полинезийцами, которых, казалось, печалило лишь одно: что мы скоро их покинем.

…Когда мне становилось невмоготу в суете большого города, когда холод и сырость наших широт пронизывали до костей, я вспоминал солнечный остров, где люди казались такими счастливыми, а жизнь — такой бесхитростной. Память рисовала чарующие картины, в душе рождалась мечта об ином, лучшем мире, но разум спешил возразить, что даже в Полинезии жизнь не может быть такой простой и беспечной, как это показалось нам во время короткого пребывания на Рароиа. Мы видели Рароиа в праздник; наши впечатления были слишком поверхностными, чтобы по ним судить о повседневном быте на атолле.

Люди, которые провели на полинезийских островах не один год, рассказывали удручающие истории о вероломных туземцах, уверяли, что жизнь там однообразна, тяжела и даже опасна. И все-таки мечта о Полинезии не оставляла меня, и когда мне года два спустя предложили отправиться туда в новую научно-исследовательскую экспедицию, я немедленно согласился.

Приблизительно в то же время пришло письмо Теки и напомнило о давно забытом мной обещании, которому я не придавал никакого значения. В разгар прощального пира на Рароиа, когда музыка звучала особенно упоительно, а венок из цветов у меня на шее благоухал особенно сильно и одуряюще, вождь Тека спросил, не приеду ли я еще. Разумеется, я не замедлил заверить, что вернусь при первой возможности!

Рароиа

Видно, вождь отнесся к моему обещанию гораздо серьезнее, чем я сам, и после двухлетнего ожидания явно не мог уже больше сдерживать свое нетерпение. Вскоре пришло еще одно письмо, где Тека с недоумением спрашивал, почему я не связал до сих пор новый, плот и не вышел в море вместе со своей вахине. В приписке он советовал нам идти через Панамский канал, хотя бы это стоило дороже, так как путь вокруг мыса Горн займет слишком много времени.

Но о поездке на Рароиа не могло быть и речи, как я ни прикидывал. Перед экспедицией стояли совсем другие задачи и цели, требующие постоянных разъездов и перемещений; нет, не видать мне Рароиа…

А письма все шли и шли, и мои мысли все чаще обращались к далекому острову и его радушным обитателям. Чтобы утешиться, я время от времени доставал письма вождя и читал их Марии-Терезе. Конечно, мы смотрели на это больше как на забаву; нас ожидали дела поважнее, чем выполнение необдуманного обещания. Но однажды вечером Мария-Тереза вдруг перебила меня.

— Постой-ка — ты помешался на Рароиа, а меня измучил ревматизм. А что если попытаться до начала экспедиции исцелиться от этих недугов? Отправимся сперва на Рароиа и поживем там, пока остальные члены экспедиции соберутся в дорогу. И язык сможем изучить — это же необходимо!

Разумеется, она была права, и в конце концов мы решились.

Наша программа была предельно проста. Я видел Рароиа в праздник и остался очень доволен. Теперь мы собирались узнать раройские будни, чтобы сравнить их с нашими, сопоставить достоинства и недостатки. Мы не мечтали о райских кущах по той простой причине, что рая не существует даже на Рароиа. Нам просто-напросто хотелось пожить некоторое время в другом краю, в иных условиях, познакомиться с новыми обычаями и воззрениями, чтобы проверить, сможем ли мы приспособиться к ним и оценить по достоинству жизнь раройцев.

Рароиа — французское владение; вместе с остальными островами архипелага Таумоту, а также группами островов Общества, Гамбье (о-ва Мангарева), Маркизских и Австральных атолл входит в административную единицу, именуемую французскими владениями в Океании (Établissements français de l’Océanie). Поэтому мы заключили, что всего правильнее будет достать билеты на французское судно, которое раз в три месяца отправляется из Марселя во французские колонии в Тихом океане.

Мы запросили пароходную компанию и получили весьма любезный ответ, что из-за большого количества желающих, затруднений послевоенного периода, нехватки тоннажа, валютных осложнений, правительственного кризиса и так далее и тому подобное — компания, к сожалению, не может предоставить нам места в каюте, однако если мы тем не менее пожелаем воспользоваться услугами компании (что, разумеется, было бы сочтено за великую честь), то нам следует безотлагательно связаться с главной конторой, каковая с радостью внесет наши имена в список ожидающих, и тогда самое позднее (подчеркнуто) через два года нас поставят в известность — можно ли рассчитывать на палубные места.

Мы безотлагательно решили избрать другой путь, означавший, правда, небольшой крюк, — через Нью-Йорк — Сан-Франциско — Папеэте. Покрыв 10 тысяч километров (и опорожнив почти столько же бутылок кока-колы), мы оказались наконец почти у цели. Отбор снаряжения и прочая подготовка, ожидания в пунктах пересадки — все это заняло немало времени, и когда мы с мостика норвежского парохода «Тур» увидели над горизонтом очертания наиболее крупного из островов Общества, прошло более трех месяцев с тех пор, как мы покинули Гётеборг.

Некий писатель, обладающий большим воображением, утверждает, будто благоухание цветов Таити слышно задолго до того, как увидишь остров. В действительности вы не слышите никакого благоухания, пока судно не причалит к пристани в Папеэте, где вам ударяет в нос не аромат цветов, а затхлый запах копры. Точно так же обстоит дело и со всем мифом о Таити — райском уголке Полинезии. Этот далекий тихоокеанский остров не более дик и нетронут, чем острова Балтийского моря. Западная цивилизация давно уже вторглась сюда и принесла автомобили, кровельное железо, оконное стекло, кинотеатры, венерические болезни, консервы, восьмичасовой рабочий день, политические раздоры и многочисленные прочие блага. Просто удивительно, с каким тщанием таитяне отобрали из нашей культуры все самое плохое и как гармонично сплавили это плохое с извращенными остатками своей собственной культуры.

Не менее основательно, чем сам остров, преобразились так называемые туземцы. Двухвековое общение с моряками, солдатами, служащими колониальной администрации, туристами и иными случайными гостями привело к такому смешению рас, что сейчас, наверное, трудно было бы отыскать хоть одного чистокровного таитянина среди семнадцати тысяч человек, которых относят к коренному населению острова.

Если говорить правду, то единственным «примитивным» на Таити является так называемый отель Папеэте — неуклюжая цементная коробка с двадцатью восемью деревянными стойлами — «номерами», раскрашенными в розовый, зеленый, голубой и серый цвет, и с двумя умывальниками, из которых один охраняется неподкупным псом-великаном сомнительной породы, а второй бездействует.

Таким образом, в пользу сего расхваленного и воспетого острова можно сказать только то, что здесь царит вечное лето, что местные виды по красоте не уступают американским цветным открыткам и что таитяне — вернее, обитатели Таити — совершенно безобидные люди. Тому, кто ищет покоя и отдыха в приятной обстановке, тут жаловаться не на что, разве что на цены, которые вдвое превышают цены любого первоклассного шведского курорта.

Впрочем, все это нас очень мало касалось. Таити был всего-навсего перевалочной базой, где нам надлежало закончить сборы и подыскать судно, идущее в сторону Туамоту. Очень быстро мы убедились, однако, что заключительный этап путешествия обещает стать самым трудным.

К кому мы ни обращались за советом, все имели самое смутное представление о Туамоту и путях сообщения с ним, а наше намерение поселиться на Рароиа вызывало, как ни странно, всеобщее удивление и даже ужас. Как можно по собственной воле променять Таити на какой-то жалкий атолл! Таитяне смотрели на нас примерно такими же глазами, какими коренной стокгольмец посмотрел бы на человека, пытающегося соблазнить его «прелестями» провинциального захолустья, Примечательно, что именно таитяне дали архипелагу общепринятое ныне, не очень-то лестное имя Туамоту — «острова за спиной». Сами жители архипелага называют их Паумоту — «облачные острова» [8].

Какие только трудности и опасности не грозили нам! Солнечный удар, кораблекрушение, акулы-людоеды, отсутствие пресной воды, коварство туземцев, ураганы… А один член «парламента» французских владений в Океании заявил коротко и ясно, с плохо скрываемым отвращением:

— Туамоту? Послушайте, да ведь там едят собак, а бутылка обычной питьевой воды стоит двадцать пять франков…

Правда, тут же выяснилось, что он ни разу в жизни не ступал ни на один из островов Туамоту — как и большинство тех, кто с особенным жаром отговаривали нас от поездки. Таитяне страдают острой формой домоседства; мало кто из них дал себе труд посетить хотя бы соседний остров Моореа, до которого от Таити всего пятнадцать километров.

Несколько больше озадачило нас, что осевшие на Таити шведы Чарльз Свенсон и Альф Киннандер, которые не один год провели на архипелаге Туамоту, тоже отнеслись с сомнением к нашим планам. Правда, Свенсон находился там с группой батраков-вьетнамцев, знавших лишь собственный язык, а Киннандер жил на атолле с несколькими таитянами в годы второй мировой войны, когда появление шхуны считалось счастливой случайностью и когда приходилось мириться с почти полным отсутствием предметов первой необходимости. Поэтому их опыт никак нельзя было считать убедительным. Нам предстояло обосноваться на населенном острове, где нас к тому же ожидали друзья. Кроме того, мы располагали специальным снаряжением, полученным с американского военного склада. Короче говоря, мы продолжали стоять на своем.

В один прекрасный день, когда наши приготовления продвинулись настолько, что оставалось лишь получить консервированное масло и бритвенные лезвия, мы отправились к главе администрации архипелага Туамоту и объявили ему о своем намерении отплыть на Рароиа, чтобы поселиться там на год (мы считали, что такой срок необходим, чтобы изучить остров и его обитателей). Глава администрации почесал подбородок и произнес:

— Гм, Туамоту… Но разве вы не знаете, что Туамоту — запретная зона? Печальный пример Таити побудил французские власти попытаться сохранить в первозданном виде хотя бы один архипелаг, и вот уже много лет Туамоту закрыт для всех, в том числе и для таитян и жителей других округов французских владений в Океании. Да, мы при всем желании не можем позволить вам поселиться на этих островах, где нет ни одного представителя власти, ни одного полицейского.

Он смолк и уставился в пространство. (Вероятно, в этот миг перед его внутренним взором проходили шеренги параграфов и предписаний.) Впрочем, спустя некоторое время глава администрации очнулся и неожиданно произнес:

— Но для вас, возможно, будет сделано исключение.

Я с облегчением схватил папку с нашими документами, но был ошарашен вопросом чиновника:

— Вы не страдаете близорукостью?

— Нет, — ответил я честно. — Почему вы об этом опрашиваете?

— Потому что в последний раз, когда мы выдали разрешение, проситель был близоруким, и это обстоятельство оказалось роковым.

Речь шла об одном французском химике. После первой мировой войны он прибыл сюда, мечтая поселиться на коралловом острове и жить в тесном общении с природой. Так как он отличился на войне и привез с собой множество рекомендаций, ему не отказали. Он вернулся с атолла через месяц. Из-за своей близорукости химик все время путал съедобные и несъедобные кокосовые орехи и не мог добыть острогой ни одной рыбы. Жить в тесном общении с природой без рыбы и кокосовых орехов, увы, невозможно, и ему пришлось отступить.

Я еще раз заверил, что мое зрение в полном порядке, и добавил, что мы везем с собой целые горы консервов. Это как будто успокоило нашего приятеля-чиновника, и немного спустя мы вышли из его кабинета, вооруженные каждый своим документом с синими печатями и текстом по-таитянски и по-французски. Похоже было, что после незадачливого химика мы первые добились разрешения поселиться на островах Туамоту!

Однако трудности только начинались — ведь от цели нас все еще отделяло более 350 миль и предстояло отыскать судно, которое шло бы именно на Рароиа.

Пять-шесть шхун водоизмещением не более ста пятидесяти тонн посещают семьдесят восемь островов архипелага Туамоту, скупая копру и перламутр и сбывая муку, спортивные тапочки, одеколон, консервы, пестрые ткани, контрабандный спирт и прочие предметы первой необходимости. Так как копры производится сравнительно немного, владельцы шхун, опасаясь конкуренции, предпочитают держать в тайне свой маршрут и время отплытия. Власти не раз пытались навести хоть какой-то порядок, издавали постановления о том, что каждый шкипер должен вывешивать расписание своих рейсов на почте в Папеэте. Их действительно вывешивают, да только им не очень-то можно верить…

Желая получить более точные данные, мы отправились в гавань, где после усердных поисков ухитрились обнаружить в одном из кабачков капитана, который сообщил, что вот-вот выходит на Туамоту.

— А на Рароиа вы не зайдете? — спросили мы с надеждой.

— На Рароиа? Дайте-ка подумать… Та-а-к… В общем это зависит от того, сколько копры я погружу в других местах.

— Гм… А если у вас будут туда пассажиры?

— Тогда, случись мне зайти на Рароиа, я, конечно, высажу их там. А не зайду — придется им плыть со мной обратно до Папеэте.

— Гм… Сколько же займет плавание до Рароиа, если вы решите туда зайти?

— Это зависит от того, куда я буду заходить по пути. Иногда добираюсь быстро, дней за пять, за шесть, а то и две недели уходит. Ну, а случается, что и вовсе туда не попадаем.

Да, местные шхуны явно не были рассчитаны на пассажирское сообщение…

Кто-то сказал нам, что на Рароиа обычно заходит «Ваиете». Мы снова поспешили в гавань, но оказалось, во-первых, что «Ваиете» посещает совсем другую часть архипелага, а во-вторых, шхуна наскочила на риф, и теперь команда ожидала какой-то таинственной «приливной волны», которая снимет судно. Разумеется, «волны» так и не дождались.

Мы продолжали поиски, опираясь на любезную поддержку таитянского шведа Луиса Карлссона, отец которого в доброе старое время прославил шведские бутерброды и водку на всю Полинезию. Он до открытия Панамского канала, подобно многим другим капитанам, водил судно между Таити и Вальпараисо — бывшим тогда важным транзитным портом. Благодаря усилиям Луиса Карлссона мы заручились в конце концов обещанием владельца «Денизы», что его шхуна высадит нас на Рароиа независимо от того, будет ли там ожидать груз копры или нет.

Но «Дениза» пока что находилась в плавании. Шли дни и недели, о шхуне ничего не было слышно, потом вдруг распространился слух, что «Дениза» дала течь и затонула в открытом море. Увы, этот слух подтвердился.

— Шхуна только что побывала в ремонте, ей сменили обшивку подводной части, а это всегда чревато опасностями, — объяснил судовладелец, делясь с нами печальной новостью. — Вы ведь знаете этих таитян. Поначалу они работают старательно, забивают даже вдвое больше гвоздей, чем нужно. Но потом работа приедается, нет-нет да и забудут прибить доску как следует. В наших краях и не такое случается…

Капитан «Денизы» клялся, что шхуна дотянула бы до Папеэте, если бы команда не ленилась откачивать воду. Но матросам-таитянам не хотелось качать. Не обращая внимания на просьбы и угрозы, они спустили шлюпки и высадились на ближайшем острове, где устроили пир из «спасенных» остатков провианта и груза. Случайно мимо проходила другая шхуна, которая и доставила их на Таити.

Оставалось лишь продолжать поиски… Каждый день мы ходили в гавань и набрели наконец на самое удивительное судно во всей Полинезии, которым командовал не менее оригинальный шкипер. В Папеэте пришел на своей «Чень-хо» француз де Бишоп[9]. Он прогремел на весь мир еще в 1935 году, когда совершил поразительное плавание на полинезийской лодке от Гавайских островов до Франции вокруг мыса Доброй Надежды! Его новое судно во многих отношениях было еще примечательнее. Оно сошло со стапелей перед самой войной, когда некая американская миллионерша воспылала столь пламенной страстью к одному ботанику, что распорядилась построить для него китайскую джонку, чтобы он мог искать новые виды папоротника на островах Тихого океана! (Почему именно джонку, никто не знает: должно быть, ради экзотики.)

Со временем миллионерше наскучили сентиментально-ботанические путешествия, и она преподнесла джонку американским военно-морским силам. Озадаченные необычным даром, военные моряки переоборудовали джонку в офицерскую столовую; об этом периоде живо напоминают многочисленные следы пуль в потолке салона. Однако ботаник, все время остававшийся на борту, не без оснований утверждал, что имеет преимущественные права на джонку. Так как он оказался человеком энергичным и упорным, было в конце концов решено передать злополучное судно ему. Порядка ради он уплатил за джонку один доллар.

Как раз в это время де Бишоп со всем пылом отдался новому увлечению — изучению морских течений. Увидев джонку — единственный еще не испытанный им вид судна, — он был настолько заворожен ею, что решил стать компаньоном владельца «Чень-хо». Первоначально они задумали учредить консультативное бюро по всем вопросам, касающимся папоротников и морских течений, но за отсутствием клиентов оказались вскоре вынужденными отказаться от своей затеи. К моменту нашей встречи де Бишоп перешел на гораздо более прозаическое занятие: он скупал копру во французской Океании для экспорта в Венесуэлу.

Выслушав наши заверения, что на Рароиа есть и копра и папоротники, а морские течения у острова необычайно интересны, он охотно согласился зайти туда во время своего очередного плавания.

Мы радовались от души — трудно было пожелать лучшее судно для плавания в тропиках, чем «Чень-хо». На джонке со времен ее былого великолепия сохранились две каюты «люкс», а о втором славном периоде в ее истории напоминал вместительный бар и гигантский холодильник. Лишь одно обстоятельство смущало нас: де Бишоп ждал папоротниковеда, а тот явно не спешил появиться до начала ураганов. Легко понять, что это нас несколько тревожило, и в начале ноября, когда над горизонтом на востоке появились первые хмурые тучи, мы стали искать другое судно.

Нас выручила «Моана».

От прочих шхун «Моану» отличало лишь одно: в ее трюмах лежал груз, предназначенный для Рароиа. Мы отнесли свой багаж и двух котят (нас предупредили, что на Туамоту много крыс) в каюту, которая по каким-то неведомым причинам именовалась салоном, и обнаружили, что для нас самих уже не остается места. Впрочем, это обстоятельство должно нас только радовать, — уверяли в один голос все, кому когда-либо приходилось иметь дело со здешними шхунами и, в частности, с «Моаной». Действительно, в «салоне» прочно утвердился смешанный аромат несвежей копры, бензина и плесневелой муки.

Без особого огорчения мы разместились на палубе в обществе нескольких обитателей Маркизских островов, которые немедленно вызвались проинструктировать нас, как устроиться, чтобы не скатиться во сне за борт, и радушно угостили загадочным зеленым пуддингом прямо из ржавого таза.

Затем мы поспешили сойти на берег, чтобы попрощаться со своими друзьями, однако последние почему-то без особого доверия встретили наше радостное сообщение, что все готово к отплытию. Мы очень скоро поняли почему. Шхуна должна была выйти в море не позже пяти часов вечера, а в шесть капитан объявил, что отплытие откладывается до девяти. Еще раз простившись с друзьями, лица которых выражали возрастающее сомнение, мы прибыли на судно ровно в девять и не увидели на нем ни души.

— Забастовка, — объяснил старик таитянин, восседавший на одной из старинных пушек, врытых в землю и служащих для швартовки судов. (Трудно придумать более разумное применение для пушек!)

— Забастовка? — повторили мы недоуменно.

— Вот именно, — подтвердил старик. — Матросы давно не были в Папеэте. Хотят повеселиться. Капитан идет в кабак, говорит: «Пора отваливать…» Матросы кричат: «Сгинь! Нам хорошо и здесь». Многие так пьяны, что совсем языком не ворочают. Бывает, что бастует капитан, а то моторист или еще кто-нибудь.

«Забастовка» длилась три дня. А на четвертый день в городе пошел новый фильм с популярным артистом в главной роли, и вся команда отправилась в кино.

Все это время мы предусмотрительно оставались на берегу, чтобы шхуна не приелась нам еще до выхода из Папеэте, но по утрам приходили со своими котятами в гавань справиться, как с отплытием. И каждый раз нас встречали только сочувственные жесты. Мы уже готовы были потерять всякую надежду, когда на пятый день совершенно случайно обнаружили, что матросы «Моаны» выбирают концы. Подхватив котят, мы побежали к шхуне. Команда явно испытывала небывалый прилив энергии (должно быть все деньги были пропиты!), и не успели мы ступить на палубу, как заворчали моторы. А еще час спустя мы покачивались на волнах в открытом море, направляясь к лабиринту коралловых островов и рифов, именуемому Туамоту.

За последние сутки стоянки в гавани шхуна превратилась в настоящий Ноев ковчег. На самом носу теснился десяток свиней, тут и там из-под брезентов и ящиков выглядывали куры и петухи, на крышке люка торжественно возлежала корова, а на средней палубе резвились две козы, игриво бодая каждого, кто оказывался поблизости.

Кроме наших приятелей-маркизцев, которые не переставали жевать свой удивительный пуддинг, в число пассажиров входило несколько островитян с восточной части архипелага Туамоту, двое таитян, собиравшихся искать клад на необитаемом острове, и миссионер в голубой сутане. Кладоискатели, как и полагается, держались поначалу отчужденно и замкнуто, но тем общительнее оказался миссионер. Он охотно развлекал нас игрой на гармонике и остроумными анекдотами. Кажется, единственное, что омрачало его веселье, была мысль о том, как заставить верующих своего «прихода» отказаться от варварского, по мнению слуги господня, обычая целовать друг друга в пуп при встрече и расставании. Во всяком случае, он то и дело возвращался к этой мрачной теме.

Впрочем, несмотря на некоторое несходство интересов, пассажиры быстро подружились, и вскоре мы в полном согласии перекатывались по кренящейся палубе, с увлечением обсуждая тайны Туамоту, бессмертие души и непостоянство цен на копру, между тем как «Моана» медленно, но упорно рассекала могучие валы, все дальше уходя от Таити.

С тех пор как в начале 1606 года португальский мистик и мореплаватель Кирос, мечтавший открыть новый материк, обитателей которого он мог бы обратить в истинную католическую веру, увидел впервые острова Туамоту, подход к этому архипелагу справедливо относят к наиболее трудным и опасным. Впоследствии так и не удалось точно установить, какие именно острова открыл португалец. Это объясняется не только несовершенством навигационного искусства семнадцатого века, из-за чего Кирос нередко предоставлял силам небесным самим прокладывать курс, но и сложностью географических условий. Острова Туамоту удивительно похожи один на другой — это в сущности не что иное, как коралловые рифы. Они возвышаются над водой всего лишь на несколько метров, и найти их бывает подчас так же трудно, как и обойти. Но еще более осложняет плавание в этих водах то обстоятельство, что многие из рифов вообще не выходят на поверхность, представляя собой опасные и плохо изученные подводные банки. К этому следует добавить, что между островами образуются сильные и предательские течения и что в период с декабря по март здесь часто бушуют ураганы. Недаром Туамоту называют еще «Опасные острова» и «Лабиринт».

На Таити в шутку так изображают приемы судовождения в архипелаге Туамоту:

Капитан говорит рулевому: «Видишь облачко на горизонте? Держи на него!» После чего идет в свою каюту, ложится спать и не показывается до следующего утра, когда отдает новую команду: «Птицы летят на юго-восток. Значит, где-то там земля. Следуй за ними!» В конце концов на горизонте и в самом деле показывается земля, шкипер просыпается опять, выходит на палубу и начинает размышлять вслух: «Так, посмотрим… Ага, вон проток, а в нем две скалы. Не иначе, это Таханеа». Или: «На южном берегу не видно ни одной пальмы. Значит, это Тоау». Если же ему не удается опознать остров, он отправляется на берег и спрашивает у местных жителей.

К счастью, в действительности все происходит очень похоже. Я говорю «к счастью», потому что попытки воспользоваться секстаном и прокладывать курс по карте очень скоро привели бы к печальным результатам. Последняя морская карта этого района — если можно назвать картой кое-как начерченную схему, к которой приложены четыре тома с таблицами глубин, — составлена в 1839 году, и назвать ее ненадежной было бы слишком мягко. Разумеется, за прошедшую с тех пор сотню лет в лоцию внесены кое-какие изменения и добавления, но вряд ли дело значительно выиграло, так как большинство из них звучит примерно следующим образом:

«Названный остров в 1862 году обнаружен на пять миль дальше на восток, нежели указано на карте. По данным 1911 года он лежит значительно севернее, точная широта не установлена».

Немногочисленные сведения, содержащиеся в лоциях, также чаще всего ошибочны или противоречивы. Например, в Sailing Directions долгое время сообщались об одном из островов Туамоту такие данные:

«Тепото. Остров, по-видимому, вулканического происхождения, берега местами наклонно, местами отвесно опускаются в море. Углубление в центральной части острова (без сомнения, потухший кратер) образует естественный водоем, часто заполняемый дождевой водой. Почва, богатая гумусом, очень плодородна, однако способы обработки земли примитивны и урожай невысок. Остров иногда посещается полусотней туземцев. Изо всех островов архипелага о. Тепото, пожалуй, единственный, обладающий удобной якорной стоянкой, где шхуны могут найти защиту от юго-восточных штормов».

Это описание было изменено лишь в 1938 году и стало звучать следующим образом:

«Тепото. Небольшой коралловый остров, по-видимому поднятый со дна моря вулканическим извержением. Покрыт коралловой галькой и большими коралловыми глыбами. На острове обитает с полсотни человек, которые питаются почти исключительно рыбой и черепахами. Пьют только кокосовое молоко, хотя на острове вырыты два колодца с солоноватой водой. Якорной стоянки нет, шхуны лишь с большим трудом могут найти ненадежное убежище в западной части острова».

Стоит ли после этого удивляться, что большинство местных судоводителей смотрят с недоверием на секстаны, лаги, хронометры и наставления, а предпочитают руководствоваться собственным опытом и обширным запасом неписаных, но зато точных наблюдений, полученных ими в наследство от многих поколений моряков. Они знают, между какими островами сильнее течение, когда наступает прилив и отлив, как изменяются ветры по временам года, знают тысячи других вещей, которых не найдешь ни в одной книге и которые куда важнее, чем мудреные инструменты и таблицы европейцев.

Капитан «Моаны» был сравнительно молод, но уже овладел всеми тонкостями навигации в архипелаге Туамоту и в первую же ночь продемонстрировал свое искусство, проведя шхуну между двумя островами, разделенными проливом всего в несколько километров шириной.

— Это же проще простого — по гулу прибоя определить расстояние до берега, — объяснил он. — Если гул одинаково силен с обеих сторон, значит, я нахожусь в середине пролива. Надо только как следует прислушаться.

Я вслушивался долго и внимательно и пришел в конце концов к выводу, что прибой окружает нас со всех сторон.

— Так оно почти и есть, — подтвердил капитан с улыбкой. — Как раз сейчас мы свернули в большой залив, потому что чуть севернее посреди пролива есть два опасных рифа, которых следует опасаться. Но скоро мы опять ляжем на старый курс. Надо только получше прислушиваться, а остальное совсем просто…

Для капитана «Моаны», по-видимому, не представляло никакого труда в непроглядный мрак вести шхуну через лабиринт коралловых островов и рифов.

Утром шхуна через проход в рифе вошла в лагуну Факаравы, одного из крупнейших атоллов Туамоту. На длинной узкой полоске берега, окаймляющей с востока обширную лагуну в восемьдесят километров длиной и двадцать пять километров шириной, мы различили среди кокосовых пальм красные крыши.

— Деревня Ротоава, — объяснил нам суперкарго, надеявшийся закупить здесь несколько тонн копры.

Мы насчитали около тридцати домиков и две церкви. Однако людей не было ни души. Сошли на берег — пустота и безлюдье… Большинство домов казались покинутыми, многие были совершенно запущены и разрушились. В самом конце единственной улицы мы нашли наконец домик, дверь которого была открыта. Заглянув внутрь, обнаружили старуху и нескольких ребятишек, которые объявили, к нашему удивлению, что мсье Гомер сию минуту придет.

Мсье Гомер оказался местным лавочником — маленьким человечком с усталыми глазами и явной примесью европейской крови. Он принял нас как долгожданных друзей и торжественно провел к бетонному зданию, стоявшему на отлете, в котором оказалось одно большое помещение с голыми стенами. Посреди комнаты стоял круглый столик, окруженный четырьмя венскими стульями.

— Чем богаты, тем и рады, — сказал хозяин и предложил сесть.

Он исчез и вернулся мгновение спустя с двумя бутылками американского пива.

— Чем богаты, тем и рады, — повторил мсье Гомер и налил нам пиво сомнительного цвета да к тому же теплое.

— Чем богаты, тем и рады, — опять произнес он, — но что тут поделаешь? Конец Факараве, конец Туамоту… Острова опустели, либо почти опустели. Подумать только, на Факараве двести жителей. Двести человек на острове, где могли бы жить несколько тысяч! Но никто не хочет здесь оставаться. Все уезжают в Папеэте. Загляните в бары Папеэте. Там вы найдете население Факаравы… Иногда, растратившись, они возвращаются сюда, заготавливают немного копры и исчезают снова. Сколько всего островов в архипелаге Туамоту? Семьдесят восемь. Сколько на них жителей? Четыре тысячи пятьсот! Из них две тысячи — на Рангироа, Анаа и Такарао. Остается две тысячи пятьсот на семьдесят пять островов, или по тридцать три человека на остров! Тридцать три жителя!

Он мрачно уставился на свое мутное пиво. Мы начали понимать его: мсье Гомер явно страдал из-за отсутствия покупателей.

— Вы, очевидно, эмигранты из Европы, собираетесь поселиться на каком-нибудь из здешних островов? — продолжал мсье Гомер. — Почему бы вам не остаться здесь? Вам нужно общество, мне тоже. Последний раз попаа (так обычно называют белых во французской Океании) навестили нас в начале войны. Тогда адмирал Бэрд прилетел на самолете с авианосца, который проходил через архипелаг. У адмирала в самолете был джип, он подъехал на нем прямо к моему дому, на остальные и смотреть не стал. (Так вот откуда у мсье Гомера пиво!) А на следующий день улетел опять. До него приезжала французская журналистка — кажется, в 1930 году, — она собиралась писать книгу о Роберте Луисе Стивенсоне. А последним гостем перед ней был сам Стивенсон, тогда еще был жив мой отец. Если вы останетесь, то сможете занять его дом, который хорошо сохранился.

Теперь все стало ясно: мсье Гомер не только страдал без покупателей, он вообще тосковал по людям. Однако мы направлялись на Рароиа и не собирались застревать на полпути. Откровенно говоря, нам было не по себе, когда мы, сидя за столиком в большой голой комнате, смотрели в окно и дверь на заброшенные дома и поросшую травой деревенскую улицу. Желая доставить удовольствие хозяину, мы, как могли, похвалили его дом и пиво, после чего распрощались.

— Чем богаты, тем и рады, — произнес он с истинно гомеровской мудростью и проглотил с видимым наслаждением остатки теплого пива.

Снова мы закачались на волнах, на этот раз следуя курсом на атолл Такуме, соседний с Рароиа. Дул свежий норд-ост, и капитан дал команду поднять паруса. Как и большинство шхун, «Моана» вооружена двумя мачтами[10] и при благоприятном ветре на ней ставились паруса, чтобы хоть немного помочь мотору; когда «Моана» шла только на моторе, она делала всего пять узлов.

Кок стал в руль, а матросы взялись за снасти; двое из числа пассажиров тоже помогали тянуть фалы. На «Моане» не существовало строгого различия между командой и пассажирами; каждый, кто хотел, мог отстоять вахту у штурвала или помочь матросам. На это смотрели как на нечто само собой разумеющееся, ибо полинезийцы все без исключения — первоклассные моряки.

Характерно, что местные шкиперы, направляясь в Сан-Франциско за новым судном, никогда не берут с собой команду. Они просто обходят там дешевые гостиницы и ночлежки и собирают всех попадающихся полинезийцев, исходя из того, что каждый полинезиец — моряк. Труднее найти моториста, так как полинезийцы не чувствуют особой любви к замысловатым и шумным моторам. Впрочем, один из наиболее известных здесь капитанов, по фамилии Николаи, недавно нашел остроумное решение этой проблемы. Купив в Сан-Франциско судно, он нанял на него мотористом одного кока, полагая (впоследствии это полностью подтвердилось), что если кок и не очень разбирается в механике, то сможет во всяком случае вынести жару машинного отделения. Как я узнал от капитана «Моаны», опыт был потом с успехом использован другими шкиперами.

На Факараве капитан копры не нашел — один из конкурентов опередил его; теперь он надеялся, что на Такуме повезет больше. Дело в том, что атолл Такуме, подобно большинству островов восточной части Туамоту, образует сплошное кольцо, в лагуну нет входа, поэтому многие шкиперы избегают его. Мы очень скоро узнали почему.

Когда «Моана» на четвертый день плавания подошла утром к Такуме, по-прежнему дул норд-ост. Хотя мы находились с подветренной стороны острова, была сильная качка, и могучий прибой с ревом обрушивался на риф, который тянулся влево и вправо непрерывной грядой, насколько хватал глаз. У самого острова риф был ровный и гладкий, как пол, там глубина не превышала полуметра. Но метрах в пятидесяти от берега он круто обрывался в пучину, образуя мощную стену, источенную непрестанными ударами волн. Вдоль верхней кромки этой стены и бесновался неистовый прибой. А чуть подальше от кораллового барьера было уже так глубоко, что якорь не доставал дна, и нам пришлось дрейфовать с работающим мотором.

— Вон там место высадки, — сообщил суперкарго, указывая на берег.

Мы ожидали увидеть пристань или что-нибудь вроде бухточки, но в указанной точке волны бушевали с не меньшей силой, чем в любом другом месте острозубой гряды. Однако жители Такуме явно разделяли мнение суперкарго — они собрались на берегу и жестами приглашали забрать копру. Итак, копра есть, но как же ее доставить на шхуну?

Однако испытанную команду «Моаны» этот вопрос не смущал. Матросы преспокойно уселись в шлюпку — тяжелое, солидное сооружение, длина которого не на много превосходила ширину, — и взялись за весла; штурман занял место на корме. Твердо намеренные не упускать ничего интересного, мы поспешили присоединиться к ним, и вот уже шлюпка стремительно приближается к буйному водовороту. У самой кромки рифа гребцы затабанили, удерживая лодку на месте.

— Это все равно, что катанье на прибое, — крикнул мне в ухо штурман, — надо дождаться большой волны и уж потом не отставать от нее!

Один вал проходил за другим, но все они не нравились штурману. Наконец рядом с нами выросла целая стена бурлящей воды. Похоже, это то, что нужно!

— Навались! — заорал штурман, и матросы налегли на весла с такой силой, что позвонки захрустели.

В следующий миг вал подхватил шлюпку, и мы взлетели вверх так, словно сидели в скоростном лифте. Матросы яростно гребли; верхом на шипящем пенистом гребне шлюпка со страшной скоростью понеслась к рифу. Я глянул через борт. Далеко позади виднелась качающаяся палуба «Моаны», а впереди оскалила красные зубы оголившаяся коралловая гряда. Еще мгновение — и волна накрыла риф, а мы легко скользнули над ним к берегу, где веселые островитяне не замедлили подхватить шлюпку.

Пока матросы грузили копру, мы воспользовались случаем немного осмотреться.

Такуме — одно из лучших мест добычи жемчужниц в архипелаге Туамоту, и сотни островитян со всей французской Океании ежегодно приезжают на несколько месяцев нырять за раковинами. Однако наше посещение совпало с периодом затишья, когда постоянные обитатели острова — около пятидесяти человек — считали своей главной задачей как следует отдохнуть перед наступающим промысловым сезоном. Они заготовили всего каких-нибудь двадцать мешков копры, которые шлюпка «Моаны» могла поднять за один раз.

Чтобы вернуться на шхуну, требовалось опять поймать подходящий момент, а именно когда отступит большая волна и на несколько секунд возникнет сильное течение от берега в море. Однако теперь выполнить маневр оказалось труднее. Тяжело нагруженная шлюпка уже не так слушалась весел и руля. Ничего не стоило застрять на кораллах, но самое критическое мгновение наступает, когда откатившаяся волна встречается с новым валом, идущим с моря. Нужно было не только устоять против этого вала, но и пробиться сквозь него.

Мы устроились на мешках, а матросы, взявшись за борта, потащили шлюпку по мелководью к краю кораллового барьера. Волна катилась за волной; казалось, прошла целая вечность, прежде чем штурман решился сделать попытку. Но вот он ловко прыгнул в шлюпку, матросы молниеносно последовали за ним и дружно налегли на весла. Внезапно раздался треск и мы повалились друг на друга. Зацепившись килем, шлюпка медленно разворачивалась боком к прибою. Я с трудом поднялся на ноги и в тот же миг увидел громадный вал, стремительно накатывавшийся с моря. Прежде чем матросы успели что-нибудь сделать, гребень накрыл нас, и все исчезло в кипящем водовороте. А когда волна схлынула, мы обнаружили, что сидим на дне у самого берега. Шлюпка застряла на отмели поодаль, половина мешков вывалилась за борт.

— Ничего, без приключений не обойдешься! — успокоил нас штурман, покатываясь со смеху. — Это все ерунда! Сейчас соберем мешки и попытаемся снова. Лодка выдержит все на свете, у нее двойная обшивка дна из самых толстых досок. Мы заново меняем обшивку каждый раз, как заходим в Папеэте.

Смеясь и перешучиваясь, матросы сложили в лодку мешки и стали опять подстерегать удобный момент. На этот раз нам удалось прорваться.

Около половины атоллов Туамоту не имеют входа в лагуну; на них погрузка и разгрузка всегда происходит подобным образом. Успешный исход зависит прежде всего от знаний и сноровки штурмана, поэтому они здесь пользуются большим почетом и хорошо оплачиваются. Шхуны всегда подходят к острову с той стороны, которую с известной натяжкой можно назвать подветренной, и, по-видимому, плот «Кон-Токи» — единственное судно, которому удалось благополучно причалить к атоллу с наветренной стороны.

От Такуме до Рароиа каких-нибудь десять километров, и, забрав копру, капитан «Моаны» решил идти прямо туда. Это означало, что нам предстоит входить в лагуну ночью. Я еще с прошлого раза помнил, как трудно даже днем провести судно через узкий проток раройского атолла. Множество громадных коралловых рифов образовали настоящий лабиринт. Но у капитана были причины поторапливаться.

— Если я упущу ночной прилив, когда вода устремится в лагуну, придется ждать следующего прилива, а это значит потерять двенадцать часов, — объяснил он. — Да я уже сколько раз проходил там ночью.

Было около десяти вечера, когда шхуна подошла к Рароиа. В это время мы восседали на палубе за столом, уставленным жареной свининой, рисом и галетами, но капитан не растерялся. Взяв в одну руку фонарь, в другую тарелку, он взобрался на рубку и уверенно повел шхуну среди подводных коралловых утесов и рифов.

Вилка и нож ему ничуть не мешали, напротив: сигнал вилкой рулевому означал «чуть лево руля», ножом — «чуть право руля».

Как только мы прошли проток, капитан облюбовал большую коралловую отмель, чуть закрытую водой, и дал команду швартоваться. До деревни Нгарумаоа, расположенной на западном берегу островка, оставалось всего несколько километров, но так как капитан чувствовал себя в лагуне менее уверенно, он предпочел подождать утра.

Утомленные переживаниями дня, мы заснули мгновенно. А утром, когда ласковое прикосновение солнечных лучей пощекотало нам веки, мотор уже стучал полным ходом и с палубы открывался вид на деревню. Мы достигли вожделенной цели.

Глава 2

Наш родной край

Едва шхуна встала на якорь, как среди пальм замелькали смуглые полинезийцы — кто в ярких одеждах, кто в одной набедренной повязке. Вскоре все население острова столпилось на маленькой пристани, сложенной из грубо отесанных коралловых глыб. С рубки было хорошо видно, как заместитель вождя, церемониймейстер Тупухоэ суетился в толпе, отдавая распоряжения запевалам и гитаристам. Когда мы спустились в шлюпку, грянула приветственная песня.

Я вздрогнул. До чего знакомая мелодия! Прислушался внимательнее — ну, конечно! «Гаванская девчонка» Эверта Тоба! И мне вспомнилось, что когда два года назад островитяне на прощальном пиру попросили исполнить «Гимн Кон-Тики», мы после некоторого замешательства затянули «Гаванскую девчонку» — единственную песенку, которую знали все члены экспедиции. Кто-то из местных музыкантов буквально на лету ухитрился запомнить мотив, и раройцы включили его в свой репертуар наряду с древними полинезийскими песнями и гимнами.

Тупухоэ был до того растроган, что то и дело тер глаза, приветствуя нас. Все сто обитателей острова выстроились в длинную очередь, чтобы сказать нам иа ора на[11] и пожать руку. Многие так обрадовались встрече, что, поздоровавшись, спешили бегом в конец очереди, желая повторить церемонию.

Наконец «официальная» часть закончилась, и наши друзья мигом распределили между собой багаж. Вдоль деревенской улицы вытянулся целый караван. Тупухоэ, Тека и мы с Марией-Терезой замыкали шествие. Один за другим добровольные носильщики входили в большое деревянное здание под свежевыкрашенной железной крышей.

— Ваша квартира, — пояснил вождь Тека, — единственный дом с прочным, бетонным фундаментом. Остальные легко сносит ветром. Вы не привыкли к этому. Так что уж поселяйтесь здесь!

— А кто хозяин дома? — спросил я.

— Как кто? — удивился Тека. — Твой названый отец, разумеется!

В прошлый раз меня и в самом деле усыновили Рон-го и Тутамахине, но я счел это всего лишь актом вежливости, пережитком древнего полинезийского обычая, не влекущим за собой никаких обязательств. Теперь мне пришлось убедиться, что мои названые родители смотрят на дело иначе. Они считали Марию-Терезу и меня такими же своими детьми, как и остальных (кстати, тоже приемных). Ронго полагал само собой разумеющимся, что мы займем один из его лучших домов, выстроенный им еще в молодости, когда он хорошо зарабатывал на добыче перламутра и задумал однажды поразить всех раройцев.

Дом был построен из отборных сосновых досок, с настоящими дверями и застекленными окнами. Нам не преминули разъяснить, что это один из двух домов на Рароиа, имеющих потолок для защиты внутренних помещений от жары. Мы сложили все вещи в одной комнате и пригласили «носильщиков» войти во вторую. Остальные жители острова расселись на веранде; несколько ребятишек забрались на дерево, чтобы лучше видеть все происходящее.

Пока мы нерешительно рассматривали гору ящиков, на которой восседали два жалобно мяукавших котенка, и отвечали, как могли, на вопросы любознательных раройцев о назначении привезенных нами диковинных вещей, пришла Тутамахине и позвала нас к себе отобедать. В нашу честь она приготовила европейское блюдо — вернее то, что представлялось ей европейским блюдом.

На длинном столе перед домом красовалась большая миска с томатным супом. Мы ничего не имели против томатного супа, но, стремясь угодить нам, Тутамахине мобилизовала все свои ресурсы, и, помешав в миске, мы обнаружили не только маленькие сосиски, картофель, шампиньоны и куски кое-как разрубленной курицы, но даже целую рыбу, точно по недосмотру погибшую в кастрюле.

Пока Ронго разливал суп, Тека спросил, как поживает наш король. Мы отвечали очень обстоятельно, так как знали, что интерес вождя искренний и неподдельный. Затем он, как и положено светскому человеку и хорошему полинезийцу, стал осведомляться о здоровье всех принцев и принцесс, а также губернаторов и менее значительных вельмож и их родичей. Мы честно старались удовлетворить его любопытство и усердно чертили на песке генеалогические деревья.

Тупухоэ очень хотелось побольше узнать о жизни в стране попаа (то есть стране белых, подразумевая Европу и Америку вместе), и мы не пожалели сил, чтобы нарисовать возможно, более понятную и достоверную картину. Наш рассказ подтвердил самые худшие подозрения раройцев; Ронго следующим образом выразил мнение присутствующих:

— Совсем как на Таити! Там люди платят хозяину, чтобы он пустил их жить в дом, там даже рыбу продают за деньги! (Общий смех по поводу столь извращенных нравов.) Люди смотрят на часы, чтобы знать, когда начинать работу, а другие ходят без работы. Вы хорошо сделали, что приехали сюда. Здесь всем хватает еды, а работают — кто когда пожелает[12].

Возвратившись к своему роскошному дому, мы обнаружили, что возле него снова собралось чуть ли не все население острова. Каждый пришел с подарком и вручал его нам с улыбкой и рукопожатиями. Большинство подарков вполне отвечало духу времени; так, нам преподносили ковриги хлеба, консервы, пиво. Вообще же обычай делать подарки существует в Полинезии издавна. Совсем не обязательно тут же отдаривать, однако вежливость требует, чтобы позднее, когда представится удобный случай, было отвечено такой же любезностью. Если подарков много, их немедленно распределяют среди всех присутствующих. Мы так и поступили: слегка переворошив груду даров, мы роздали их островитянам, тщательно следя, разумеется, чтобы преподнесший, скажем, хлеб, получил консервы, подаривший пиво — ковригу хлеба и так далее. Все были очень довольны нашим знанием этикета и охотно помогли навести порядок в доме.

Перед самым заходом солнца на острове начался своеобразный концерт. Кто-то на краю деревни затянул песню, другие подхватили; скоро со всех сторон звучали музыка и пение. Потом песня стала удаляться, и одновременно отдельные голоса начали сливаться в единый мощный хор. Теперь пение доносилось из определенной точки на берегу лагуны. Мы пошли туда и очутились у дома собраний, самого большого здания в деревне. На веранде вокруг яркой керосиновой лампы разместилось с десяток молодых гитаристов, рядом сидела группа поющих женщин. Это были лучшие музыканты и певцы. Остальные расположились во мраке возле дома; мы присоединились к ним.

Долго звучали грустные лирические напевы. Внезапно они сменились бурной зажигательной музыкой. Легкая тень отделилась от темной толпы зрителей: Тетоху приготовился начать танец. И вот он кружится в импровизированной пляске, приветствуемый одобрительными возгласами. Еще несколько человек вступили в световой круг, а затем и все остальные преодолели свое смущение. Более получаса продолжалась исступленная пляска, потом темп ее начал ослабевать и аккомпанемент стал нестройным и путаным, будто гитаристы вдруг сбились.

— Сейчас в вашу честь исполнят песни попаа, — объяснил нам сосед.

И действительно, музыка делалась все более протяжной и жалобной, и чем больше она утрачивала свой полинезийский характер, тем неувереннее становились движения танцоров. Никто толком не знал современных танцев, но каждый старался, как мог, подражать завсегдатаям танцевальных площадок Папеэте.

Кое-кому удалось изобразить скучающий вид, присущий их европейским образцам, однако движения ног оставались совершенно беспорядочными. Более других преуспел Нуи, очевидно потому, что он единственный из всех щеголял в обуви. Босые ступни остальных все время обгоняли музыку; Нуи же, благодаря увесистым полуботинкам сорок пятого размера, более или менее укладывался в такт.

К всеобщему облегчению, танцевальная программа служила лишь прелюдией к гораздо более интересному номеру — полинезийскому хоровому пению. Два обстоятельства придавали этому особый интерес. Во-первых, большинство песен были очень старинные, во-вторых, все знали их наизусть. Музыканты отложили в сторону гитары и присоединились к могучему хору. Звуки песни то усиливались, то ослабевали — подобно гулу прибоя вдоль берегов лагуны. Завороженные, слушали мы древние религиозные гимны, полные неги любовные песни-теки, военные песни и здравицы.

Мы попросили наших друзей спеть что-нибудь, посвященное Рароиа. И в свежем ночном воздухе, напоенном лунным светом, разнеслась песня — быть может, та самая, которую пели предки нынешних раройцев много сотен лет назад, когда после долгого плавания увидели на горизонте очертания острова.

Белые птицы

Провожают лодку

Сквозь ворота-радугу

К берегу земли.

Рароиа открыт!

Вот — Рароиа,

Край прохладных ветров.

Радостная песня

С гулом волн сливается.

Это наш родной край!

Да, нас встретили очень хорошо. Но и в дальнейшем раройцы относились к нам не менее сердечно. Вот что рассказывает мой дневник о первых днях нашего пребывания на острове.

30 ноября. Мы проснулись утром от странного шипящего звука. Должно быть, ветер дует в щели, решили мы и заснули опять. Немного спустя шум снова разбудил нас. На этот раз он как будто доносился с веранды.

— На веранде кто-то есть, — сказала Мария-Тереза.

Пока мы собирались выяснить, в чем дело, дверь распахнулась и показалась полная, массивная фигура Ронго. Приветливо улыбаясь, он сообщил, что кофе готов.

После завтрака пришел Тека пригласить нас на прогулку. Мы, конечно, сразу согласились. Вождь явно хотел показать нам что-то замечательное: не успели мы выйти на «главную улицу»— трехсотметровую аллею, окаймленную кокосовыми пальмами, — как он развил такую скорость, что мы еле поспевали за ним, а гурьба ребятишек, осаждавшая нас все утро, безнадежно отстала. Наконец перед домом собраний Тека остановился и гордо указал на маленькую пальму — она выросла из кокосового ореха, который приплыл на «Кон-Тики» из Перу.

— Поначалу никак не хотела расти, — рассказывал Тека, — но потом я сделал ограду и стал чаще поливать. Это сразу помогло. Может быть, вы еще попробуете орехов с этой пальмы, прежде чем уедете.

— А сколько надо ждать?

— О, лет пять-шесть, но это не имеет никакого значения. Вы можете оставаться здесь, сколько хотите! Мой дед впервые увидел Рароиа, когда проплывал мимо на шхуне. Он направлялся с Таити на Маркизские острова — должен был управлять там плантацией. На Рароиа ему так понравилось, что он остался здесь. И прожил тридцать семь лет! Отец Хури случайно попал сюда с чилийским судном и тоже остался навсегда. Оба начинали с пустыми руками, а к концу жизни у каждого была своя кокосовая плантация. Вам легче начинать — у вас уже есть одна пальма!

— А часто вас навещают попаа? — спросил я Теку, когда мы медленно возвращались вдоль берега.

— Нет. До вашего прибытия на плоту, я помню, заходили три увеселительных яхты, а после вас здесь побывала только «Лоуфер».

В Папеэте было много разговоров о «Лоуфере», но только теперь с помощью Теки нам удалось выяснить все подробности трагической истории, свидетельствующей о том, что не одного меня очаровал Рароиа.

Владелец увеселительной яхты «Лоуфер», пресытившийся цивилизацией американец, мечтал найти на Таити девственный райский уголок. Увы, его ждало разочарование. Тогда он решил покончить самоубийством на борту своей яхты и принял неимоверную дозу снотворного. Какой-то ревностный таможенник, вознамерившийся лишний раз осмотреть судно, обнаружил владельца в тяжелом состоянии. Американца доставили в больницу, где ему сделали промывание желудка, после чего власти незамедлительно аннулировали его визу, стремясь поскорее отделаться от такого гостя. Он подумал, что сможет без помех осуществить свой замысел где-нибудь на островах Туамоту, двинулся прямо на восток и случайно вышел к Рароиа. Однако в итоге получилось не то, что он первоначально замышлял: побыв немного среди всегда веселых раройцев, американец вновь обрел интерес к жизни, а еще несколько недель спустя пришел к выводу, что нашел здесь именно то, о чем мечтал. Он решил навсегда поселиться на Рароиа. Такой оборот дела оказался неожиданным для него самого; требовалось сначала отправиться на Таити, закупить лес, цемент, предметы домашнего обихода, инструмент и все необходимое для того, чтобы обосноваться на атолле.

По пути на Таити яхта попала в шторм и наскочила на рифы Тетиароа. Позже капитан проходившей мимо шхуны обнаружил тело владельца «Лоуфера». В кармане американца лежал план его нового дома и список предметов, которые он собирался приобрести…

1 декабря. Опять шипенье керогаза Ронго извещает, что кофе готов, и начинается новый день. Мы собирались встать пораньше, опередить Ронго, но он перехитрил нас.

Продолжаем разбирать свои вещи, окруженные целой толпой невероятно любопытных и любознательных ребятишек. Маленькая девочка, которая не отходит ни на шаг с того самого момента, как мы ступили на берег, очевидно, считает себя уже специалистом по попаа. Она выступает в роли экскурсовода и с видом знатока рассказывает остальным о достопримечательностях нашего жилища.

Мы подкупили ее плиткой шоколада; девочка перенесла внимание на своих друзей и стала называть нам их прозвища; веселая гурьба мигом рассыпалась.

Подошли к нашему дому и некоторые взрослые, до сих пор ни разу не видевшие белой женщины. Они вежливо попросили у меня разрешения посмотреть Марию-Терезу и стали внимательно ее разглядывать.

Хури долго, с большим красноречием обсуждал с Ронго вопрос, где мы сегодня будем обедать. Победил Хури. К нашей радости он и его жена Теумере не стали изощряться и выдумывать необычные иностранные блюда, а угостили нас настоящим полинезийским обедом. На первое подали вымоченную в соленой воде сырую рыбу в кокосовой подливке. Далее следовала жареная, тушеная и вареная свинина, нарезанная маленькими кубиками. Желающие могли закусить кусочками сала, печеными плодами хлебного дерева и бататом. Затем опять пошли рыбные блюда. Жареная рыба, вареная рыба, крупная и мелкая, лагунная и морская — и все до единой необычайно нежные и вкусные. Хури набивал полный рот, потом ловко выплевывал кости на тарелку. Мы изо всех сил старались подражать ему, однако не могли сравниться с ним в меткости. Расправившись с рыбой, мы ощутили сытую истому. Теумере подала каждому по кокосовому ореху — запить многочисленные блюда и приготовиться на десерт к поглощению пое. Настоящий пое варят из крахмала и плодов хлебного дерева; это одно из самых лакомых блюд полинезийской кухни. Именно такой десерт и поставил на стол Хури.

Остаток дня мы провели, лежа на спине в полуобморочном состоянии. Под вечер снова пришел Хури, веселый и бодрый, и пригласил нас расправиться с остатками обеда, однако мы забили отбой, так как не могли двинуться с места.

2 декабря. Ронго снова выиграл утреннее состязание: когда мы проснулись, кофе был уже сварен.

С утра к нам явился с визитом бывший вождь деревни, Хикитахи, облаченный в пробковый шлем и красный галстук. Раройцы считают его самым старым человеком на острове, однако никто не знает толком, сколько ему лет. Хикитахи родился задолго до того, как белые стали записывать в большую книгу столь незначительные, с точки зрения полинезийцев, вещи, как год и день рождения. Кстати, книга эта находится в Папеэте, и никто из раройцев ни разу не видел ее.

Старик с поразительной силой стиснул мою руку, посмотрел мне прямо в глаза и неожиданно произнес:

— My name is Isidor, one, two, three![13]

Затем он точно таким же образом приветствовал Марию-Терезу, еще раз пожал нам руки и медленно удалился, провожаемый восхищенными взглядами земляков.

Подозреваю, что Хикитахи — Айседору редко приходилось пускать в ход свои лингвистические познания, приобретенные в Папеэте лет восемьдесят назад; и все же их запас был вполне достаточным, чтобы вся деревня с завистью смотрела на единственного островитянина, владеющего английским языком! Правда, Этьен, четыре года учившийся в школе в Папеэте, свободно говорит по-французски; вождь Тека тоже неплохо изъясняется на этом языке, хотя, подобно всем полинезийцам, часто путает «л» и «р». Несколько слов по-французски знают еще два островитянина, и это всё.

Вообще же раройцы говорят на смеси туамотуанского и таитянского диалектов полинезийских языков. Первоначально туамотуанский диалект отличался от таитянского[14], примерно как датский язык от шведского, но частые поездки в Папеэте и постоянный контакт с торговцами, миссионерами и командами шхун, говорящими по-таитянски, сильно повлияли на язык раройцев и сгладили различия. В наши дни все раройцы моложе пятидесяти лет говорят на смешанном наречии, и только горстка стариков, по свидетельству самих местных жителей, сохранила почти чистый туамотуанский диалект. Тека уверяет даже, будто разница между языком старшего и младшего поколений настолько велика, что ребятишки часто с трудом понимают своих дедушек и бабушек!

Таким образом, отсутствие туамотуанской грамматики и словаря для нас особой роли не играет. Мы вполне обходимся запасом слов, который приобрели за время пребывания на Таити. Отчасти нам помогают добытые с большим трудом таитянская грамматика, изобилующая фразами вроде «Гомер написал „Илиаду“», изданная американскими миссионерами-мормонами, и словарь, в котором половину словника составляют медицинские и литературоведческие термины. Практическая ценность этих пособий, увы, несколько ограничена. Чтобы поправить дело, мы начали сами составлять список слов, и добрые раройцы настолько заинтересовались этой работой, что окружают нас густой толпой, стоит нам появиться где-нибудь со своими тетрадями. Многие так торопятся сообщить нам названия различных предметов, что тараторят наперебой, и пока единственная трудность — останавливать их. Кроме того, желая как можно быстрее преуспеть в изучении языка, мы наняли Этьена на должность учителя и переводчика.

3 декабря. Встали в пять часов и наконец опередили Ронго. Когда он немного погодя пришел на цыпочках готовить нам завтрак, мы предложили ему сесть за уже накрытый стол. Как ни настаивал Ронго, что его долг названого отца каждое утро готовить нам завтрак, мы сумели убедить его, что должна же быть какая-то граница радушию и гостеприимству. Однако Ронго не мог уйти, ничего не сделав для нас, и весь этот день он помогал наводить порядок в доме. Его заботливость простиралась так далеко, что он приколотил жестяные заплаты везде, где, по его мнению, дуло, а так как дыр и щелей в стенах хватало, получилась довольно сложная, но не очень красивая мозаика.

В деревне страшно удивляются тому, что Мария-Тереза сама готовит и занимается уборкой. Среди раройцев распространено убеждение, что белые женщины никогда не работают. Маопо, ладно сложенный мужчина лет тридцати, который находился на одном из островков по ту сторону лагуны и только сегодня вернулся в деревню, заглянул к нам вечером, чтобы проверить удивительные слухи.

— А что, много женщин в стране попаа? — спросил он с интересом.

Мы заверили его, что их там гораздо больше, чем жителей на всех островах французской Океании вместе взятых. Наши слова явно произвели сильное впечатление.

— Жаль, что я живу здесь, — сказал он, — не то бы я женился на женщине попаа.

— Чем же плохи раройские девушки? — полюбопытствовал я.

— Тем, что не хотят оставаться на Рароиа. Уезжают на Таити и выходят замуж за таитян. И так на всех здешних островах. Самые красивые девушки переселяются на Таити. Кто не выйдет замуж, сидит в баре.

Всегда найдется моряк с деньжатами. Нас уже пять холостяков скопилось на Рароиа.

— Но если в Папеэте столько женщин, почему ты не съездишь туда и не выберешь себе жену? Наверное, многим из них уже надоело в Папеэте.

— Нет, им никогда не надоедает. Они готовы пить, плясать и веселиться без конца. В наши дни, чтобы жениться, надо жить в Папеэте и иметь доллары, много долларов…

Н-да, некоторые проблемы раройцев удивительно знакомы…

4 декабря, воскресенье. В семь утра церковные колокола начали сзывать прихожан на богослужение.

Если не считать нескольких заблудших мормонов, все раройцы добрые католики. Нам уже заранее деликатно намекали о предстоящем воскресном богослужении и о том, как важно не пропустить его. Мы с Марией-Терезой решили быть в церкви в числе первых, но когда мы, заблаговременно (на наш взгляд) выйдя из дому, пришли туда, то оказались последними. Все население уже собралось у церкви — здесь считается хорошим тоном быть на месте с первым ударом колокола.

Прихожане облачились в свои лучшие одеяния, накрахмаленные и выутюженные, с безупречными складками где надо и где не надо. Многие даже обулись, что поистине свидетельствовало о покаянном настроении, ибо раройцы обычно ходят босиком и страшно мучаются, когда приходится втискивать ноги в кожаные футляры.

Завидев нас, звонарь снова принялся бить в колокол, и вся толпа поспешила войти в церковь. За стенами метровой толщины из коралловых глыб, сложенных на цементе, царила благодетельная прохлада. У всех были определенные места: женщины собрались справа, мужчины слева, дети в первых рядах, старики позади. Никакого священника, разумеется, не было, и служба состояла исключительно из псалмопений и чтения молитв, попеременно на латинском и на таитянском языках. Как и все, что затевают полинезийцы, торжественное богослужение было пронизано радостью и весельем, пение и молитвы звучали необычно жизнерадостно. Сорок пять минут спустя богослужение кончилось так же внезапно, как началось, и все вышли наружу, строго соблюдая порядок: сначала старики, затем взрослые мужчины и мальчики, наконец женщины и девочки.

Остаток дня прошел в полной праздности. По просьбе жителей деревни мы вытащили патефон и устроили концерт. Разумеется, наибольшим успехом пользовались пластинки с настоящей таитянской и гавайской музыкой. На втором месте оказались ковбойские песни, что вполне понятно, так как они близки к музыке раройцев и исполняются на знакомых островитянам инструментах. Доброжелательно были встречены американские румбы и самбы, зато короли джаза Армстронг, Эллингтон, Гудмен и другие только наводили тоску на слушателей. Впрочем, еще меньше понравилась классическая музыка, в том числе Григ, Шопен, Равель и несколько прославленных симфоний других композиторов. Часть «публики» посмеивалась, слушая эти пластинки, а многие просто ушли.

5 декабря. Наш новоявленный друг Маопо и его приятель Тетоху пришли рано утром и пригласили нас отправиться вместе с ними на ту сторону лагуны. Мы, понятно, согласились; сунули в матросский мешок несколько банок консервов и надели темные очки.

— Оставьте мешок дома, — сказал Тетоху. — Сегодня мы угощаем. Будут настоящие раройские блюда.

У берега стояла наготове парусная лодка Тетоху — восемь метров в длину и метр в ширину. Подобно всем полинезийским лодкам, она была с балансиром. Большой поплавок соединялся впереди с корпусом мощной перекладиной, сзади — тонким шестом из гибкого прочного дерева. За неимением хорошего леса на Туамоту в прошлом собирали лодки из множества маленьких обрубков часто не более нескольких дециметров в длину. С большим тщанием в них просверливали отверстия, после чего отдельные части связывали вместе лубяным волокном. Однако такие «шитики», как их называют, давно уже исчезли из обихода; в наши дни лодки делают из привозных сосновых досок. Паруса, до прихода европейцев сплетавшиеся из листьев пандануса, теперь также изготовляют на современный лад.

Мы с Марией-Терезой сели в лодку, а Тетоху и Маопо взялись за борта, вывели ее в лагуну и, как только парус наполнился ветром, прыгнули к нам. Лодка сразу же взяла ход. Давление ветра на парус приподняло балансир над водой, но Тетоху не растерялся. Он приказал всем сесть к наветренному борту, а сам вылез на балансир.

В гавани Таити стоит множество шхун. Но они редко заходят на Рароиа.

Самые высокие горы Таити возвышаются более чем на две тысячи метров над уровнем моря. Над седловиной видна вершина Диадема.

Тихий океан бурно ласкает атолл, жизнь на котором не такая уж идиллическая.

У половины жителей испорчены зубы, у остальных вообще нет зубов.

Автор и полинезийская девочка возле пальмы, которую посадили участники экспедиции «Кон-Тики». Орех был привезен на плоту из Перу.

Кухня на Рароиа: бочка из-под бензина. Большинство жителей готовит просто на костре.

Современный дом на Рароиа; фундамент бетонный, стены деревянные, крыша железная.

Обычные хижины в основном состоят из циновок.

Из «новейших» изобретений одно из наиболее популярных — велосипед.

Женщины еще не забыли старое искусство плетения циновок из пальмовых листьев.

Мария-Тереза, автора, открыла «больницу» на острове.

Влезть на пальму не так трудно, как это может показаться: на стволе есть кольцевые выступы.

Плоды хлебного дерева, напоминающие большие лимоны, несъедобны в сыром виде, но удивительно вкусны, если их изжарить или испечь.

Панданусовые орехи — тоже любимое лакомство старых и малых.

Это помогло. Лодка уверенно заскользила дальше, оставляя за собой на рябой поверхности лагуны две широкие ровные полосы — как железнодорожные рельсы.

Атолл Рароиа — овальный, большая его ось направлена на юго-восток — северо-запад. Подобно остальным островам Туамоту, он состоит из узкого — шириной в 200–500 метров — кольца кораллов, окаймляющих обширную лагуну. Местами коралловая крошка и песок накопились на кольцевом рифе в таком количестве, что над поверхностью моря поднялись островки. Число их измеряется сотнями. Большинство из них достигает в длину нескольких сот метров, и лишь три острова обладают более внушительными размерами — до четырех километров. Точные размеры лагуны неизвестны, ее никто не мерял, но многие считают, что она в длину достигает тридцати пяти километров, в ширину — десяти. Вероятно, это близко к истине, потому что из деревни не видно ни северной, ни южной оконечности атолла, зато достаточно четко различается восточная часть — узкая зеленая полоска на краю неба. Наибольшая глубина лагуны — двадцать пять метров, но во многих местах огромные коралловые рифы поднимаются к самой поверхности воды и сильно затрудняют плавание.

Утреннее солнце светило нам прямо в глаза, и Тетоху тщательно всматривался в воду с балансира, подавая команды сидящему на руле Маопо. Мы узнали, что полинезийцы по-разному называют коралловые банки, в зависимости от глубины и протяженности. Банка, не доходящая до поверхности воды и легко проходимая лодкой, называется марахи. Для банок, выходящих на поверхность, есть целых три наименования. Если они насчитывают не более пяти метров в поперечнике, их называют путэу. Банки от пяти до пятнадцати метров именуются тираре, а самые большие, более пятнадцати метров в поперечнике, — карена.

Благодаря тому, что язык островитян приспособлен к их жизненным потребностям, Тетоху мог предупредить об опасности гораздо быстрее и точнее, чем это возможно на шведском или любом другом европейском языке, и Маопо мгновенно следовал его указаниям.

Около часа мы лавировали против ветра и наконец подошли к Отетоу, самому крупному острову в восточной части лагуны. Здесь раньше была цветущая деревня, но большой циклон 1878 года разрушил ее так основательно, что в наши дни лишь разбросанные глыбы кораллов и остатки фундаментов напоминают о том, что на острове некогда обитало несколько сот человек. Из его обитателей всего пятеро или шестеро пережили катастрофу, и они, естественно, предпочли переселиться на другую сторону лагуны, в деревню Нгарумаоа.

Перед самым началом второй мировой войны на Отетоу вновь были произведены посадки; об этом свидетельствовали длинные прямые ряды кокосовых пальм. В остальном же растительность оказалась такой же бедной, как и на всех островах атолла. Из крупных деревьев, помимо кокосовых пальм и двух видов лиственных деревьев, изредка встречались панданусы — красивые, изящные, с длинными воздушными корнями; благодаря этим корням кажется, что панданусы растут сверху вниз. Двумя десятками видов представлены кустарники и полукустарники; вот и все растительное царство…

Раройцы вспоминают еще одно драматическое событие, происшедшее на Отетоу. Темной штормовой ночью в шестидесятых годах прошлого столетия жители острова были внезапно разбужены страшным грохотом, донесшимся с внешней стороны рифа. Прибежав туда, они, к своему величайшему удивлению, увидели выброшенное на риф большое судно. В каютах еще горел свет, но на палубе не было видно ни одной живой души. Не успели они опомниться, как судно внезапно соскользнуло с рифа, но тут же снова было брошено на него с такой силой, что превратилось в груду обломков и затонуло.

На протяжении последующих недель ежедневно на берег выбрасывало обломки и снасти, которые лежат там и по сей день. В воде можно увидеть огромные листы железной обшивки; согласно передававшимся из поколения в поколение описаниям, судно было ничуть не меньше иностранных пароходов, которые в наши дни заходят в Папеэте (то есть не меньше четырех-пяти тысяч тонн водоизмещения).

Откуда пришел корабль и куда делась команда — это навсегда осталось загадкой. Но в каком-нибудь старом регистре, наверное, можно найти заметку о судне, пропавшем без вести на пути между Вальпараисо и Папеэте…

Чуть дальше к северу лежат обломки потерпевшего крушение на Рароиа четырехмачтового парусника, шедшего с грузом железнодорожных рельсов. А еще дальше расположен круглый райский островок, где закончилось плавание плота «Кон-Тики». Мы добрались к нему вброд и не спеша обошли его по берегу. Вся прогулка заняла ровно две минуты. Несколько ржавых банок и навинчивающаяся крышка неизвестно от чего — вот и все, что напоминало о нашем пребывании здесь двумя годами раньше.

— Консервы с «Кон-Тики» были самые вкусные, какие мне когда-либо приходилось есть, — заметил Тетоху, осторожно переворачивая пустую банку большим пальцем ноги. — Да и остальным в деревне они тоже понравились. Когда вы уехали, все сидели дома и ели консервы на завтрак, обед и ужин. Никто не работал, никто не ловил рыбу, — только ели консервы. Некоторые смешивали содержимое различных банок, другие ели только ананасы или только мясо. За неделю мы управились со всем.

Что и говорить, убедительное свидетельство превосходного качества консервов и аппетита раройцев: мы оставили им около полутора тысяч банок!

— А теперь, до следующего плота, — продолжал Тетоху, печально взирая на пустынный океан, — остается лишь обходиться нашими местными консервами. Вот погодите, сейчас увидите.

Он достал из лодки два копья, подал одно Маопо и пошел вброд к одному из многочисленных мелких протоков, соединяющих лагуну с океаном. Возле большой коралловой гряды он опустил голову под воду, высматривая цель. Потом замахнулся копьем, сделал резкий выпад и выбросил на берег крупную рыбу, длиной в полметра, похожую на налима. Следом за ним и Маопо поразил копьем добычу. Не прошло и десяти минут, как они выловили четырех рыб.

Маопо пошел к пальмам, а Тетоху собрал в кучу сухое кокосовое волокно, поджег его и положил рыбу сверху, не очищая.

— Как в старину, — объяснил он. — Тогда не было ни сковородок, ни масла. Сковороду заменяло кокосовое волокно, а масло — внутренности самой рыбы.

Маопо вернулся, неся молодые пальмовые побеги и несколько орехов. Салат и десерт! Через некоторое время Тетоху счел, что рыбы изжарились, и палочкой выгреб их из костра. Они обуглились и выглядели не особенно аппетитно, но Тетоху знал свое дело. Непринужденным движением руки кулинар швырнул рыб в лагуну и пошел вброд за ними. Одну за другой он вынимал их из воды, разрывал на части и отделял кости, внутренности и подгоревшие куски.

— В старое время на Рароиа не было соли, поэтому рыбу мочили в море, — объяснил Тетоху, вернувшись на берег и разложив завтрак на зеленых листьях, которые Маопо расстелил на песке. — Теперь мы жарим рыбу на сковороде, когда готовим в деревне, но когда отправляемся на островки заготовлять копру, то предпочитаем старый способ. По-моему, так вкуснее!

Мы очень скоро согласились с Тетоху. Поджаренная на угольях и просоленная в море рыба оказалась настоящим деликатесом. В заключение трапезы каждый получил пальмовый побег длиной в полметра и по нескольку кокосовых орехов.

— А теперь вздремнем, — объявил Маопо. — После сытного обеда необходимо отдохнуть. Это полезно для пищеварения.

Немного погодя мы дружно храпели в тени пальм, а когда проснулись, день уже клонился к вечеру, и мы едва успели вернуться в деревню до наступления темноты.

— Завтра отведаем еще «раройских консервов» и отдохнем на другом островке, если хотите, — сказал Тетоху на прощанье. — В лагуне всегда есть рыба, а островов столько, что никто еще не мог их сосчитать.

6 декабря. Ко мне неожиданно явился пожилой курчавый рароец и осведомился, правда ли, что у меня есть машина, которой можно писать буквы. Получив утвердительный ответ, он спросил, пишет ли она по-таитянски. Я заверил, что это вполне осуществимо. Мой ответ явно обрадовал гостя. Он вытащил лист бумаги и вежливо попросил меня оказать ему услугу — помочь написать на машинке письмо. Разумеется, я тут же вставил в машинку чистый лист, и островитянин продиктовал следующее примечательное послание:

Иа ора на, Отто, с благословения Иисуса Христа и девы Марии. Аминь.

У меня твой мальчик, которого ты дал мне на Таити. Помнишь? Я забочусь о нем хорошо и кормлю каждый день. Когда он вырастет, я отдам его в школу в Папеэте, чтобы он научился французскому языку и всему, что знают попаа. Я заплачу за обучение. Потом, когда он станет еще больше, ты, может быть, пошлешь его во Францию. Но тогда ты будешь платить сам. Если ты согласен со мной, пиши мне. Когда он вырастет, то унаследует половину моего имущества.

Написал Фаукара а Теренга.

Фаукара дважды с восхищением перечитал письмо, потом сказал:

— А ты можешь положить его в конверт и написать адрес, чтобы выглядело, как настоящее письмо?

— Конечно, — ответил я и достал конверт самого лучшего качества. — Кому адресовать?

— Отто на Таити.

— Гм, на Таити, наверно, не один Отто найдется. Фамилии у него нет?

— Есть, но такая трудная, что я забыл ее.

— Гм, а кто же такой этот Отто?

— Он дал мне ребенка. Он из страны попаа. Напиши «Для Отто» — и дойдет.

Я написал «Для Отто, Таити».

7 декабря. Страшный переполох с утра. Прибежали ребятишки, громко крича «Инаа, инаа!», взяли нас за руки и стали тянуть за собой. Они так торопились, что спотыкались о кокосовые орехи на улице; их волнение передалось и нам. На пристани собралась половина населения деревни. Большинство — с ведрами в руках.

— Хотите инаа? — спросил Кехеа.

— А что это такое?

— Маленькие-маленькие рыбы. Не хуже сардин.

Присмотревшись, мы обнаружили, что вода возле пристани кишит крохотными рыбками.

— Весь залив полон рыбы, — сообщил Кехеа. — Стоит на месте, знай себе черпай. Здесь, на Рароиа, не надо искать рыбу. Сама к нам приходит.

Он погрузил ведро в лагуну, потом слил воду и высыпал на песок несколько килограммов рыбы. Остальные последовали его примеру.

По совету Кехеа мы макали рыбок в мучную болтушку и жарили. В готовом виде они цветом напоминали жженый сахар, вкусом — салаку.

К полудню стало так жарко, что все плыло перед глазами. Термометр показывал тридцать пять градусов в тени! Мы приготовились упасть в обморок; вдруг явился Маопо и позвал меня играть в футбол. Шатаясь, я побрел к так называемому футбольному полю и повалился на песок под самой тенистой пальмой, сомневаясь, что смогу вообще держать глаза открытыми. Однако вскоре я настолько увлекся, что забыл жару и усталость. Раройцы играли в совершенно особый вид футбола, который следовало бы назвать «кокосовым». Дело в том, что помимо игроков в матче участвовали кокосовые пальмы. Наиболее искусные нападающие ухитрялись не только обводить стволы, но даже строить комбинации с их участием. Длина поля определялась расстоянием, которое был в состоянии пробежать игрок, и вратарям приходилось отбивать атаки как с передней, так и с задней стороны ворот. Особенно трудно было принимать высокие мячи, потому что, когда игрок посылал мяч в пальмовую крону, нередко случалось, что оттуда падал кокосовый орех.

Каждый желающий мог участвовать в матче, и все, разумеется, играли босиком. Судья сидел на ящике и свистел почти непрерывно, но футболисты благоразумно не обращали внимания на его сигналы, кроме тех случаев, когда считали, что забит гол. Игра закончилась вничью — 2:2.

— Команда Маопо должна была победить, — заметил я после матча.

— Возможно, — ответил судья, — но здесь все встречи заканчиваются вничью. Как только счет становится 2:2 или 3:3, я даю свисток на окончание игры. Так лучше всего, никому не обидно, и все остаются друзьями.

— А как ты поступаешь, если встречаются совсем неравные команды? — возразил я.

— Этого не бывает, потому что стоит одной команде проиграть мяч, как в нее сразу же переходит игрок из команды противника. Если и это не поможет, переходит еще один игрок. В конце концов получается ничья. Так, по-нашему, лучше всего!

В своеобразном понимании раройцами спортивных состязаний бесспорно есть нечто, заслуживающее внимания!

8 декабря. Как обычно, Кехеа принес утром большую рыбу. Сразу же вслед за этим появился Тангихиа, сопровождаемый полудюжиной детей, которых у него несчетное множество. Каждый нес по кокосовому ореху или по два. Тангихиа просверлил палочкой дырки со стороны плодоножки, затем подал один орех мне, другой Марии-Терезе.

— Есть рассказ о том, как появился на свет кокосовый орех, — сказал он, отобрав орех и себе. — Когда-то, давным-давно, здесь, на Рароиа, росли только кусты да трава. Одна женщина, по имени Хина, часто сетовала по этому поводу, и ее муж Туна стал подумывать, откуда добыть полезное растение. Однажды он сказал ей: «Когда я умру, отруби мне голову и посади в землю». Вскоре после этого Туна умер, и жена сделала, как он сказал. Через некоторое время появился зеленый росток, из которого быстро выросло большое дерево. А на нем висели орехи: они напоминали своим видом голову Туны. Хина сорвала один орех и очистила от волокна. Тут она обнаружила у плодоножки три отверстия и воскликнула обрадованно: «Вот глаза и рот Туны! Я знала, что он говорит правду».

Тангихиа выпил содержимое своего ореха и задумчиво поглядел на скорлупу.

— Иные говорят, что это всего только старая сказка, но кто знает… Вот они — глаза и рот.

Под вечер Мария-Тереза и я совершили большую прогулку по берегу лагуны. Когда стемнело, мы были все еще далеко от деревни. В какой-то момент мы заколебались в выборе пути, но тут до нас донеслись знакомые звуки. Деревенская молодежь собралась на вечеринку; пение и звон гитары указывали, в каком направлении лежит Нгарумаоа. Мы медленно пошли в ту сторону. На темно-синем тропическом небе одна за другой загорались звезды. Внезапно прохладный ветерок донес знакомую мелодию. Мы остановились и прислушались. Это была та самая песня, которую наши друзья пели нам в день нашего прибытия на остров.

Мы стояли во мраке и тихонько подпевали:

Вот — Рароиа,

Край прохладных ветров.

Радостная песня

С гулом волн сливается.

Это наш родной край!

Мы чувствовали, что Рароиа и для нас становится родным краем.

Глава 3

Аита пеапеа

Прошло больше полугода с того дня, как нас встретили музыкой и пением на пристани, но ничего не изменилось. Островитяне все также приветливы и радушны. Перебирая в памяти прошедшие дни, мы не можем припомнить ни одного случая, когда бы к нам отнеслись плохо или хотя бы неприветливо. Это, бесспорно, черта, достойная восхищения, но еще сильнее поражает чужестранца, привычного к более рациональному и строгому образу жизни, беззаботность раройцев.

Хотя мы успели достаточно хорошо узнать жителей деревни и должны бы, казалось, освоиться с их нравами и привычками, нас все же нередко удивляет и озадачивает беспечность островитян. Кажется, ничто не способно встревожить раройца, повергнуть его в уныние. Он, как ребенок, наделен завидной способностью жить лишь настоящим, забывая вчерашний день и мало заботясь о завтрашнем.

Этот оптимистический взгляд на жизнь выражается в их любимом изречении: аита пеапеа — ничего, не обращай внимания. Уже в день прибытия нам пришлось услышать эти слова. Из-за толкотни на узкой пристани один из участников хора шлепнулся в воду и обрызгал выстроившихся для встречи представителей деревни, которые нарядились в свои лучшие костюмы. Но пострадавшие только дружно воскликнули: аита пеапеа! — и покатились со смеху. Такая реакция в данном случае могла показаться вполне естественной, но впоследствии мы не раз удивлялись, сколь широко раройцы употребляют это выражение.

Однажды Тетоху показал нам свой дом. Он был только что построен, но уже весь перекосился и грозил вот-вот упасть. Присмотревшись, мы обнаружили причину: во всей конструкции не было ни одного прямого угла, размеры отличались крайней непропорциональностью. Но Тетоху это ничуть не тревожило.

— Со всеми этими размерами столько возни, да я еще и считаю плохо. У нас один Руа умеет как следует строить дома, но он как раз в это время отправился навестить родных на Хикуэру, и пришлось мне обходиться своими силами. Конечно, дом получился немного нескладный, но жить в нем вполне можно. Аита пеапеа!

Еще один поразительный пример. Первую неделю по прибытии на остров нас удивляли оставленные на деревенской улице или брошенные в самых неожиданных местах тачки и велосипеды. Мы стали подозревать, что добрые раройцы просто-напросто чересчур ленивы, и вскоре убедились в справедливости своих подозрений. Нашему соседу Терии пришло как-то в голову засыпать несколько ям на своем участке. Он взял тачку и принялся возить прекрасный белый песок с берега. Внезапно перевозка прекратилась. Мы проверили: ну, конечно, хозяин бросил полную тачку посреди улицы. Шли дни, а тачка продолжала стоять на том же месте, и хотя Терии несколько раз в день проходил мимо нее, хотя она всем мешала, ни он, ни кто-либо другой и пальцем не шевельнули, чтобы подвинуть ее. А спустя неделю Терии вдруг остановил на ней свой взор и, как ни в чем не бывало, возобновил работу.

Следует, пожалуй, добавить, что это далеко не исключительный случай. Такая беспечность присуща раройцам во всем, за что бы они ни взялись[15]. В любой момент они способны оставить свое дело, если заметят странную рыбу или еще что-нибудь занимательное. Аита пеапеа! Куда спешить? Успеется — не завтра, так послезавтра.

Примечательна способность раройцев внезапно, ни с того ни с сего отправиться в далекое плавание. Старики и молодые очень любят путешествовать, и появление шхуны — всегда большой соблазн для островитян. Стоит одному раройцу собраться за чем-нибудь в Папеэте, как не менее полудюжины его земляков внезапно вспоминают, что у них на Таити неотложные дела или что какой-нибудь родственник ждет их со страшным нетерпением. Впрочем, у каждого раройца есть родные на всем архипелаге, и если судно почему-либо не сможет пристать у того острова, который первоначально был избран целью путешествия, то это не беда — на следующем островке найдется либо тетка, либо двоюродный брат, Аита пеапеа…

Похоже, что раройцы — и туамотуанцы вообще — отличаются этой типично полинезийской беспечностью в большей степени, нежели их соплеменники на других островах Тихого океана. Если большинство остальных народов Полинезии подверглось беспощадному ограблению или давным-давно погибли, то на Рароиа и других островах Туамоту во многом остались те же условия, что в старые, добрые, языческие времена, когда еще ни одна торговая шхуна не отваживалась пробираться между коварными рифами. Это не значит, конечно, что здешние островитяне — кровожадные людоеды, которые бегают полуголые среди пальм и живут в романтических шалашах голливудского образца (читатель и сам уже заметил в этой книге упоминания о кровельном железе, деревянных домах, ботинках, отутюженных костюмах, консервах и футбольных матчах); я имею в виду неизменность основных условий существования. Благодаря своей изолированности Рароиа сильно отличается от Таити и большинства других островов Полинезии, несмотря на внешнее сходство, несмотря на знакомство раройцев со многими промышленными товарами и прочие признаки цивилизации.

Прежде всего надо сказать, что раройцам удалось в значительной степени сохранить свою свободу и самостоятельность. До прихода европейцев на острове существовала местная династия, и наследственный владыка правил довольно бесцеременно. Установив в середине прошлого столетия опеку над островами Туамоту, французы искоренили эту систему. На смену наследственным правителям пришел вождь, назначаемый властями в Папеэте. В остальном островитянам предоставили самим решать свои дела.

Теперь раройцы избирают вождя (это нововведение было, разумеется, встречено с радостью). Чиновников над ними мало, и управляют они спустя рукава. Важнейшие обязанности вождя — наблюдать за сбытом копры, регистрировать рождение и смерть, венчать супругов и руководить общественными работами. Вряд ли можно считать эти обязанности обременительными для него или для населения. Правда, Тека не раз жаловался, что приход торговой шхуны всегда страшная обуза для него, потому что он обязан подписывать все деловые бумаги. Но так как речь идет о нескольких документах в месяц, которые он к тому же никогда не читает, то трудно принять его жалобы всерьез.

Население пока что ни разу не выражало каких-либо претензий, но если у кого-нибудь возникает недовольство, он имеет полную возможность заявить об этом и добиться устранения неполадок. Вождь время от времени созывает совет всех взрослых мужчин острова, и хотя закон не предписывает этого, он всегда склоняется перед решением большинства.

Помимо вождя, есть еще один представитель местной власти, так называемый мутои, назначаемый администрацией в Папеэте. Теоретически мутои объединяет в одном лице почтальона, полицейского и посыльного у вождя, в действительности же ему нечего делать. Раройцы писем не пишут и не получают, преступлений здесь почти не бывает, а посыльный вождю, разумеется, совершенно не нужен. Тем не менее это завидный пост, так как дает право носить форму с красными галунами.

Третий и последний из облеченных доверием общества лиц на Рароиа — звонарь. Все его обязанности сводятся к тому, чтобы дважды в день звонить в церковные колокола, однако дело это считается настолько важным, что он лишь в исключительных случаях соглашается допустить к колоколам кого-либо другого. Даже когда большинство островитян отправляется заготовлять копру на другие острова, звонарь остается в деревне.

Раз в год прибывает администратор островов Туамоту, чтобы выслушать жалобы. Его визит длится несколько часов, самое большее — день. Иногда с молниеносным визитом является какой-нибудь более высокопоставленный чин. И все!

Следует, пожалуй, добавить, что раройцы, подобно прочим обитателям французской Океании, — французские граждане и наделены теми же правами, что и жители самой Франции или ее колоний[16]. Вместе с тем у них меньше обязанностей: так, раройцы не несут воинской повинности, а из всех видов поборов должны платить только налог на собак. Впрочем, и это остается на бумаге, потому что постановление не распространяется на крысоловов — в итоге на Рароиа все собаки, независимо от породы и величины, считаются крысоловами!

Итак, раройцы в большой степени сохранили свою самобытность, но, кроме того, что не менее важно, в их владении остались все местные земли. Это счастливое обстоятельство объясняется в первую очередь изолированностью и скромным значением острова.

Изолированность с самого начала охраняла остров от назойливых чужестранцев. Полчища бесцеремонных авантюристов, торговцев оружием и водкой, любителей наживы, со всех концов света устремлявшихся в прошлом веке в Полинезию, предпочитали, естественно, искать счастья на богатых, плодородных островах вроде Таити, Самоа и Гавайских. На жалкие атоллы Туамоту они смотрели с презрением. Разве что наиболее предприимчивые из них навещали прославленные места добычи жемчуга, в надежде быстро разбогатеть, но никому не приходило в голову поселиться на Туамоту. Таитяне, подобно многим другим полинезийским народам, утратили свою свободу и землю, а большая часть их погибла от болезней, войн и алкоголя, острова же Туамоту пострадали меньше.

Когда архипелаг отошел к Франции, было решено по возможности не распространять на него общепринятые методы эксплуатации и не допускать полного разорения туамотуанцев. В наши дни на всем архипелаге насчитывается лишь с полдюжины иностранных плантаторов, каждый островитянин владеет землей. Конечно, у одних ее больше, у других меньше, но даже самый бедный располагает участком для постройки дома и выращивания достаточного для пропитания количества кокосовых пальм [17].

Еще более бросается в глаза исключительное положение туамотуанцев в области духовной жизни. Живя сами по себе, вдали от пароходных линий и прочих путей распространения западной цивилизации, они смогли сохранить самобытность и цельность. Если мы, так называемые современные люди Запада, страдаем от внутреннего разлада, если мы расколоты на тысячи групп разного рода, разделяемся по партийным, профессиональным, национальным признакам, то раройцы остаются гармоническими людьми, живущими единым коллективом. У них общий взгляд на жизнь и общий подход к явлениям. Политические противоречия им неизвестны, так же как и религиозные конфликты; у них нет постоянного общения с другими народами и расами. Все они — одинаково искусные рыбаки, заготовщики копры и ремесленники. Здесь нет общественных классов; единая для всех система общественных установлений и запретов определяет, что следует делать, а чего не следует. Иными словами, они проявляют уверенность и целеустремленность там, где мы показываем себя скептиками и релятивистами. Раройцам удалось сохранять целостность, отличающую большинство так называемых примитивных народов[18].

Примечательно, что нервные заболевания совершенно неизвестны на Рароиа. Когда я подробно описал им один из наиболее распространенных недугов цивилизованных людей, шизофрению, то мои слушатели, пожилые умные люди, недоверчиво покачали головами и в один голос заявили, что никогда не видели и не слышали ничего подобного [19].

И еще в одном важном отношении все остается здесь по-старому: на Рароиа круглый год царит лето, что облегчает существование и значительно сокращает потребности. Каждый с завидной быстротой и легкостью решает для себя жилищный вопрос, сооружая домик из пальмовых листьев, железа, сосновых досок или ящиков — в зависимости от вкуса или возможностей. Воды для стирки в лагуне больше чем достаточно, питьевая вода льется с неба в виде дождя, либо накапливается на деревьях в кокосовых орехах. Топливом обычно служит кокосовое волокно, которое природа щедро разбросала повсюду. За четверть часа можно собрать топлива на неделю. Косвенно климат способствует также разрешению продовольственного вопроса. Лагуна кишит рыбой многих видов. С утра за час-другой можно наловить сколько пожелаешь. Одежда уже в силу самих условий требует минимальных расходов. Пара трусов и набедренная повязка на смену — этого вполне достаточно на целый год. Разумеется, раройцы не ограничивают себя до такой степени, но если придется, они вполне могут прожить так без всякого ущерба для себя.

К четырем перечисленным факторам — независимости, наличию собственной земли, духовной целостности и ограниченности материальных потребностей, — которые по-прежнему являются основой спокойного, не омраченного никакими заботами существования раройцев, их жизнерадостности и беспечности, следует добавить хотя бы одно достижение новейшего времени.

Дело в том, что туамотуанцы не только сохранили лучшее от своего старого уклада, но, кроме того, прекратились столь частые в прошлом междоусобные войны, которые нередко отличались большой жестокостью и кровопролитностью. Удаленность от внешнего мира надежно оградила жителей Туамоту от обеих мировых войн и по-прежнему служит для них защитным барьером. В мире, обремененном страданиями и раздорами, туамотуанцы являют собой один из немногочисленных примеров людей, которые живут, не зная нужды и тревог[20]. Стоит ли после этого удивляться тому, что они так жизнерадостны и всегда поют и смеются?

В результате возникшего лет семьдесят пять тому назад контакта с западной цивилизацией раройцы стали нырять за жемчужницами и заготовлять копру; это дает им надежный и сравнительно высокий заработок. Европеец, привыкший к тому, что деньги играют большую роль в обществе, склонен придавать большое значение обеспеченному доходу и даже сочтет его основной причиной оптимистического мироощущения раройцев. На самом же деле деньги совсем не играют здесь той решающей роли, как у нас. Денежное хозяйство остается для раройцев чем-то чуждым и еще не совсем понятным, и похоже, что они счастливы скорее вопреки, чем благодаря ему. Кстати, если обратиться в недалекое прошлое, то оказывается, что современное денежное обращение было чуть ли не навязано островитянам [21].

До появления здесь европейцев перламутр обладал ценностью лишь как материал для изготовления рыболовных крючков и других орудий, а число кокосовых пальм в хозяйстве определялось исходя из собственных потребностей. Однако в середине прошлого столетия архипелаг Туамоту стали посещать шхуны с Таити, и, к величайшему удивлению местных жителей, чудаки-чужеземцы давали ткани, ножи и другие ценные предметы в обмен на жемчуг и раковины, которые в изобилии водились в лагунах, где любой островитянин мог добыть их без особого труда.

Скоро выяснилось, что гости охотно берут также кокосовое масло. Но хотя за него неплохо платили товарами, этот вид торговли не получил широкого развития. Туамотуанцы нашли, что производство масла в желательном для приезжих количестве требует слишком большого труда. В то время единственный известный способ производства кокосового масла заключался в том, что измельченные ядра орехов ставили в деревянных кадках на солнце. Солнечные лучи за несколько дней вытапливали из кокосовой массы густое масло.

Скупщики, так же как и островитяне, были недовольны этим непрактичным и нерациональным способом, при котором извлекалось лишь около половины масла, содержащегося в ядрах. Прошло, однако, еще несколько десятилетий, прежде чем во французской Океании распространился новый способ — сушка на солнце целых ядер. Преимущество этого метода в том, что он позволяет целиком отправлять ядра в Европу, где их используют на все сто процентов при производстве маргарина и мыла. Островитяне были очень довольны нововведением, значительно упрощавшим их работу. Теперь требовалось лишь разрубать орехи надвое, сушить на солнце и вынимать ядро. Конечно, многие по-прежнему с презрением относились к мысли о том, чтобы трудиться и потеть на жаре ради нескольких отрезов материи или ножей, но все же число островитян, время от времени снисходивших до того, чтобы разрубить некоторое количество орехов, непрерывно росло.

Развитие торговли копрой сопровождалось усилением торговли раковинами-жемчужницами. Многие местные жители стали профессиональными ныряльщиками. Эта работа казалась им не такой однообразной, как заготовка копры; к тому же ныряльщика всегда манит мечта найти крупную блестящую жемчужину, на которую можно было выменять огромное количество спиртных напитков и тканей.

И вот нашлись шкиперы, решившие, что для упрощения торговли следует и здесь ввести деньги. Как и по всей французской Океании, первыми получили хождение на Туамоту чилийские доллары (до сооружения Панамского канала важнейшим транзитным портом в этой части Тихого океана был Вальпараисо). Большие блестящие серебряные монеты украшало с одной стороны изображение орла, и туамотуанцы прозвали их «птичьи монеты». Многие раройцы и другие полинезийцы были настолько восхищены красивыми кусочками металла, что собирали их грудами. И по сей день в потайных сундучках и ларчиках островитян хранится немало чилийских долларов. Другие сочли, что монеты удобны и практичны для обмена на желаемые товары. Наиболее предприимчивые отправлялись со шхунами на Таити и привозили оттуда неслыханные богатства: консервы, мясорубки, мебель, бальные платья, библии, железные ломы и тысячи других потрясающих предметов, назначение которых в большинстве случаев им было неизвестно.

С тех времен остался обычай раройцев — и туамотуанцев вообще — выражать все цены в тара (полинезийское произношение слова «доллар»), хотя в наши дни единственная имеющая здесь хождение монета — таитянские франки. «Один тара» означает пять франков; столько стоил в старину чилийский доллар. Привычка настолько сильна, что рароец скорее скажет «один тара, три франка и пятьдесят сантимов», чем «восемь с половиной франков».

Первое знакомство островитян с Папеэте и прелестями цивилизации породило, понятно, множество новых, искусственных запросов. Для удовлетворения их все большее количество местных жителей стало заготовлять копру и нырять за раковинами-жемчужницами. Производство росло, торговля процветала — на радость скупщикам и шкиперам. Шхуны шли с полным грузом в оба конца, купцы наводнили Туамоту дешевыми товарами по бессовестно вздутым ценам.

Это положение сохранилось в общем и по сей день. Годовой доход прилежных раройцев довольно высок, но деньги быстро расходятся на совершенно бесполезные вещи.

Определить в точности заработок каждого трудновато, ибо никто, разумеется, не затрудняет себя учетом, однако цифры, сообщенные автору скупщиками копры, довольно показательны (добыча перламутра на Рароиа уже давно прекратилась). Согласно этим данным, раройцы ежегодно заготавливают около 250 тонн копры. Цена за последние два года (1949–1950) составляла примерно 10 таитянских франков за килограмм. Таким образом жители острова зарабатывают в год 2,5 миллиона таитянских франков или 200 тысяч шведских крон. Население составляет немногим более ста человек, число хозяйств — двадцать пять. Иными словами, средний годовой доход каждой семьи равен приблизительно 8 тысячам крон.

Деньги выплачиваются при сдаче копры наличными на борту шхуны. Подоходный и имущественный налоги здесь не существуют. Никто не кладет деньги в сберкассу по той простой причине, что сберкасс нет. И никто — если не считать нескольких стариков, сохранивших привычки эпохи серебряных монет, которые так интересно было собирать и считать, — не складывает деньги в «кубышку». Напротив, когда встает вопрос о непредвиденном расходе, очень редко у кого оказываются наличные деньги. Куда же они деваются?

Около трети попадает в руки двух раройских лавочников: наполовину англичанина, наполовину таитянина Хури и китайца Тауэре. Островитяне берут у них все необходимое в кредит и рассчитываются из выручки за очередную партию копры. Мало кто следит за размером своего долга. Что и сколько покупается — записывает только сам лавочник. Один из них сообщил мне приводимые ниже цифры месячных расходов, типичные для большинства раройских семей. В данном случае семья состояла из мужа, жены, тещи и двух сыновей — 10 и 12 лет.

Примерные расходы раройской семьи (в таитянских франках)

1 января

1 кг галет

46,20

1 банка говядины

22

0,5 кг конфет

105

2 пачки сигарет

40

10 кг муки

153

2 января

1 большая коробка сигарет

375

3 января

10 кг сахару

130,20

2 банки говядины

45

1 л керосина

10

5 января

2 кг кофе

160

6 января

1 банка говядины

26

1 банка грушевого компота

45,50

2 зеркала

244

8 января

1 кг риса

29,50

1 л керосина

10

3 пачки французских сигарет

45

9 января

1 флакон духов

90

11 января

1 пачка американских сигарет

20

1 пачка макарон

26,60

0,5 кг конфет

105

13 января

1 кг риса

29,50

11 кг муки

168,30

1 пачка американских сигарет

20

14 января

2 кг кофе

160

2 пачки американских сигарет

40

2 банки говядины

45

16 января

1 кг галет

48

10 м ткани

518

1 пачка американских сигарет

20

18 января

4 пачки французских сигарет

60

19 января

2 кг риса

60

1 л керосина

10

5 бутылок лимонада

60

20 января

1 банка томатного соуса

9,60

21 января

1 пачка американских сигарет

20

23 января

2 банки говядины

45

2 пачки американских сигарет

40

2 кг кофе

160

25 января

1 кг лука

25,50

2 пачки американских сигарет

40

26 января

1 кг галет

46,20

3 пачки французских сигарет

45

29 января

2 банки говядины

45

Итого

3443,10

Такова сумма, расходов на так называемые предметы первой необходимости, хотя шведская домохозяйка вряд ли признала бы «необходимость» по меньшей мере половины перечисленного!

Поражают высокие цены, зависящие прежде всего от сложной организации сбыта. Дело в том, что большинство товаров проделывает чрезвычайно долгий путь, прежде чем попасть к потребителю.

Первый посредник — тот или иной оптовик в Папеэте. Уплатив таможенный сбор (часто до 30–50 % стоимости товара) и прибавив комиссионные, он продает товар владельцу шхуны, которая отправляется на Рароиа. В пути цена возрастает еще на 30 % — таков допускаемый законом процент прибыли. По прибытии товар попадает в руки лавочника и, вздорожав еще на 10 %, появляется наконец в магазине к услугам покупателя. К этому времени цена вдвое превышает первоначальную!

Разумеется, раройцы немало выиграли бы, заказывая товар непосредственно в Папеэте, вместо того чтобы идти к лавочнику. Они даже подумывали об этом, но до сих пор неизменно приходили к заключению, что будет слишком хлопотно. Во-первых, они решительно не любят писать письма, во-вторых, слабы в четырех действиях арифметики. Глупыми раройцев никак не назовешь, и они отлично понимают, что платят слишком дорого за все товары, — но разве это так уж важно? Разве им не хватает денег? Аита пеапеа! Им нравится, что на острове есть лавка, где полно консервов с яркими этикетками и всякой мишуры и где в любой момент можно отобрать себе что захочется. Многие настолько благодарны лавочникам, что даже продают им копру дешевле обычной цены [22].

Остальная часть дохода тратится (во всяком случае, с нашей, более практической точки зрения) на совершенно ненужные вещи. Прежде всего — на предметы покупаемые из тщеславия. Местные жители побывали на Таити и познакомились с тем, как живут их более преуспевшие родственники. Виденное произвело настолько сильное впечатление, что раройцы стремятся, как могут, подражать этим образцам. Так, уже несколько десятилетий тому назад установился обычай, согласно которому каждая уважающая себя семья должна иметь дом в европейском духе. Самыми роскошными считаются, конечно, деревянные дома из настоящих сосновых досок. Далее следуют дома из рифленого железа, затем — лачуги, сколоченные из старых ящиков. Последнее место занимают постройки полинезийского типа.

Однажды, прогуливаясь вместе с Текой по деревне, я обратил внимание на то, что рядом с деревянными и железными домами почти всегда стоят хижины, сплетенные из пальмовых листьев. От Теки я услышал примечательное объяснение:

— Видишь ли, среди дня в деревянном или железном доме очень уж жарко. Тут-то и годится хижина!

Иными словами, дома здесь играют роль наших шведских горниц.

Но этим мания величия не исчерпывается. Европейский дом полагается еще обставить подобающим образом! На острове утвердился неизвестно кем введенный стандарт: два стула, железная кровать и комод с зеркалом. Казалось бы, вполне разумный выбор; однако все дело в том, что, за исключением, пожалуй, зеркала, ни одна из этих обнов не используется по своему прямому назначению, их покупают исключительно ради престижа. Раройцы, подобно всем своим предкам, с незапамятных времен предпочитают сидеть и лежать на полу, а те немногие вещи, которые принято хранить под замком, они, в соответствии с вековым обычаем, запирают в большие деревянные сундуки. В том, что островитяне никогда не пользуются стульями, мы убедились очень быстро. Они настолько не привыкли к такого рода приспособлениям, что хотя мы постоянно предлагали нашим гостям стулья, они упорно садились между стульями на пол.

Не совсем ясно было нам поначалу их отношение к имеющейся в каждом доме большой железной кровати с вышитым покрывалом и подушками. Оказалось, что и кровать служит лишь украшением! Островитяне спят на циновках, для них самое важное — чтобы кровать была, пользоваться ею не обязательно.

Точно так же обстоит дело с велосипедами. Их насчитывается на Рароиа минимум двадцать пять штук, и все чистенькие, новехонькие: стоит велосипеду сломаться или на нем чуть облупится краска, как владелец выбрасывает его и покупает новый. Причина понятна — покрасить или починить велосипед просто-напросто негде. Но самое замечательное заключается в том, что на Рароиа нет дорог. Единственное возможное применение велосипедам — это кататься взад и вперед по деревенской улице длиной ровно в триста метров. Занятие может показаться несколько однообразным, но раройцы очень довольны. В конце концов, самое важное, чтобы все видели, какой у вас прекрасный велосипед. Излюбленный день для парадов — воскресенье, и после богослужения на деревенской улице тесно от велосипедистов, которые медленно и величаво катят взад и вперед под торжественный аккомпанемент звонков.

И все-таки наиболее поразительным примером тщеславия раройцев, их неразумного преклонения перед чудесами цивилизации служит мотор Теао.

В одно из своих посещений Папеэте он был настолько заворожен видом лодочного мотора, что не успокоился, пока не скопил достаточную сумму на его покупку. (На Рароиа до сих пор восхищаются беспримерной в истории острова выдержкой этого человека, который методично копил деньги почти целый год!) Понравившийся Теао подвесной мотор был небольшой, в пять лошадиных сил, и, вероятно, отлично подошел бы к его лодке. Но разве мог Теао довольствоваться малым! В конце концов он купил лучшее, что можно было получить за его деньги, — большой пятнадцатисильный двигатель.

Понятно, что на всем острове не нашлось ни одной лодки, для которой подошел бы такой мощный мотор[23]. Однако это не обескуражило Теао. Главное — он оказался единственным на острове обладателем механического двигателя! После ряда злоключений удалось даже запустить его. С того счастливого часа не реже чем раз в неделю Теао вытаскивал мотор на улицу и заводил, вызывая непритворное восхищение и удивление друзей.

Мебель, велосипеды, мотор и тому подобные предметы хоть придают какой-то вес их владельцу в глазах соседей. Но многие выбрасывают деньги исключительно из прихоти или под влиянием внезапного побуждения. Раройцы — народ пылкий и нерасчетливый, они часто принимаются за совершенно невыполнимые затеи, спохватываясь, когда уже поздно. Типичный пример — строительство домов.

По всей деревне можно видеть огромные цементированные фундаменты. Из них многие покрылись плесенью и источены непогодой, поэтому мы решили сначала, что это остатки строений, снесенных или поврежденных ураганами, и с грустью представляли себе, сколько раройцев покинуло родной остров, а то и погибло от стихийных бедствий. Но мы сильно заблуждались. За одним-двумя исключениями все эти фундаменты — незавершенные творения, несбывшиеся мечты, дело рук какого-нибудь местного прожектера. Окрыленный особенно хорошим заработком, он поспешил заложить новый дом таких размеров, что проект заведомо был обречен на неуспех из-за нехватки материалов, неспособности хозяина настойчиво копить деньги или просто из-за того, что все предприятие быстро ему надоело, не считая кучи других, столь же уважительных причин.

Мы насчитали на Рароиа больше десятка подобных памятников оптимизму и горячности островитян, и лишь в одном случае такой монумент нашел разумное применение: Фааири сделал из своего фундамента, внушительного сооружения метровой высоты — свинарник.

Впрочем, цемент годится, как известно, не только на фундаменты, но и для тысячи других целей, что, увы, не укрылось и от раройцев. Большинство местных жителей буквально мучаются несчастной любовью к цементу.

Так, однажды я увидел, что Ронго роет канаву, пересекающую весь его участок. Бесспорно, необычное занятие для полинезийца, и я спросил его, что он затеял.

— Это будет совсем не канава, — объяснил Ронго, — а стена.

— Стена? От кого же ты отгораживаешься — у тебя ведь нет соседей.

— Соседей нет, это верно, но стена мне нужна, чтобы отгородиться от сорняков.

— От сорняков?

— Ну да, вокруг моего участка столько сорняков, и они без конца лезут в сад, — произнес Ронго нетерпеливо и продолжал рыть, так что комья летели.

Я слегка встревожился за Ронго и осведомился у его зятя, как он расценивает затею тестя.

— Э, — ответил он, — все дело в том, что Ронго раздобыл два мешка цемента, а дома и фундаменты ему надоели, вот и решил придумать что-то новое. С ним всегда так — сначала сделает, а потом подумает. Когда стена будет готова, он сам первый станет смеяться. Аита пеапеа.

Ронго не достроил стену, но это не помешало ему смеяться.

Другая важная статья расхода — выпивки и пиры. Власти, полные заботы об островитянах, давным-давно запретили всякую продажу спиртного туамотуанцам, но так как запрет не распространяется на Таити, то постановление осталось на бумаге. Мало того, что туамотуанцы, приезжая в Папеэте, учатся пить; они получают отсюда контрабанду. Конечно, таможенники осматривают все суда, выходящие из Папеэте, и штраф достигает тысячи франков (83 кроны) за каждый конфискованный литр. Но ведь на шхунах столько укромных местечек, а кроме того, спиртное можно погрузить и после выхода из порта. В итоге торговля процветает, почти не встречая помех. Подозрительное совпадение: многие шхуны выходят из Папеэте под вечер, и с наступлением сумерек обязательно невдалеке от берега случается что-нибудь с двигателем. Правда, если появится береговая охрана, команде, как ни странно, всегда удается без труда завести мотор…

Нужно ли говорить, что раройцам приходится дорого платить за контрабандное спиртное? Литр рома, излюбленного напитка, стоит от 600 до 1000 франков. (В Папеэте — 175 франков.) Но раройцев возмущает не столько цена, сколько то обстоятельство, что ром нередко разбавлен водой или чаем.

Нашлись реформаторы, которые с самыми благими намерениями, желая сберечь островитянам деньги и здоровье, недавно предложили свободно продавать пиво на островах Туамоту. Тем самым надеялись прекратить злоупотребление алкоголем. И тут оказалось, что импортеры пива в Папеэте каким-то таинственным образом проведали о готовящейся реформе: их запасы в несколько раз превысили обычные, и стоило ввести в действие новые правила, как на рынок хлынули пивные реки.

Добрые раройцы с трудом верили своим глазам, когда увидели на шхунах целые штабеля ящиков с пивом.

А услышав, что каждый ящик, вмещающий 48 (сорок восемь!) бутылок, стоит до смешного дешево — всего 1200 франков, они сразу закупили по десятку ящиков на брата. На несколько месяцев островитяне позабыли о муке, галетах, тканях, цементе и все свои деньги тратили на пиво, не без основания опасаясь, что счастливое время не может длиться вечно. В конце концов пиры достигли таких масштабов, что власти отменили постановление.

На память о той поре в деревне остались тысячи пустых бутылок, нашедших своеобразное применение. Раройцы обкладывают ими клумбы; эти украшения играют в то же время немалую роль в борьбе за престиж. Если бутылки содержали обычное таитянское пиво, их повертывают этикетками внутрь, если же в них было первоклассное французское пиво, то ярлыки смотрят наружу.

Если каким-то образом после всех беспорядочных закупок и увеселений у раройца остаются еще деньги, он ни минуты не задумывается, куда их деть. До Папеэте от Рароиа всего несколько дней пути, а там открываются неограниченные возможности приобрести еще какие-нибудь соблазнительные вещи или основательно гульнуть. В магазинах полно всякой дряни со всех концов света, кабаки открыты с утра до ночи, такси всегда готовы везти того, у кого есть деньги, а в двух кинотеатрах почти каждый вечер идет новая картина. Пока в кармане остается хоть один франк, раройцы не спешат из Папеэте, а конец поездки почти всегда один и тот же: путешественник возвращается домой на чужой счет.

О блаженном неведении раройцев во всем, что касается европейской системы расчетов и конкуренции, еще красноречивее свидетельствует то, как очаровательно они заключают сделки между собой. Возьмем для примера Хоно, тридцатипятилетнего раройца, который недавно вернулся домой, прожив более десяти лет на Таити.

Покидая Рароиа, он необдуманно продал свою землю и теперь решил купить новый участок с достаточным количеством кокосовых пальм. Кроме Тупухоэ, не нашлось охотников продавать землю, и Хоно с готовностью уплатил ему 50 000 франков за участок, которого никогда не видел и размеров которого не знал точно даже сам хозяин. О письменном контракте не было, разумеется, и речи.

Прошло немного времени, и Хоно решил, что участок, увы, мал, доходов с копры хватает лишь на пиры и увеселения, а на еду и прочие необходимые расходы ничего не остается. Он пожаловался Тупухоэ, и тот весьма огорчился, так как вовсе не намеревался надуть Хоно. Но у Тупухоэ больше не было лишней земли, и он поначалу растерялся: как же помочь незадачливому покупателю? Основательно пораздумав, он нашел превосходный выход из положения. К Тупухоэ в гости приходило столько друзей, что ему требовался повар, чтобы готовить всем угощение. Так не пойдет ли Хоно к нему в повара? Тем самым решится вопрос с едой, и Хоно сможет употребить деньги, вырученные за копру, на другие, более важные цели. Хоно охотно согласился, и проблема была решена к обоюдному удовольствию.

Даже те островитяне, которые причисляют себя к разряду деловых людей, не успели еще стать прожженными дельцами. К счастью! Однажды, еще в самом начале нашего знакомства, когда мы пришли купить кое-что у Хури, он сказал:

— Неужели вы не знаете ничего лучше консервов? Возьмите-ка у меня вот эту рыбу. Она свежая, я сам только что поймал ее.

Мы подумали, что это акт любезности по отношению к вновь прибывшим, но, по-видимому, ошиблись, ибо впоследствии он очень часто даром давал нам рыбу, вместо того чтобы продать консервы.

Впрочем, Хури еще расчетливый купец по сравнению с Техоно и Фаукурой. Особенно печальна история Техоно. Мысль открыть свою лавку пришла ему в голову недавно. Разумеется, двух уже имевшихся лавок было более чем достаточно для Рароиа, и третья вряд ли могла рассчитывать на прибыль, однако подобные мелочные соображения не тревожили Техоно. Он потратил немало усилий и средств, соорудил из рифленого железа новехонький дом и окрасил его снаружи голубой и желтой краской, а изнутри — зеленой. Вдоль стен вытянулись полки из дорогих сортов дерева с Таити, на дверях хозяин повесил вывеску с надписью большими черными буквами: «Техоно».

Все это влетело ему в копеечку, и когда настало время приобретать товары для лавки, Техоно, к своему величайшему огорчению, обнаружил, что у него не осталось ни франка. Однако он быстро утешился: надо только заготовить несколько тонн копры, и можно будет развернуть дело всерьез. Постепенно ему удалось скопить внушительную сумму, и он отправился на Таити. Но там незадачливый коммерсант каким-то образом ухитрился забыть о цели своей поездки. Единственное, что Техоно привез с собой на Рароиа, это воспоминания о том, как чудесно он провел время, пируя, катаясь на такси и посещая бары.

Два года спустя его лавка все еще сверкала краской, но хотя Техоно до сих пор продолжает разглагольствовать о замечательной партии товаров, которые приобретет в следующий раз в Папеэте, похоже, что правы его друзья, когда сочувственно говорят:

— Техоно сглупил — сколько денег убил на свою лавку! Лучше бы уж пропил их…

История Фаукуры несколько иная и далеко не такая печальная с точки зрения раройцев.

Ему тоже в один прекрасный день пришла в голову мысль стать лавочником, но, наученный горьким опытом Техоно, он не стал строить новое здание, а переселил свою бабушку к одному из родственников и оборудовал под лавку ее деревянный дом, занимавший удобное с точки зрения коммерции положение. Фаукура только что заготовил много копры и смог купить массу товаров на шхуне. Вскоре на новехоньких полках, сколоченных из ящичных досок, стройными рядами выстроились консервы, спортивные тапочки, куски мыла и пачки галет. Увы, несмотря на благополучное начало, Фаукура преуспел немногим больше, чем Техоно. Один из его соседей рассказал нам о причине.

— Чтобы держать лавку, надо хорошо писать и считать, а Фаукура не умеет как следует ни того, ни другого. Он сразу закупил много товаров и не записал, сколько и за что платил. А когда потом стал вспоминать, во что ему обошлись товары, то просчитался. Начал продавать тушеную говядину по восемнадцати франков за банку, хотя сам платил по двадцати. Забыл… Так и с другими товарами. Родственникам давал все просто так, даром. А родственников у него много. С каждым месяцем выручка становилась все меньше и меньше. В конце концов почти не осталось товаров, и совсем не было денег, чтобы купить новые. Тут ему надоело быть лавочником, и он устроил большой пир для всех нас. За два дня мы съели все, что оставалось в лавке.

К счастью, и Фаукура, и Техоно, и Хури, и Теао и все остальные островитяне отлично могут вообще обходиться без денег, ничуть не страдая от этого. Великая депрессия начала тридцатых годов коснулась островов Тихого океана, и несколько лет раройцы не имели никаких доходов. В других концах света безработица оказалась большой и трагической проблемой. Но раройцы ничуть не пострадали. Когда кончились запасы муки, кофе, галет и тушеной говядины, они вернулись к простому образу жизни своих предков — ели рыбу, птицу, коренья, кокосовые орехи. И стали только здоровее.

Конечно, островитяне лишились возможности покупать мебель, велосипеды, моторы и прочие промышленные изделия, но, с другой стороны, они освободились от скучной работы по заготовке копры; больше времени оставалось на пение и пляски. Реакция раройцев на мировой кризис лучше всего говорит о том, что не деньги определяют благополучие жителей этого удивительного острова. Конечно, деньги не мешают, но если они вдруг исчезнут, большой беды не случится. Аита пеапеа!

Глава 4

Доктор не может прийти

Через несколько недель после прибытия на Рароиа мы в один прекрасный день вдруг услышали сильный грохот, более всего напоминавший взрыв. Не иначе, кто-нибудь глушит динамитом рыбу, подумали мы, и вышли из дому посмотреть. Однако мы очень скоро убедились, что рыбная ловля тут ни при чем. На берегу не было ни души, зато возле дома Теао собралось множество народу.

По поведению толпы мы сразу поняли, что произошло нечто необычное. Женщины размахивали большими пальмовыми листьями, мужчины говорили наперебой, дети с криком носились взад и вперед. Даже собаки явно заразились общим беспокойством — они прыгали и лаяли как ошалелые. Подойдя ближе, мы обнаружили, что Теао лежит навзничь на земле и не подает никаких признаков жизни.

— Что случилось? — спросили мы Теумере; она единственная из всех сохраняла в какой-то мере присутствие духа.

— Теао стал заправлять твой мотор бензином, и вдруг как трахнет!

— А мотор работал?

— Ну да, работал, хорошо работал. Но как только Теао стал наливать бензин, вдруг бабахнуло, и он загорелся.

У Теао были тяжелые ожоги на обеих ногах, на груди и руке. Двое мужчин деловито растирали ожоги грязными пальцами, в то время как жена и дочери пострадавшего обмахивали его пальмовыми листьями. Мы прекратили истязание Теао. Я закутал его во все одежды и мешки, какие только мог достать, а Мария-Тереза тем временем сбегала за нашим справочником «Первая помощь при несчастных случаях». Мы открыли главу «Обморожение и ожоги» и прочитали: «Разденьте пострадавшего. Если одежда прилипла к телу, обстригите кругом, а прилипшую часть оставьте. Намажьте пораженное место вазелином или растительным маслом. Немедленно вызовите врача».

Я невольно улыбнулся, читая последнее предложение. Ближайший врач жил в Папеэте, а на Рароиа не было ни одного судна, пригодного для такого далекого плавания.

— Лучше всего испробовать разные лекарства и способы ухода, — предложила Теумере, — это иногда помогает обнаружить подходящее средство.

Ее совет был не так уж нелеп, но мы, к счастью, не стали экспериментировать над Теао. Мы намазали его с ног до головы вазелином, после чего, к величайшему ужасу окружающих, завернули в самое лучшее покрывало.

На следующий день его мучили сильные боли, кожа вздулась огромными пузырями, но уже через несколько недель Теао совершенно оправился. Счастливый исход объяснялся, по-видимому, столько же его здоровым организмом, сколько и действием нашего вазелина.

После излечения Теао пациенты устремились к нам в таком количестве, точно мы были знахари или знаменитые целители. Наши медицинские познания носили, разумеется, крайне туманный характер, но мы хоть могли вычитать что-то в наших справочниках и, кроме того, в отличие от раройцев, знали кое-что об анатомии и гигиене. Чтобы справиться с потоком больных, мы назначили твердые часы приема и установили свою аптечку на веранде, мысленно благословляя доктора Макмиллана из Сан-Франциско.

Дело в том, что именно благодаря случаю и доктору Макмиллану наша аптечка оказалась такой богатой. За несколько дней до нашего выезда из Сан-Франциско один из служащих пароходной компании обнаружил вдруг, что у нас нет справки о прививках, без чего мы не могли сойти на берег в Папеэте. Правда, на протяжении последнего года нам несколько раз делали прививки от тифа, паратифа, дифтерии, оспы и еще каких-то болезней, названий которых я сейчас не припомню, но у нас не было справки! А самое главное, как нам объяснили, именно справка, а не прививки…

Итак, мы зашагали к двадцатишестиэтажному небоскребу, где на каждом этаже заседали зубные и прочие врачи; дантисты — на четных, остальные — на нечетных. Целый штаб телефонисток, возглавляемых медицинской сестрой, поддерживал постоянную связь с кабинетами и распределял посетителей, помогая им быстро попасть к нужному специалисту. Сестра приветливо выслушала нас, затем быстро, почти автоматически возвестила:

— Прививки против тропических болезней — комната 1435, семнадцатый этаж. Доктор Макмиллан вас ждет.

Через полминуты мы были там. Доктор Макмиллан встретил нас в дверях кабинета и приветствовал так сердечно, словно мы с ним были друзья детства. Затем он достал папку и сказал:

— Так, посмотрим. Французская Океания. Вам надлежит получить прививку от оспы и дифтерии.

Готовя шприцы, он непринужденно переменил тему разговора, и мы услышали исчерпывающий доклад о погоде на западном побережье США и неблагоприятном климате Восточных штатов, о конструкции моста через пролив Золотые Ворота и о развитии Сан-Франциско после землетрясения 1906 года. Далее последовала квалифицированная лекция о плане Маршалла и послевоенных экономических затруднениях Европы. Одновременно доктор с ласковой улыбкой, точно мимоходом, быстро опорожнил в нас шприцы. Мгновение спустя он уже рассказывал о своем участии в военных действиях на Тихом океане. Когда мы в конце концов с искренним сожалением стали прощаться с нашим новоявленным другом, он заканчивал инструктаж о лучших способах защиты от амёбной дизентерии в тропиках. Уже на пороге мы остановились: доктор окликнул нас, открыл стенной шкаф и вытащил оттуда целую охапку расфасованных лекарств.

— Держите, — сказал он. — Знаю я эту Полинезию. Сколько бы лекарств вы ни взяли с собой, все будет мало.

Доктор Макмиллан оказался совершенно прав. Лекарства пришлись на острове как нельзя более кстати.

К моменту нашего приезда раройцы знали всего два лекарства — порошки от головной боли и йод, да и те уже были на исходе. Правда, у Хури оказалась небольшая аптечка, однако весьма сомнительной ценности; в этом мы убедились, когда по просьбе самого хозяина пришли проверить ее. Коробки с пилюлями и пузырьки с каплями были рассованы по множеству ящиков, и Хури мобилизовал на поиски всю семью.

— Глядите, вот моя микстура от кашля, — воскликнула Теумере, доставая из-под кровати пыльный пузырек. — Кстати, можно глотнуть немного.

— Э, нет, — возразил Хури, — какая же это микстура, это моя мазь от прострела. Натри-ка мне спину!

Тегуигуи нашла пилюли — не то от живота, не то от простуды; она предложила проверить на ком-нибудь из больных. Так же дело обстояло со всеми лекарствами Хури: никто не знал точно, для чего они предназначены, наклейки либо вовсе отсутствовали либо были заполнены неразборчиво. Мы конфисковали всю аптечку и продолжали пользоваться лишь тем, что дал нам доктор Макмиллан.

Собственные средства раройцев все без исключения оказались довольно варварскими. Так, лучшим средством от высокой температуры и озноба они считали охлаждение в лагуне. Тому, кто жаловался на рези в животе, делали энергичный массаж, а после рвоты полагалось тут же как можно основательнее наесться, чтобы возместить потерянное. Как ни странно, островитяне не знали даже приемов искусственного дыхания. Правда, на памяти местных жителей лишь один раз на острове чуть не утонул человек, да и то это был таитянин: не зная местности, он свалился в воду с наружной стороны рифа.

— И что же вы сделали? — спросил я.

— Мы положили его на бочку и стали ее качать взад и вперед.

— Помогло?

— Нет, но мы тогда привязали его к бочке и покатили вдоль по дороге. Это помогло.

Одним из наших первых пациентов оказалась пятилетия девчушка, у которой торчали в шее два шипа длиной в сантиметр. Открытые ранки гноились.

— Она бегала среди кустов и накололась, — объяснил ее отец.

— И давно это случилось? — осведомился я.

— Месяца два тому назад, может быть три, не помню точно…

— И ты не пробовал их извлечь?

— Пробовал, но она каждый раз кричит, и я бросил.

Мы предоставили девочке кричать сколько угодно, и вытащили шипы.

После этого случая мы решили совершить обход деревни, чтобы проверить, не скрывает ли кто свои болезни. Обход прошел, увы, успешно. Расстройство желудка, больные зубы, открытые гноящиеся раны, сильная простуда — почти у всех что-нибудь да было. У пяти-шести человек мы обнаружили астму. Одну женщину разбил паралич, другая вывихнула ногу.

Первую из них мы нашли совершенно случайно. Она жила у старика Хикитахи, на самой окраине. Когда мы пришли туда, то заметили женщину лет тридцати, которая, сидя, полола грядки. Мы видели ее впервые, что очень удивило нас, но еще удивительнее было то, что женщина не поднялась, чтобы приветствовать гостей.

Обычно хозяева с гордостью показывали нам дом, детей, огород и прочие достопримечательности. Хикитахи поспешил заявить, что женщина слишком занята полкой я потому не может принять нас, как положено. Это окончательно убедило нас, что тут дело не ладно. Полинезийка, которая не может позволить себе поболтать, явно нездорова.

Мы зашли к Тетоху, жившему напротив и спросили, чем объяснить такую странность. Тетоху поколебался, но потом все-таки выдал нам тайну:

— У Теуры болят ноги. Она не может ходить. Еще совсем маленькой девочкой она полезла на пальму и упала. А когда попробовала встать, оказалось, что у нее отнялись ноги. Она не могла идти, а до дому было далеко, и никто не слышал, как она звала. Отец нашел ее на следующий день. С тех пор Теура ползает, как малое дитя. Днем-то нет, днем она полет огород. А вечером ползет в гости поболтать или в дом собраний посмотреть пляски.

— И ее ни разу не возили в больницу в Папеэте?

— Нет, да и чего ее везти — там врачи только отрубят ей ноги. А она этого не хочет. Вот, может быть, епископ приедет и исцелит ее…

Мы посоветовали сделать Теуре костыли. Никто из раройцев не имел представления о том, что это такое. Пришлось их нарисовать, и Тетоху сколотил какое-то подобие костылей. Увы, до сих пор никто не видел, чтобы Теура пользовалась ими.

Таким же успехом увенчались попытки вылечить Тероро. Она вывихнула ногу и, когда мы увидели ее, сидела на краю веранды, покачивая распухшей ступней.

— Давно у тебя болит нога? — спросил я.

Тероро посчитала по пальцам.

— Десять дней.

Мы, как сумели, наложили лубки и велели Тероро лежать, держа ногу возможно выше. На следующий день мы зашли проведать ее и обнаружили, что она возится на кухне без лубков и повязки.

— Почему ты сняла лубки?

— С ними неудобно ходить.

— Но ведь тебе надо лежать.

— Лежать очень уж скучно.

Это не единственный пример, когда беспечность и легкомыслие раройцев усугубляли болезнь или делали излечение вообще невозможным.

Но не единичные несчастные случаи составляют самую печальную главу, а массовые заболевания — расстройства пищеварения, зубные болезни, простуда. Старики уверяли меня; что в годы их молодости, когда островитяне вели исконно полинезийский образ жизни, никто не жаловался на зубы и живот. В то время ели рыбу, часто сырую, морских птиц (их пекли в земляных печах, так как ни кастрюль, ни сковородок не знали), черепах, сырых моллюсков, кокосовые орехи, корни пандануса, клубни таро и покеа. Пили только дождевую воду и сок кокосовых орехов. Изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год одно и то же — и все чувствовали себя отлично.

За последние семьдесят пять лет положение в корне изменилось. Таро и покеа уже не выращивают, сырую рыбу едят редко, а моллюсков и вовсе не едят. Торговые шхуны приучили к новым продуктам, преимущественно консервированным, и меню раройцев не выдерживает теперь никакой критики. Разумеется, в рационе островитян по-прежнему много рыбы, но с таким же основанием можно назвать их национальными блюдами консервированную говядину и клецки. Простота приготовления — вот что, бесспорно, сделало эти блюда такими популярными. Мясо достаточно немного подогреть, а клецки — это же всего лишь вареный комок теста. В огромном количестве потребляются кофе и сахар, больше даже, чем в Швеции. Так, средняя семья из пяти человек потребляет в неделю не менее двух килограммов кофе; поджаривают его перед самой варкой, так что он получается весьма крепким.

Вот как выглядит в общих чертах недельное меню раройцев:

Понедельник

Завтрак (8 часов утра). Кофе и галеты, кокосовые орехи.

Обед (3 часа дня). Консервированная говядина, клецки и рис, подливка из кокосового сока и морской воды.

Вторник

Завтрак. Консервированная говядина и клецки. Кофе.

Обед. Рыба, консервированные сардины и кокосовые орехи. Кофе.

Среда

Завтрак. Рыба, хлеб и кокосовые орехи. Кофе.

Обед. Консервированная говядина и рис.

Четверг

Завтрак. Рыба, клецки и кокосовые орехи. Кофе.

Обед. Рыба, подливка из кокосового сока и морской воды. Кофе.

Пятница

Завтрак. Кофе и галеты, кокосовые орехи.

Обед. Консервированная говядина и клецки. Кофе.

Суббота

Завтрак. Рыба с кокосовой подливкой.

Обед. Рыба, хлеб и рис. Кофе.

Воскресенье

Завтрак. Рыба, клецки, хлеб и кофе.

Обед. Рыба, консервированная говядина, клецки, печеночный паштет и рис. Кофе.

Как видите, совершенно отсутствуют молоко, сыр, масло и овощи!

К этому следует добавить, что мужчины, женщины и молодежь, все без исключения, — завзятые курильщики и что многие раройцы заразились в барах Папеэте неутолимой жаждой. Если нет контрабандного спиртного, обращаются к заменителям, и одним из наиболее популярных напитков на острове является жидкость для ращения волос. Большинство островитян настолько закалилось, что способно пить эту дрянь без каких-либо последствий. К сожалению, поглощение других суррогатов не проходит безнаказанно. Однажды к нам пришла маленькая девочка и спросила, не могу ли я помочь Ту — он заболел.

Я пошел с ней; Ту сидел на крыльце своего дома и весело болтал с друзьями.

— Что с тобой случилось? — спросил я его удивленно.

— Я пьянею, стоит только мне выпить воды!

— Какую же воду ты пьешь?

— Обычную дождевую. Другие пьют ее — и ничего.

— Странно. А кроме воды ты пил что-нибудь?

Ту помялся и опустил глаза.

— Вчера, понимаешь, я выпил немного денатурата. Глупо, может быть, но никак не мог удержаться. Хотел достать бутылочку жидкости для волос, и тут увидел денатурат. Я их никогда не ставлю рядом, это жена виновата. Ну я и подумал, что денатурат-то, наверное, крепче и лучше. Налил, добавил немного воды и выпил. Получилось здорово! Вот только сегодня голова кружится, стоит только глотнуть воды.

И смех и грех! Ну что тут скажешь…

— Действительно, — согласился я, — дешевый способ захмелеть. Взять, что ли, да самому перейти на денатурат?

— Нет, нет, не делай этого! — воскликнул Ту в ужасе. — Я и сам теперь, кроме жидкости для волос, ничего не буду пить.

К великому огорчению Ту, я прописал ему горячее молоко.

Беспорядочное питание и злоупотребление суррогатами, естественно, ведут к расстройству пищеварения и разрушению зубов. Раройцы, конечно, понимают, в чем корень зла, но им трудно отказаться от своих привычек. Курьезным примером может служить случай, когда на «консультацию» пришла Пунау.

— Что-то в груди болит, — пожаловалась она.

— Ну-ка, покажи, в каком месте? — На горьком опыте я уже убедился, сколь туманны представления раройцев о названиях частей тела.

Она указала на живот.

— Но ведь это же не грудь, а живот.

— Может быть, во всяком случае, тут болит.

— Ты ром не пила недавно?

— Она вчера весь день пьяная была, — сообщила двенадцатилетняя дочурка Пунау, стоявшая тут же рядом.

— И часто у тебя болит?

— Всегда, но особенно когда выпью рома.

— Так ты брось пить ром. А ешь ты что?

— Говядину и клецки.

— Ну вот, потому и живот болит. Пей горячее молоко утром, на обед ешь рыбу, макароны и консервированные овощи, а вечером — немного киселя.

— А шоколад, а персиковый компот? Я не люблю молоко, а от макарон и киселя мне только хуже станет.

— Ты хоть раз пробовала их есть?

— Нет, но другие пробовали и заболели.

— Может быть, они уже до этого были больны… Вот, возьми этот список и ешь только то, что в нем перечислено.

Пунау взяла бумажку и насупилась. Она явно ожидала не этого.

— Э, диета, — протянула она. — У меня уже есть такой список, дали в больнице в Папеэте. Неужели у тебя не найдется такого лекарства, чтобы вылечить меня сразу и я могла бы есть все, что угодно?

Пунау не одинока в своей вере в чудодейственные лекарства, мигом исцеляющие от любой болезни. Раройцы видели, как миссионеры с помощью сульфопрепаратов побеждают инфекции и лихорадку, и поспешили заключить, что есть такие же радикальные средства от всех прочих заболеваний. Они не могут и не хотят понять, что существуют и другие способы сохранить здоровье. Это особенно затрудняет борьбу с простудными заболеваниями.

Как ни странно, но на полинезийском острове Рароиа простуда так же распространена, как в любой северной стране в сырые осенние месяцы. Как это часто бывает, все дело в небрежности и безалаберности. Средняя дневная температура здесь 30–35° в тени, ночная 20–25°. Разница в десять градусов настолько чувствительна, что мы даже укрывались шерстяными одеялами. Раройцы же довольствуются тонким покрывалом и обычно ложатся на пол, несмотря на сквозняк. К этому следует добавить резкое падение температуры и холодные ветры во время сильных дождей и штормов. Раройцы не знают дождевиков, хуже того — часто они целый день ходят в сырой одежде на ветру и не думают переодеться.

В итоге здесь постоянно кто-нибудь болеет, а иногда простуда поражает всю деревню.

Безалаберностью объясняется и распространение на Рароиа такой болезни, как астма. Мы не жалели сил, убеждая больных лежать в постели, хорошенько укрываться, но все впустую. Стоит только отвернуться, как пациент уже сбежал. Рароец просто не способен вылежать в постели несколько часов, не говоря уже о целом дне.

Значительных успехов достиг миссионер, который убеждал раройцев ставить банки при простуде. Многим очень нравилось смотреть, как горит спирт и вздувается кожа, и банки быстро завоевали всеобщее признание.

Но одновременно тот же заботливый миссионер повел решительное наступление против желудочных заболеваний и научил раройцев ставить клизму. Это оказалось уже слишком много для одного раза. Добрые островитяне стали путать две процедуры, а кое-кто решил, что они одинаково хороши. В итоге попытки лечить расстройства желудка банками здесь так же часты, как применение клизмы при простуде…

Польза от такого лечения невелика, но и вреда никакого.

В другом случае миссионеру повезло меньше, когда он перед самой войной попытался научить островитян пользоваться такими простейшими средствами, как йод и вата. Он терпеливо разъяснял, что йодная настойка — наружное средство, показал даже, как окунать ватку в йод и мазать рану. Все островитяне согласились, что это проще простого, и удивлялись только, что их не научили этому раньше.

Поначалу все шло хорошо. Раройцы прилежно мазались йодом и расходовали его в невиданных количествах. Потом кто-то надумал лечить йодом экзему. К сожалению, лечение прошло успешно, и вскоре йод стали применять против угрей, солнечных ожогов, вывихов, растяжений и различных других недомоганий. Островитяне решили, что ими найдено универсальное средство.

Но вот у вождя (это было задолго до Теки) схватило живот. Речь шла явно о какой-то новой, необычной болезни, потому что ему не помогали ни клизма, ни банки, ни аспирин. В конце концов он до того ослаб, что слег. Как вождь, он хранил у себя самую большую в деревне бутылку йода и ночью, когда его схватило особенно сильно, вспомнил о замечательном целебном средстве, которое оказалось таким действенным для очищения ран и ссадин. Почему бы не прочистить им желудок? Вождь одним духом осушил бутылку и скончался через несколько дней.

— Живот сгорел, ему было страшно больно, — добавил Тетоху, от которого мы услышали эту историю.

После того несчастного случая никто на острове не пользуется ни йодом, ни ватой. А многие до того боятся йода, что потихоньку выбрасывают, если даст кто-нибудь.

Это очень печально, потому что почти каждый рароец ходит с болячками, которые легко засоряются. Мужчины на рыбалке сплошь и рядом режутся о кораллы: прибой на рифе силен, и нелегко устоять на ногах. Такие порезы хуже всего поддаются лечению, мы иной раз по неделям возились с ними. Впрочем, это объясняется еще и тем, что трудно убедить раройцев не расчесывать ссадины грязными пальцами. Правда, некоторые из них все же усвоили, что не годится засорять пальцами раны, и прибегают к более хитрому способу. Они скребут болячки… расческой!

А одно заболевание оказалось нам совершенно не под силу. Полинезийцы называют его кота; как оно именуется по-шведски или на каком-либо другом европейском языке — не знаю. Все начинается с прыща не больше горошины. Через день прыщ увеличивается и образуется нарыв величиной с пятак. Хорошо еще, если он лопнет, потому что тогда отделываешься всего лишь неделей-другой сильных болей. Но часто нарыв продолжает расти несколько недель, прежде чем он созреет и дело пойдет на поправку. Боль от него настолько сильна, что трудно пошевелиться.

Мы с Марией-Терезой сами не раз страдали от нарывов, а для раройцев это подлинный бич. Никто не мог объяснить нам происхождение этой болезни и как ее лечить.

Конечно, недостаток лекарств и плохое медицинское обслуживание вызваны в первую очередь удаленностью Рароиа. Иначе говоря, первопричиной является то самое обстоятельство, которое делает остров таким исключительным, идиллическим уголком. Болезни — оборотная сторона медали, цена, которой расплачиваются раройцы за привольное, беззаботное существование. Впрочем, как явствует из сказанного выше, они не слишком-то близко к сердцу принимают свои болезни и недомогания, считая их неизбежным злом. Поводов для веселья столько, что случающиеся иногда страдания воспринимаются как мелочи и быстро забываются. Даже длительные недомогания не принимаются всерьез; об этом свидетельствует случай с Моэ Хау.

Я заметил, что он часто скребет чем-то ноги, и спросил в конце концов, в чем дело.

— Да вот все время чешутся, — объяснил он. — С самого детства. Когда уж совсем невтерпеж становится, скребу о камень.

— А ты скреби поосторожнее, не то совсем сотрешь! — посоветовал я.

— Ерунда, ногам ничего не будет. А вот камней я и в самом деле истер немало!

Окружающие улыбались так же широко, как сам Моэ Хау.

Мы дали ему витамины в таблетках — никакого эффекта. Хотя, возможно, Моэ Хау просто не стал их принимать…

Гораздо комичнее и трагичнее обстояло дело с больной спиной Хури. Однажды, когда я проходил мимо, он окликнул меня.

— Пенетито, у меня спина болит.

Хури сидел в своем шезлонге, с которого почти не вставал.

— Гм… Должно быть, ты носил слишком помногу копры. Когда началась твоя болезнь?

— В 1920 году. И с тех пор все болит.

— Да, давненько. И ты ни разу не обращался к врачам, когда бывал в Папеэте?

— Обращался много раз.

— Что же они говорят?

— Что не должно болеть.

— Гм… А ты натираешься чем-нибудь, какой-нибудь мазью?

— Нет, но жена гладит меня каждый вечер.

— Гладит? Что ты хочешь этим сказать?

— Я надеваю мокрую рубаху, и она гладит ее прямо на мне горячим утюгом.

— И помогает?

— Нет, а бывает даже, что кожу сжигает.

— Так, может быть, лучше прекратить это лечение?

— Может быть, да только мне сказали в Папеэте, что это хорошо от ревматизма.

Мы испробовали специальную мазь и кокосовое масло, но его случай явно был безнадежен. Однако самое трагикомическое в этой истории то, что Хури благополучно прошел всю мировую войну и заболел лишь по возвращении на Рароиа, когда его ушибло упавшим с пальмы кокосовым орехом. Хури был одним из немногих волонтеров из французских владений Океании, участвовавших в первой мировой войне. Сначала он попал на Западный фронт — названия мест оказались слишком трудными для запоминания, — потом очутился где-то «между Грецией и Турцией». Вернулся он уже в конце войны, увешанный медалями, но так и не выучив ни одного слова по-французски и не проникшись особым уважением к так называемой западной цивилизации, что, впрочем, и не удивительно. А в самый день своего возвращения на родной остров Хури прилег отдохнуть под кокосовой пальмой, и надо же было случиться, что ему на спину свалился пятикилограммовый орех.

— Я совсем забыл, что на земле опасно спать, объяснил Хури. — На войне мы совершенно спокойно ложились на землю и не боялись кокосовых орехов!

Вскоре мы настолько свыклись с тем, как легко и беспечно раройцы относятся к своим недугам, что даже удивились, услышав однажды громкий плач и страшный гвалт в дальнем конце деревни.

Как всегда, первыми к нам примчались дети, но они так волновались, что от них невозможно было добиться внятного слова. Прибежавшая следом Теумере крикнула, запыхавшись:

— Беда, страшная беда!

Мы быстро убедились, что и в самом деле приключилось серьезное несчастье.

Четырехлетняя Лилиан попросила дядю прокатить ее на велосипеде. Так как велосипед был без багажника, то дело кончилось, разумеется, тем, что она соскользнула со щитка и попала ногой в колесо. Прежде чем дядя остановился, большой палец ноги Лилиан оказался раздавленным, а он еще сгоряча рванул ногу девочки, вместо того чтобы снять цепь. Когда он принес племянницу к нам, из бесформенного куска мяса, который некогда был пальцем, хлестала фонтаном кровь. Маленькая Лилиан страшно кричала, но мы, стиснув зубы, принялись промывать и чистить рану. Палец, разумеется, пропал; нам с большим трудом удалось остановить кровотечение и наложить повязку.

Мы ожидали, что печальное происшествие на время приглушит веселье родителей и близких родственников пострадавшей. Но мы ошиблись: даже в таком несчастье они ухитрились найти комическую сторону. Пока мы возились с девчушкой, родители так волновались, что мы сами расстроились, и пришлось попросить их удалиться. А когда мы несколько часов спустя пришли осмотреть нашего пациента, они весело болтали и смеялись, окруженные чуть ли не всем населением деревни.

— В сущности, не так уж страшно, что она осталась без большого пальца, — говорил отец философски. — Ходить отлично можно и без него, а в футбол девочки не играют.

Однако мы не разделяли его оптимизма. Из раны торчал большой обломок кости; его следовало отрезать, чтобы заживление шло нормально. Только в Папеэте девочке могли сделать нужную операцию. Мы объяснили это родителям, которые с подозрительной горячностью заверили, что готовы ехать куда угодно ради здоровья дочки. С первой же шхуной отправимся, заявил Тумурева, поддержанный своей женой Розой.

Одно только заботило Тумуреву. Он, разумеется, давно уже прогулял все деньги, которые выручил за последнюю партию копры. Впрочем, очень быстро был придуман отличный, на его взгляд, выход. Незадолго перед этим Тумурева обил свой дом рифленым железом. Но если теперь ехать в Папеэте, рассудил он, то на это время дом ему не нужен, а раз не нужен дом, то с успехом можно продать железо кому-нибудь из лавочников. По возвращении он заготовит еще копры и купит новое железо. Все сочли эту мысль блестящей.

— Постой, — возразили мы, когда Тумурева поделился с нами своим замыслом, — но ведь вместе с тобой живут еще твой брат и его семья! Что он скажет, если ты разоришь дом.

— Подумаешь, пусть едет с нами в Папеэте!

Тумурева спросил брата, и оказалось, что ни брат, ни его семья не возражают против такого решения проблемы. И вот уже все дружно разбирают крышу и частями носят ее лавочнику. Срывать листы еще куда ни шло, они к тому же так здорово гремели, падая на землю. Но тащить их за триста метров к лавке оказалось куда труднее, пока брат Тумуревы не открыл, что если держать лист железа перед собой, то он превращается в парус.

Это открытие сразу внесло оживление в работу, и вскоре они со смехом носились вперегонки между пальмами. Однако ветер был порывистый, и кончилось тем, что десятилетний сынишка Тумуревы с грохотом упал и порезал ногу о железо. Мы уже предвидели нечто подобное и молниеносно кинулись на помощь.

— Ну вот, теперь Лилиан не придется скучать, — приветствовал нас Тумурева. — А то она уже жалуется, что ей скучно лежать дома одной.

И старшего братишку положили рядом с сестренкой, а родичи весело хохочут.

Если не считать, что из-за сквозняка почти вся семья Тумуревы простудилась, все шло благополучно до того долгожданного дня, когда пришла наконец шхуна. Явившись на берег, чтобы попрощаться с Лилиан и Тумуревой, мы обнаружили, к своему удивлению, что судовая шлюпка полна раройцами. В ней сидели, помимо Тумуревы, его брат с семьей, пятеро детишек, чей-то зять и еще один дальний родственник с женой. Все они вызвались сопровождать Лилиан до Папеэте.

Так как речь все же шла в первую очередь о перевозке больных, мы решили воспользоваться случаем и отправить другого пациента, чье состояние давно тревожило нас. Это был двадцатилетний парень по имени Тухоэ; у него над глазом образовалась опухоль. Временами опухоль исчезала, но потом появлялась опять, становясь с каждым разом все больше; это сопровождалось невыносимой головной болью.

Сам Тухоэ считал, что болезнь появилась у него из-за шляпы. Мы тщетно искали в своих справочниках более убедительного объяснения и без ощутимых результатов испытали половину имевшихся у нас лекарств. Было ясно, что надлежит обратиться в больницу в Папеэте. Тухоэ охотно согласился плыть туда, а чтобы он не чувствовал себя одиноким и покинутым в большом городе, две сестры и одна тетка мигом решили составить ему компанию. В итоге, когда шхуна отплыла под пение псалмов в сопровождении гитары, большинство ее пассажиров составляли раройцы.

Шесть недель спустя Тухоэ и его домочадцы вернулись. Однако остальных путешественников на шхуне не оказалось. Вся деревня собралась для встречи на пристани, вопросы сыпались градом. Как там в Пепеэте? Не видали ли дядю имя рек или двоюродного брата такого-то? А что смотрели в кино? Почтовый самолет видели? А большие суда в гавани были? Часто ли Тумурева напивался пьяным? Не привезли ли с собой рома?

Любопытству встречающих не было предела.

Тухоэ обстоятельно отвечал на все вопросы и рассказывал, выразительно жестикулируя, о своих похождениях в городе. Наконец он остановился перевести дыхание, и я смог спросить, как его здоровье.

— Все в порядке, — отвечал Тухоэ, улыбаясь.

— Какую болезнь нашел у тебя доктор?

— А я не был у доктора.

— Не был???

— Нет, когда мы приплыли в Папеэте, опухоль исчезла. И я решил, что нет никакого смысла тратить столько денег на врача. Правда, сейчас что-то опять начинает побаливать…

— Гм… А как с Лилиан?

— Все в порядке. В больнице ей отрубили кость и зашили рану. Когда мы уезжали, почти зажило уже.

— Отлично. Но почему же Тумурева и остальные не вернулись с этой шхуной?

— Ты понимаешь, им в Папеэте столько надо посмотреть, что они до сих пор не управились. Когда мы отплывали, Тумурева пришел на пристань и сказал, что они надумали остаться до 14 июля[24] чтобы посмотреть праздник.

Наш разговор происходил в феврале…

Глава 5

Потомки каннибалов

В пору величия Полинезии, до того как сюда проникли европейские корабли, на островах процветала устная литература. В основе ее лежал жизненный опыт и религиозные традиции бесчисленных поколений. Современный исследователь смог бы найти в этой литературе «сочинения» по теологии, философии, истории, географии и астрономии; большое место занимали в ней молитвы, стихи, любовные песенки, героический эпос.

Особая каста жрецов и ученых ревностно следила за тем, чтобы не изменялось ни одно слово. Они были учителями и ходячими справочниками. Таким образом полинезийцам удавалось сохранять и постоянно развивать свою огромную устную литературу, которая, если бы ее записать, составила бы солидную библиотеку.

Однако лишь очень немногое из этой сокровищницы, свыше тысячи лет передававшейся по наследству из поколения в поколение, спасено от хаоса и разрушения, — прямых последствий соприкосновения полинезийцев с западной культурой.

В бурный период ломки, столкновения нового со старым гибли в войнах и эпидемиях не только вожди и другие военно-политические руководители, но также жрецы и ученые. А оставшиеся в живых вынуждены были уступить место другим. Подавленные превосходством материальной культуры европейцев, полинезийцы быстро отказались не только от своих каменных орудий и лубяных одежд, но и от старых богов, старой веры. Все новое, иноземное стало образцом, достойным подражания, а все полинезийское стали считать примитивным, варварским, неполноценным. Новое поколение считало себя христианами, цивилизованными людьми, пренебрегало культурой и традициями предков, и большинство стариков унесло свои тайны в могилу. Лишь немногие образованные и дальновидные люди из числа путешественников и миссионеров старались записывать полинезийские предания, пока их еще не совсем забыли; но им удалось спасти, конечно, лишь малую часть.

Стремительное преобразование полинезийского общества происходило на большинстве островов в конце XVIII и начале XIX веков. И если вы спросите современного полинезийца на Таити или Гавайских островах о прошлом, то обнаружите, как правило, что он знает не больше, чем рядовой швед о викингах. Скорее, даже меньше. Конечно, можно найти образованного таитянина или гавайца, знакомого в основных чертах с историей и сказаниями своего народа, но знания эти почерпнуты из трудов по этнографии или археологии. Современных полинезийцев отделяет от их так называемых первобытных предков несколько поколений, и прямая устная традиция безвозвратно нарушена.

Однако архипелаг Туамоту и в этом отношении составляет исключение. Если почти на всех остальных островах старое доброе языческое время кончилось сто — сто пятьдесят лет тому назад, то на Туамоту — лишь шестьдесят-семьдесят лет назад. До сих пор здесь на отдельных атоллах можно найти ученых старцев, которые не только помнят все предания своего народа, но и собственными глазами наблюдали самобытную культуру. Общее число таких старцев не превышает полутора десятков, и примечательно, что вы встретите их лишь в восточной части архипелага, которая наиболее удалена от Таити и цивилизации. Почти все они — последние представители старых каст правителей или ученых и до того, как рухнул древний строй, были либо вождями, либо жрецами.

Но современное поколение равнодушно к старой литературе и старым преданиям, и теперь лишь вопрос времени, когда окончательно будет утрачено непосредственное знание жизни полинезийского народа. Это произойдет, по-видимому, уже лет через десять. Музей Бишопа в Гонолулу, располагающий крупнейшим в мире собранием этнографических экспонатов и документов из Полинезии, уже давно обратил внимание на возможность спасти бесценные материалы еще частично сохранившиеся на архипелаге Туамоту[25]. В тридцатых годах музей направил туда две экспедиции, которым удалось собрать множество сказаний, родословных и песен. Некоторые участники первой экспедиции побывали и на Рароиа. Они встретили старца, познания которого превосходили чуть не все, что они до сих пор себе представляли. Исследователи решили вернуться сюда позже, но из-за ветра, течений, штормовой погоды, неисправности судового двигателя и других столь обычных на Туамоту злоключений так и не смогли осуществить свое намерение.

Перед нашим отплытием из Папеэте один из этнологов музея Бишопа, проживающий на Таити, просил нас выяснить, не передал ли тот старик, которого он встречал лет двадцать тому назад, что-нибудь из своих обширных познаний другим раройцам. Звали старца Теи хоте Понги.

Оказавшись на Рароиа, мы первым делом спросили о нем наших новых друзей. Однако никто ничего не мог сказать. Никто на острове не помнил тех, кто жил двадцать лет назад, еще меньше помнили они о языческих временах, когда не было в обиходе ни муки, ни карманных фонариков, ни одежды. Тупухоэ больше всех знает о старине, заверили нас. И действительно, Тупухоэ знал поразительно много о прошлом острова, но ему было всего пятьдесят лет, и он никогда не видел старое общество в пору его расцвета.

Мы увлеклись этим вопросом и очень хотели узнать побольше об истории острова, а потому обратились к бывшему вождю Хикитахи, тому самому, который сразу после нашего прибытия нанес нам визит вежливости. Он считался самым старым человеком на острове.

Так как Хикитахи говорил на чистом туамотуанском диалекте, употребляя немало непонятных нам слов, мы захватили с собой переводчика Этьена. Старик ничего не понимал в европейском летосчислении, но, расспрашивая его о всех ураганах, какие он помнил, и сравнивая с официальными данными, опубликованными метеорологической станцией на Таити, мы установили, что он был уже женат и имел двух детей пяти-десяти лет, когда на Рароиа налетел циклон 1878 года. Это означало, что ему не менее девяноста лет; следовательно, он еще застал старину.

Так и оказалось. Хикитахи сообщил, что часто принимал участие в языческих ритуалах, показал даже место, где некогда стоял самый чтимый марай (святилище) на острове. Однако чем больше мы расспрашивали, тем яснее становилось, что добрый Хикитахи не настолько тверд в своих воспоминаниях, чтобы сообщить нам достаточно достоверные факты или дать связный рассказ. Старик то и дело искал нужное слово, подолгу бормотал что-то про себя. Наконец он заявил:

— Приходите завтра пораньше, пока еще прохладно. У меня от солнца все в голове путается.

Разумеется, назавтра мы пришли к нему на рассвете, но то ли день выдался необычно жаркий, то ли по какой другой причине — во всяком случае Хикитахи и на сей раз поминутно сбивался. Когда наступало просветление, он рассказывал много интересного, но затем надолго погружался в раздумье или произносил бесконечные монологи. Мы уже потеряли было всякую надежду выудить из него что-нибудь членораздельное; вдруг Хикитахи оживился и произнес:

— А почему вы не спросите Те Ихо?

— Кто это такой — Те Ихо? — спросил я.

— Это наш последний тахунга, ученый. Он все знает.

— Странно, — заметил я. — Что-то я никого не припоминаю с таким именем.

— Это потому, что Те Ихо никогда не выходит, — объяснил Этьен. — Он целый день сидит дома и размышляет.

Имя Те Ихо почему-то показалось мне знакомым, и я попросил назвать его полностью. «Те Ихо а те Панге», — ответили мне. Так ведь это же не кто иной, как Теи хоте Понги, о котором нас просили узнать! — сообразил я. Значит, он жив! С Этьеном во главе мы помчались в противоположный конец деревни и вскоре очутились перед домом Тангихиа, где, как нам сказали, поселился Те Ихо.

— Где Те Ихо? — в один голос воскликнули мы с Этьеном.

Тангихиа показал на сарайчик поодаль. Мы прошли туда и заглянули внутрь. Стены из некрашеной жести украшались лишь испачканным изображением Иисуса, выполненным в ярких красках, отличающих обычно американскую рекламу сигарет. Пол из грубых, нетесаных досок явно избегали мыть без особой нужды. А посреди пола спал старик, положив голову на пустую консервную банку.

Мы стали звать его. Наконец Те Ихо поднялся и вышел наружу. В сумраке помещения я не мог как следует разглядеть старика, а когда впервые увидел Те Ихо при дневном свете, то чуть не вскрикнул от удивления: «Но это же белый человек!»

Его кожа была не темнее кожи жителя Южной Европы, волосы и борода — седые, а что касается черт лица, то в любом шведском доме он мог бы сойти за деда Мороза.

Те Ихо ласково приветствовал нас обычным иа ора на, потом молча сел на пороге, ожидая, что мы скажем. Мы сразу взяли быка за рога и спросили, не поведает ли он нам что-нибудь о старине. Те Ихо наклонился, словно не расслышал или не понял нашей просьбы, долго и внимательно разглядывал нас и вдруг рассмеялся. Затем стал опять серьезным и сказал:

— Извините, но я не мог удержаться от смеха: вы, попаа, спрашиваете о старине, между тем как никто из островитян ею не интересуется…

Он помолчал немного, потом продолжал:

— Посмотрите на мои волосы. Они были седыми еще тогда, когда Тангихиа мальчишкой делал лодочки из ореховой скорлупы. Сейчас он взрослый, и уже его дети играют на берегу. Когда мои волосы только начали седеть, я подумал: я старый человек, и я устал. Я видел Рароиа в давние времена, когда люди поклонялись еще старым богам и уважали старые обычаи. Я — последний, кто помнит старую науку. Когда я умру, старое время умрет со мной. Мой долг собрать молодежь и рассказать обо всем, что я видел и слышал. Пусть они и их дети знают свое прошлое, знают, как жили их предки и какие дела свершили. Я научил молодых всем старинным песням и танцам, какие знал, но когда начинал рассказывать о делах и вере предков, они только смеялись и говорили: «Да ну, все это скучные выдумки. Нам хочется послушать про автомобили, самолеты, пароходы». Я уже тогда плохо видел и сказал Тангихиа, чтобы он записал все мои рассказы в большую книгу. Но уже через несколько дней ему надоело, а ни у кого другого не было ни охоты, ни времени. И я подумал, что видно богу так угодно, чтобы старина умерла со мной. Но однажды появилось судно, на котором приплыли три попаа. Они пришли прямо к моему дому и попросили поведать все, что я знаю. Я понял тогда, что бог не забыл меня и послал этих троих попаа, чтобы они записали старую науку — пусть все увидят, что она так же важна, как все написанное в библии. Поэтому я ответил, что охотно расскажу то, что помню. Они очень обрадовались и обещали скоро вернуться. Когда они уехали, все молодые собрались у меня и сказали, что раз уж трое попаа приезжали записывать рассказы о старине, значит, эти рассказы стоят больших денег. Они просили меня научить их тому, что я знаю, чтобы они тоже смогли разбогатеть. Несколько недель я учил их, вроде как Моисей преподал законы своему народу, начертав их на каменных плитах. Тупухоэ даже полную тетрадку исписал, но это была, конечно, лишь частица нашей древней науки. Скоро он сдался, а за ним и остальным начало надоедать. Несколько месяцев спустя все оставили меня и забыли мои рассказы. Я еще долго с нетерпением ждал тех троих попаа, но они так и не вернулись.

Те Ихо грустно улыбнулся и достал из какого-то тайника большую жестяную банку. Порывшись в ней, он вынул окурок сигареты и закурил. Потом немного призадумался и заговорил снова:

— С тех пор прошло пятнадцать лет, а может быть, двадцать или двадцать пять. Откуда мне знать? До сегодняшнего дня никто не спрашивал меня о старине — и опять пришел попаа. Возможно, есть в этом свой сокровенный смысл… Я охотно сообщу все, что вы захотите узнать. Мы попросили его вспомнить то, что он когда-то хотел передать молодым.

— Это будет долгая история, — ответил старик щурясь, — потому что тогда придется начинать с сотворения мира.

Мы заверили, что не имеем ничего против, и Те Ихо, поколебавшись, приступил:

— Вначале была только Пустота. Ни мрака, ни света, ни суши, ни моря, ни солнца, ни неба… Только безмолвная, неподвижная Пустота… Прошло неисчислимое количество времени. И вот Пустота начала шевелиться. Она бурлила и росла и превратилась наконец в По — великую ночь без границ и очертаний. Все было мраком, глубоким, непроницаемым мраком. Снова прошло неисчислимое количество времени, и По также стало подходить к концу. Новые неведомые силы вступили в действие, ночь превратилась в океан, а в толще океана образовалось новое вещество. Поначалу это был только песок, но затем песок превратился в прочную землю, которая поднималась все выше и выше. И вот на свет появилась Папа, матерь земли. Папа разрасталась и стала большой страной, первой изо всех. А над Папа, матерью земли, покоился Атеа, отец неба.

Прошло еще много времени, и Папа родила двух сыновей, Тане и Тангароа. Они оглянулись и увидели, что нет ни света, ни пространства.

— Давай отделим Атеа от Папа, — сказал Тане. Вместе они попытались поднять Атеа, но не могли его сдвинуть. Вскоре родились братья Ру, и с их помощью дело пошло успешнее. Они отделили Атеа от Папа, и братья Ру образовали живую пирамиду, став друг другу на плечи. Медленно они поднимали Атеа все выше и выше, наконец высоко над землей распростерся небосвод. И возникли три сферы: Ранги-по — подземная и подводная сфера, Ранги-марама — мир, в котором мы живем, и Ранги-рева — небесная сфера над ними. Тангароа стал владыкой океана, а Тане укрепил на небе звезды, солнце, луну и стал их владыкой.

Так были сотворены боги, земля, небо и море. В море стали размножаться растения, животные, рыбы, мелкие твари. Не было только людей. И тогда Тангароа сотворил Тики — нашего праотца. Прошло некоторое время, и Тики не захотел больше оставаться один. Тангароа сотворил из горсти песка женщину и отдал Тики; ее звали Хина аху оне — «Хина — сделанная из песка». Все люди происходят от Тики и Хины. Время шло, поколение сменялось поколением. Наконец родился Мауи, величайший среди наших предков. Мауи посчитал, что дни чересчур коротки, и поймал солнце арканом. Лишь когда оно обещало двигаться медленнее, он отпустил его опять. Мауи сотворил также первую собаку и дал людям огонь, но величайшим его подвигом было, когда он из морской пучины выудил новые земли. Привязав на длинный канат огромный крюк, он вытянул из воды Рароиа и остальные острова Паумоту. Так Мауи завершил сотворение мира [26].

Мы поблагодарили Те Ихо и вернулись на следующий день, с нетерпением ожидая продолжения; ведь старик обещал нам рассказать историю острова и его обитателей вплоть до наших дней. Чтобы побудить его начать с того места, где он кончил накануне, я спросил.

— Но если Мауи первый вытащил из воды Рароиа и все остальные острова, то где же произошло сотворение человека?

Те Ихо лукаво поглядел на меня и тихонько рассмеялся:

— А ты не знаешь? Обычно все попаа знают, что сотворение человека произошло в раю.

Потом он стал серьезным и продолжал:

— Но я не раз задумывался, не был ли ваш рай и нашим местом сотворения человека. В конечном счете, может быть Тики и Хина — лишь другие имена тех же Адама и Евы? Но так или иначе, мы, полинезийцы, знаем наименование нашего рая, не то что вы, попаа. Подсаживайтесь ближе, и вы услышите истинную повесть о нашем происхождении, я заучил ее слово в слово от деда.

Те Ихо закрыл глаза, собираясь с мыслями, пошевелил губами, затем стал читать нараспев слабым, но ясным голосом:

Гаваики те а рунга,

Гаваики те а раро,

Гаваики таутау май,

Гаваики таутау ату,

Гаваики ка апари и те туа о Атеа,

Гаваики нуи а наеа…

Мы понимали только отдельные слова, но были настолько заворожены ритмом и мелодией слов, что не хотели прерывать Те Ихо переводом Этьена. Все так же монотонно, нараспев, старик вдохновенно излагал сказание об утраченной родине — Гаваики, где обитали его предки на заре времен. Словно голос из прошлого донес нам древнюю мудрость, которая некогда считалась настолько священной, что ее знали лишь избранные жрецы, не смевшие изменить ни слова в старинном предании.

Внезапно Те Ихо смолк и снова погрузился в свои размышления. Я взглянул на часы. Он говорил непрерывно более получаса. Передохнув, он попытался продолжать, но память изменила ему, старик не мог вспомнить нужные слова. В конце концов Те Ихо сдался и вытащил жестяную банку, в которой прятал свои окурки. Чтобы быстрее найти их, он высыпал все содержимое банки. Мы увидели кроме окурков две коробочки спичек, луковицу, камень от пращи и… пластмассовый поясок.

Мы и дальше продолжали навещать Те Ихо, и постепенно для нас начали проясняться основные черты примечательной истории Рароиа. Конечно, трудно было связать между собой мифические рассказы о Гаваики и о великих плаваниях прошлого, но начиная с того момента, когда полинезийская «экспедиция» впервые достигла Рароиа, Те Ихо довольно точно и достоверно излагал судьбы своего народа. Так, однажды он перечислил все звенья своей генеалогии, начиная с первого поселенца на острове. Получилось тридцать поколений! Если на каждое поколение отвести 18 лет, то выходило, что остров был заселен в XV веке. Это довольно точно соответствует данным, полученным учеными методом сравнительного исследования.

Первым открыл Рароиа — и одновременно, разумеется, соседний остров Такуме, — некий Тане-арики, вероятно приплывший с Маркизских островов. Его внук Вароа стал первым местным вождем или королем. На протяжении последующих трехсот лет эта династия безраздельно правила обоими островами, но в начале XVIII века ее свергли. Предание объясняет это тем, что король привез себе супругу с чужого, вражеского острова. В дальнейшем вплоть до нашего времени власть принадлежала мелким вождям различных племенных групп.

Жизнь в пору правления первых вождей была суровой и примитивной. На песчаной полоске, окаймляющей лагуну, произрастало тогда еще меньше растений и обитало еще меньше животных, чем сейчас. Поначалу не было даже ни одной кокосовой пальмы. Собак не знали, и когда их впервые привезли, то ценили прежде всего как мясо. (Раройцы и сейчас считают собачье мясо лакомством и охотно платят несколько сотен франков за жирного пса.) Единственной одеждой мужчин была плетеная набедренная повязка из листьев пандануса, женщин — лубяная юбочка. Циновки, служившие, смотря по потребности, матрацем или одеялом, также плели из листьев; орудия труда изготовляли из дерева, кости и перламутра.

Постепенно раройцы осваивали местную природу, учились лучше пользоваться скудными ресурсами. Одновременно складывалась удивительно разносторонняя социальная и религиозная организация. Для всех важных дел и работ имелись специалисты, так называемые тахунга. Одни становились лодочными мастерами, другие — строителями, еще одна группа занималась изготовлением орудий труда и рыболовных крючков. Но наиболее важными и почитаемыми тахунга были врачи, жрецы и ученые, духовные пастыри народа.

Политическая власть сосредоточивалась у вождей. Это были гордые и смелые люди, обычно очень честолюбивые. Чтобы приумножить свою славу, они часто на вместительных двойных лодках (катамаранах) с панданусовыми парусами совершали большие плавания в поисках новых земель или военные походы на другие острова. В непосредственном подчинении вождя находился каито, военачальник; он отвечал за обучение военному делу всех боеспособных мужчин и исполнял роль, так сказать, начальника генерального штаба.

Те Ихо помнил большинство песен из героического эпоса прошлого и многие спел нам. Одна из самых длинных (и наиболее красивых) повествовала о карательном походе таитянского вождя Хонокуры против Такуме и Рароиа, чьи воины убили одного из его родственников во время набега на Таити.

Исполнив эту пехе (героическую песню), Те Ихо отвел нас к большому камню возле дома. У камня было свое имя — Митинити а кура; это на нем стоял Хонокура, когда объявил раройцам о вражде не на жизнь, а на смерть. На берегу лагуны Те Ихо показал отмель, где Хонокура бросил якорь. В наши дни против этой отмели становятся на якорь торговые шхуны.

Подобно многим другим полинезийским племенам, предки раройцев были каннибалами[27]. Каждый чужеземец считался врагом. Если к острову пригоняло ветром чужую лодку или на берег выбирались потерпевшие кораблекрушение, их тут же убивали и поедали. После сражения всех павших врагов жарили и съедали прямо на поле битвы. Однако, в отличие от маркизцев, раройцы никогда не охотились на людей ради еды. Каннибализм объяснялся не пристрастием к человеческому мясу, а повернем, будто к победителю переходит сила и отвага поверженного врага.

— И кроме того, съесть неприятеля было способом выразить свое крайнее презрение к нему, — сообщил Те Ихо, — потому же воины бросали через плечо обглоданную кость. Если убитый враг был смел и силен, из его костей потом делали орудия труда. Отец подарил мне однажды сверло, сделанное из кости знаменитого воина с Реао. Такого прочного сверла я никогда не видел. Кстати, я пользовался им, когда в молодости делал скамейку, на которой ты сидишь. Видишь, какие ровные, гладкие отверстия…

Сам Те Ихо никогда не наблюдал каннибальского пиршества, но Хикитахи, сидевший рядом с нами с правнуком на коленях, сообщил, что в детстве дважды видел схватки с чужеземцами, причем оба раза дело кончалось тем, что раройцы поедали убитых врагов.

— Сам я был еще мал, но мой отец, один из самых видных воинов, получал свою порцию вторым после вождя, — сказал Хикитахи. — Помню, отец жаловался, что мясо паумотуанских воинов очень жесткое. Мясо таитян считалось нежнее и вкуснее.

— Что за варварство! — возмутился Этьен, ревностный христианин.

Хикитахи пропустил его слова мимо ушей.

— Но всего вкуснее дети, — продолжал он со смехом и так посмотрел на своего правнука, что Этьен испугался и поспешил взять ребенка на руки.

Мы сочли, что пора переменить тему, и спросили Те Ихо, когда на остров прибыли первые белые.

— Это случилось, когда мой отец был еще молодым, — ответил он, поразмыслив. — Двое попаа приплыли на шхуне, чтобы обменять привезенные товары на перламутр. Когда они явились второй раз, военачальник собрал мужчин и говорит: «Зачем трудиться и нырять за жемчужницами? Убьем всех на шхуне и просто заберем, что нам надо». Предложение понравилось: ночью воины прокрались на шхуну и закололи команду копьями. Но одному попаа удалось бежать на соседний остров и оттуда на другой шхуне добраться до Папеэте. Некоторое время спустя он вернулся на большом корабле, вооруженном пушками, на котором приплыло много французов с ружьями. Они сошли на берег и спросили, кто руководил нападением на шхуну. Военачальник и еще двое сказали, что затея принадлежала им. В наказание французы повесили их на пальме у берега.

Потом с восточных островов, куда еще не проникли французы, приплыл к нам в гости тамошний вождь. Он говорил, что все воины Паумоту должны построить большой флот и напасть на французов на Таити. Мой отец — он был самый видный тахунга и пользовался большим уважением — возразил, что французов не победить, потому что у них огромные корабли и много ружей. Лучше с ними дружить и выменивать всякие диковинные вещи. Большинство решило, что отец хорошо сказал, но вождь и кое-кто из воинов присоединились к людям с восточных островов, когда те поплыли назад. Позже мы узнали, что все они погибли во время шторма. Мой отец стал вождем, и у нас установился мир с французами.

Постепенно все больше и больше шхун приходило к атоллу, чтобы выменивать жемчуг, перламутр и кокосовое масло. Часто приплывали попаа, но они боялись и сходили на берег только с огнестрельным оружием. Но вот однажды прибыли двое мужчин, которые называли себя моремоне (мормоны). Они были непохожи на других попаа. Они сошли на берег без оружия и остались жить на острове. Они сказали, что наши боги неправильные, что только их бог истинный. Никто им не поверил, потому что наши боги помогали нам с самого сотворения мира. Еще они сказали, что мужчины могут иметь столько жен, сколько хотят, и это учение понравилось нам больше. Многие островитяне даже пообещали стать моремоне, если попаа раздобудут еще женщин, потому что на Рароиа на одного мужчину приходилась только одна женщина.

Оба орометуа (отцы-наставники) заявили в ответ, что мы должны сначала уверовать в нового бога, прежде чем думать об увеличении количества жен. Мы, понятно, только рассмеялись, и никто не захотел обращаться в их веру. Наконец чужеземцы уехали. То ли они уехали за женщинами, но не нашли ни одной, то ли просто рассердились на нас, но только больше не вернулись.

Я был подростком, когда приехал следующий орометуа, который носил длинное, до земли, одеяние и большую бороду. Этот приветливый и веселый человек часто играл для нас на виво (флейте) и научил нас новым песням. Он лечил больных и показал нам, как лучше строить лодки и дома. Когда приходили шхуны за жемчугом и перламутром, добивался, чтобы при обмене мы получали вдвое больше, чем прежде. Многих научил читать и писать, раздавал красивые картинки. В частых беседах с нашими жрецами он рассказывал про своего бога, который хотел положить конец войнам и сделать всех людей счастливыми. В конце концов тахунга-жрецы начали верить в нового бога и объявили народу, что больше не будут поклоняться старым богам. Все последовали их примеру. «Тахунга-жрецы лучше знают, какие боги правильные. Раз они поверили в бога нового орометуа, значит, тот и нам подойдет», — говорили люди. За одну неделю мы разрушили свои алтари и обратились в новую веру.

Орометуа Апетеро (Альберт) остался жить на острове и помог построить новую церковь — вон она стоит. Три года мы ее строили, закончили в 1875 году, это написано большими цифрами над входом. Рядом мы соорудили тюрьму, но она получилась такая мрачная и унылая, что каждый про себя решил никогда не пользоваться ею, хотя орометуа Апетеро постоянно настаивал на этом. Мы обещали никого не убивать и хорошо обращаться с попаа, и вскоре к нам стало приходить больше шхун, чем когда-либо. На них привозили всякую невидаль; мы впервые увидели рис, муку, консервы. Сначала многие клали мешки с рисом прямо на костер, а муку разбалтывали в воде и пытались пить эту смесь, но постепенно научились приготовлять новую еду попаа. С тех пор никто не выращивает таро.

— А сколько было жителей на Рароиа в твоей молодости, прежде чем все изменилось? — спросил я Те Ихо при следующей встрече.

Те Ихо посчитал по пальцам, потом ответил:

— Здесь в деревне было больше семисот человек, да в деревне по ту сторону лагуны жило человек двести — четыреста.

— Выходит, более тысячи, — сложил я. — А теперь лишь сто с небольшим. Чем объяснить, что население так уменьшилось за какие-нибудь семьдесят пять лет?

— Многие уехали на Таити и остались там, — произнес Те Ихо задумчиво. — Другие нанялись на шхуны и не вернулись. Появились новые болезни, а лечить их мы не умели. Вот и померли многие. Наши тахунга знали болезни, которые существовали на острове в старое время, но с новыми, неизвестными болезнями они ничего не могли поделать. Ну и, конечно, многие пропали во время ураганов.

По нашей просьбе Те Ихо рассказал драматическую историю о самом мощном циклоне, который когда-либо обрушивался на Рароиа. Возник он где-то в районе экватора и помчался на юг, описывая дугу. Начавшись утром 14 января 1903 года, он пронесся через Туамоту чуть западнее Рароиа. Циклон достигал в поперечнике 400 километров, а поднятые им огромные волны производили разрушения на расстоянии до 1000 километров. За неполные сутки в архипелаге Туамоту погибло 517 островитян; большинство было застигнуто врасплох огромными волнами.

Те Ихо не знал точных данных, вычитанных мною из официальных французских публикаций, однако это ничуть не уменьшило драматизма его повествования.

Как обычно, он закурил и поразмыслил, прежде чем начать:

— Солнце уже прошло свою высшую точку и успело склониться к горизонту на западе, так что, по-вашему, было часов около двух, когда налетел ураган. Я шел к одному из своих друзей. Вместе со мной пошли мои внуки, они прыгали и веселились. Только я свернул на большую улицу, как пальмы вдруг зашумели. Вы сами знаете, ветер всегда поднимается здесь на Рароиа быстро и неожиданно, и я не обратил особенного внимания на этот шум. Но не прошел и двести шагов, как вокруг меня стали падать на землю кокосовые орехи, и когда я собрал всех ребятишек, ветер дул уже с такой силой, что срывал листья и ломал сучья. А это признак опасный, так как слабые и старые пальмы легко могут сломаться при таком ветре. Я взял внуков на руки и побежал. Только мы достигли большого дома, как раздался грохот и чуть поодаль рухнула на улицу высокая пальма. Одновременно хлынул дождь. Вы знаете, какие ливни бывают на Рароиа, но то, что творилось на этот раз, превосходило все, что вы можете себе представить. Точно прибой прорвался сквозь рифы. Одежда мигом промокла насквозь.

Немного погодя пришел вождь и сказал, что все должны собраться в церкви, где нас ждет патер Амеде. Мои друзья взяли двоих ребятишек, Теура — вон он сидит в углу, а тогда ему было всего пять лет, — повис у меня на шее. Мы вышли на улицу и увидели, что орехи падают уже не отвесно, а летят вбок, точно ими стреляют из пушки, какие есть на военных кораблях в Папеэте. Вот какой ветер дул! Все взяли по пальмовому листу, чтобы прикрыться, но ветер вырвал их у нас из рук. Одного моего родственника ударило орехом, он так и повалился. Мы заметили это, только когда пробились к церкви. Пришлось идти за ним обратно.

В церкви, за толстыми каменными стенами и под железной крышей, было лучше. Пересчитали всех, оказалось, что семерых не хватает, Два отряда по пять мужчин вышли на поиски. Один отряд вернулся и привел четверых женщин и двоих детей. Второй отряд не вернулся. Патер Амеде сделал перевязку всем раненым, призвал нас к спокойствию. Один из стариков, у которого не все были дома, крикнул, что начался потоп и надо строить ковчег. Ему сказали, что уже поздно, но он никого не слушал и порывался выйти наружу, хотел сам построить ковчег. Тогда вождь объяснил, что ковчег ни к чему — все равно на Рароиа нет животных. Этот довод убедил нового Ноя, и он угомонился. Патер Амеде предупредил, что ветер обязательно пригонит огромные валы, которые захлестнут остров, и потому лучше не оставаться в церкви — она как ловушка. Кто-то предложил залезть на пальмы или на крышу, но в такой ветер это было, конечно, невозможно. Вместо этого решили перебраться на кладбище — самое высокое место острова. Кладбище лежало выше церкви и к тому же было обнесено широкой каменной оградой. Все направились туда.

Ветер дул с такой силой, что не давал идти во весь рост, пришлось ползти на четвереньках. Патер Амеде что-то говорил, но слов не было слышно. На западной стороне острова ураган разрушил все дома, кроме дома Тухоэ. Мимо нас летели доски и листы железа. Тухоэ всегда гордился своим деревянным домом, теперь он задумал пробраться туда, чтобы посмотреть, нельзя ли что-нибудь спасти. Его удерживали, но упрямец стоял на своем. Он почти дошел до дома, когда тот с грохотом рассыпался. Ветер подхватил новую железную крышу и понес прямо на Тухоэ. Он попытался отскочить в сторону, но не успел. Блестящий лист железа, которое с таким трудом недавно удалось раздобыть, разрезал его пополам. Последнее, что я видел, была рука, которая судорожно цеплялась за край листа.

На кладбище мы сложили из камней два барьера и легли за ними, укрываясь от ветра. Прошло два, может быть, три часа с начала урагана, когда послышался гул, заглушивший даже шум ветра и дождя. Надвигался первый вал. Он оказался не очень высоким и с трудом перекатился через остров. Но вода быстро прибывала и скоро поднялась к самым пальмам. Налетела следующая волна. На этот раз нам пришлось сесть, чтобы голова оставалась над водой. Некоторые в панике пытались перебежать в церковь, но, к счастью, их каждый раз выносило потоком в окна. В конце концов они вернулись под прикрытие камней.

А вода все прибывала, медленно, но неуклонно, и мы очутились словно посреди реки Пунаруу на Таити. Сломанные пальмы, балки, цветы, мебель, лодки проплывали мимо нас и поглощались водоворотами там, где течение встречало препятствие. Потом вода принесла разбитые ящики и части обшивки; мы поняли, что погиб корабль. Мы благодарили судьбу за то, что у нас под ногами твердая земля, хотя нам стоило немалых трудов удержаться на ней.

Солнце скрылось, как только начался ураган, стало темно, как ночью. Не знаю, сколько времени мы пролежали на кладбище, но когда накатила пятая волна — патер Амеде вел им счет, — я увидел в разрыве между тучами звездочку и понял, что наступил вечер. Пятая полна залила нас почти до пояса, пришлось маленьких детей посадить на плечи. Однако все с радостью заметили, что хотя волны нарастают, зато ветер и дождь становятся заметно слабее. Стали снова подумывать о том, чтобы влезть на пальмы.

Когда шестая волна захлестнула до подмышек, никто, кроме патера Амеде, не захотел больше оставаться на кладбище. Двинулись по течению и стали взбираться на первые попавшиеся пальмы. Многие женщины и старики настолько утомились, что не могли влезть сами, но вождь разыскал веревку; с ее помощью мы втащили их наверх и привязали к кронам. Сам я каким-то образом очутился на крыше тюрьмы — единственного, кроме церкви, здания, которое устояло против непогоды. Я совершенно выбился из сил и решил остаться на крыше. Впервые тюрьме нашлось разумное применение!

Седьмой вал унес патера Амеде, но ему удалось за что-то ухватиться. Он вернулся на кладбище и крикнул нам, что скорее погибнет, чем уйдет оттуда. Мы все понимали, что восьмой вал прикончит патера, и жалели его, потому что патер Амеде всегда хорошо к нам относился и во всем помогал. Однако восьмая волна так и не пришла. Вместо этого вода начала медленно сбывать, и утром стало возможно спуститься на землю. Но одиннадцать раройцев все же погибли во время этого урагана, самого сильного за всю мою жизнь.

Рассказ Те Ихо распалил воображение островитян и несколько дней мы только и слышали, что истории об ураганах и штормах. Многие помнили циклон 1903 года и охотно делились своими впечатлениями. В основном все рассказы совпадали и подтверждали описание Те Ихо. Точно так же все единодушно сходились на том, что следующий (и пока последний) захвативший Рароиа циклон 1906 года прошел значительно дальше от острова и был много слабее.

Стихийные бедствия способствовали окончательной ломке старого уклада. К 1903 году на Рароиа еще оставалось много домов туамотуанского типа; широко применялись старые орудия труда и предметы обихода. Но наводнение унесло с собой последние остатки местной культуры, и когда раройцам понадобилось возмещать утраченное, они, естественно, сочли, что проще и быстрее купить необходимое на шхунах, чем пытаться воспроизвести изделия старых ремесленников. Еще печальнее — утрата старинных записей генеалогий и сказаний, сделанных раройцами сразу после того, как первые миссионеры научили их писать. Порвалась последняя нить, связывавшая островитян с их прошлым.

Те Ихо уверял, что все без исключения родословные книги погибли во время наводнения 1903 года, но мы на всякий случай совершили обход деревни, чтобы выяснить, не сохранилась ли хоть одна книга. Везде нам в ответ отрицательно качали головой и твердили: аита, аита (нет, нет). Так продолжалось, пока мы не пришли в дом Тетоху, который, выслушав вопрос, немедленно ответил:

— Это неверно, будто ураган 1903 года уничтожил все родословные книги. Мой дед жил тогда на Хао, он увез туда четыре книги. Несколько лет спустя он вернулся на Рароиа и привез их с собой. Может быть, они еще лежат где-нибудь у нас в доме. Точно не могу сказать, меня это никогда не интересовало.

Перерыли весь дом — безуспешно. В конце концов Тетоху сказал:

— А может быть, они у моей бабушки? У нее сохранилось много вещей деда. Хотите, я схожу к ней и спрошу?

Четверть часа спустя Тетоху вернулся.

— Вы опоздали на десять лет, — произнес он сочувственно. — Когда дед умер, бабушка моя и тетка Пунау собрали книги и прочий старый хлам и сожгли. Очень досадно, но ничего не поделаешь!

Нам захотелось самим услышать об этом, и мы пошли к Пунау. Увы, она подтвердила, что порвала и сожгла книги.

— Ты уверена, — уныло спросил я, — что сожгла все клочки до единого?

— Да-а. Правда, из нескольких страниц я сделала пакетики…

Это нас, разумеется, не обрадовало. Мы собрались уходить, но Пунау ласково нас остановила:

— Ради вас я очень бы хотела вернуть книги, но единственное, что я могу дать, это нашу родословную, которую я переписала, прежде чем сжечь их.

Мы не верили своим ушам, но еще больше удивились, когда Пунау вытащила бухгалтерскую Книгу с крупной надписью «Сделано в США» на обложке. Не потребовалось долго листать, чтобы убедиться, что книга содержит не только внушительный перечень предков — свыше пяти тысяч имен на двухстах страницах, — но и множество родословных песен, сказаний и преданий.

Мы решили провести интересный опыт. В следующее посещение Те Ихо мы захватили с собой книгу Пунау и попросили его прочитать на память длинный фангу, религиозный гимн, который уже слышали от него. Старик без запинки прочел всю песню от начала до конца, на что потребовалось десять минут. Мы внимательно следили по книге и убедились, к своему изумлению, что его устная версия слово в слово совпадает с записью. Трудно было получить лучшее доказательство того, что Те Ихо — настоящий тахунга, который тщательно и добросовестно сохранил в памяти предания своего народа[28].

Глава 6

Жизнь раройца

«Средний швед», как известно, продукт статистики, и вряд ли есть смысл искать его подобия в реальной жизни. Найти шведа из плоти и крови, во всех отношениях отвечающего математической средней, оказалось бы, по всей вероятности, чрезвычайно трудно; я подозреваю, что «средних шведов» не один, а множество, и все они разные… Это и понятно: нашему обществу присуще большое разнообразие специальностей, интересов, классов, что влечет за собой различия в условиях жизни, привычках и идеалах. Иначе обстоит дело на Рароиа. Здесь господствует поразительное единообразие[29] и это позволяет выбрать действительно типичный пример, когда хочешь описать жизнь «среднего» раройца. Давайте же проследим жизненный путь островитянина от начала до конца.

Как обставляется появление на свет нового члена островной общины — это мы увидели впервые в доме наших ближайших соседей, Тахути и Кимитонги. Однажды мы обнаружили, что Тахути сидит один на циновке перед дверью. Зная, какая это неразлучная пара, мы несколько удивились, однако не стали спрашивать его о Кимитонге, а повели разговор о копре и рыбной ловле. Немного спустя он прервал на полуслове красочное описание поединка с акулой, встал и заметил:

— Погодите-ка, я пойду взгляну, как там Кимитонга. Она рожает.

— Кимитонга рожает? Так что же ты сидишь тут и болтаешь с нами!

— А что! — ответил Тахути. — Все будет в порядке. Она всегда справляется молодцом!

Мы, конечно, знали, что Кимитонга ждет ребенка, но оба родителя совсем недавно уверяли нас, что до счастливого события остается еще не один месяц. Поэтому, когда Тахути снова вышел из дома, мы напомнили ему об этом и с тревогой осведомились, как здоровье Кимитонги. Однако он явно не разделял наших опасений.

— Ну что вы, со сроками все в порядке! Просто мы всегда сбиваемся со счета.

— А в деревне нет женщины, которая помогала бы при родах? — встревоженно спросила Мария-Тереза.

— Зачем? — удивился Тахути. — На Рароиа каждая семья сама управляется. Но если вы хотите помочь, я буду только рад!

Мы не могли похвастаться большим опытом в этой области, но нельзя же было покинуть друзей! Мария-Тереза осталась, чтобы приготовить все необходимое, а я поспешил сбегать за американским справочником «Все о новорожденных», который мы всегда возим с собой на всякий случай. Вернувшись, я нашел Марию-Терезу глубоко потрясенной.

— Ничего у них не приготовлено! Ни чистой простыни, ни горячей воды, ни бинтов, ни ваты, ни медицинского спирта, ни пеленок, ни одежды…

Мы спросили Тахути, почему так получилось.

— А что малышу нужно? — ответил он с недоумением. — Несколько тряпок. Когда они запачкаются, мы выкинем их и возьмем новые.

И чтобы показать нам, как все это просто делается, он достал несколько грязных рубах и разорвал их на пеленки.

Мы решили, что сейчас самое время наглядно познакомить островитян с новейшими методами ухода за младенцами. Начали с того, что принесли нашу аптечку, затем уселись на нее и углубились в справочник «Все о новорожденных». Надо сказать, что он оправдывал свое название: здесь действительно было все — начиная от диеты для будущих матерей и кончая психоаналитическими советами и фотографиями игрушек для разных возрастов.

Мы обратились к первой главе с весьма актуальным названием «Правильное начало». Авторы убедительно доказывали, насколько гигиеничнее рожать в клинике, нежели у себя дома, однако мы не стали задерживаться на этих страницах. Далее справочник наставлял будущего отца, как лучше всего побороть свою тревогу в ожидании великого события. Мы посмотрели на Тахути, однако не смогли обнаружить у него ни одного из описанных симптомов. Стали листать дальше и нашли наконец список предметов, необходимых при родах. Внимательно изучив его, мы решили обойтись половиной перечисленного, и все же получилось так много, что мы попросили Тахути позвать свою мать на помощь. Она пришла и была настолько поражена нашими приготовлениями, что поспешила вызвать еще несколько родственников: посмотрите, мол, что они придумали!

Мы с радостью приветствовали подкрепление и поручили им греть воду. Больших кастрюль на острове вообще не было, но мы собрали все кастрюли по соседям и поручили каждому родственнику вскипятить две штуки.

Вдруг Тахути позвал Марию-Терезу, и они вместе скрылись в доме. Пять минут спустя она высунула голову из двери:

— Готово. Давайте воду!

— Вода еще не согрелась, — ответил кто-то из кухни. — Погодите немного, я схожу за дровами!

Мария-Тереза безнадежно вздохнула и достала бутылку кокосового масла. Все-таки лучше холодной грязной воды!

До сих пор мать роженицы с величайшим спокойствием следила из угла за всем происходящим, но тут она не выдержала и возмущенно заговорила:

— Почему вы не делаете, как в моей молодости? Мы купали наших новорожденных в лагуне.

— А они не умирали от этого? — осторожно осведомился я.

— Вот еще, — фыркнула старуха. — Только хилые помирали, а они все равно не жильцы были на этом свете.

Немного спустя Кимитонга и ее дочурка лежали, завернутые каждая в свое одеяло, обе бодрые и веселые. Мы исчерпали все наши возможности, а потому отправились домой изучать следующие главы справочника, чтобы затем рассказать Тахути и Кимитонге о последних данных и достижениях медицинской науки в области ухода за новорожденными. Вернувшись несколько часов спустя до предела набитые знаниями, мы обнаружили, что Кимитонга сидит в кругу родичей, увлеченная интересной беседой.

— Малыш уже ест! — крикнула она, как только увидела нас.

Совершенно верно. Рядом с Кимитонгой сидел на полу Тахути. В одной руке он держал младенца, в другой — несколько травинок.

— Ты что — кормишь ребенка травой? — в ужасе спросили мы.

— Что вы, — успокоил он нас, — я макаю травинки в сладкую воду и даю ей сосать.

Мы вкратце изложили основные принципы современной науки о питании, вычитанные в справочнике «Все о новорожденных», но Тахути только рассмеялся в ответ и продолжал угощать малыша холодной сахарной водицей. Вдруг я почувствовал запах табачного дыма.

— Новорожденным вреден табачный дым, — добросовестно продекламировал я. — Кто здесь курил?

— Да Кимитонга, — ответил Тахути, и оба покатились со смеху.

Мы поняли, что в условиях Рароиа нам и справочнику лучше помалкивать, и скромно удалились.

Столь же безболезненно и легко (чтобы не сказать — беспечно) проходят здесь все роды. Большинство рожениц поправляются удивительно быстро. Кимитонга поднялась на ноги уже на следующий день, а еще день спустя занималась хозяйством, как обычно.

Однако, что бы ни говорила ее мать, детская смертность на острове далеко не нормальна. За последние годы из восьмидесяти шести новорожденных девятнадцать умерло на первом году жизни. Средняя цифра смертности в этом возрасте на Рароиа в семь-восемь раз выше, чем в Швеции.

Обычная причина смерти младенцев — простуды и инфекции. Ничего удивительного, если учесть, что их кое-как завертывают в тряпки или полотенца и что родители непременно тащат с собой грудных детей, когда отправляются на другие острова лагуны заготавливать копру.

Не так давно с соседнего острова Такуме приплыл на лодке тамошний житель, чтобы зарегистрировать у вождя Теки появление на свет нового гражданина; в подтверждение он привез новорожденного с собой!

Другая причина высокой смертности малышей — большое число преждевременных родов. Раройцы справедливо считают, что в таких случаях нужно принимать срочные меры, и пичкают новорожденных тертыми орехами, как только они оказываются в состоянии открыть рот. Мало кто способен вынести такую диету, но уж если младенец выжил, то из него вырастет здоровяк. Правда, что бы ни говорили раройцы, вряд ли это объясняется особыми достоинствами кокосовых орехов. Скорее всего, тут действует старый закон: выживает сильнейший…

Если новорожденный остается жив, то наступает следующее важное событие — крестины. Каждый рароец является гражданином двух миров — полинезийского и западного, и это немаловажное обстоятельство дает себя знать уже в том, что ребенок получает обязательно два имени — полинезийское и французское. Какие имена — это большой роли не играет. Родители не задумываются заранее над этим вопросом и дают ребенку первое из полинезийских имен; какое придет на ум кому-нибудь из родни. Что же касается французского имени, то миссионеры научили островитян пользоваться календарем. В случаях, когда имя святого, приходящегося на день крестин, почему-либо не нравится родителям, они смотрят на соседние числа. Хорошо еще, если при этом не перепутают. Большинство с трудом разбирается в календаре, и нередко выбор падает на несколько своеобразные имена, скажем «День конституции» или «Страстной четверг» или «Апрель». Однажды вождю Теке пришлось поспорить с гордым отцом, который назвал своего первенца «Напечатано во Франции» — он обнаружил это эффектное имя на последнем листке календаря!

Тахути и Кимитонга не составляли исключения. Сначала они решили окрестить свою дочку Рева Ансельм. Мы осторожно возразили, что хотя это, бесспорно, звучит очень красиво, все-таки Ансельм — мужское имя и потому не совсем подходит. Родители было приуныли, но затем Тахути полистал календарь и нашел нечто более подходящее.

— А не назвать ли нам ее Коратика? — предложил он.

— Погоди, разве ты не дашь ей второе имя на языке попаа, как все остальные? — спросил я.

— Так это же и есть на языке попаа! — возразил он с упреком. — Так звали сестру Пенетито (полинезийское произношение имени «Бенуа» или «Бенгт»).

Мы посмотрели в календарь; Тахути гордо показал написанное большими буквами слово «Схоластика». Совершенно верно — по-полинезийски оно произносится «Коратика»…

В конце концов он уступил нашим уговорам и согласился назвать девочку Мартиной. Конечно, имя не отличалось оригинальностью, но оно, во всяком случае, не вызовет смех у педантов.

В Полинезии в повседневном обиходе те французские имена, которые удалось приспособить к законам местного языка. Часто это влечет за собой настолько сильное изменение, что почти невозможно узнать европейский корень. Во всяком случае, мы не сразу разобрали, что Кикерия — это Цецилия, Пени — Беньямин, Титин — Кристин, Руита — Луиза и Теретиа — Тереза.

До возраста двух или трех лет жизнь маленького раройца почти не отличается от жизни его европейских сверстников, если, конечно, не считать, что за ним нет такого присмотра и ухода. Зато потом многих детей ожидает важная перемена: в Полинезии очень широко распространено усыновление, и свыше трети малышей до пяти лет переходят в другую семью. При этом предпочитают отдавать девочек, так как мальчики рано начинают помогать на заготовке копры. Примечательно, что детей берут не только бездетные семьи, — родители, имеющие четырех-пятерых ребятишек, ничуть не против того, чтобы добавить к ним еще одного-двух. Нередко, отдавая своего ребенка, одновременно усыновляют чужого.

Этот обычай типичен для Полинезии и возник так давно, что сейчас трудно объяснить его происхождение. Сами раройцы довольствуются простейшим объяснением: мол, так принято исстари[30].

То обстоятельство, что усыновление происходит не раньше, чем ребенку исполнится два-три года, отражает сугубо деловой подход островитян к этому вопросу: они предпочитают выждать, пока ребенок хоть немного сформируется.

Специалист по детской психологии, возможно, скажет, что в таком возрасте ребенку уже нежелательно менять семью, однако в условиях Рароиа это не так уж страшно. В отличие от нашей практики усыновление здесь редко влечет за собой резкую перемену. Ребенок постепенно, не спеша осваивается с новой средой, связь с собственной семьей никогда не прекращается. Расстояние до родного дома не превышает трехсот метров, и настоящие родители имеют полную возможность следить за своим ребенком после перехода его в другую семью.

Часто усыновленные дети попеременно живут в новом и старом доме. Кстати, для раройских детей в этом вообще нет ничего странного и необычного — ведь у них с самого рождения несколько отцов и матерей! В полинезийском языке нет особых слов для обозначения дяди и тети, их здесь тоже называют папой и мамой, и относятся к ним как к родителям. Таким образом, одним отцом или одной матерью больше или меньше — это для маленького раройца безразлично!

У раройских детей очень рано появляются определенные обязанности. Раройцы считают, что дети должны приносить пользу наряду с прочими членами семьи. Даже малышам поручают подчас сравнительно трудную работу. Четырех-пятилетние дети носят воду из большой общинной цистерны, многие из них ходят со своими бутылками до десяти раз в день. Другим поручается тереть орехи, мыть посуду или еще что-нибудь в этом роде. Восьмилетние девочки уже стирают, гладят и стряпают, а мальчики участвуют в заготовке копры и рыбной ловле. Одновременно девочки начинают присматривать за младшими детьми — умывают их, одевают и играют с ними; иными словами, старшая сестра исправно выполняет родительские обязанности. Принято также оставлять мальчика или девочку для ухода за престарелым дедушкой или бабушкой, когда вся семьи на несколько недель отправляется на другой остров заготовлять копру.

При этом раройцы отличаются большой последовательностью: поручая детям работу взрослых, они и относятся к ним как к взрослым. У родителей нет секретов от детей, и последние рано привыкают деловито и реалистично смотреть на жизнь. Родители предоставляют им почти полную самостоятельность, целиком полагаясь на их способность следить за собой.

Выполнив все текущие обязанности — но не раньше! — дети могут свободно располагать своим временем. Многие родители позволяют детям самим решать те или иные вопросы даже в случаях, когда знают, что решение не может быть разумным. Так, часто старшие возвращали нам лекарство, полученное для сына или дочери, с простодушным и примечательным объяснением, что больной не хочет его принимать — невкусно!

То обстоятельство, что дети рано начинают работать и чувствовать ответственность за свои поступки, в свою очередь значительно ускоряет их развитие. Уже в десять-двенадцать лет мальчики и девочки умеют делать все, что делают взрослые. И в физическом отношении многие уже вполне развиты, хотя некоторым требуется еще несколько лет, чтобы достичь биологической зрелости.

В нашем так называемом цивилизованном обществе трудности переломного возраста обычно связывают именно с биологическим процессом превращения ребенка во взрослого человека. Однако многие этнологи указывали, что в «примитивных» общинах этот период отнюдь не связан с бурными кризисами и осложнениями, а проходит спокойно и гармонично. Иными словами, причина кроется не столько в биологических, сколько в социальных условиях. Наблюдения на Рароиа подтверждают это, и очень интересно провести сравнение со Швецией.

Для шведского мальчика или девочки переломный возраст — это период, когда по-настоящему начинается освоение мира взрослых, когда надо выбирать себе путь в жизни, а семья и общество подчас предъявляют подростку противоречивые требования. Естественно, что это рождает нервозность и дух сопротивления. Далее, материальные препятствия и длительность профессионального обучения вынуждают молодежь надолго откладывать создание собственной семьи. Отсюда — сексуальные проблемы и трудности личного порядка.

Для мальчика или девочки на Рароиа все складывается иначе. Они рано осваиваются с окружающим их миром, ограниченным пределами деревни и острова. Над выбором профессии голову ломать не приходится, потому что труд здесь не специализирован, и каждый юноша просто продолжает заготовлять копру по примеру отца и деда, а девушка становится матерью и домашней хозяйкой. Ничто не мешает молодежи обзавестись семьей, так как остров прямо или косвенно обеспечивает всем необходимым; полностью отсутствуют сексуальные проблемы. Раройцы естественно и здраво относятся к вопросам половой жизни, не окружая ее никакой секретностью. Вся семья живет и спит в одном помещении, и дети рано узнают все, что может их заинтересовать. Молодые и старые совершенно открыто обсуждают такие подробности, о которых мы говорим лишь в самых доверительных беседах или пишем в ученых трудах, употребляя латинские термины.

И в итоге вы не обнаружите у раройских подростков никаких симптомов переломного возраста, обычных для нас, — они искренни, веселы и уравновешены.

Безболезненный переход из мира детства в мир взрослых отмечался в прошлом праздниками любви и чувственных плясок. Многие старики с сожалением вспоминают свою счастливую молодость. Если верить им, подростки переходного возраста вели тогда благословенное существование. В лунные ночи молодежь собиралась на полянке среди пальм для песен, плясок и любовных игр.

На Рароиа, как и на многих других островах, существовали традиционные места сбора молодежи.

Организованные любовные игры имели большое социальное значение: они служили как бы серией пробных браков и помогали молодым выбирать наиболее подходящего спутника жизни. Поэтому, несмотря на все усилия миссионеров, их долго не удавалось искоренить. Окончательно они прекратились после того, как население катастрофически сократилось и осталось слишком мало молодежи, чтобы этот обычай мог сохраниться. Впрочем, это не означает, что молодежь наших дней склонна к воздержанию, — просто игры проходят теперь не так заметно и ярко.

Большинство раройских подростков узнает половую жизнь в возрасте двенадцати-тринадцати лет. Так как современные средства предохранения здесь неизвестны, последствия очень быстро становятся явными. «Рекорд» принадлежит Матахине: она родила впервые, когда ей было двенадцать лет. Правда, все — кроме самой Матахины — считают, что это рановато. (Добавим в скобках, что та же Матахина позже родила еще троих детей от трех различных отцов.) Роды в возрасте тринадцати-четырнадцати лет нередки, а пятнадцатилетняя девушка считается уже зрелой и почтенной женщиной.

Будущая мать, как правило, не совсем уверена, кто отец ребенка, но когда дитя появляется на свет, этот вопрос решается просто и быстро: смотрят, на кого оно больше похоже. Установленный таким образом отец никогда не уклоняется, — очевидно, по той простой причине, что отцовство не влечет за собой ни забот, ни обязанностей. Если родители захотят жить вместе, то они только рады, что для начала уже есть ребенок, если же предпочтут не связывать себя, то всегда найдется родственник, который с радостью усыновит ребенка. Социальных проблем тоже не приходится опасаться: раройцы — настолько «отсталый» народ, что не понимают разницы между так называемыми законными и незаконными детьми. Правда, французский закон смотрит на дело иначе, но островитяне признают лишь те законы, которые не противоречат их обычаям.

По истечении известного периода свободных связей большинство считают себя готовыми к совместной жизни с кем-нибудь из партнеров. Однако мало кто из тех, кого мы спрашивали, оставался жить с первым избранником. Иные и два, и три раза заключают «пробные» браки, а некоторые так и не могут никогда сделать окончательный выбор. И все это время детей легко пристраивают у родственников.

Но если мужчина и женщина живут вместе длительное время и обзаводятся несколькими детьми, правила хорошего тона требуют, чтобы они обвенчались.

В Полинезии важной частью свадьбы считают пир. Отдается должное и церковному венчанию из-за его пышности и торжественности; особенно если при этом удается выговорить у миссионера отпущение всех грехов, чего далеко не всегда можно добиться. Официальная же регистрация, на взгляд раройцев, совершенно ни к чему. Она лишь усложняет все дело и затрудняет развод.

При нас на Рароиа сыграли только одну свадьбу. По зрелом размышлении Хуареи и Сакана решили пожениться. Хуареи исполнилось пятнадцать лет, она была чистокровная полинезийка. Сакана сам не знал, сколько ему лет; в его жилах текла немалая примесь китайской крови. Они прожили вместе уже больше года и считались неразлучными.

На пир были приглашены, разумеется, все жители деревни, и родители невесты сколотили из старых ящиков стол на сто мест. Когда мы пришли, праздник уже начался и гости наливали себе из большого котла «коктейль», составленный из рома, жидкости для ращения волос и пальмового вина. Немного погодя родственники невесты стали готовить земляную печь. Они вырыли четрехугольную яму размером 3x3 метра и глубиной в полметра, положили на дно камни, на камни — пальмовые дрова и развели огромный костер. Раскалив камни докрасна, выгребли золу и уложили на «под» свинину, рыбу, кур, плоды хлебного дерева и в огромном количестве клецки, обернутые в пальмовые листья. Кроме того, каждый добавлял, что мог: паштеты, печенье, консервы и кокосовые орехи. Потом «повара» застелили все большими листьями и засыпали яму песком. Затем, чтобы скоротать время, пока поспеет угощение, все вернулись к котлу с коктейлем.

Прошло два часа, прежде чем хозяева наконец подали знак, что пора открывать земляную печь. Только теперь показались молодые. Сакана щеголял в белых полотняных брюках, голубой шелковой рубахе с желтым галстуком и зеленых лаковых полуботинках. Хуареи надела красное бархатное платье, из-под которого выглядывали босые ноги; бедняжка обливалась потом. Первые полчаса после того, как накрыли стол, было слышно только чавканье ста человек, тщательно облизывавших пальцы после каждого блюда. Потом вдруг сразу все заговорили, хлынули бурные потоки красноречия.

Отец невесты слишком ревностно изучал содержимое котла, и открыть длинный список ораторов пришлось ее дяде. За ним выступили: вождь, заместитель вождя, отец жениха и, соответственно чину и званию, все остальные, кто еще мог стоять на ногах, — примерно три четверти присутствовавших.

Старинный полинезийский обычай предписывает менять имя при каждом выдающемся событии в жизни. В прошлом полинезиец брал себе новое имя по случаю женитьбы, рождения первенца, особенно удачного улова, успешной войны, исцеления от тяжелой болезни и женитьбы детей. Трудно однако вести учет людям, которые меняют имя чуть не каждый год, поэтому власти не пожалели сил, искореняя эту привычку, и добились того, что теперь большинство полинезийцев постоянно сохраняет какое-нибудь одно главное имя.

В данном случае гости почему-то вспомнили старый обычай: все ораторы заканчивали свое выступление тем, что давали новые имена жениху и невесте. Эго не было чистой проформой, нет — каждый поздравляющий требовал, чтобы молодые отказались от своих старых имен и впредь пользовались только теми, которые рекомендует он. Между авторами различных предложений разгорелся бешеный спор, и я начал опасаться, как бы пир не кончился бедою. К тому же все успели запутаться, и никто уже не знал, как величать молодоженов. Тогда я встал, добился тишины и попросил разрешения предложить молодым имена, которые почему-то никем не были названы, — их старые имена — Хуареи и Сакана. Компромиссное решение так всем понравилось, что было принято единогласно.

Только после свадебного пира живущие вместе мужчина и женщина считаются по-настоящему мужем и женой. Впрочем, это еще не значит, что освященный таким образом брак длится всю жизнь. Искания продолжаются, супруги нередко разочаровываются друг в друге и «пережениваются». Однако если молодежь в период пробных браков меняет партнеров два-три раза в год, то взрослые раройцы живут вместе годами, и чем старше супруги, тем прочнее узы брака.

Понятно, что власти и миссионеры ополчились против унаследованного раройцами обычая подбирать себе «опытным» путем наиболее подходящего спутника жизни. Но все усилия приобщить островитян к христианским и западным идеалам оказались тщетными.

Первые миссионеры, прибывшие на остров, начали с того, что заставили пройти церковное венчание все сушествовавшие в тот момент супружеские пары. Далее, они убедили супругов зарегистрировать свой брак у вождя. Большинство островитян нашли новые церемонии занятными, и когда миссионеры покинули Рароиа, направляясь дальше, на острове не оставалось ни одного жителя старше пятнадцати лет, который не состоял бы в надлежащим образом оформленном браке. Год спустя миссионеры прибыли снова. Все были по-прежнему женаты, но при ближайшем рассмотрении оказалось, увы, что лишь немногие живут с теми, с кем они значатся в браке.

Еще через несколько лет воцарилась такая путаница, что никто уже не помнил точно своего законного супруга. Так как католический брак нерасторжим, а расторжение гражданского брака, связано со всякой писаниной и юридическим крючкотворством, раройцы постепенно вернулись к старым обычаям, решительно отказавшись считаться со странными выдумками белых. В конце концов наученные горьким опытом миссионеры отказались от своей прежней политики и теперь венчают лишь пары, прожившие вместе уже много лет, что позволяет надеяться на прочность супружеских уз.

Но, несмотря на все предосторожности, положение до сих пор остается чрезвычайно запутанным. Возьмем наудачу несколько примеров.

Напротив нас через улицу живет семья Техоно. Самому Техоно лет пятьдесят, его жена Мауреа на несколько лет его моложе; вместе с ними живут дочь Текарохи с мужем и детьми, дочь Марамиа с мужем и, наконец, сын Тави. Техоно и Мауреа не венчались ни в церкви, ни у вождя. В молодости Мауреа жила с мужчиной с другого острова и венчалась в мормонской церкви. Потом она несколько раз выходила замуж на Рароиа, не венчаясь. Затем обвенчалась у вождя с жителем соседнего острова. Она и сейчас значится его женой, хотя уже двадцать лет живет с Техоно. В предыдущих замужествах у нее было двое детей, которые отданы в другие семьи.

Техоно никогда не венчался вообще. Он не помнит, сколько раз женился, и очень смутно представляет себе, скольким детям приходится отцом. С Мауреа он прижил пятерых детей, двое умерло маленькими. Сын, Тави, женился пятнадцати лет на четырнадцатилетней девушке, которая ждала ребенка. Мать и ребенок умерли вскоре после родов, с тех пор Тави — холостяк. У дочери, Текарохи, было пятеро детей, из них четверо умерло на первом году жизни. Пятый отдан двоюродной сестре Текарохи, которая сама выросла в неродной семье. Вот уже несколько лет Текарохи состоит в церковном браке с таитянином. Вторая дочь Техоно, Марамиа, бездетна, она живет с Ваиа, который обвенчан с другой женщиной, ушедшей к таитянину, которого бросила жена!

Можно добавить еще подробности личной жизни зятьев, но это будет лишь утомительным повторением уже сказанного.

Все эти перемены происходят, как правило, мирно и спокойно. Большинство спрошенных нами отвечали, что разошлись потому, что просто-напросто стало скучно жить вместе. На памяти ныне живущих раройцев произошла лишь одна любовная драма. Героями ее были Марама и Терии.

Родители Марамы мечтали хорошо пристроить дочь и обещали ее в жены сыну лавочника Хури. Однако Марама думала иначе и, к недовольству папы и мамы, стала жить с Нуи. Больше года они сохраняли верность друг другу; родители сочли это настолько выдающимся событием, что смягчились и решили устроить настоящую свадьбу, с венчанием у священника и вождя.

Раройцы неодобрительно качали головой — достаточно, мол, и хорошего пира, но родители настояли на своем. На празднование свадьбы пригласили, разумеется, родичей и друзей со всех островов французских владений в Океании, и шхуны совершали дополнительные рейсы, доставляя гостей на Рароиа.

В числе прочих прибыл с Таити брат Нуи, Терии; ему предстояло быть дружкой на свадьбе. Он учился в школе в Папеэте и много лет не видел Марамы, однако с первого же взгляда понял, что любит ее; точно так же и Марама сразу угадала в нем своего избранника. И когда гости в день венчания собрались возле церкви, оказалось, что Терии и Марама бесследно исчезли! Начались усердные поиски, но беглецы точно сквозь землю провалились. Лишь после того, как уехал последний гость и улегся гнев родителей и бывшего жениха, они явились из своего укрытия на островке по ту сторону лагуны.

Случилось все это лет пять тому назад. Терии и Марама по-прежнему живут вместе и так же счастливы, как если бы их побег совершился вчера.

Надо сказать, что брак на Рароиа — сколько бы он ни длился и как бы часто ни менялись пары — не прибавляет молодоженам ответственности и забот. Скорее напротив. Во-первых, молодые супруги получают от родителей участок земли и, таким образом, ничуть не зависят от них. Далее, они немедленно усыновляют одного-двух детей, которые занимаются домашним хозяйством и выполняют все обязанности прислуги бесплатно. Тем самым решены основные проблемы. По мере того как подрастают дети (усыновленные и собственные), существование родителей становится все приятнее. А как только детям исполняется десять-одиннадцать лет, им поручают также и основную часть монотонной работы по заготовке копры.

Поражает, как легко здесь живется женщине. Дома почти все делается детьми, а поскольку земля, полученная женщиной от родителей, остается ее личной собственностью, она материально не зависит от мужа. И получается, что ее важнейшее занятие — сплетничать с подругами и шить себе новые платья. В каждой семье есть швейная машина, и уважающая себя замужняя женщина шьет новое платье, а то и два, каждый раз, когда шхуна привозит материю, то есть не меньше раза в месяц.

Как проводит свое время раройская семья — видно из прилагаемой таблицы, составленной по материалам наблюдений за жизнью средней семьи на протяжении недели.

Такая идиллия длится неделю за неделей, месяц за месяцем, год за годом. Ровное течение жизни прерывается редко и ненадолго. Посещение церкви вносит, конечно, некоторое разнообразие, тем более что оно служит поводом устроить «парад мод». Но наиболее яркое событие — приход шхуны.

Как проводит свое время типичная семья на Рароиа

Члены семьи

Понедельник

Вторник

Среда

Четверг

Пятница

Суббота

Воскресенье

до полудня

после полудня

до полудня

после полудня

до полудня

после полудня

до полудня

после полудня

до полудня

после полудня

до полудня

после полудня

до полудня

после полудня

Тангихиа 88 лет, муж

Заготовка копры

Отдых

Разговоры

Ловля рыбы

Отдых

Беседы

Чтение библии

Беседы

Заготовка копры

Отдых

Отдых

Беседы

Посещение церкви

Беседы

Темоу 86 лет, его жена

Домашнее хозяйство

Беседы

Отдых

Домашнее хозяйство

Уход за малышами

Отдых

Шитье

Беседы

Домашнее хозяйство

Отдых

Шитье

Беседы

Посещение церкви

Чтение библии

Пени 19 лет, сын

Отдых

Беседы

Заготовка копры

Отдых

Заготовка копры

Ловля рыбы

Ловля рыбы

Беседы

Заготовка копры

Футбол

Доставка дров

Пение

Посещение церкви

Пение, гитара

Иотефа 16 лет, сын

Отдых

Домашнее хозяйство

Заготовка копры

Отдых

Ловля рыбы

Доставка дров

Заготовка копры

Домашнее хозяйство

Заготовка копры

Футбол

Домашнее хозяйство

Пение

Посещение церкви

Пение, гитара

Марере 14 лет, дочь

Домашнее хозяйство

Домашнее хозяйство

Домашнее хозяйство

Беседы

Домашнее хозяйство

Отдых

Домашнее хозяйство

Домашнее хозяйство

Беседы

Домашнее хозяйство

Домашнее хозяйство

Пение

Посещение церкви

Пение, гитара

Марита 10 лет, дочь

Уход за малышами

Беседы

Домашнее хозяйство

Домашнее хозяйство

Игры

Домашнее хозяйство

Домашнее хозяйство

Беседы

Отдых

Домашнее хозяйство

Игры

Домашнее хозяйство

Посещение церкви

Пение, гитара

Три дочери от 2 до 6 лет

Игры

Доставка воды

Игры

Игры

Доставка воды

Игры

Игры

Выполнение поручений

Доставка воды

Игры

Игры

Игры

Посещение церкви

Игры

Обычно торговая шхуна приходит на Рароиа раз в месяц, и ее встречают всеобщим ликованием. Она стоит на якоре всего один день, но этого достаточно, чтобы каждый островитянин успел купить себе отрез или несколько бутылок рома и услышать последние сплетни с Таити. Свадьба или приезд гостей с другого острова тоже, разумеется, скрашивают однообразие, но очень уж мало остается молодежи брачного возраста, а родичи ведут такую же нехитрую жизнь, что и сами раройцы, и потому редко могут сообщить какие-нибудь увлекательные новости. Не удивительно, что многим надоедает на острове, и они, во всяком случае какое-то время, ищут приключений в других местах.

Женщины чаще всего едут в Папеэте. У мужчин выбор шире. Они могут наняться на шхуну, найти работу в Папеэте, стать искателями жемчуга. Впрочем, большинство отправляется в путь без определенных замыслов — будь что будет. Типичен пример Тетоху. Вот что он рассказал нам о своих приключениях:

— Однажды на Рароиа пришла большая яхта. Вождем на ней был высокий толстый попаа, он курил сигары и пил крепкое вино. На борту было все чисто прибрано, я еще не видел такого роскошного судна. Я не понимал языка, на котором говорили чужеземцы, но думаю, что это были американцы. Яхта оставалась здесь неделю, все это время я был у толстяка лоцманом. Он часто кормил меня странной едой, какой я никогда не видел раньше, и вообще показался мне добрым. Когда яхта приготовилась покинуть Рароиа, я взял свою циновку, пришел на борт и показал знаками, что хочу плыть с ними. Они рассмеялись и закивали, и скоро мы оказались в море. Я пробовал выяснить, куда мы идем, но они меня не понимали. Долго мы плавали среди островов Туамоту; у Такароа на борт поднялись еще двое, которые тоже решили остаться.

Затем мы направились к Маркизским островам, и вообще побывали почти на всех островах французской Океании. Под конец прибыли в Папеэте, там толстяк показал, что я должен сойти на берег. Я хотел и дальше плыть с ним, чтобы посмотреть другие края, но он не согласился. Я попробовал спрятаться в трюме, но меня бросили за борт. Все жители Папеэте стояли и хохотали, когда я барахтался со своей циновкой в воде. Наконец я выбрался на берег и прилег на солнце, чтобы высохнуть. Я первый раз в жизни очутился в Папеэте и несколько недель просиживал днем в баре, а вечером шел в кино. Ночью я спал на улице, потому что у меня там нет родственников и негде было остановиться. В конце концов у меня совсем не осталось денег, и я пошел в порт узнать, не нужен ли кому-нибудь человек на судно.

А там как раз пришла другая американская яхта с другим толстым попаа, который тоже курил сигары и пил крепкое вино. У него был переводчик, который говорил на таитянском языке. Переводчик объяснил, что толстяк предлагает мне шесть тысяч франков в месяц за то, чтобы снимать меня. Я, конечно, обрадовался и сказал, что за шесть тысяч франков он может снимать меня сколько захочет. С ними я приплыл к атоллу Марокау, в архипелаге Туамоту, там толстяк стал устанавливать свои аппараты и машины. Потом велел мне лезть на мачту и с нее прыгать в море. Я подумал, что это странный способ делать снимки, потому что в Папеэте фотограф всегда заставляет сидеть тихо на стуле, по все же послушался его. «Хорошо, — сказал попаа, когда кончил снимать, — а теперь найди акулу и сразись с нею». Я объяснил ему, что с акулами сражаться опасно и что я вовсе не желаю остаться без рук и без ног. Он подумал немного, потом говорит: «А если мы выловим акулу и зашьем ей пасть толстой ниткой, тогда ты сразишься с ней?» Что ж, в этом ничего опасного нет, решил я. Мы поймали здоровенную акулу и зашили ей пасть. Но в море было много акул, и скоро я перестал разбираться, какая из них наша. Мне не хотелось показаться трусом, и я не вышел из игры. Попаа был очень доволен и сказал, что карточки получились хорошие.

Два месяца мы оставались на Марокау. Я плавал сквозь прибой, лазил на пальмы, нырял за огромными раковинами и делал еще всякие опасные вещи. Иногда меня наряжали и предлагали изображать что-нибудь вместе с попаа, которые тоже наряжались, а однажды меня связали по рукам и по ногам и швырнули в море. Потом еле-еле спасли. Наконец толстяк снял все карточки, какие ему были нужны, и мы вернулись на Таити. Больше никто не предлагал мне сниматься за деньги, и я стал работать в гавани. Но работа оказалась грязной и тяжелой, тогда я поступил мыть посуду в ресторан. Спустя месяц я уже не мог больше выдержать. Денег у меня тоже не оставалось, и работы я не мог найти, поэтому вернулся обратно на Рароиа.

Подобно Тетоху, большинство мужчин рано или поздно возвращается на Рароиа. Утолив жажду приключений, они обнаруживают, что мир значительно более жесток и безжалостен, чем они думали. Постепенно им становится ясно, насколько в сущности лучше живется на родном острове. Наученные опытом, они предпочитают в дальнейшем оставаться там, где у них есть земля и другие источники существования, где они сами себе хозяева.

Конечно, большой город продолжает манить, но они довольствуются отдельными посещениями, уже не мечтая о том, чтобы найти себе там работу и поселиться навсегда. Они становятся патриотами своего острова и не без основания утверждают, что нет на земле уголка лучше Рароиа.

Иначе обстоит дело с женщинами, ищущими приключений в Папеэте. Покуда они молоды и привлекательны, им всегда удается найти содержателя, а нет — так можно заняться проституцией. Такое существование многим кажется даже приятным, и они совсем не стремятся домой, к скуке и однообразию на Рароиа. С возрастом им, конечно, становится труднее заработать на жизнь, но тогда уже стыдно возвращаться, либо же они настолько привыкают к городской жизни, что предпочитают мириться даже с низко оплачиваемой работой. Отсюда существующая ныне на Рароиа резкая диспропорция в количестве мужчин и женщин.

Благополучно пережив свою тягу к приключениям и окончательно оценив достоинства родного острова, рароец продолжает жить, как раньше. Дни складываются в годы, чередуются дождь и солнце, кокосовые орехи зреют и падают на землю, а человек, умудренный опытом и годами, ведет свое спокойное существование. Островитяне заготавливают копру, ловят рыбу в лагуне, в свободное время беседуют, пляшут, поют. Незаметно подходит старость, и они вдруг замечают, что родичи уже обсуждают их недомогания и надвигающуюся кончину. Обсуждают без малейшего ханжества, оставаясь такими же простодушно откровенными и реалистичными людьми, как всегда.

Мы столкнулись с этим впервые, когда Хириата, древняя, сморщенная старушка, которую считали самой старой изо всех женщин на Рароиа, привела к нам на прием свою дочь, жаловавшуюся на зубную боль. Увы, мы ничем не могли помочь — почти все зубы Теапаии сгнили, и мы посоветовали ей поехать в Папеэте, чтобы зубной врач выдернул их, а взамен вставил искусственные челюсти.

Теапаиа долго думала, потом сказала:

— Мысль, конечно, неплохая, но сейчас я не поеду, потому что мама моя очень стара и может умереть без меня, а кто тогда за детьми присмотрит?

— Я не умру, — возразила старушка, стоявшая рядом. — Поезжай спокойно.

— Ты много кашляешь последнее время, — подчеркнула Теапаиа, — а это плохой признак.

Деловито обсудив во всех подробностях здоровье старушки, они все же пришли к выводу, что Теапаиа может ехать.

Расчет оказался правильным — прошло еще три-четыре месяца, прежде чем Хириата мирно уснула последним сном. Сутки Теапаиа и другие родичи рыдали и причитали так, что в деревне гул стоял. Но уже на следующий день после похорон все смеялись и пели, как ни в чем не бывало.

Мы долго считали, что такое поведение несколько предосудительно, но наблюдения над жизнью и смертью раройцев убедили нас, что они завершают свою жизнь так же просто и незаметно, как начинают ее.

Глава 7

Визит губернатора

Лавочник Хури давно мечтал завести радиоприемник. Будь дело только в деньгах, он, конечно, мог бы приобрести несколько десятков приемников, но к сожалению дело обстояло сложнее. Во-первых, он не знал, как обращаться с приемником, а во-вторых, не представлял себе, где его раздобыть.

Мы уверяли, что включить радио не труднее, чем открыть дверь ключом, и Хури загорелся новой надеждой. Правда, последовало возражение, что отпереть дверь не так уж просто: он не один ключ сломал, поворачивая его не в ту сторону. Но мы разъяснили, что на приемнике показано, куда поворачивать ручки. Оставалось лишь решить вопрос, как разыскать радиоприемник. В Папеэте ни один магазин не мог похвастаться столь редкостным товаром. Мы вызвались договориться с коммерсантом, занимавшимся импортной торговлей, чтобы он выписал приемник из Франции. Хури принял наше предложение с восторгом; все население острова радовалось вместе с ним.

Несколько месяцев длилось нетерпеливое ожидание; наконец из Папеэте сообщили, что заказ прибыл. Считая таможенный сбор, перевозку и комиссионные, он обошелся в 15 тысяч таитянских франков. Мы ахнули, но Хури сказал, что это пустяк, что он готов заплатить вдвое больше. Тогда мы поспешили, пока Хури на радостях не набил цену, написать, чтобы коммерсант поскорее отправлял приемник на Рароиа.

К приемнику прилагались два аккумулятора, а для зарядки их требовался мотор. Мы заранее объяснили это Хури и заметили, что наконец-то найдет применение замечательный мотор Теао. Но Хури вбил себе в голову, что приобретет собственный движок, и не замедлил направить заказ в Папеэте. Мотор — вдвое мощнее, чем это нужно, — обошелся ему во столько же, сколько и приемник. Хури считал, что ему повезло.

Несколько недель все островитяне ежедневно утром и вечером шли гурьбой на пригорок в западной части острова, оживленно обсуждая предвкушаемое удовольствие. И когда наконец из-за горизонта показались грязные паруса «Флоренции», разразилось бурное ликование. В первый момент можно было подумать, что возродились старые нравы и на острове идет каннибальский пир.

Вся толпа ринулась в деревню, где мы с Марией-Терезой в мирном одиночестве уплетали наш завтрак. Первыми прибежали мальчишки и подростки, за ними — девочки и мужчины, и наконец потянулась длинная вереница стариков и старух, завершаемая семидесятилетней Матаинго. Они неслись вприпрыжку с удивительной легкостью; каждый считал своим долгом лично передать нам замечательную новость о прибытии «Флоренции» с радиоприемником. Затем все так же поспешно кинулись обратно на наблюдательный пункт — убедиться, что им не привиделось.

Едва шхуна стала на якорь в лагуне возле деревни, как Хури поспешил отправиться на борт за драгоценным грузом. Он нежно прижал к сердцу приемник. Аккумуляторы забрал Этьен, Тетоху взял на себя доставку движка, несколько ребятишек забрали мелкие принадлежности. Под непрекращающееся народное ликование процессия медленно, с достоинством проследовала в дом Хури.

— Пожалуйста, включи радио, — сказал мне Хури, поставив ношу на стол.

Я объяснил, что лучше начать с установки антенны и заземления; неплохо также подзарядить аккумуляторы.

Раройцы вспомнили, что экипаж «Кон-Тики» в свое время выбрал для антенны самую высокую пальму, и немедленно решили побить этот рекорд. Они так горячо взялись за дело, что не успел я и глазом моргнуть, как (усердные руки составили из кусков стометровый провод, срубили три пальмы и укрепили шесты на деревьях, окружающих дом Хури. Тем временем я с помощью капитана шхуны зарядил аккумуляторы.

К семи вечера все было готово для первого радиоконцерта. Я настроил приемник на Папеэте и попросил Хури включить. В благоговейной тишине он взялся своей громадной ручищей за ручку аппарата и повернул ее — повернул правильно, потому что послышалось тихое шипенье, сменившееся пулеметной трескотней. Внезапно сквозь шум пробился человеческий голос: говорил диктор радио Папеэте. Слышимость была очень плохая, помехи то и дело заглушали станцию, но наши друзья не обращали внимания на такие мелочи. С блаженным видом, громко выражая свое одобрение, слушали они таитянскую музыку и местные новости.

К сожалению, Папеэте работает только сорок пять минут в день, и передача скоро кончилась. Но к нашим услугам было еще множество американских станций, и я быстро нашел сердцещипательную музыку, которую было слышно в десять раз лучше, чем Папеэте. Настал момент мне скромно удалиться, чтобы Хури единолично мог пожинать лавры успеха.

Однако немного спустя кто-то постучал в дверь и показалась озабоченная физиономия Хури:

— Ты не можешь поменять нам музыку? Эта не годится.

Между тем диктор объявил, что оркестр исполнит «Я хочу, а ты не хочешь» — популярную песенку, по которой сходила с ума вся Америка. Я поспешил просветить Хури, по он возразил, что сколько бы людей ни сходили с ума но этой песенке, раройцам она не по душе.

— И вообще нам уже надоела вся эта современная танцевальная музыка, — добавил он.

Я стал перебирать симфоническую музыку, скрипку, пианино, оперу, тирольские песни… Последнее еще куда ни шло, но все остальное раройцы решительно отвергали. К сожалению, число станций, передающих тирольские песни, оказалось весьма ограниченным, и островитяне разошлись в мрачном настроении.

Вообще-то мы не раз устраивали концерты граммофонной записи и уже знали, что единственная музыка, которую признают на Рароиа, — это гавайские мелодии и ковбойские песни. Поэтому на следующий день я принялся усердно искать соответствующую станцию. Изредка мне удавалось поймать что-нибудь подходящее, но примерно три четверти всех программ занимали танцевальная музыка, реклама, последние известия и радиопостановки.

Непредвиденное осложнение! Хури, который предполагал, что поймать гавайские мелодии и ковбойские песни будет так же просто, как сменить пластинку в патефоне (кстати, он не совсем ясно представлял себе разницу между патефоном и радиоприемником), ужасно расстроился…

Шли дни, но как я ни старался, ничего не получалось. Моя репутация оказалась под угрозой… Хури стал уже поговаривать о том, чтобы достать другой приемник, с лучшей музыкой, но тут мне случайно попалось в американской газете объявление о какой-то радиостанции в Техасе, специализировавшейся на ковбойских песнях. Кажется, я спасен! В тот же вечер я отыскал нужную волну и, к моей невыразимой радости и облегчению, услышал голос, который требовал «подать седло и сапоги». С волнением я ждал следующего номера. Снова ковбойская песня! А за ней еще и еще. Прошел час. Сплошные ковбойские песни! Ликованию слушателей не было предела, и Хури наконец-то почувствовал, что не зря старался.

Был, однако, у этой техасской станции один недостаток: ее передачи оплачивались заочным институтом, который рекламировал свою деятельность, а потому между песнями диктор со страшным пылом несколько минут твердил о преимуществах обучения в «Америкен скул». Каждый раз он говорил примерно одно и тоже:

— Вы получили высшее образование? Вы получили высшее образование? Если нет, то запомните, что «Америкен скул» обеспечивает вам самое лучшее, самое быстрое и самое дешевое обучение. Вы можете учиться когда хотите, где хотите и как хотите. Желаете преуспеть в жизни? Конечно, желаете! Желаете больше зарабатывать? Кто этого не желает! Так помните, что лучшее средство для этого — получить диплом. Получите диплом о высшем образовании! Хотите перейти на лучшую работу? Получите диплом о высшем образовании! Хотите принять участие в строительстве нового мира? Получите диплом о высшем образовании! «Америкен скул» подходит вам, кем бы вы ни были, где бы ни находились. Пять долларов наличными, остальное в рассрочку. Вы можете учиться когда хотите, где хотите, как хотите. Пишите в «Америкен скул» сейчас же!

Впрочем, с той минуты, как Хури заверил раройцев, что это выступает настоящий лихой ковбой, повествующий о своих очередных подвигах, они стали слушать скороговорку диктора с таким же наслаждением, как голос певца.

День за днем островитяне регулярно собирались у приемника Хури. Правда, нам с Марией-Терезой быстро приелся «Дикий Запад», а вскоре мы перестали слушать и Папеэте: оттуда передавали главным образом отчеты о балах и приемах, даваемых губернатором, о визитах видных деятелей, о футбольных матчах и велосипедных соревнованиях, об открытии школ и церквей и прочих местных событиях, которые никак не интересовали нас.

Однако наши друзья считали, что нам следует быть в курсе происходящего на свете, и время от времени приходили передать нам важнейшие новости. Правда, понятие островитян о том, что важно, несколько отличалось от нашего. Вот типичный случай.

Вечером к нам ворвался Тангихиа и в страшном возбуждении закричал:

— Вы слышали, что произошло на Пукапука? (Остров в архипелаге Туамоту, двести километров восточнее Рароиа.) Убита учительница! Муж убил. Он вернулся с рыбной ловли и застал ее с другим. Так рассердился, что вонзил в нее острогу. Три раза вонзил, и она скоро умерла.

— Какой ужас! — искренне отозвались мы.

— Правда? — продолжал Тангихиа. — Надо было поколотить ее кулаками или поленом. Так мы на Рароиа делаем. А на восточных островах часто острогами дерутся. Это нехорошо!

Долго и подробно обсуждали мы случившееся. В конце концов тема была исчерпана, и мы спросили Тангихиа, не слышал ли он других интересных новостей.

— Сейчас вспомню… — сказал он. — Так, через неделю сюда на Рароиа придут две шхуны. На Таити состоится бал с двумя оркестрами, а в Европе началась большая война.

— Что? — воскликнул я с ужасом и схватил его за руку, — что ты говоришь? Кто начал войну?

— Подождите-ка, — он почесал затылок. — Не то Германия и Россия против Америки и других стран, не то Россия и Америка против Германии, Англии и еще кого-то. Не помню точно. Во всяком случае, большая война!

Слушая на следующий день вечерний выпуск последних известий, мы сразу убедились, что версия Тангихиа относительно событий в Европе, мягко выражаясь, неточна. Но так как он в этот момент живо обсуждал с Хури убийство на Пукапука и бал в Папеэте, мы не стали докучать ему разъяснениями…

Затем некоторое время все было спокойно, пока вождь Тека неожиданно не пришел к нам с известием, что губернатор собирается в инспекционную поездку по островам Туамоту. Великая новость для Рароиа, где последний раз принимали губернатора в 1910 году! Раройцы даже мутои, полицейского из островитян, считают высокопоставленным лицом, и сообщение о предстоящем приезде губернатора до того напугало их, что некоторые из наиболее изобретательных предложили спрятаться всем на островах по ту сторону лагуны.

Но вождь не ударил лицом в грязь. В обстоятельной речи, рассчитанной на патриотические чувства земляков, он сказал, что вместо того чтобы прятаться, лучше воспользоваться случаем как следует отличиться. На большинстве островов Туамоту, подчеркнул он, нет радиоприемников, и там появление губернатора будет неожиданностью. Здесь же благодаря приемнику Хури все заблаговременно предупреждены, и можно будет устроить высокому гостю такой прием, о каком он и не мечтает! Раройцы не только завоюют его благоволение, но и прославятся на весь архипелаг.

Речь возымела желаемое действие. Все островитяне пришли в неистовый восторг и даже забыли о своем страхе перед высокопоставленными персонами. На следующий день состоялось большое собрание, на котором было выдвинуто немало вдохновенных предложений о том, как принять губернатора. Моэ Хау предложил украсить всю «главную улицу» арками, увешанными гирляндами роз. Маопо горячо ратовал за грандиозный фейерверк. Но оба они упустили из виду одно небольшое обстоятельство: на острове не было ни роз, ни ракет, не было также ни времени, ни возможности послать куда-нибудь за ними. В итоге единодушно приняли предложение Тупухоэ — принарядить деревню, покрасить флагшток и устроить праздник с настоящими полинезийскими песнями и плясками.

В деревне не наводили порядок со времени предыдущего визита губернатора, но теперь островитяне с таким рвением взялись за дело, что в несколько дней очистили все «улицы» от сорной травы, подстригли кусты и укрепили подпорками все дряхлые лачуги. Особенно постаралась Тутамахине: она повыдергала в своем саду не только сорную траву, но и все цветы, так что он стал напоминать свеже вспаханное поле.

— Зачем же ты цветы вырываешь? — спросили мы, застав ее в разгар разрушительной деятельности.

— Да ну, — ответила она, — разве такие цветы годятся для губернатора?

И Тутамахине решительно выдернула с корнями еще один куст.

После всеобщей уборки выросла целая гора пустых бутылок — свидетельство усердия и непомерной жажды островитян. Фаукура, который в одинаковой степени увлекается полными и пустыми бутылками и по праву, гордится лучшей в деревне «пивной клумбой», предложил расставить бутылки вдоль «главной улицы», чтобы получилось нечто вроде аллеи почета. К счастью, удалось помешать осуществлению этого плана.

Зато Тека совершенно справедливо заметил, что пристань никуда не годится и первое же впечатление губернатора окажется очень невыгодным, а это может привести к печальным последствиям. Но чинить пристань — дело не шуточное, тем более что за песком и камнем надо было ходить в дальний конец деревни. Трудно было рассчитывать, что раройцы согласятся на такой подвиг даже ради губернатора.

Вождь еще раз обнаружил незаурядное знание человеческой натуры — он объявил состязания на скорость. Все население было разделено на десять групп, на каждую из которых приходилось по тележке. Затем Тека выстроил все тележки в ряд и объявил, что команда, которая первая нагрузит и довезет до пристани свою тележку, получит полдюжины пива. Кроме того, команда, которая ко времени окончания ремонта выиграет большинство заездов, награждается особым призом — целым ящиком пива.

Такую организацию работы раройцы одобрили. Два дня в деревне с утра до позднего вечера стоял веселый гам, пристань быстро росла в длину и ширину. Разумеется, такими темпами работать утомительнее и много тележек было поломано, но кто с этим считается?! Главное — работа шла весело! Тому, кто любит сокрушаться по поводу лени и нерадивости полинезийцев, полезно было бы видеть эту вспышку энергии. Пока велась работа, раройцы делали перерыв только на полчаса в полдень, когда солнце стояло в зените, да и то не для еды, а чтобы развлечься футболом!

Закончив починку пристани, островитяне приступили к разучиванию песен и плясок для праздника. Среди молодых не нашлось достаточно хорошего руководителя, поэтому пригласили Те Ихо. Старик сразу ожил, он весь как-то подтянулся и словно помолодел. Мне особенно запомнился первый вечер. Вместе со всеми раройцами мы отправились на полянку возле деревни посмотреть репетицию. Каждый зритель принес с собой факел либо фонарь, и получился широкий световой круг, в котором выстроились участники. Под пальмой разместился «оркестр»: пять человек с барабанами из старых бидонов. Те Ихо показывал фигуры танца, затем танцоры и танцовщицы двигались в такт барабанам взад и вперед по песчаной «танцплощадке».

Чем дальше, тем больше воодушевлялся Те Ихо и тем буйнее становилась пляска. Казалось, среди стволов мечутся в колышущемся свете привидения из далекого прошлого, пробужденные к жизни примитивной зажигательной музыкой. Невдалеке глухо ворчал прибой… Своеобразная атмосфера захватила нас, и мы почувствовали себя перенесенными на много сотен лет назад.

К первым репетициям участники еще не успели изготовить лубяные одеяния, но постепенно появлялось все больше плясунов в набедренных повязках или юбочках; на голову надевался сплетенный из листьев венец. Наконец все участники превратились в древних язычников, и оркестр решил сменить бидоны на настоящие деревянные барабаны. Несколько мужчин специально изготовили их, выдолбив толстые сутунки твердого дерева тоу.

Когда плясуны в изнеможении опускались на землю, а барабанщики уже не в силах были даже пошевельнуть пальцем, устраивался перерыв и репетировали песни. Помимо старых, известных песен и баллад, однажды вечером постановили сочинить новую песню, как это принято в торжественных случаях. Сначала отобрали популярную мелодию, затем простым голосованием выбрали поэта.

Как и положено полинезийцу, он не стал прибегать к перу и бумаге, а сочинял вслух куплет за куплетом. Участники хора повторяли их про себя. Получилась встреченная единодушным восторгом полинезийская вариация на тему «лучше поздно, чем никогда», — каждый куплет заканчивался словами: «…нелегко губернатору попасть на Рароиа, он добирается уже сорок лет». Когда песня была сочинена (на что потребовалось около часа), одна из девушек поднялась и пропела ее целиком, не сбившись ни разу. Затем то же самое проделал весь хор.

Полушутя мы предложили Те Ихо придумать новый танец. Он сразу согласился и только попросил уточнить, какой именно. Старик много раз показывал нам, как полинезийцы трением добывают огонь, и мы всегда поражались гармонией и ритмичностью его движений. Поэтому мы спросили, нельзя ли сочинить пляску «добывателей огня». Час спустя танец был создан и оказался необычайно захватывающим и выразительным — целая символическая драма о вечном стремлении человека к огню и свету.

По истечении двух недель прилежного разучивания все было готово, за одним важным исключением: мужчины никак не могли договориться, кто из них произнесет приветственную речь. Услышав по радио, что губернатор уже отплыл из Папеэте, они заторопились и приняли соломоново решение: оратором назначили Моэ Хау, единственного, кто в это время не был простужен и не хрипел.

Моэ Хау чрезвычайно серьезно отнесся к поручению. Вооружившись полученными у учительницы тетрадью и карандашом, он заперся в хижине (специально сооруженной для этого случая) и не вышел оттуда, пока не исписал все страницы и даже обложку. А чтобы все было как следует, он пришел ко мне и попросил перепечатать речь на машинке. В окончательном виде это произведение ораторского искусства заняло восемь страниц, хотя я опустил кое-какие, наиболее цветистые обороты. Моэ Хау сиял не меньше, чем писатель, который впервые видит напечатанным свой труд.

Однако на следующий день он снова появился в дверях, смущенно вертя в руках шляпу.

— В чем дело? — воскликнул я. — Ты еще речь сочинил?

— Нет, не совсем, — ответил он. — Я хотел бы попросить тебя переписать старую…

Он вытащил из кармана грязный ком бумаги.

— Понимаешь, я дал ее почитать и получил обратно вот в таком виде.

Я еще раз перепечатал всю речь, сделав на всякий случай второй экземпляр специально для читателей.

В тот самый вечер, когда вышло новое издание речи Моэ Хау, островитяне опять собрались на совещание, чтобы обсудить, что еще осталось сделать. Пришли к выводу, что нужно приготовить подарки губернатору. Туаури и Фаукуре, самым искусным резчикам по дереву, поручили изготовить посох и лубяную корону — древние атрибуты вождей архипелага Туамоту. Мы уже видели образцы мастерства обоих умельцев, но посох, который они показали нам несколько дней спустя, превзошел все наши ожидания. Он был вырезан из таману, самого лучшего дерева на Таити, и инкрустирован редким золотистым перламутром. Изящная ручка изображала черепаху, священное животное туамотуанцев языческого периода. Да, посох получился отменный!

Лубяная корона тоже была сделана прекрасно, однако обладала серьезным недостатком — получилась такая большая, что, несомненно, свалилась бы губернатору на нос. Фаукура придумал выход. Он продел шнур по ее краю и заявил, что снимет мерку на глазок, как только губернатор ступит на остров, и уменьшит корону до нужного размера. Мы считали такое решение несколько рискованным, но раройцы были очень довольны.

Посох и корона предназначались в дар губернатору в основном от мужчин. Но и женщины не захотели отставать. Они разбились на бригады и принялись плести панданусовую циновку.

Обычные размеры такой циновки — 2X2 метра, однако для губернатора в мгновение ока изготовили циновку размером 5X10 метров. Объяснялось это не только тем, что женщины Рароиа захотели побить все мыслимые рекорды в этой области, но и чисто практическими соображениями. Дело в том, что по предложению Матахоту решили вплести в мат красную ленту, чтобы получился текст, — а текст представлял собой библейское изречение, выполненное буквами метровой высоты!

Пока шли все приготовления, Тека и Хури внимательно слушали радио и чуть не каждый день принимали новости о ходе инспекционной поездки губернатора. В частности, они узнали, что на борту правительственной яхты находится также супруга губернатора. Было бы, разумеется, невежливо обойти ее при вручении подарков, и раройцы немедленно принялись ломать голову, что бы такое придумать для нее. В конце концов мы вспомнили, что она коллекционирует раковины; тем самым проблема разрешалась сама собой. На берегу лежало множество раковин, и не представляло никакого труда быстро собрать красивую коллекцию, если дружно взяться за дело. Однако наши друзья с недоверием отнеслись к этой идее.

— Обыкновенные раковины — какой же это подарок жене губернатора! — сказал один.

— Хоть бы у нас были позолоченные фарфоровые тарелки, какие можно найти в Папеэте 14 июля, — сокрушался другой.

— Да она нас на смех поднимет, — заключил третий. — Лучше вышьем ей скатерть.

Однако мы стояли на своем и объяснили, что хотя у губернаторши есть много раковин из других мест, зато нет ни одной с Туамоту. Она будет очень рада новым раковинам.

Вряд ли наши заверения убедили кого-нибудь. Все же островитяне решили, что мы лучше их должны разбираться в делах попаа, и на следующее утро на нашей веранде стала расти гора раковин. Тут были маленькие и большие раковины, круглые и витые, белые и цветные, и все они отличались необычайной красотой и блеском. Положение было спасено.

А под вечер Тека совершил обход деревни. Все было в образцовом порядке. Улицы посыпаны свежим песочком, тут и там среди пальм радовали глаз цветочные клумбы, многие дома сияли свежей краской. Да, деревня стала прямо-таки нарядной! Вдруг Тека остолбенел. Ну, конечно, этот Тане ничего не сделал со своей дряхлой лачугой. Это было тем более непростительно, что она стояла на самом видном месте — как раз напротив деревенского дома собраний.

Вождь вызвал Тане, и тот объяснил, что уже совсем было собрался покрасить свое жилище, но оказалось, что у него нет краски! Впрочем, когда Тека поднажал на него, он признал, что, конечно, мог бы занять краски, но ему это просто не пришло сразу в голову. Теперь же было поздно — несмотря на усиленные поиски, во всей деревне не нашлось даже немного краски, чтобы выкрасить в красный цвет нерадивого хозяина (такое наказание предложил Матуануи).

Тогда Тане нашел отличное, на его взгляд, решение.

— Подумаешь, — заявил он, — что из того, что дом дряхлый и некрашеный! В день торжества я сам буду сидеть в дверях и так увлеку губернатора своим красноречием, что тот и внимания не обратит на вид дома!

Увы, никто не отнесся с особым доверием к ораторским способностям Тане, и потому островитяне постановили немедленно осуществить единственно возможное: передвинуть дом. Время терять было некогда; мужчины тут же принесли катки и подсунули под домик. Затем все жители дружно налегли, и как ни кипятился Тане, лачуга его быстро исчезла в роще, метрах в двухстах от старого места. Хозяин до последней минуты стоял в дверях и всячески старался доказать, что примет губернатора по-светски, только бы дом не трогали!

Прошло несколько дней. Каждое утро спозаранок Тека посылал мальчишек на западный берег острова наблюдать за горизонтом. А чтобы они быстрее обнаружили правительственное судно, он велел им взбираться на пальмы. Ребята оставались на посту до вечера, пока страх перед темнотой не прогонял их домой.

Тем временем вождь снова и снова совершал обход деревни и ежедневно созывал население на пристань репетировать встречу. Мы условились, что я, чтобы произвести возможно более эффектное впечатление, заведу пластинку с «Марсельезой» в тот самый момент, когда Тека громко произнесет: «Добро пожаловать на Рароиа, ваше превосходительство!» Сразу же вслед за этим островитяне дружно подхватят гимн. А уже после гимна выступят Моэ Хау, певцы и все остальные.

Репетиции проходили безупречно. Стар и млад наизусть знали свои роли. Тека орал «Добро пожаловать, ваше превосходительство!» не хуже завзятого сержанта, и вся толпа бодро и дружно пела «Марсельезу», хотя никто, разумеется, не знал слов.

Мы как раз закончили пятую или шестую репетицию, когда примчался один из наблюдателей и сообщил, запыхавшись, что на горизонте на севере показалось судно. Мы ринулись на берег. Действительно — паруса. Никакого сомнения: правительственная шхуна! И когда полчаса спустя ослепительно белая шхуна бросила якорь в лагуне, мы выстроились на пристани, предвкушая великое событие.

Меня сразу же поразило, что на борту царит непонятное спокойствие. Не видно ни одного высокого чина в золотых галунах, не слышно никакой команды. Что-то неладно! В конце концов, от судна отчалила шлюпка и стала медленно приближаться. На корме сидел с портфелем в руках администратор.

— Что же теперь делать? — в отчаянии вопрошал Моэ Хау, перебирая листы с речью.

— Что делать, проведем всю церемонию встречи! — ответил Тека. — Не удирать же прямо из-под носа у администратора.

Едва лодка коснулась пристани, я пустил «Марсельезу», а Тека вытянулся и рявкнул: «Добро пожаловать, господин администратор!»

Господин администратор был настолько поражен торжественным приемом, что в первый момент не мог вымолвить слова. К счастью, многочисленные куплеты «Марсельезы» дали ему время опомниться, и едва стихли последние ноты гимна, как он взял слово:

— Что это вы еще такое придумали?!

— Придумали? — удивился Тека. — Мы ждем губернатора. Разве он не на борту?

— Нет, — ответил администратор, — он находится сейчас на миноносце. Но откуда вы взяли, что он прибудет сюда?

— Об этом говорили в новом приемнике Хури, — объяснил слегка растерянный Тека.

— По радио говорили, что губернатор совершит инспекционную поездку в архипелаг Туамоту. Это верно. Но архипелаг велик. В нем семьдесят восемь островов, и губернатор не может побывать на всех. Он уже сделал все визиты, которые позволяло ему время, и теперь направляется обратно в Папеэте.

Администратор осмотрелся вокруг, покачал головой и добавил:

— А сейчас неси скорей твои отчеты и регистрационные книги, мне надо спешить на Такуме.

Бедный Тека! Он не допускал и мысли, что губернатор, объезжая архипелаг, может миновать Рароиа. Бедные раройцы! Они тоже считали, что Туамоту равнозначно Рароиа, хотя диктор и не говорил этого. Бедные юноши и девушки, которые напрасно разучивали песни и пляски! Бедные дети, предвкушавшие большой праздник!

Мы с Марией-Терезой от души сочувствовали нашим друзьям и понимали необходимость что-то предпринять. Но что? Вдруг меня осенило. Я позвал Теку и сказал ему:

— Пусть бьют в деревенский барабан. Устроим шведские народные игры.

— Шведские народные игры — что это такое? — изумился Тека.

— А вот увидишь. Собирай народ.

Все с нескрываемой радостью приветствовали наше предложение, и после оживленной дискуссии, сопровождавшейся наглядным показом, мы договорились устроить шведское народное гулянье с хороводами, а в заключение — полинезийский пир. Не откладывая в долгий ящик, раройцы побежали домой сбросить обувь и праздничные костюмы, и мы разметили перед домом собраний площадки для состязаний.

Для метания шестов мужчины срубили две молодые пальмы и сделали шесты пятиметровой длины, такие тяжелые, что я еле поднимал их. Но местные силачи ухитрялись под ликование зрителей и зажигательные выкрики ке-ке-ке-ке-те-ху-ру-ху-ру метнуть шест на десять с лишним метров. После того как Моэ Хау три раза подряд доказал свое превосходство в этом виде спорта, мы перешли к метанию камней в цель. Принимали участие все желающие. Правда, оказалось трудно найти подходящие камни, и лишь когда Мауреа открыла, что перламутровые раковины тоже вполне годятся, дело пошло веселее.

Больше часа в воздухе, как сверкающие снаряды, носились раковины, отражая и преломляя солнечные лучи. Нелегко было определить победителя в каждой группе, ибо стоило нам повернуться спиной, как все жульничали. В конце концов нам удалось отобрать для финальных соревнований трех мальчуганов, двух женщин и одного старика. Победила одна из женщин.

Следующим номером программы была борьба, причем борющихся связывали вместе плетеным поясом. А затем начались народные пляски. Разумеется, раройцы не замедлили сочинить на шведские мотивы новые слова, которые имели со старыми не больше общего чем солдатская песня с колыбельной…

Настроение царило приподнятое, никто не хотел кончать гулянье, и мы решили придумать что-нибудь еще. Предложение устроить бег с препятствиями сразу увлекло наших друзей. Вокруг дома собраний в два счета была оборудована дистанция. В ход пошли ящики, парты, мебель. Самое сложное препятствие получилось из сарайчика Руа: мы перевернули его вверх дном и наполнили старыми стульями! Несколько бегунов настолько основательно застряли в стульях, что выбрались уже только после конца состязания. Должно быть, надолго запомнится раройцам этот забег!

После непродолжительного отдыха Тетоху предложил устроить настоящее полинезийское соревнование, и все поспешили выразить свое одобрение. Оказалось, к нашей великой радости, что мужчины решили состязаться в метании дротиков. Это старый полинезийский спорт, о котором мы очень много слышали.

Пока ходили за дротиками, Тетоху установил шест длиной в два человеческих роста, увенчанный кокосовым орехом. Затем он отмерил шагами двадцать пять метров и провел черту на земле. Тем временем вернулись участники: каждый принес по десять тонких дротиков с железными наконечниками. На них было выбито имя владельца.

Тетоху объявил, что метать дротики можно в любом порядке, когда кто захочет. Победит тот, у кого будет больше попаданий.

Участники замерли в напряженном ожидании. По сигналу Тетоху дротики со свистом полетели в цель. Соревнующиеся держали их за самый конец и целили острием. Все как один продемонстрировали изумительную меткость. Когда соревнование кончилось, в орехе торчало семнадцать дротиков; еще столько же поразили цель, но упали на землю. В общей сложности пятнадцать участников метнули сто пятьдесят дротиков, так что процент попадания был очень высок, особенно если учесть, что расстояние составляло двадцать пять метров, а орех не превышал размером человеческую голову.

Мы считали, что после столь блестящего показательного выступления не грех бы и пообедать, а также раздать призы. Однако наши друзья считали иначе и не успокоились, пока не устроили бег в мешках и не поиграли в «третий лишний». К нашему величайшему удивлению, в этих двух видах состязания непобедимой оказалась шестидесятилетняя Тутамахине.

После она раскрыла нам секрет своего успеха: часто навещая Таити, Тутамахине прилежно упражнялась там и даже один раз выиграла звание чемпионки французской Океании по бегу в мешках. Знай добрые раройцы о существовании таких определений, как «любитель» и «профессионал», они наверное потребовали бы исключить Тутамахине, как профессионалку. К счастью, островитяне ничего не слыхали о таких вещах и только радовались ее успехам.

Стемнело, а они все не хотели кончать спортивные игры и лишь когда мы объявили состязание — кто больше выпьет кокосовых орехов, островитяне вспомнили о праздничном угощении. После первой огромной порции жареной свинины и плодов хлебного дерева всех одолела такая усталость, что мы смогли перейти к вручению призов. Помимо «пива» Теки, призы состояли из изюма — ранее неизвестного на Рароиа лакомства, которое сразу завоевало всеобщую любовь, — плиток шоколада и старых журналов, которые мы получили в Сан-Франциско на шведском судне.

Мы с удивлением обнаружили, что журналы понравились раройцам больше всего остального. Тангихиа, лучший копьеметатель, попросил даже дать ему кипу «Векко-Журнален» и «Ворт Хем» вместо полдюжины пива, что надо считать просто выдающимся событием, если учесть его славу одного из самых усердных потребителей спиртных напитков на острове.

Но самый замечательный приз получили мы сами. В разгар обеда к нам подошел Тупухоэ и вручил почетную награду от раройцев — лубяную корону и инкрустированный посох, приготовленный для губернатора. Я убеждал его сохранить эти реликвии до той поры, когда губернатор все-таки прибудет на остров, но Тупухоэ стоял на своем. Не без некоторой грусти в голосе он напомнил, что раройцы сорок лет ждали губернатора и придется, видно, ждать еще столько же. Тогда я уступил и принял подарки.

Лубяную корону постиг впоследствии печальный конец — в штормовую ночь ее унесло ветром; но посох сохранился у меня до сих пор, и я достаю его в торжественных случаях. Глядя на него, вернее на его рукоятку, я невольно задумываюсь подчас над тем, что неспроста раройцы решили украсить дар долгожданному губернатору изображением… черепахи. Наши смуглые друзья не лишены чувства юмора.

Глава 8

Вслушайся в шорох пальм…

Один миссионер писал когда-то: «Вряд ли есть такая часть кокосовой пальмы, которой не найдется применения. Описать все полезные качества, данные этому дереву Создателем, — это значит петь гимн во славу Его».

Ниже я попытаюсь описать замечательные достоинства кокосовой пальмы и рассказать, как ее отдельные части используются раройцами, хотя, к сожалению, не сумею продолжать в том же возвышенном и поэтическом тоне, как наш добрый миссионер.

Начнем с самого начала: прочные, удивительно тонкие корневые нити пальмы идут на изготовление самых изысканных юбочек для плясок. Их вымачивают неделю, затем отбивают деревянной колотушкой — и они готовы в дело.

Ствол пальмы — отличные угловые столбы для дома. Многие полинезийцы строят очень просто: вкапывают четыре столба по углам, затем прибивают к ним листы железа или доски. Сердцевина ствола мягкая, мучнистая, поэтому из него досок не напилишь, зато внешние слои образует твердая, плотная древесина. Раньше она шла на копья и палицы, теперь ее используют преимущественно мебельщики и краснодеревщики.

Листья еще полезнее, чем корни и древесина. Крона пальмы напоминает шар, утыканный перьями; каждый лист в ней состоит из длинного, в несколько метров, жесткого черешка, на котором расположены листовые пластинки. Достаточно расщепить черешок и сплести пластинки обеих половин, чтобы получилась очень удобная циновка в полметра шириной. Такие циновки остаются и по сей день предметом первой необходимости в обиходе раройцев, и островитяне плетут их в большом количестве про запас. Пользуются ими в различных целях — например, чтобы накрывать копру, для оград, для стен домов и сараев. Листья заменяют островитянам бумагу; мужчины, женщины, дети — все с одинаковой сноровкой сворачивают из них пакеты или плетут корзины.

Теперь перейдем к драгоценным орехам. Зрелый орех размером примерно в человеческую голову весит около пяти килограммов. Снаружи он гладкий и блестящий, но если его разрубить, то под скорлупой обнаружится мягкое волокно, напоминающее конский волос. В этом волокнистом покрове толщиной от пяти до десяти сантиметров укутан самый орех: жесткая корка, наполненная кокосовым соком, который по мере созревания ореха выделяет все более плотный слой жира.

Мы всегда думали, что кокосовый орех есть кокосовый орех и только, но, проведя несколько недель на Рароиа, поняли, что ошибались. Хотя кокосовые пальмы ничем не различаются между собой, орехов насчитывается почти столько разных видов, сколько имеется разных сортов груш или яблок. Раройцы строго различают все виды. Для них, как и для всех полинезийцев, отличия важнее сходства, и характерно, что в языке островитян нет слова, соответствующего нашему обозначению «кокосовый орех»; у каждого вида — свое название. Однажды мы попросили Этьена, который окончил четыре класса и свободно говорит пр-французски, принести «noix de cocos». Он совершенно растерялся и объявил в конце концов, что кокосовых орехов вообще не существует, мы должны сказать, какой именно орех нам нужен.

Важное значение для раройцев имеет размер и степень зрелости ореха. По этому признаку отличают пять типов.

Самые маленькие, только что сформировавшиеся орехи называются пурири. Такие орехи никогда не срывают, и ценность их заключается лишь в том, что они впоследствии становятся зрелыми орехами. Впрочем, в бурю сильный ветер обрывает очень много пурири, и ребятишки собирают их, чтобы играть в войну — точно так же, как шведские мальчишки сражаются еловыми и сосновыми шишками.

Следующая ступень развития — рехи. Это уже почти достигший нормального размера орех, сок которого начал выделять тонкий слой жира. Сок можно пить, но вкусным он становится лишь на следующей стадии зрелости, когда орех называют виавиа. Однако и у виавиа слой жира незначителен; только в полноценном орехе омото он достигает сантиметровой толщины.

На заключительной ступени развития орех называется нгора. Он становится к этому времени темно-коричневым, несколько сморщенным; сок кислый, неприятный на вкус, зато ядро достигает наибольшей величины.

Нгора падают с пальмы сами по мере созревания. Остальные орехи приходится снимать с дерева, что делается разными способами. Классический способ, разумеется, — вскарабкаться за орехом на пальму. Много ерунды написано о поразительной ловкости островитян; в действительности забраться на пальму не труднее, чем лезть по канату, а этому любой школьник у нас обучается очень быстро. Пожалуй, на пальму влезать даже легче, потому что круглые наросты на стволе служат хорошей опорой для ног.

Чтобы изучить поближе технику лазания, мы позвали как-то нескольких мальчишек и вместе с ними отыскали прямую пальму высотой около двадцати пяти метров. Честь взобраться первому выпала десятилетнему Мататини, который считался самым ловким. Он обнял ствол руками и повис в таком положении, затем подтянул ноги, уперся ступнями в ствол, выгнул спину, словно кошка, и выпрямил ноги, одновременно перебирая по стволу руками. Повторяя этот маневр, мальчик быстро карабкался вверх. Его друзья последовали за ним. Предварительно каждый соединил лодыжки кольцами, сплетенными из волокон, — чтобы ноги не разъехались.

Но кроме этого способа раройцы знают еще один, более сложный, когда поочередно перехватываются одной рукой и одной ногой; иначе говоря, поднимаются по пальме примерно так, как мы по приставной лестнице. Разница, конечно, есть, и довольно существенная: им, для того чтобы держаться, нужно кистью одной руки обхватывать ствол, что требует, понятно, гораздо больше силы.

Впрочем, как и многое на Рароиа, карабканье на пальму считается устарелым занятием. Мальчишки еще куда ни шло, взрослые же лезут на дерево только в случае крайней нужды. Обычно применяется другой, более удобный метод добывания орехов. У каждого хозяина есть длинный шест с железным крюком на конце; с помощью такого шеста рароец без труда в мгновение ока сорвет сколько угодно рехи или виавиа. Это орудие обладает еще одним преимуществом: на нем удобно нести добычу домой. На один шест можно повесить несколько десятков связанных попарно орехов.

Если сорвать орех не представляет большой трудности, то расколоть его гораздо сложнее, особенно если хочешь сохранить сок. Можно просто отрубить верхушку, но раройцы справедливо считают этот способ непрактичным и несветским. Как ни приноравливайся, трудно точно угодить ножом, кроме того, орех с кожурой тяжел, с ним неудобно управляться и непременно прольешь содержимое. Поэтому раройцы всегда снимают кожуру, прежде чем открывать орех, и делают это очень хитроумно. Толстую палку в метр длиной заостряют с обоих концов и втыкают в землю. Затем берут обеими руками орех и нажимают им на торчащий конец палки, чтобы острие вошло в кожуру на несколько сантиметров. Осторожно вращая орех, легко отделить полоску кожуры. Так и продолжают, пока не снимут понемногу всю кожуру.

Против плодоножки расположены, как известно, три тонких выходных места. Если орех сорван, чтобы напоить ребенка, одно из этих мест просверливают. Взрослый островитянин никогда не станет пить таким образом — он вырубит четырехугольное отверстие в противоположном конце и опустошит орех, точно огромный бокал шампанского. Послужило ли именно это обстоятельство причиной того, что у раройцев развилось пристрастие к хрустальным бокалам и французским винам, — не берусь сказать.

Однако разделение орехов по зрелости на пурири, рехи, виавиа, омоте и нгора — это еще не все. Дело в том, что не у всех рехи одинаковый вкус, так же как и у виавиа или омоте. Поэтому у раройцев существуют названия, отвечающие различным вкусовым и прочим качествам. Обычно судить об этих качествах можно по цвету ореха, и наиболее важными оттенками являются мамангу, кекехо и куракура; так называют соответственно зеленые, светло-коричневые и коричневые орехи.

Сочетая обе классификации, раройцы очень точно обозначают качество и внешний вид кокосовых орехов. Им не приходится опасаться, как это нередко случалось с нами поначалу, что ребята принесут кислый, совершенно непригодный орех вместо вкусного и освежающего.

Многовековой опыт научил островитян, какой именно орех лучше годится для той или иной цели.

Рассмотрим роль, которую играют в домашнем хозяйстве основные сорта орехов. Для питья лучше всего подходит виавиа кекехо. Сладковатый сок часто бывает насыщен пузырьками воздуха, наподобие минеральной воды. Всего приятнее и прохладнее кокосовый сок, если орех сорвать рано утром, но вообще его можно пить с удовольствием весь день, потому что толстая кожура плохо пропускает тепло. Годится для питья и виавиа мамангу, но сок его отличается горьковатым привкусом. Впрочем, это даже лучше, если захочется пить во время работы; более сладкий виавиа кекехо скорее усиливает, нежели утоляет жажду.

Кокосовый сок употребляется исключительно для питья. Гораздо более разнообразное применение находит ядро ореха. Уже в стадии рехи оно вполне годится в пищу. Плотностью ядро в это время напоминает творог и справедливо считается лакомством. Обычно такой орех — первый прикорм, который дают грудным детям уже в двух-трехмесячном возрасте. Но всего больше ценится ядро зрелого нгора. Именно эта разновидность продается иногда в шведских фруктовых магазинах, по той простой причине, что только она и переносит длительную перевозку, не загнивая. Сок этих орехов кислый, а ядро большое и твердое.

Как и все полинезийцы, обитатели Рароиа употребляют нгора в пищу только тертыми. Каждая семья съедает в день не менее пяти-шести орехов, которые натирают старинным, примитивным способом. Тёрка (ана) выглядит несколько необычно: с одного конца своеобразной скамейки, стоящей на четырех ножках, имеется выступ, к которому прибита полукруглая железка (раньше ее заменяла перламутровая раковина). Чтобы натереть орех, женщина сначала разрубает его пополам, затем берет половинку, садится на скамейку верхом и прижимает орех одной рукой к железке, быстро вращая его другой рукой. Ядро превращается — в тонкие стружки, которые падают в стоящее на земле блюдо.

Из этой-то тертой массы и получается знаменитое кокосовое молоко. Рецепт очень прост. Берут тряпицу — или, если ее нет, волокно, окутывающее черешки листьев на молодых пальмах, — заворачивают в нее приготовленную массу и жмут изо всех сил, пока не начнет сочиться кокосовое молоко. Вот и все. Полученная жидкость выглядит совсем как обычное молоко, но пить ее нельзя, зато ее часто употребляют как подливку. Во время обеда вы почти всегда увидите на столе чашку кокосового молока, смешанного с морской водой. В эту подливку раройцы макают всё: плоды хлебного дерева, рыбу, консервы, хлеб.

Здесь, пожалуй, требуется небольшое разъяснение. Кокосовым молоком в Швеции, как и в большинстве стран Европы, называют прозрачную жидкость, содержащуюся в орехе. Но эту жидкость следует именовать соком (как я последовательно и делаю), а обозначение «кокосовое молоко» больше подходит к жирной влаге, которая выжимается из тертого ореха. Ботаники и любители экзотики, никогда в жизни не видевшие кокосового ореха, совершили ошибку и стали называть молоком сок; с тех пор и укоренилась эта ошибка.

Кокосовый сок и ядро — далеко не единственные части ореха, идущие в дело. Из скорлупы изготовляют черпаки и чашки; стоит слегка отполировать их облом ком коралла, и они принимают красивый темно-коричневый оттенок. В последнее время скорлупа нашла еще одно, несколько неожиданное применение — из нее получают уголь. Причина того, что раройцам вдруг понадобился уголь, связана, как ни странно, с их обращением в христианство в конце прошлого столетия.

Раньше островитяне употребляли очень мало одежды, ходили полуголые, а то и совсем нагие. Миссионеры, разумеется, сочли это несовместимым с христианской моралью и в конце концов убедили островитян облачиться в брюки и платья. А раз уж раройцы обзавелись одеждой попаа, то хотели носить ее с шиком, тщательна отглаженной. Но для этого требовались утюги, а паровые утюги — единственные, которые можно было купить на шхунах, — нагревались древесным углем. Таким образом, понадобился еще и уголь. Поэкспериментировав, островитяне пришли к заключению, что лучше всего для получения угля подходит ореховая скорлупа. Да, как уж тут не скажешь: нужда всему научит…

Продолжим перечень и назовем еще одну часть ореха, которую мы не упомянули.

Если дать ореху нгора прорасти, то кокосовый сок превратится в пористую волокнистую массу, совершенно заполняющую внутреннюю полость. Эта масса называется ноуноу и очень ценится по ряду причин.

Во-первых, ее можно есть сырую, на вкус она больше всего напоминает мучнистое сладкое яблоко. В этом смысле ноуноу заменяет раройцам наши сладости. Разница лишь в том, что раройским детям легче раздобыть свое лакомство. Им не нужны ни лавки, ни деньги — достаточно поднять с земли орех.

В последнее время, и взрослые все больше стали интересоваться ноуноу. Они открыли, что из него можно варить отличную брагу, и усердно прибегают к этому заменителю с тех пор, как на острова Туамоту запрещен ввоз, вин и пива. Островитяне привыкли к большим масштабам, они за один раз варят не меньше бочки напитка. Речь идет обычно о двухсотлитровой бочке из-под бензина, которую ставят прямо на огонь и наполняют ноуноу и водой. Через несколько часов ноуноу вылавливают, а в отвар кладут дрожжи, сахар и рис, после чего кипятят еще некоторое время.

У готового напитка приятный фруктовый вкус, однако он настолько крепок, что островитяне, хоть и не щадят сил, не могут управиться с бочкой за один день.

Остается сказать о волокне. Оно служит в первую очередь топливом. На острове мало деревьев, и они нужны для строительства домов и столярных работ, волокно же можно собирать в неограниченном количестве. Таким образом, раройцы, когда раскалывают орех, убивают сразу двух зайцев: ядро и сок идут в пищу, а волокно заменяет дрова.

В старое (возможно, что и доброе) время из кокосового волокна вили веревки и канаты, но с тех пор как шхуны стали доставлять пеньковые канаты и хлопчатобумажные веревки, местный материал, естественно, вышел из употребления, хотя он лучше и прочнее. Правда, многие островитяне открыли, что кокосовое волокно отлично годится для набивки матрацев, и на радостях набивают свои матрацы так плотно, что они напоминают колбасу. Лежать на такой колбасе, разумеется, невозможно, но это никого не смущает — ведь кровати стоят только для вида, чтобы пустить соседям пыль в глаза. Так как пальмы гнутся под тяжестью орехов и повсюду кучами валяется кокосовое волокно, меня долго удивляло, что не все раройцы обзавелись колбасообразными матрацами. Объяснение я получил от Матуануи, когда спросил его однажды, почему он отстал от других.

— Я не прочь раздобыть волокна, — ответил он. — Да только трудно найти новые крабовые норы.

— Крабовые норы? — воскликнул я удивленно. — Причем тут крабы?

— А ты разве не знаешь? — Матуануи удивился не меньше меня. — У нас на островах Туамоту есть крабы, которые едят исключительно кокосовые орехи. У них здоровые клешни, острые как ножи. Чтобы добраться до ядра, они понемногу сдирают волокно и затем оставляют орех сохнуть на солнце, пока он не треснет. Поэтому у входа в крабовую нору всегда можно найти запас волокна. Вот найду новые норы и непременно набью себе матрац.

Я предложил Матуануи самому очистить несколько орехов, но это его явно не устраивало.

В заключение стоит, пожалуй, упомянуть еще об одном применении кокосового волокна, точнее — кожуры некоторых орехов, почему-либо не успевшей стать волокнистой. У раройцев есть слово каипоа, обозначающее орех виавиа или рехи с кожурой, которая своей плотностью напоминает свеклу. Кожуру можно есть, и она хорошо утоляет жажду. Когда нам хочется свежей зелени мы достаем орех каипоа, мелко рубим его, и получается превосходный салат!

Этот обзор (разумеется, далеко не полный) должен дать некоторое представление о важной роли кокосовой пальмы в жизни раройцев, как и всех полинезийцев, населяющих столь скудные по своим ресурсам атоллы. Однако непосредственное потребление островитянами продуктов пальмы в виде пищи и сырья гораздо меньше того значения, которое имеет кокосовая пальма как источник копры. Раньше орехи использовались только в тех целях, какие описаны выше, но с тех пор как началась скупка копры, орехи — те же деньги, растущие на деревьях и позволяющие раройцам удовлетворять все потребности и прихоти.

Наше первое посвящение в таинство приготовления копры состоялось в начале года, когда мы вместе с раройцами отправились на их плантации на островках южной части лагуны. Рождественские дни все, разумеется, провели дома, но как только кончился праздник, многие стали собираться на промысел, так как «цены на копру могут упасть со дня на день». Однако тут пришла шхуна, потом выдался удачный улов рыбы, состоялся пир, мы получили по почте журналы с картинками… Все это задержало островитян, и прошел целый месяц, прежде чем они опять вспомнили, что надо спешить. Мы просили Ронго предупредить нас, когда настанет время собираться; в один из первых дней февраля он вдруг явился под вечер и сообщил, что завтра утром — и путь.

— Что же ты раньше не сказал? — произнес я укоризненно. — Надо же все уложить, собраться — ведь на месяц едем!

— Я бы с удовольствием сказал раньше, — рассмеялся Ронго, — да мы только что решили. Раройцы принимают решения внезапно. Идеи осеняют нас, подобно молнии, и если она не воспламенит людей сразу, то вообще уже не воспламенит. Так что советую вам быть наготове завтра утром.

Совет Ронго оказался правильным, потому что наутро в деревне закипели сборы. Когда мы пришли на берег со своими мешками, почти все были уже там, и на волнах качалось с десяток лодок, весело хлопая парусами, распущенными по ветру. Мы разместились в лодке Ронго, где уже сидели Тутамахине, Руита, Кехеа, Тутерехиа, Ита, Ронго-младший и Титин — иначе говоря, вся усыновившая нас семья. Лодка, понятно, была уже набита битком, на палубе в беспорядке валялись предметы домашнего обихода, одежда, топоры и щенки (провизия на дорогу!). Должно быть, вид у нас был слегка озабоченный, когда мы устраивались на балансире, потому что Ронго поспешил успокоительно произнести:

— Все будет в порядке! Лодка новая, борта ее на целую ладонь выше воды. Скажите спасибо, что вы не о лодке Тангихиа! Она старая и гнилая, да к тому же он всегда берет с собой дом, когда отправляется на заготовку копры.

— Берет с собой дом? — переспросил я изумленно.

— Ну да. Ему лень каждый раз делать себе хижину из пальмовых листьев на новом месте. Поэтому он предпочитает разбирать свой домик и везти с собой железные листы.

Присмотревшись, мы и в самом деле увидели, что лодка Тангихиа до такой степени нагружена ребятишками и рифленым железом, что грозит вот-вот пойти ко дну.

Вскоре вся флотилия двинулась на юг, направляясь к Раро (название юго-западной оконечности атолла). Кое-кто захватил гитары, и пока тяжело груженные лодки прокладывали свой путь по волнам, молодежь затянула древнюю песнь путников. Собственно, это была молитва с просьбой к богам послать попутный ветер и успешное плавание. Ветер нес песню от лодки к лодке, и вскоре могучий хор голосов смешался с плеском волн и криками чаек. Слова и мелодия были просты; очень скоро и мы присоединились к веселому припеву:

Хое май ра, хое ату ра,

хое май те вака ней,

на те вака и тапири то татоу фенуа!

Проплыв немногим больше часа, мы добрались до Раро — растянувшейся на десяток километров цепочки островков, разделенных протоками, различной глубины. Остальные лодки продолжали путь, а Ронго направил свою к самому крупному островку, достигавшему километра в длину и нескольких сот метров в ширину.

Мы бросили якорь, в светлозеленом заливчике и зашагали вброд к берегу, где среди пальм виднелся домик без окон в старинном туамотуанском стиле. Руита и Тутамахине быстро сплели из пальмовых листьев заплаты для прохудившейся крыши, а мы в это время набрали сухого папоротника и застелили пол. Таким образом, вопрос о меблировке был решен, и мы занялись оборудованием кухни. Кехеа забил чуть поодаль в землю две рогатки и положил на них палку, на которую повесил два котла и кофейник. Ронго притащил прочую утварь и развесил ее на кусте рядом; остальные в это время собирали кокосовое волокно и другое топливо, На этом оборудование кухни закончилось, можно было приступать к другим, более важным делам.

Навещая в последующие дни соседей на ближайших островках, мы убедились, что наше жилище по сравнению с другими на редкость удобно и благоустроено. Так, Тумурева и Баиа довольствовались низкой лачугой, напоминавшей палатку, а из провизии — ящиком консервов, которые они разогревали на костре. Техоно жил на своей лодке; он не брал с собой ни консервов, ни кастрюль.

Однако всех примитивнее устроился Ту. Он спал за наклонным ветровым заслоном, сплетенным из пальмовых листьев, и не имел никакой утвари. Утром он завтракал двумя кокосовыми орехами, после чего приступал к заготовке копры. В обед Ту утолял жажду еще двумя орехами, затем спал несколько часов, пока не становилось прохладнее, и снова брался за работу. Его рабочий день кончался уже в сумерках. Тогда он добывал острогой несколько рыб и жарил их прямо на углях. Иной раз он посвящал вторую половину дня охоте на птиц, омаров или черепах, но этим и ограничивались перемены в его однообразном существовании.

— Я сплетаю такой заслон на каждом островке, где заготавливаю копру; благодаря этому мне всегда близко до дому, — объяснил Ту. — Конечно, у Ронго хороший дом, но зато ему надо добираться до него и полчаса и час после работы. А тащить с собой кучу утвари и вовсе ли к чему. Все равно туда, где работаешь, всего не унесешь, а значит, надо возвращаться домой каждый раз, чтобы поесть. Слишком хлопотно!

Ронго возражал, что благоустроенное жилье позволяет захватить всю семью, но Ту и другие его единомышленники не видели в этом ничего привлекательного. Напротив, они рады были избавиться на время от жены и детей.

Я спросил Ту, что же он считает необходимым брать с собой.

— Штаны, пареу, топор, секач и острогу, — ответил он, не раздумывая. — Я вполне этим обхожусь.

— А спички? Ты же не станешь есть сырую рыбу?!

— Спички, конечно, неплохо иметь, — спокойно сказал Ту, — но вовсе не обязательно. Если у меня нет спичек или они отсырели, я делаю вот так.

Не вставая с места, он отломил сучок от куста и расщепил его ножом. Одну половину сучка Ту положил на землю, вторую, крепко держа обеими руками, поставил острием на сердцевину первой, заполненную сухой древесной крошкой. Осторожно водя острием по сердцевине, он собрал крошку в кучку, после чего усилил нажим и начал тереть быстрее. Через минуту сердцевина нижней палочки стала темнеть, и одновременно я уловил запах горелого дерева. Пот стекал градом со лба Ту, все его тело дрожало от напряжения. Вдруг над крошкой поднялся дымок, замелькали искорки. Ту отложил палочку, которую держал в руках, и стал раздувать тлеющий огонек. Появилось пламя, и он быстро поднес к нему кокосовое волокно. Еще несколько минут — и у наших ног пылал целый костер[31]. Ответ Ту был достаточно ясным!

Многие из наших друзей жили в таком же уединении, как Ту, иногда по неделям не видя других людей. Часто семьи делились, чтобы работать одновременно на нескольких участках.

Меня занимало, почему добрые раройцы так тщательно следили за тем, чтобы все одновременно отплыли из деревни и приступили к работе. Я спросил Ронго, всегда ли так бывает, и получил утвердительный ответ. Кроме того, он рассказал мне, что атолл разбит на четыре района, в которых заготавливают копру поочередно в точно определенное время, с промежутками в месяц-два для отдыха.

— Но если у каждого все равно свои участки для заготовки, то зачем разбивать атолл на районы и зачем вместе отправляться на работу и вместе возвращаться?

— Гм, трудно сказать… Так уж у нас принято на Рароиа, что бы ни делалось, — ответил Ронго. — Если один собрался охотиться на черепах, то и все отправляются на охоту. Если кто купит красный пареу, всем надо немедленно купить такой же. Как-то раз Маопо купил темные очки на шхуне. А когда пришла следующая шхуна, все обзавелись очками. Стекла были почти черные, и приходилось снимать очки, чтобы видеть что-нибудь, но зато у всех были одинаковые очки.

Однако мы скоро нашли иную, более вескую причину тому, что раройцы так дружно отправляются на заготовку (Ронго, видно, постыдился ее назвать). Просто каждый опасается, что сосед не ограничится своей плантацией, вот и плывут на островки либо все, либо никто[32].

Основания для таких опасений есть. Вообще раройцы — честнейшие люди на свете, но неупорядоченный раздел земли приводит к тому, что они зарятся на чужие орехи. В соответствии с обычаем, родители всегда выделяют своим детям участок земли, когда те обзаводятся семьей. При наследовании тоже, разумеется, происходит раздел. В итоге число участков множилось с каждым поколением, и они мельчали. Одновременно владения оказывались все более разбросанными по островкам.

Примерно то же самое происходило в средневековой Швеции, но там дробление постепенно преодолевалось путем обмена и купли-продажи. Раройцы же противятся всем попыткам провести реформу; унаследованные клочки кажутся им самыми лучшими. Большинство островков теперь разделено между десятью, а то и двадцатью, тридцатью владельцами. Даже у самого маленького островка несколько хозяев. Конечно, такой нелепый порядок осложняет заготовку копры; многие островитяне вынуждены работать на пяти-шести островках и тратят вдвое больше времени, чем если бы все их участки были собраны в одном месте. Стоит ли удивляться, что иные забывают о границах и собирают орехи у соседа, если его нет поблизости.

К продаже земли раройцы относятся так же неодобрительно, как к обмену. Отсюда — неравномерное распределение земельной площади. Ведь в одних семьях из поколения в поколение рождалось много детей, а в других почти совсем не было прибавления.

Единственный способ, которым обделенные могут надеяться поправить свои дела, — выгодная женитьба. Но этот вопрос на Рароиа ничуть не проще, чем в других концах света, и дифференциация землевладельцев скорее растет, чем убывает.

Трудно сказать точно, сколько земли у каждого в отдельности, но во всяком случае на Рароиа есть своя «земельная буржуазия», состоящая из пяти-шести человек, у которых земли вдвое больше, чем у «середняков». Примерно столько же человек относятся к низшей (по местным понятиям) группе. На деле все это не играет большой роли, потому что «крупные» землевладельцы не успевают сами управляться со своим урожаем и охотно нанимают тех, у кого не хватает земли. Происходит это на следующих условиях: хозяин и работник делят доход поровну[33].

Другое неудобство, связанное с неразумным распределением земли, — судебные тяжбы. Еще до прихода европейцев происходили усобицы и стычки из-за земли, и положение, естественно, только ухудшилось, когда здесь появились торговые шхуны и орехи приобрели особую ценность. В конце концов власти решили положить конец бесконечным распрям, выдав документы на владение землей каждому, кто сможет подтвердить свое право на нее. Прекрасное знание туамотуанцами своих генеалогий значительно облегчало эту работу; они созвали советы с участием стариков, и довольно скоро на большинстве островов разобрались в запутанных родственных отношениях, а тем самым и в правах на землю.

Пока все шло хорошо. Но как определить площадь участков — ведь острова никогда никем не измерялись! Так как власти не располагали землемерами, они просто предложили всем вождям незамедлительно измерить участки и прислать в Папеэте списки владельцев. Разумеется, на большинстве островов произошло то же, что и на Рароиа: через несколько дней вождю надоело возиться с чужой землей, и он, по примеру своих начальников, отделался от обременительного поручения, переложив его на плечи других. А именно, он собрал все население, выдал каждому несколько сот метров мерного шнура и отправил их самих обмерять свои участки.

Что получилось — не так уж трудно себе представить. Один из стариков рассказал мне, как проходила эта замечательная операция.

— Понимаешь, — говорил он, — это было не так-то просто, потому что многие из нас не умели ни считать, ни писать и никому не приходилось до тех пор мерять землю. Впрочем, все сошло бы, пожалуй, хорошо, если бы не кусты. Ты ведь знаешь, что на большинстве остронов растут здоровенные кусты. Чтобы измерить как следует, полагалось, конечно, расчистить заросли. Но это показалось всем слишком уж сложным, и мы быстро нашли другой выход. Привязывали к веревке обломок коралла и перебрасывали через куст. Когда мы вернулись домой, вождь замерил наши веревки, записал в большую книгу и послал ее в Папеэте. Потом оттуда прислали документы. И все бы хорошо, да тут Хоно пришло в голову расчистить свой участок. Когда он после этого замерил его, получилось, конечно, меньше, чем в первый раз. Тут до нас дошло, как мы сами себя обманули. Документы мы получили, да только в них значилось больше земли, чем имелось на атолле! Никто не хотел уступать, и начались раздоры хуже прежнего. Только после того, как администратор проверил раздел и сбавил цифру для каждого владельца, установились сравнительно четкие границы.

Мы провели на островках целый месяц вместе с Ронго и его семьей и за это время не раз наблюдали, как происходит заготовка копры. Работа отличается предельной простотой; в ней участвовали все члены семьи. Старики и дети собирали опавшие за последние месяцы орехи нгора, а Ронго и Кехеа, вооружившись топорами, умелой рукой с одного удара раскалывали орехи на две половины. Многолетний опыт позволял им выполнять эту операцию автоматически, почти не глядя.

Руита выливала из половинок остатки кислого, ненужного сока и складывала их в аккуратные кучки выпуклостью вверх. Таким образом мякоть была защищена от дождя (а следовательно и от гниения) и вместе с тем хорошо проветривалась. Ронго спокойно оставлял орехи сушиться и перебирался с семьей в другое место, где работа повторялась в той же последовательности.

Через неделю мякоть высохла и настала пора вернуться на первый участок. Каждый уселся возле своей груды и принялся кривым ножом вырезать копру — высушенное ядро кокосового ореха. Управлялись удивительно легко и быстро; достаточно было воткнуть нож и резким движением руки повернуть половинку, чтобы копра отстала от скорлупы. За день-два Ронго обработал все орехи, тогда как первая операция заняла целую неделю. Готовую копру уложили в мешки — можно экспортировать!

Один мужчина вместе со своей семьей шутя может за месяц заготовить три тонны копры, без помощи семьи — не меньше двух тонн. При таких темпах, которые на Рароиа считаются вполне удовлетворительными, никто не перегружен работой. Таитяне, работающие на сдельщине, могут довести выработку до тонны в неделю на человека. Опасаясь, как бы не заразиться бессмысленной гонкой, раройцы предпочитают нанимать в качестве помощников не этих рекордсменов, а более уравновешенных туамотуанцев.

Уход за плантациями, — вернее, то, что раройцы понимают под уходом, — еще проще, чем заготовка копры. Они и здесь предпочитают делать только самое необходимое.

Время от времени островитянин сажает пальму — иначе говоря, роет ямку и кладет в нее орех; с того момента, как орех укоренился, все заботы кончаются. Удивительное дерево — кокосовая пальма. Как правило, она отлично растет без присмотра, через пять-шесть лет достигает высоты в пять-десять метров и начинает плодоносить. В дальнейшем пальма лет пятьдесят, а то и восемьдесят подряд регулярно приносит урожай, не требуя никакого ухода. Если добавить, что созревание орехов не приурочено к определенному сезону, а они сыплются на землю круглый год, то легко понять значение кокосовой пальмы для островитян.

Величина урожая зависит, разумеется, от многих причин, но вообще считают, что каждая пальма в среднем приносит в год около полусотни орехов. Четыре ореха дают килограмм копры. На каждом гектаре земли умещается примерно восемьдесят пальм; следовательно, в год с гектара можно получить тонну копры. Но фактический сбор на Рароиа значительно ниже по той простой причине, что много орехов сгнивает или поедается крысами.

Правда, если бы плантации своевременно расчищали от кустарника, орехи не пропадали бы, но островитяне предпочитают не утруждать себя столь однообразной и утомительной работой. Из-за этого много орехов теряется в хаосе ветвей и листьев. Я однажды деликатно спросил Кехеа — почему бы ему немного не расчистить участок, и получил характерный ответ:

— А зачем? Я и так не поспеваю управляться со всеми орехами, которые собираю. Выходит, расчищать заросли — пустое занятие.

— Но ведь можно нанять рабочих, если у тебя столько орехов? — продолжал я.

— Это, конечно, неплохая мысль. Но сейчас почти невозможно найти рабочих, да я и так доволен!

Крыс тоже вовсе не обязательно терпеть. Повсюду на островках можно видеть на земле пустые орехи с дыркой возле плодоножки, где кожура наиболее тонкая. Это работа крыс. Большинство из них буквально живет в кронах пальм, там они и прогрызают орехи, чтобы полакомиться содержимым. Расправившись с плодами на одной пальме, вредители перебираются на другую.

Лучший способ защитить кокосовую пальму от крыс — набить вокруг ствола широкую полосу жести. На Таити таким способом целые плантации были избавлены от вредителей. Я рассказал об этом Ронго и спросил, почему он не сделает так же.

— Здесь, на Рароиа, этот способ не помогает, — заявил он. — Крысы прыгают через кольцо.

— Делай его пошире.

— Все равно перепрыгнут.

— На Таити крысы никогда не прыгают, через железо, — упрямо твердил я.

Но Ронго не уступал.

— Возможно, — ответил он. — Только на Рароиа другие крысы…

Я сдался: ведь в конечном счете с крысами обстояло точно так же, как с расчисткой зарослей. С какой стати раройцам оберегать свои пальмы от крыс, когда орехов и так больше, чем нужно. Они достигли идеального, как им кажется, соотношения затраты труда и доходов и не желают рисковать. Доказательством этого служит то, что на Рароиа, в отличие от большинства других мест, продукция падает, как только поднимаются цены!

Я часто тешил свое воображение, представляя себе, что получится, если плантации Рароиа попадут в руки настоящего дельца. Прежде всего он, наверное, решил бы вопрос рабочей силы. Затем позаботился бы о том, чтобы использовать энергетические ресурсы. На Рароиа есть два неиссякаемых источника, которые могут обеспечить электроэнергией всевозможные механизмы. Речь идет о неутомимом пассате и сильном течении в проливе, соединяющем лагуну с океаном. Деляга, конечно, установил бы ленточную пилу, чтобы распиливать орехи, и сушилку, чтобы приготовление копры не зависело от погоды. (Кстати, все это не фантазия: и пилы и сушилки можно увидеть на других островах в Тихом, океане.)

Далее предприимчивый субъект без труда нашел бы новые, лучшие способы использовать ценнейшее сырье, даваемое кокосовой пальмой. Он стал бы, например, вить канаты, изготовлять из волокна изоляционные плиты и другие строительные материалы; вероятно попытался бы экспортировать консервированное кокосовое молоко и кокосовый сок. Без труда нашел бы он применение листьям и корням, не говоря уже о скорлупе. Но и это все — только начало; рано или поздно он стал бы подумывать, нельзя ли с гораздо меньшими расходами производить на Рароиа, или на другом острове, все те продукты из копры, которые производятся в Европе: мыло, маргарин, масло… Нет, довольно! Ставлю точку, подавленный величием открывающихся перспектив!

Нужно ли договаривать, что ради нас самих и ради наших друзей мы надеемся, что на острове никогда не появится такой одаренный делец: он положил бы конец радостной жизни островитян, которую мы полюбили не меньше, чем сами раройцы.

Глава 9

Рыба наша насущная

Отче наш, иже ecu на небесех,

Рыбу насущную даждь нам днесь…

Так молилась одна раройская девушка. Она была совершенно права, потому что на Рароиа рыба несравненно важнее хлеба. Многие островитяне совсем не едят хлеба, а кто и ест, так очень редко — на рождество, пасху или еще по каким-нибудь праздникам. Зато рыбу раройцы едят ежедневно, и все их любимые блюда представляют собой продукты моря в том или ином виде.

Да это и вполне естественно для народа, который живет на уровне моря посреди величайшего в мире океана, на атолле, образующем огромный природный рыбопитомник. В сравнительно мелкую лагуну ежедневно с приливом заходят тысячи, десятки тысяч рыб, из которых многие остаются и размножаются. Другие рыбы издавна обосновались в лагуне, приспособившись к коралловым отмелям и подводным зарослям. (Как они первоначально попали сюда, предоставляю объяснять зоологам.)

Но в отличие от настоящего рыбопитомника, здесь одинаково легко ловить рыбу и в самом раройском «аквариуме» и вокруг атолла. Широкий уступ внешнего рифа представляет собой привычное «пастбище» для многих видов. Рыба ходит косяками, и островитяне могут буквально черпать ее из моря в любом количестве, не опасаясь, что убудет.

Сколько видов обитает в лагуне — никто не знает, но я без особого труда насчитал около двухсот, а сами раройцы называют по меньшей мере еще столько. Пусть местные названия не отвечают требованиям научной систематики (часто раройцы по-разному называют большую, среднюю и мелкую рыбу, относящуюся к одному и тому же виду), все же получается внушительное количество видов.

Температура воды круглый год очень ровная, колеблется в пределах 27–30°, и естественно, что здесь обитают совсем другие рыбы, чем в наших широтах. Примечательно, что нам не пришлось увидеть на Рароиа ни одной известной нам ранее рыбы.

Некоторые рыбы достигают длины в два-три метра, а весят столько же, сколько взрослый человек; другие — совсем маленькие, несколько сот штук может уместиться в обычной глубокой тарелке. У одних длинный острый нос, других отличают плавники, напоминающие ангельские крылья, есть колючие, как ежи, но все они очень красивы и сверкают всеми мыслимыми красками и оттенками. Подчас встречаются просто невероятные узоры; очень распространенная рыба кокири являет глазу какую-то сюрреалистическую оргию цветов: вокруг рта у нее розовые полосы, словно небрежно накрашенные губы, в верхней части головы — коричневый треугольник, из которого смотрит большой глупый глаз (не отсюда ли взяли свой символ многие теософские общества?), внизу, на «подбородке» — непривлекательные светло-зеленые пятна, на спине — прозрачные светло-желтые плавники, ближе к хвосту на теле появляются оранжевые полосы на буром фоне и, наконец, хвостовой плавник украшен желтыми точками, которые, рассыпавшись в беспорядке, как бы ищут выхода из голубого лабиринта.

Но раройцам безразлично, как выглядит рыба; главное — чтобы она годилась в пищу. И надо сказать, что за немногими исключениями (хорошо известными каждому островитянину) туводные рыбы не только съедобны, но и удивительно вкусны. Некоторые напоминают салаку, другие — треску, но в большинстве случаев вкус оказался для нас совершенно новым и незнакомым. Вы не найдете и двух видов с одинаковым вкусом; очевидно, этим и объясняется то обстоятельство, что мы, подобно раройцам, способны есть рыбу пять-шесть раз в неделю, и она нам не приедается.

Но чтобы стол был разнообразным, нужна полная уверенность, что будет поймана рыба желаемого сорта. Раройцы разрешили эту проблему безупречно, им никогда не грозит разочарование. В отличие от наших рыболовов-любителей, они никогда не ловят наудачу, а сначала решают, какая рыба нужна, и соответственно выбирают место и орудия лова, которые, как они знают по опыту, гарантируют успех.

Так как природные условия и мир подводных обитателей не претерпели никаких изменений за последние несколько тысяч лет, то и большинство способов лова на Рароиа остается в основном неизменным со времен язычества.

Правда, некоторые способы теперь вышли из употребления. Заброшены огромные каменные ловушки, остатки которых и по сей день можно увидеть вдоль берегов лагуны. Эти ловушки, состоявшие из длинных, в несколько сот метров, каналов и целого лабиринта камер, давали в прошлом очень много рыбы. Их ничего не стоит отремонтировать, но никто не хочет этим заняться. Исчез старый дух коллективизма; нет на атолле ни светских, ни религиозных властей, которые побуждали бы раройцев работать сообща[34].

— Какой смысл чинить ловушки, — заявил нам как-то Тупухоэ, — только споры и ругань начнутся. Ловушки принадлежат всем. Предположим, что мы их починим и решим делить улов поровну между всеми. Это несложно. Но как сделать, чтобы никто по ночам не подбирался к ловушкам и не крал рыбу? Нельзя же сторожить круглые сутки. В старину жрецы объявляли ловушки табу, и никто не смел трогать улов. Просто и хорошо! Но теперь никто не верит в табу…

Раньше островитяне могли внести разнообразие в свой стол, убивая китов, которые нередко застревали на внешнем рифе. Однако этот увлекательный спорт кончился уже давно по той простой причине, что хищнический китобойный промысел в конце прошлого века истребил почти всех китов, обитавших в этих водах. Недавно, впервые за тридцать лет, какой-то неосторожный кит попал на мель в юго-восточной части атолла; раройцы настолько растерялись, что ничего не смогли предпринять, и кит издох, а потом сгнил.

Но так или иначе, сохранившиеся методы лова своеобразны и интересны. Чаще всего применяется острога или копье; ими бьют рыбу и в лагуне и на внешнем рифе. Чтобы дать вам представление, как добывают рыбу в лагуне, опишу один из многочисленных выездов, которые я совершил вместе с Маопо и Тетоху.

Как обычно, друзья зашли за мной сразу после восхода солнца. У обоих было одно и то же снаряжение: тонкое легкое копье длиной около трех метров, с острым железным наконечником, прочно прилегающие к лицу очки и затянутая шнуром набедренная повязка.

Ночью прошел дождь, и в лодке Маопо, лежавшей на берегу, была вода, на поверхности которой плавал черпак из кокосового ореха. Маопо вылил воду, легко перевернув лодку вверх дном; затем мы ухватились за перекладины балансира и столкнули ее на воду. Лодка с трудом поднимала нас, и когда мы развернулись против ветра, волны стали захлестывать через борт.

Гребли с полчаса, и вот мы у большой круглой отмели в нескольких километрах от берега. Еще издали мы различили бороздящие воду черные точки — плавники. Это сулило хороший улов. Мы вылезли из лодки — глубина на отмели не превышала сорока сантиметров — и втащили ее за собой. Рыбы, завтракавшие мелкими водорослями и планктоном, исчезли, но мы вскоре обнаружили их: они плавали в прозрачной воде рядом с отмелью, где глубина достигала нескольких метров.

Тетоху и Маопо сняли очки и поплевали на внутреннюю сторону стекол (чтобы они не отпотевали). Затем они взяли копья и осторожно скользнули в воду. Набрав в легкие воздуха, рыболовы легли на живот, устраиваясь поудобнее, словно на кушетке или диване. Некоторое время они всматривались, поминутно высовывая нос и рот, чтобы вздохнуть. Наконец Маопо выследил подходящую добычу: он схватил копье за самый конец древка и стремительно нырнул. Когда вода успокоилась, я увидел его почти у самого дна. Направив копье вперед, он медленно приближался к плоской рыбе тареи, напоминающей камбалу. Вот он замер, замахнулся копьем и нанес удар.

Несколько секунд спустя копье всплыло наверх с рыбой на железном наконечнике, а затем показалась довольная физиономия Маопо. Тем временем Тетоху тоже нырнул и вернулся с большой тареи. Передохнув, оба снова погрузились в воду, не снимая добычу с копий. Раройцы уверяют, что гораздо легче добыть тареи, если на копье уже есть рыба, которая будто бы успокаивает и чуть ли даже не приманивает новую добычу. Вначале и думал, что это обычное рыбацкое суеверие, но повторные наблюдения убедили меня в конце концов в справедливости сказанного. Однако это относится лишь к некоторым видам, других рыб такая уловка только отпугивает.

Маопо и Тетоху не спеша плыли вдоль коралловой отмели, нанизывая на копье одну тареи за другой. Но они оставляли на наконечнике только одну рыбу, а остальных вешали на обвязанный вокруг пояса шнур. Полчаса с небольшим потребовалось им, чтобы обследовать всю отмель, и когда они возвратились к лодке, то у каждого висело вокруг пояса по десятку рыб.

Они бросили мне улов: я обнаружил, что от некоторых рыб осталась половинка, а то и одна только голова. Я выразил вслух свое удивление.

— А, — ответил Маопо небрежно, — это акулы лакомились. За всем не уследишь!

— Гм, — произнес я, — не лучше ли быть поосторожнее? Что, если акула примет тебя за рыбу?

— Они же маленькие. Не страшнее собак. Плыви рядом с нами, сделаем еще заход!

Я взялся за весло и медленно последовал за своими друзьями. Время от времени я останавливался и бросал и воду несколько пригоршней толченых крабов-отшельников. Соблазненные редким лакомством, рыбы забыли всякую осторожность и покинули свои надежные убежища в кораллах и под камнями. Маопо и Тетоху не зевали, и, когда мы вернулись к исходной точке, все дно лодки было закрыто трепещущими тареи.

Я решил разглядеть добычу поближе. Около половины были поражены копьем около жабр (сюда метит большинство рыболовов), несколько штук — в голову, остальные в спину. Меткость неплохая, хотя не идет ни в какое сравнение с Тупухоэ, который неизменно бьет рыбу в глаз!

Еще большей ловкости и быстроты требует промысел на внешнем рифе. Занимаются этим только в тихую погоду и только с подветренной стороны острова, и все же ловить там рыбу трудное и рискованное дело. В коралловом барьере множество ям и трещин, которые трудно заметить в неспокойной воде, океан шлет один за другим могучие валы, буйным потоком перекатывающие через риф, а водоросли во многих местах образуют коварный, скользкий ковер. Но раройцам хоть бы что. Они носятся в сильный прибой по рифу и успевают в одно и то же время высматривать добычу и следить, куда ставить ногу.

Внешний риф сильно источен и изрезан заливчиками. Когда на него накатывает волна, вода с силои устремляется во все отверстия в барьере и нередко несет с собой рыбу. Именно возле этих «окошек» промышляют раройцы. Важно уловить нужный момент, всегда самый опасный. Он наступает, когда вода на рифе, достигнув предельного уровня, устремляется обратно. Островитяне уверяют, что нет никакого смысла заранее становиться у «окошка» и ждать, — так только рыбу напугаешь. Когда поднимается вода, они держатся в сторонке. Проходит секунд десять, пока схлынет волна; но первые пять секунд из-за пены и пузырей ничего не различишь. Поэтому в распоряжении ловца остается всего пять секунд — потом уже будет поздно. До новой волны надо подбежать, высмотреть добычу, прицелиться и бросить копье!

Но и удачное попадание еще не значит, что рыба поймана. Нужно успеть схватить копье, прежде чем его унесет в море. Стоит чуть зазеваться, и рыбака опередит акула. Они здесь на редкость нахальные; я сам много раз видел, как акула подлетала и вырывала добычу прямо из рук у человека. Если добавить, что с таким трудом и опасностью добывается довольно мелкая рыба, то справедливо возникает вопрос: стоит ли так упорно за ней охотиться? Ответ очень прост — все дело в спортивном интересе; в этом отношении раройцы ничем не отличаются от наших рыболовов-любителей.

Но еще увлекательнее и своеобразнее, на наш взгляд, другой вид рыбной ловли на рифе — с собаками. Выше уже не раз говорилось, что островитяне держат много собак, так как собачье мясо здесь считают лакомством (и считают совершенно справедливо). Псарня вместе с тем отлично натренирована для охоты. Как ни любят раройцы собачьи котлеты, они считают слишком обременительным для себя кормить огромную свору. Собаки живут впроголодь и часто пожирают кур и поросят, а то и друг друга. Поэтому без преувеличения можно сказать, что местные собаки, как волки, постоянно рыскают в поисках чего-нибудь съедобного.

Автор беседует о старине с Те Ихо, последним местным тахунга-ученым. Те Ихо дословно помнил большинство старинных преданий.

Церковь сложена из коралловых глыб, оштукатурена и побелена.

Жители деревни нарядились в платье европейского покроя, но шляпы сплетены из листьев пандануса. После богослужения начнется воскресное гулянье по главной улице.

Раройская детская «коляска» — ласт кокосовой пальмы.

Раройские малыши любят купаться.

Тутамахине возвращается с внуками с рыбной ловли.

Вместо военного судна пришла самая обыкновенная шхуна.

Кокосовая пальма — символ этих краев — одно из немногих деревьев, которые ухитряются расти на коралловом песке.

Вот еще одно — нгеонго.

Кокосовая пальма — основной источник доходов островитян.

Когда им нужны деньги, они отправляются на соседние островки заготовлять копру.

Противовес не дает опрокинуться парусной лодке.

Семья из девяти челочек спокойно размещается на таком суденышке.

У каждой семьи — не меньше одной лодки. Днище делают плоское, чтобы легче было вытащить лодку на берег.

Маопо поймал упрямого краба. Краб не хочет выпустить свою добычу — кокосовый орех.

Но если в них много волчьего, то не меньше и тюленьего. Еще щенятами их берут с собой на лодках к рифу, и в дальнейшем они настолько осваиваются с морем, что с одинаковой легкостью передвигаются по суше и в воде, если только не утонут во время обучения.

Очевидно, эти особенности собачьего воспитания позволили выработать особый метод рыбной ловли, который вернее всего будет назвать охотой на рыбу.

Огромный пояс, образуемый рифом (ширина его с наветренной стороны около пятидесяти метров, с подветренной — почти четыреста), во время прилива почти на полметра залит водой, в которой кишит всевозможная рыба. Но пытаться бить ее копьем или поймать другими какими-либо способами безнадежно, потому что она вовремя замечает опасность и мгновенно ускользает. Тут-то и находят применение собаки. Если человек не может догнать рыбу, то раройские «гончие» в быстроте не уступают своей «дичи» и неутомимо преследуют ее, либо выгоняя на рыболова, стоящего наготове с копьем, либо заставляя юркнуть под камень, откуда ее ничего не стоит вытащить.

Копьем бьют рыбу круглый год; другие способы лова носят сезонный характер. К числу наиболее интересных относится, без всякого сомнения, способ, именуемый рена. Раройцы много рассказывали мне о нем и объясняли, что так ловят в марте, когда огромные косяки заходят на нерест в залив у деревни. В тот год мы увидели первые признаки приближения косяка только в апреле. Над лагуной в нескольких километрах от берега в воздухе стали появляться тучи чаек, с каждым днем все ближе и ближе к деревне. В тихое ясное утро, когда лагуна напоминала гигантское зеркало, с пристани вдруг донесся чей-то крик, тут же подхваченный множеством голосов. А немного спустя нас позвал наш верный друг Тетоху.

— Идите скорей, посмотрите. Весь залив полон рыбой комене!

Мы поспешили на берег, где уже собрались все жители острова. Метрах в пятидесяти от берега над черным пятном в воде бушевало белое облако крикливых чаек. Должно быть, действительно огромный косяк! Как ни буйствовали чайки, пятно все росло и росло и через полчаса стало величиной с городскую площадь. Настало время приступить к лову, и Тека распорядился начать приготовления. К нашему удивлению, вся толпа в ответ бросилась прочь, и мы остались одни с вождем.

— Куда это они побежали? — спросил я Теку. — Ведь сети развешены здесь, на берегу.

— Подожди, увидишь! — со смехом отвечал Тека.

Нам не пришлось долго ждать. Один за другим островитяне возвращались, неся охапки пальмовых листьев. Понемногу собрались все, и каждый принес не меньше пяти больших листьев. Получилась внушительная куча!

— Сейчас вы увидите, как делают рена, — сказал Тека и разорвал лист пополам вдоль по черешку. — Рена для лова комене куда лучше, чем сеть!

Он положил половинки одна на другую и взялся за следующий лист. Кругом все были заняты той же работой. Вскоре весь берег был усеян кипами по пяти половинок.

Затем начался следующий этап. Островитяне собрались группами и стали связывать листья в пучки, а пучки — концами между собой. Получались цепочки длиной около десяти метров. Каждую из них брали за концы и крутили, как выкручивают белье. От этого листья топорщились во все стороны и получалось что-то, напоминающее ерш для мытья бутылок.

В заключение все цепочки связали в одну сплошную гирлянду пятисотметровой длины. Теперь можно было начинать лов!

Несколько человек посильнее взялись за один конец гирлянды, все остальные равномерно распределились вдоль нее. Мы поспешили занять место в общем строю. Медленно, осторожно мы ступили в воду и стали приближаться к косяку. Рена, словно исполинская зеленая змея, смыкалась вокруг своей добычи. Вскоре мы окружили беспокойную живую массу. В воздухе по-прежнему с криком метались чайки, сопровождая нас в нашем движении к берегу. Они неохотно улетели лишь тогда, когда мы почти вышли из воды и зеленое кольцо сократилось вдвое.

В нескольких метрах от берега цепочка остановилась. Рыба стояла так плотно, что не могла даже двигаться; оставалось только вычерпывать ее на сушу. Чтобы ускорить работу, женщины собрали оставшиеся листья и мигом сплели из них корзины. Мужчины черпали рыбу шляпами.

Полчаса спустя вдоль берега вытянулась серебристая гряда, и можно было приступить к дележу. Все участники собрались в круг, и под крики и веселый смех Тека и Тангихиа разложили улов на кучки по числу жителей деревни. Когда дележ кончился, оказалось, что на долю каждого пришлось по двадцать с лишним рыб!

Нужно ли добавлять, что наши друзья в тот же день управились с уловом и назавтра уже высматривали новые косяки комене. И высматривали не напрасно: рыба шла день за днем. Мои записи показывают, что в течение двух месяцев мы не менее трех раз в неделю ловили рыбу с помощью рена и каждый раз вылавливали от тысячи до трех тысяч комене.

Так как комене и видом и вкусом очень напоминает сельдь, мы замариновали ее по-шведски и пригласили островитян отведать наше национальное блюдо. Успех превзошел все ожидания, и с тех пор мы всегда подавали гостям картофель с селедкой. Раройцы до того к ней пристрастились, что я не удивлюсь, если шведские рыбоконсервные заводы в один прекрасный день получат заказ на поставку маринованной сельди в этот отдаленный уголок.

Из всех видов лова больше всего нам понравился ночной лов на рифе. Его ведут самым простым способом; вот что рассказывает дневник о наших впечатлениях от первого ночного лова на Рароиа:

«Сейчас полночь, мы только что вернулись в деревню с полным мешком рыбы. Улов неплохой, если учесть, что нас было всего четверо: Тавита, Тахути, Мария-Тереза и я, а все наше снаряжение состояло из больших ножей и керосиновых фонарей.

Когда сразу после захода солнца два друга пришли за нами, мы невольно улыбнулись их оптимизму, увидев у них в руках большой мешок для будущего улова. Однако нам предстояло убедиться, что мы недооценивали этот способ лова, который при всей своей простоте очень добычлив и увлекателен.

Звезды казались необычайно яркими, в пальмовых кронах шумел слабый бриз, когда мы покидали деревню. Впереди шел Тавита с самой яркой керосиновой лампой, какая только имелась на острове (эта лампа обычно освещала церковь и сипела, словно кофейник), затем следовали Мария-Тереза и я. Завершал шествие Тахути.

Тахути тоже взял лампу — старую и ржавую. Как он ни возился с ней, она упрямо отказывалась гореть, и наконец Тахути бросил ее под пальмой, а взамен сделал факел из сухих листьев. Искры, точно звездочки, замелькали у нас над головой, подчеркивая контраст между маленьким световым кругом и окружающим ночным мраком.

Мы не спеша шли вдоль берега на север. Слева простиралось море, белел прибой на кольцевом рифе. Справа тянулась темная стена пальм. Был отлив, и свет озарял розовые кораллы, местами выступавшие над водой. Природа казалась необычайно таинственной и живой. Не удивительно, что Тавита настроился на философский лад и стал вслух размышлять, не похож ли рай на Рароиа и не ловят ли там с рифов птиц и рыбу. Мы подтвердили, что рай, без сомнения, похож на Рароиа; однако из осторожности оставили без ответа вторую часть вопроса.

Около часа понадобилось нам, чтобы достигнуть северной оконечности острова. Здесь начинался лов, отсюда мы должны были двигаться по рифу в сторону деревни, чтобы к концу оказаться дома.

Тахути вошел в воду и посмотрел вокруг.

— Вода поднимается, но пройдет еще некоторое время, прежде чем рыба с моря придет к берегу спать, — объявил он, вернувшись к нам.

Мы разожгли костер и легли подле него на пальмовых листьях. Тавита снова начал рассуждать о том, как выглядит царствие небесное, но Тахути был вполне доволен земным раем, в котором мы находились, и прервал товарища, чтобы задать нам вопрос, который уже давно не давал ему покоя. Он недоумевал, как это мы с Марией-Терезой не знаем ни одной из многочисленных рыб, обитающих в раройской лагуне. Тахути склонялся даже к мысли, что в стране попаа вообще нет рыбы. Мы объяснили, что в теплой и холодной воде, в пресной и соленой живет разная рыба. Тахути готов был допустить существование более холодных морей, чем в Полинезии, но и он и Тавита наотрез отказались поверить, что есть пресноводные озера, не уступающие размерами раройской лагуне. Они были еще больше поражены, когда узнали, что в этих озерах нет акул.

За подобными глубокомысленными беседами время шло быстро; одна тема сменялась другой, и можно было подумать, что наши друзья совсем позабыли, для чего мы пришли сюда. В конце концов я очень деликатно напомнил об этом, но они только посмотрели на небо и успокоительно улыбнулись.

— Видишь вон ту звезду на юге? — показал Тахути. — Когда она уйдет за край неба, рыба будет спать. До тех пор нет никакого смысла начинать.

Наконец звезда скрылась, и все приготовились. Мария-Тереза и я стали рядом с Тавитой, который держал в одной руке керосиновую лампу, в другой — большой нож, напоминающий южноамериканский мачете. Метрах в десяти позади нас шел Тахути, перекинув мешок через плечо. Едва мы ступили на риф, как Тавита увидел первую рыбу: она спала на мелком — не глубже десяти сантиметров — месте. Он осторожно приблизился, замахнулся ножом и нанес удар. Оглушенная рыба всплыла на поверхность; течение отнесло ее к Тахути, который не замедлил отправить добычу в мешок.

Все это выглядело очень просто и, увидев немного спустя другую рыбу, я решительно направился к ней, держа нож наготове. Несколько пристыженный тем, что собираюсь столь низким способом умертвить беззащитное существо, я все же нанес удар. Когда вода успокоилась и мы все вытерли глаза от соленых брызг, рыбы, разумеется, и след простыл.

Тахути, смеясь, разъяснил: надо следить, чтобы нож не входил в воду косо, а то она резко затормозит удар. Теоретически я превосходно понимал это и не замедлил применить практически приобретенный опыт на следующей же рыбе. Тщательно рассчитав направление и угол, я что было силы рубанул ножом… и снова моя коса нашла на камень в буквальном смысле этого слова.

Лов продолжался. Тавита одну за другой отправил в мешок Тахути с полдюжины рыб. Я внимательно изучал его действия и в конце концов решил еще раз попытать счастья. Стал высматривать подходящую добычу. Мне помогла Мария-Тереза:

— Иди сюда, тут есть рыба для тебя. В полметра длиной! Теперь уж не промахнешься.

Я поспешил к ней и увидел длинную и тонкую синюю рыбу, неподвижно замершую у самой поверхности. Мария-Тереза была права: промахнуться было просто невозможно. С торжествующим воплем я разрубил рыбу пополам, схватил ее и поднес обе половинки к самым глазам Тавиты, чтобы он мог как следует восхититься моей добычей. Однако вместо того, чтобы признать свое поражение, Тавита громко рассмеялся, и Тахути от души присоединился к нему.

Наконец они успокоились и я услышал горькую истину:

— Дружище, но ведь это несъедобная рыба, к тому же ты ее разрубил. Надо ударять тупой стороной!

Мы пошли дальше; полчаса спустя мне удалось-таки по всем правилам искусства прикончить подходящую рыбу. Тем временем Тавита и Тахути наловили уже полмешка. Я с удивлением видел, что они не дают уйти ни одной рыбе. Если им случалось промахнуться, они тут же возобновляли охоту. Днем без собак невозможно было бы угнаться за добычей; ночью дело обстояло иначе. Рыба отплывала самое большее метров на десять и спокойно дожидалась там преследователя, а уж второй раз промаха не бывало.

Когда мы подошли по рифу к деревне, в мешке еще оставалось место.

— Пройдем немного на юг, — сказал Тахути, отрывая зубами кусок сырой рыбы и с наслаждением принимаясь жевать. — Мешок должен быть полон, иначе нас на смех подымут.

Мы разделяли его мнение и продолжали еще с полчаса шлепать по теплой воде. Лишь когда Тахути начал засыпать на ходу, а мы сами устали настолько, что никак не могли попасть в рыбу, волей-неволей пришлось возвращаться домой».

Наряду с описанными способами лова есть, конечно, еще много других, но они далеко не так интересны. Здесь очень хорошо знают применение крючка; однако в отличие от нас раройцы не пользуются ни удилищем, ни поплавком, ни червяком. Они держат леску прямо в руке, и наживкой служит мелкая рыбешка или спрут (червей на острове вообще нет). Чаще всего удят с рифа или же с лодки, а бывает, что по старому полинезийскому способу просто плавают сами с леской в руках. Самые смелые заплывают далеко в море.

Но лучшее место для ловли удочкой — пролив. Круглый год огромные косяки, насчитывающие тысячи рыб, ежедневно идут проливом в лагуну или из нее. Наиболее многочисленны бонито и другие тунцы, а также оири (сине-зеленая рыба, достигающая метра в длину) и паихере (напоминает лосося). Раройцы ловят их с лодок, бросив якорь в проливе или сплывая по течению.

Однако не хлебом единым жив человек — и раройцы живут не одной лишь рыбой; они поедают невероятное количество и других продуктов моря. Правда, улитки и моллюски, ранее занимавшие важное место в меню, теперь редко идут в пищу, но зато по-прежнему излюбленным лакомством являются угри и лангусты (вид омаров, не имеющий клешней). Угрей, как и прочую рыбу, бьют копьем, лангустов иногда тоже. Но вообще в последнем случае раройцы стараются обходиться без копья, потому что оно оставляет от лангуста одни лохмотья. Существует другой, более хитроумный способ: дети выгоняют лангустов из их нор, а взрослые ловят добычу ногами, наступая на нее.

Назовем еще черепах. В прошлом их считали священными, и каждая удачная охота отмечалась религиозными церемониями на племенном марае (жертвеннике). Конечно, черепаха давно перестала быть священным животным, но мясо ее остается таким же вкусным (вроде телятины), и за ней усердно охотятся. На Рароиа много видов черепах. Самые маленькие из них — размером с граммофонную пластинку, самые крупные — с велосипедное колесо. Одни живут в лагуне, другие в океане.

Однажды Тетоху взял меня на охоту за черепахами. Мы поплыли из деревни на юг; после недолгих поисков он остановил лодку возле большой отмели, на которую, по его уверению, часто выходят черепахи. Здесь Тетоху бросил якорь и вышел на берег. Но вместо того, чтобы тут же приступить к охоте, он, к моему удивлению, спокойно сел на камень и закурил сигарету. Я, разумеется, ничего не стал говорить, а уселся поудобнее в лодке, стараясь сохранять невозмутимый вид. Прошел час. Два часа. Тетоху продолжал молча курить, а я все так же сидел в лодке, глядя на воду. Иногда из воды выпрыгивала рыба, но черепахи не появлялись. Я страдал от жары и бездеятельности; потом принялся конопатить щели в лодке, чтобы чем-то заняться.

Когда я снова посмотрел на Тетоху, он уже переменил позу. Теперь он сидел на корточках, пристально всматриваясь в дальний конец отмели. Я проследил за его взглядом и различил в воде, в нескольких метрах от отмели, какое-то черное пятно. Это была спина исполинской черепахи.

Тетоху достал из своего пареу прочный железный крюк с веревочной петлей, продел в петлю правую руку и осторожно пошел на четвереньках к черепахе. Видно, она учуяла опасность, потому что нырнула, едва он достиг края отмели. В ту же секунду Тетоху нырнул следом за ней.

Я подплыл к тому месту, где он исчез под водой, но не смог разглядеть, что творится в глубине. Вдруг показался на поверхности черный чуб Тетоху, а затем я различил и очертания черепахи. Охотник не промахнулся: железный крюк впился в шею животному, и мы без особого труда втащили добычу в лодку.

Впрочем, можно обойтись и без крюка. Часто, когда неожиданно попадались черепахи, я видел, как раройцы ловят их голыми руками. Техника очень проста. Человек ложится плашмя на спину черепахи и хватается левой рукой за задний край щита, а правую подсовывает под щит. Затем быстрым движением переворачивает жертву на спину и тащит к берегу. Вот и все. Правда, истина требует сказать, что в этом способе есть свои трудности — не так-то легко подобраться к черепахе настолько близко, чтобы удалось броситься ей на спину…

Лагунных черепах можно ловить круглый год. Зато океанские черепахи появляются возле острова лишь в пору спаривания, то есть с июня по сентябрь. Они часто лежат совершенно неподвижно в воде сразу за рифом с подветренной стороны острова, и поймать их очень легко. В это время любители могут вдоволь отведать черепашьих яиц. Самки выбираются на берег и кладут яйца в мягкий мелкий песок трижды, с промежутками в одиннадцать дней. Достаточно один раз найти гнездо с яйцами — и можно рассчитывать на бесперебойное снабжение; одновременно есть надежда поймать и черепаху, когда она приползет в третий, последний раз.

Глава о морском промысле на Рароиа была бы, разумеется, неполной без рассказа об акулах.

Акул множество — как в лагуне, так и в океане вокруг. Не было случая, чтобы, выйдя с островитянами на рыбную ловлю, я не увидел хотя бы одну-двух хищниц. Обычно длина их около двух метров; они мгновенно исчезают, стоит только хлопнуть по воде рукой. Однако попадаются бестии и покрупнее, отнюдь не отличающиеся трусостью.

Я очень скоро заметил, что поведение раройцев зависит от места лова. В заливе возле деревни они ныряют и плавают без малейшего страха, но в других частях лагуны и за рифом обычно не очень-то охотно лезут в воду, а если и ныряют, то только с острым ножом в руке.

Я спросил однажды Ронго, чем объясняется такая разница.

— Очень просто, — ответил он. — Здесь в заливе акулы знают нас. Они все равно что дворовые собаки. Бросаются лишь на чужих. А мы можем плавать безбоязненно, Зато в других местах лагуны лучше быть осторожным, а на чужом острове никто из нас вообще не рискнет нырнуть.

— Значит, если в здешнем заливе станет купаться чужой, акулы нападут на него?

— Совершенно верно, — подтвердил Ронго.

— Что же ты не сказал об этом раньше? Я ведь сколько раз тут плавал и ловил рыбу, как и вы.

— Тебе бояться нечего — ты все равно что рароец.

Я обращался ко многим с этим вопросом, и каждый раз получал тот же ответ. Некоторые добавляли, что не следует купаться там, где водятся акулы, если ты поругался с супругой. В качестве мрачного примера, к чему приводит нарушение этого правила, мне указали на Розу. Она потеряла руку в молодости, потому что отправилась ловить рыбу сразу после того, как поскандалила с мужем. Я мягко возразил, что, зная характер Розы, следовало бы скорее удивиться, если бы она не поругалась с мужем в тот день, когда на нее напала акула. Мои друзья нехотя согласились — мол, действительно, будь это причиной несчастья, то акулы должны были давно уже съесть и Розу и ее мужа.

Несколько более убедительно доказывали они, что акулы прежде всего нападают на чужаков, хотя мой опыт не подтверждал этого. Но тут раройцев поддержал лавочник-китаец.

Он рассказал, что за первые двадцать лет своего пребывания на Рароиа ни разу не плавал на лодке в лагуне и не ловил рыбу, но потом раройцы уговорили-таки его доставить им кое-какие товары на один из островков атолла, где они в тот момент были чем-то заняты. Лавочник погрузил в лодку мешок муки, ящик консервов, а также заказанную одним из покупателей гитару и отправился в путь, сопровождаемый двумя молодыми парнями.

— Поначалу все шло благополучно, — продолжал он свой рассказ. — Но посреди лагуны лодка вдруг начала непонятным образом трястись и крениться. Мы перегнулись через борт и увидели здоровенную акулу — самую большую, какую мне когда-либо приходилось встречать. Она плыла рядом с лодкой и колотила ее хвостом! Один из парней ударил акулу веслом по носу, но она только хуже разъярилась и бросилась на лодку, точно хотела ее перевернуть. Мы изменили курс, поставили еще паруса, однако хищница не отставала и снова атаковала нас. Мы уже начали бояться, как бы акула не выскочила из воды и не вцепилась в нас своими зубами, потому что лодка была перегружена и борт едва возвышался над водой. Потом меня осенило: что, если высыпать в море муку? Может быть, акула растеряется и отстанет? Хоть и жаль было муки, я стал ее сыпать за борт. Вода вокруг лодки превратилась в молоко, акула исчезла. Мы, конечно, обрадовались, облегченно вздохнули, но несколько минут спустя она появилась опять! И давай щелкать зубами у самых моих ног! Странно, на остальных она не обращала внимания, все до меня добиралась. Чем же отогнать ее? Швырнуть что-нибудь тяжелое? Но в лодке только и было тяжелого и твердого, что консервные банки, и в конце концов я решил пожертвовать ими. Но акуле такая бомбардировка понравилась: хищница продолжала следовать нами и даже проглотила целиком несколько банок. Тем временем мы уже почти добрались до места, оставалось каких-нибудь пять минут. Акула словно поняла это, она принялась атаковать нас еще упорнее, снова и снова выскакивая из воды. Что ж, подумал я, остается еще только пожертвовать гитарой! Долго я колебался, но потом схватил ее и швырнул акуле прямо в морду. Акула остановилась и стала обнюхивать незнакомый предмет. А мы уже подошли к островку, и пока бестия избивала хвостом гитару, я успел выскочить на сушу. Это единственный известный здесь случай, когда акула напала на человека в лодке, и неспроста она приметила именно меня. Все дело в том, что, в отличие от других островитян, я никогда раньше не плавал в лагуне и не рыбачил. Вот она и почуяла во мне чужака.

Кто-нибудь скажет, что это самая настоящая рыбацкая басня, которую не следует принимать всерьез. Но я готов допустить, что такой случай был, пусть даже его толкование звучит неубедительно.

Рассказ лавочника — ничто по сравнению с настоящими рыбацкими историями, которыми развлекают нас наши раройские друзья!

Однажды вечером Тангихиа вернулся с лова, добыв всего с полдесятка му — такой жалкой и невкусной рыбешки, что островитяне обычно ее не ловят. Вся деревня собралась, разумеется, на берегу и принялась высмеивать незадачливого рыболова. Но Тангихиа не растерялся и, не сморгнув глазом, выложил следующую историю:

— Едва я подплыл к отмели Перева, как увидел на самом дне двух здоровенных рыб тону. Я взял удочку, наживил крючок спрутом и стал ловить. Вдруг, откуда ни возьмись, налетает стая му и бросается на наживку. Пришлось вытащить удочку и наживить снова. Опять набрасываю, но тут собралось еще больше му, и только крючок погрузился в воду, как одна из них уже клюнула. Попытался еще раз — с тем же успехом. Му продолжали прибывать со всех сторон, и в конце концов мне из-за них не стало видно добычу на дне. Тогда я решил привязать грузило потяжелее, чтобы крючок опускался быстрее. Но и это не помогло — му не пропускали крючок на дно. У меня не было больше грузил, но в лодке я нашел камень и привязал его. Бесполезно! Тут я рассердился, взял удочку в одну руку, якорь в другую и прыгнул в воду сам. Я так быстро пошел на дно, что му и моргнуть не успели. Одна из тону сразу же клюнула, и я поспешил вернуться на поверхность. К счастью, леска была привязана к лодке, и теперь мне оставалось лишь вытащить добычу. Только я взялся за леску, вдруг лодка как дернется, я так и полетел на спину. А когда очухался, то обнаружил, что лодка мчится по лагуне так, словно к ней прицепили мотор. Видно, мою добычу проглотила акула или еще какая-нибудь рыбина. Я подумал, что она устанет в конце концов или перекусит леску, и стал ждать. А время шло, и леска лопнула, только когда уже зашло солнце. Тут уже поздно было продолжать лов, потому добыча и оказалась такой плохой.

Никто из слушателей не смог ничего возразить. Да и что можно сказать в ответ на столь убедительную историю? Тем более, что Тангихиа мог предъявить пойманных му в подтверждение истины.

Глава 10

Спасители-увеселители

Если считать частое посещение церкви признаком благочестия, то раройцы самые благочестивые люди, каких нам приходилось встречать. В будни они ходят в церковь два раза, а в воскресенье — не меньше трех. Но дело не только в посещении храма божия; религия накладывает свой отпечаток на все их представления, на всю жизнь. Единственные книги у островитян — библия, псалтырь, катехизис; из них они черпают все свои познания и идеалы. О здравоохранении и гигиене они ничего не слыхали, о земном шаре большинство имеет самое туманное представление, зато священное писание чуть не все знают наизусть и говорят о пророках, царях, апостолах и прочих библейских персонажах с такой непринужденностью, словно лично их знали.

Раройцы внимательно следят за всеми святыми по календарю и не пропускают ни одного церковного праздника. Один из самых чтимых праздников на острове — день Жанны д’Арк, и некоторые островитяне изучили ее житие настолько подробно, что ухитрились даже обнаружить ошибки в посвященном ей фильме, когда его показывали в Папеэте.

Но еще более красноречивое свидетельство увлечения священными книгами наблюдали мы однажды, когда Руита пригласила нас посмотреть танец, который разучила с девочками. Это был сложный танец, с многочисленными фигурами; больше всего он напоминал полонез. Девочки выступали в длинных белых платьях и держали в руках венки. После каждой фигуры они выстраивались в два ряда и грациозно приветствовали друг друга венками. Полинезийским этот танец назвать было нельзя, да и французским вряд ли. Поэтому в перерыве я тихонько обратился с вопросом к Руите. Она страшно удивилась:

— Неужели ты не узнаешь? Это же танец дочери фараона!

— Дочери фараона?

— Да, которая нашла Моисея в камышах!

— О, — произнес я совершенно уничтоженный. — Где же ты научилась этому танцу?

— На Таити. Я знаю и танец о Евстахии.

Я благоразумно воздержался от вопроса, кто такой Евстахий.

Нет ничего удивительного в том, что религия так повлияла на раройцев, — ведь здесь учителями почти всегда были миссионеры. Правда, власти несколько раз присылали учительниц-таитянок, но они не отличались ни глубиной знаний, ни любовью к своему делу и редко оставались на острове больше двух-трех месяцев.

Взять хотя бы учительницу, которую мы застали. Она приступила к исполнению своих обязанностей за полгода до написания этих строк; к тому времени остров уже четырнадцать лет оставался без школы. Как всегда, когда затевается что-то новое, островитяне загорелись энтузиазмом и первые дни буквально осаждали школу. Всех местных жителей в возрасте до двадцати лет немедленно зачислили в дети, и даже многие отцы семейств взгромоздились на парты. Но этим дело не ограничилось: раройцы направили к учительнице делегацию, чтобы выяснить, не устроит ли она еще и вечернюю школу. Когда эта школа открылась, в помещение набилось столько мужчин, женщин, стариков, старух, ребятишек и собак, что не хватило скамеек. На первой же торговой шхуне островитяне скупили все тетради и карандаши, — а их в трюме было немало!

Несколько дней наши друзья прилежно чертили буквы на песке, а таблицу умножения твердили с таким увлечением, будто речь шла о старинном заклинании. Неделю спустя, зайдя в вечернюю школу, мы обнаружили, что нескольких учеников уже недостает. Они отправились на ночь ловить рыбу, сославшись на необходимость заботиться о семье… Постепенно учеников становилось все меньше и меньше, а на четырнадцатый день занятий осталось только трое сонных мужчин, которые откровенно признались, что их выгнало из дому отсутствие света.

Мы не раз видели, как проходили занятия, и потому не очень удивились, что раройцы так скоро утратили интерес к просвещению. Урок начинался с того, что учительница писала на доске французские слова и предлагала ученикам переписать их в тетрадки. Она сама была не очень сильна в языке и все время заглядывала в учебник. Но это, конечно, еще не беда, если бы только учительница выбирала нужные и понятные слова. Увы! Однажды она предложила ученикам заучить длинный список мебели и предметов домашнего обихода, начиная с буфета, шезлонга, люстры и солонки и кончая мясорубкой, пылесосом и метлой. Большинство этих слов, естественно, не поддавалось переводу, а в ряде случаев учительница не могла даже объяснить, как выглядит тот или иной странный и незнакомый предмет. В другой раз она исписала доску названиями животных, которые обитают во Франции и Северной Европе, но совершенно неизвестны в Полинезии.

И по второму предмету, арифметике, преподавание велось не блестяще. Что надо считать раройцам? Кокосовые орехи и деньги. Однако вместо того, чтобы решать примеры на знакомом им материале, учительница пичкала их старыми, набитыми задачками о землекопах, обгоняющих друг друга поездах и делящих яблоки мальчиках. За две недели островитяне, по сути дела, только и узнали, что в одном литре — тысяча граммов, из чего вытекало, что лавочники десять лет подряд обманывали их…

Дети выдержали дольше, чем взрослые. Их удерживал страх: посещение школы (теоретически) обязательно, и прогульщикам грозит строгое наказание. Но и тут конечный результат был не лучше. В конце концов учительница сдалась, закрыла школу под предлогом, что вышел весь мел, и вернулась на Таити.

В отличие от учительниц-полинезиек европейские миссионеры всегда проявляли большую выдержку, находчивость и трудолюбие. Вот уже семьдесят пять лет на Рароиа по нескольку месяцев в году действует миссионерская школа. Раройцы, как и другие жители восточной части архипелага Туамоту, — католики; миссионерскую деятельность ведут здесь пятеро монахов ордена Святого Сердца. За каждым из них закреплено от пяти до десяти островов, поэтому они могут находиться на одном острове лишь ограниченное время. Когда мы прибыли на Рароиа, миссионер только что уехал, и прошел почти год, прежде чем он вернулся и мы смогли познакомиться с ним и его работой.

Когда стало приближаться время приезда миссионера, Этьен, один из самых ревностных прихожан и знатоков священного писания на острове, принялся то и дело бегать к проливу, высматривая шхуну с патером Бенуа. Понятно, что именно он первый обнаружил патера на шхуне «Тагуа» и объявил деревне великую новость. Восторженные крики Этьена всех переполошили, и пока мужчины поспешно прятали бутылки со спиртным, женщины торопились более основательно прикрыть свою наготу. Как известно, жизнь не всегда соответствует заповедям…

И когда «Тагуа» бросила якорь в лагуне, все островитяне уже выстроились на пристани и нестройно гнусавили псалом, мы с Марией-Терезой стали поодаль, в тени дерева тиаре. Еще издали можно было различить среди ярких рубах и платьев матросов и пассажиров черную сутану патера Бенуа, а когда шлюпка подошла ближе, оказалось, что это совсем молодой человек с приветливым лицом, наполовину скрытым рыжей бородой.

Едва он ступил на берег, как прихожане затянули церковный гимн, и чтобы с самого начала показать себя с лучшей стороны, они отмахали ни больше ни меньше как четырнадцать строф, не считая припева. Патер Бенуа терпеливо вынес эту пытку, хотя был полдень и стояла адская жара. Затем он поздоровался с каждым в отдельности и поручил нескольким островитянам свой багаж — три видавших виды сундучка.

Выйдя на деревенскую улицу, он внезапно увидел нас и, ошеломленный, замер на месте. Особенно его поразила, должно быть, моя борода, потому что он несколько раз погладил свою собственную и выпятил подбородок, словно вызывая меня на соревнование.

Наконец патер резко произнес:

— Я очень сожалею, что мы одновременно оказались на острове.

— Это почему? — оторопел я.

— Потому что всегда достойно сожаления, когда начинается конкуренция из-за душ.

— Конкуренция из-за душ? — еще больше удивился я.

— Вот именно. Ведь вы миссионер-адвентист?

Я принялся доказывать свою невиновность, но патер Бенуа продолжал сомневаться. Чтобы окончательно успокоить патера, мы немного погодя навестили его. Дом священника был построен в разгар религиозного рвения островитян, сразу после их обращения в истинную веру, и является поэтому одним из самых больших зданий на острове. К тому же это единственный каменный дом здесь, если не считать церкви.

В комнате стояли посреди пола сундучки патера Бенуа. Стол и стул — вот и вся мебель; выбеленные стены и цементный пол были совершенно голы. Несмотря на жару на дворе, в доме сыро и холодно. Мы чувствовали себя неловко.

— А на чем вы спите? — спросил я.

— Ничего, скоро принесут кровать или циновку.

— Но что вы едите? Кто вам готовит? Здесь и кухни нет.

— Прихожане обычно поочередно кормят меня. И на этот раз без еды не оставят.

Мы спросили, не можем ли мы помочь чем-нибудь. Патер чуть улыбнулся и предложил вместе с ним разобрать сундуки. Скромное желание, если учесть, что на эту работу ушло не больше пяти минут. В первом лежало облачение и церковные книги, во втором — лекарства и медицинские справочники, в третьем — личное имущество патера, кое-какая одежда.

— У меня было пять сундуков с лекарствами и врачебными инструментами, когда я два года назад покидал Папеэте, — объяснил патер Бенуа. — К сожалению, четыре из них очутились на дне моря. Если вы видели прибой на Такуме, то поймете почему. Из всех атоллов моей округи только на Рароиа есть проход в рифе. На других приходится высаживаться со шлюпки прямо на риф. Как вы знаете, при этом они часто опрокидываются. Таким образом я потерял немало имущества.

Мы взяли у лавочника пустые ящики и сколотили полки для лекарств и инструмента. Патер привез несколько баночек аспирина и сульфопрепаратов, мазь от парши, вату, несколько бинтов, нож, пинцет, шприц и три иглы.

— Хвастаться нечем, — улыбнулся патер Бенуа. — Но все же лучше, чем ничего; мне не раз удавалось излечивать островитян. Особенно трудно приходилось в начале, когда я еще не знал всех болезней. Но справочники и собственный опыт научили меня, как врачевать наиболее распространенные недуги. Мне бы побольше лекарств…

— А разве ваш орден не присылает то, что необходимо?

— Шлют всё, что могут. Но этого мало. Мой орден очень беден. Мы вынуждены в основном обходиться пожертвованиями прихожан. Раройцы вносят еженедельно около шестисот франков, и этого было бы более чем достаточно для приобретения лекарств и учебных пособий, а также для ремонта церкви, но на других островах моего округа прихожане не так щедры, и я вынужден экономить здесь, чтобы помогать другим.

На следующий день патер открыл школу; занятия проходили три раза в неделю, для детей и взрослых. К нашему удивлению, никто не решался прогуливать и дисциплина на уроках царила образцовая.

Но это составляло лишь малую часть работы патера Бенуа. Каждое воскресенье он читал прихожанам катехизис, через день принимал больных, два раза в день руководил молитвой, а в остающееся время навещал поочередно все семьи, чтобы обсудить их проблемы.

Патер не относился к разряду так называемых священников современного склада. Он не любил собраний «за чашкой кофе», приходских праздников, женских клубов и не терпел веселья и игр. Патер Бенуа требовал строгого послушания и следил за соблюдением обрядов, но самым главным считал искреннее благочестие и кротость души. И его очень заботило то обстоятельство, что состояние душ раройцев далеко не отвечает идеалу.

Мы очень скоро прониклись уважением к патеру Бенуа, а познакомившись поближе, стали хорошими друзьями. Хотя ему исполнилось всего лишь тридцать пять лет, он был ветераном миссионерской деятельности и успел немало сделать. До войны он пять лет работал в Конго, в лесистом крае, где от ближайшего белого человека его отделяло пятьсот километров. Он вернулся на родину, чтобы лечиться от целого букета опасных тропических болезней, как вдруг разразилась война. Патер Бенуа находился во Франции во время хаоса, начавшегося летом 1940 года; ему приказали остаться в стране. После пяти лет работы среди военнопленных и беженцев он в 1946 году получил направление во французскую Океанию, где ему сразу поручили самый трудный район — восточную часть Туамоту.

По нашей просьбе он часто рассказывал нам о своих впечатлениях об остальных островах, на которых побывал. Вот что мы узнали:

— Я надеялся вернуться после войны в Африку, в ту же часть Конго, где работал раньше и с которой успел освоиться. Но там был уже другой человек, а так как в Океании не хватало миссионеров, мои начальники отправили меня на Таити. Тамошний епископ сразу назначил меня сюда; он посоветовал расспросить обо всем моего предшественника и побыстрее отправляться на место. А предшественник оказался старым чудаком и единственное его напутствие гласило: «Захвати мешок сухарей, если не хочешь помереть с голоду, остерегайся болезней и не пытайся строить церкви — все равно на островах Туамоту циклоны раз в год сносят все начисто». Но меня ждали трудности совсем иного рода. Жители Пукапука, первого острова, на который я попал, вели себя не то чтобы враждебно, но во всяком случае отчужденно. В церковь они ходили утром и вечером, однако убедить их помочь в уходе за больными было невозможно. Стоило мне отвернуться, как больные в один присест глотали все порошки или выбрасывали их. Меня кормили только рыбой, причем часто сырой. Много времени прошло, пока я сумел к ней привыкнуть. Но хуже всего было то, что я не знал языка. На острове, разумеется, никто не говорил по-французски. Постепенно я кое-что стал понимать, однако островитяне толковали мои слова, смотря по настроению. Если то, что я говорил, им не нравилось, они поступали по-своему, и так было почти всегда. Конечно, со времени моего первого посещения мы научились лучше понимать друг друга, но, к сожалению, я и сейчас не могу сказать, чтобы жители Пукапука превратились в настоящих христиан. Здесь, на Рароиа, дело обстоит лучше — не знаю уж, чем это объяснить. Я радуюсь каждой поездке сюда. Раройцы не только аккуратно посещают церковь и хорошо относятся ко мне, они с увлечением учат катехизис и новые псалмы. Само собой, этого мало; хуже всего, что за внешним благочестием нет подлинной кротости души. Они не видят связи между религией и моралью, думают, что достаточно почаще ходить в церковь и чтить всех святых. Вы и сами видели, как они идут в церковь сразу после выпивки или прелюбодействуют и тут же поют псалмы… И все-таки на Рароиа дело обстоит гораздо лучше, чем на других островах моего округа. Вам посчастливилось, что вы попали сюда: на Рароиа вы видите золотую середину между двумя крайностями — лжецивилизацией и варварством. В западной части архипелага положение примерно такое же, как на Таити, дух коммерции пронизывает всю жизнь, а на самых восточных островах жители еще грубы, дики и суеверны.

Хуже всего обстоит дело на Напука, где я только что побывал, — продолжал патер Бенуа. — Там еще настолько сильно суеверие, что островитяне в любом недуге видят одержимость злыми духами. Если кто-нибудь серьезно заболел, его покидают, вместо того чтобы помочь. Вот и на этот раз: когда я прибыл на остров и пересчитал, как обычно, всех жителей, оказалось, что одного мужчины не хватает. Они изобразили недоумение, заявили, что не знают, куда он делся. Наконец кто-то из родственников исчезнувшего проговорился, что его высадили одного на островок в лагуне, потому что он «одержим злыми духами». Я спросил, как же они могут поступать таким образом, неужели совесть не заставила их вернуться и забрать несчастного обратно в деревню. Нет, никто не страдал угрызениями совести; правда, двое из родни все-таки один раз навестили больного. Убедившись, что он жив, они поспешили вернуться. Пригрозив вождю тюрьмой и штрафом, я добился того, что он посадил меня на свою пирогу и перевез через лагуну. У больного оказался менингит, температура сорок, и мне едва удалось спасти его.

Или вот другой случай, еще ярче свидетельствующий о суеверности напуканцев. Однажды ночью я проснулся от страшного шума и крика в деревне. Я выскочил из дома и увидел на берегу толпу людей. Подошел поближе — в толпе стоит молодой человек. А в свертке — его новорожденный сын, бледный и безмолвный. Я послушал сердце младенца — не бьется. Отец, обливаясь слезами, рассказал мне удивительную историю. Среди ночи он услышал плач мальчика, встал вместе с женой и обнаружил, что деревянный ящик — колыбель сына — пуст. Не успели они опомниться от этого неприятного открытия, как снова услышали крик мальчика откуда-то снаружи. Они выбежали из дому и увидели, что злой дух уносит их ребенка. Родители поспешили вдогонку, но дух скользнул над водой и исчез во мраке. Отец прыгнул в лодку. Посреди лагуны он уловил плеск воды и обнаружил своего сына уже мертвым. Конечно, в действительности отец сам убил ребенка, но он отлично знал, что это наказуемо, и потому сочинил целую сказку. Однако самое удивительное то, что он искренне надеялся провести всех. И надо сказать, что островитяне все до единого поверили ему, поверили в козни злого духа. Лишь после того, как убийца сам на суде признал свою вину и был приговорен к тюремному заключению, его земляки поняли истину. Одного они не могли постичь: как власти ухитрились заподозрить и разоблачить обман. Единственный способ помочь туамотуанцам избавиться от суеверий и предрассудков — просвещение, но это дело трудное и неблагодарное. Занимаются им главным образом миссионеры, и поэтому на нас, миссионеров, в первую очередь обращается недовольство островитян. Вы, может быть, не поверите, но в одном из моих приходов в 1940 году убили миссионера. Таким образом, так называемая цивилизация еще отнюдь не утвердилась здесь, хотя французы управляют островами больше пятидесяти лет. Мало кто знает все подробности исчезновения патера Станислава, но я расскажу вам об этом случае, так как он характерен для обстановки, которая царит на многих островах.

Патер Станислав был одним из самых молодых и деятельных членов нашего ордена. Острова Туамоту пришлись ему по душе, с первых же дней он почувствовал себя как дома. Он часто ходил с островитянами ловить рыбу, любил большие прогулки, подолгу плавал. Чтобы не зависеть от шхун и по своему усмотрению посещать острова, патер Станислав решил построить небольшой катер. Денег и судостроительного опыта у него не было, но упорство и находчивость помогли ему осуществить замысел. Два года ушло на работу, и еще год потребовался, чтобы изучить мореходное искусство. Затем патер Станислав построил новый катер, больше и лучше первого. Теперь он мог регулярно навещать прихожан. Часто он доставлял больных и раненых на Таити. Как и все миссионеры ордена, он направлял отчеты своим начальникам в Папеэте. Вдруг отчеты перестали поступать. Прошло несколько месяцев и стало ясно, что случилось что-то серьезное. Администратор пытался выяснить, в чем дело, но почти ничего не добился. Последними патера Станислава видели жители острова Пукаруа. Все дружно уверяли, что несколько месяцев тому назад он покинул остров вместе с тремя мужчинами и одной женщиной, направляясь на своем катере на Вахитахи. Однако до Вахитахи они не добрались. Как раз в то время на море бушевал шторм; было решено, что катер потерпел крушение и все погибли. А год спустя в одну из лавок Папеэте зашла женщина, которая заявила, что хочет уплатить долг патера Станислава — триста пятьдесят франков. Лавочник, понятно, поспешил вызвать полицию, женщину тут же допросили. Она охотно сообщила следующее. В числе пассажиров на катере патера Станислава она плыла с Пукаруа. В первую же ночь разразился страшный шторм. Не успели они опомниться, как могучий вал смыл патера за борт. Они видели, как он погрузился в воду, но потом вдруг голова патера показалась над поверхностью, и он крикнул: «Вы не можете меня спасти. Я умираю. Не забудьте уплатить мой долг в Папеэте». И снова ушел под воду. Никто из мужчин не умел править катером, поэтому вместо Вахитахи их принесло к неизвестному необитаемому острову, где на рифе катер разбило в щепы. Только через год к острову пристала шхуна, которая доставила рабочих для заготовки копры. Потерпевшие кораблекрушение не замедлили сесть на шхуну и попали на Таити. Еще до отплытия с Пукаруа патер дал женщине для передачи лавочнику конверт с деньгами, так как она не собиралась задерживаться на Вахитахи. И теперь она, едва прибыв в Папеэте, прямо из гавани пришла в лавку. Полиции вся эта история показалась странной. Как могла волна смыть патера Станислава за борт, не тронув никого другого? Постепенно удалось разыскать троих мужчин, которые плыли на катере. Их допросили порознь и убедились, что показания не совпадают. Единственное, на чем все сходились, — что патер Станислав перед лицом смерти вспомнил о долге. Припертые к стене, они признались в конце концов, что убили патера, решив, что что он вызвал шторм, чтобы покарать их за грехи…

Проведя меньше двух месяцев на Рароиа, патер Бенуа собрался отправиться дальше. Мы с сожалением прощались с ним, и слезы, которые проливали в тот день наши друзья-раройцы, показались нам искренними.

Перед самым расставанием он еще раз пожал мне руку и сказал:

— Мне радостно видеть, что ваша борода отросла, как у доброго католика. Маленькие бородки миссионеров-адвентистов всегда раздражают меня. Если бы не конкуренция адвентистов, я был бы совсем счастлив.

Вскоре нам представился случай увидеть адвентистов и действии, и мы поняли причину такой неприязни.

Рано утром, спустя месяц после отъезда патера Бенуа, с моря внезапно донеслись звуки сирены. Поспешив на берег, мы увидели, к нашему удивлению, ослепительно-белую увеселительную яхту; она покачивалась на волнах у самого рифа. Прибывшие явно нуждались в лоцмане: они усиленно размахивали руками и указывали в сторону прохода. Тахути и Тавита, не долго думая, прыгнули в воду и поплыли к яхте. Никто из раройцев не видал ее раньше; строились самые различные предположения, кто бы это мог явиться сюда на таком роскошном судне. Вдруг Курануи осенило:

— Да это, наверное, Дуг! Ну, конечно, Дуг! — закричал он радостно, поддержанный остальными.

Не сразу до нас дошло, что они имеют в виду Дугласа Фербенкса! Он посетил Рароиа в начале тридцатых годов, охотился с гранатами на акул, стрелял по тарелочкам, устроил несколько фейерверков и продемонстрировал раройцам гимнастические упражнения на турнике и брусьях. Не удивительно, что Дуглас был так популярен на острове. На память о его визите кое у кого остались пожелтевшие фотографии с автографом артиста.

Однако чем ближе подходила яхта, тем яснее становилось, что она доставила во всяком случае не Дугласа Фербенкса. Из громкоговорителя на мачте доносился бодрый псалом, а на большом плакате, вывешенном на баке, издали можно было прочесть слова: «Христос с нами!»

Мы с любопытством наблюдали, как из шлюпки вышли пять-шесть человек, одинаково одетых в полотняные костюмы, красные галстуки и тропические шлемы. Один из них быстро подошел к кучке заинтригованных раройцев и объявил, дружелюбно улыбаясь:

— Мы представляем Общество адвентистов седьмого дня. Давайте заснимем наше прибытие.

Островитяне оторопели: какие-то неизвестные попаа сами, ни с того ни с сего предлагают исполнить их самую заветную мечту! Сняться в кино! Может быть, впоследствии даже удастся увидеть себя на экране в Папеэте?! Раройцы немедленно вызвались сделать все, что будет приказано.

Один из миссионеров быстро установил камеру, а остальные сели опять в шлюпку, отгребли немного назад и повторили сцену прибытия. На этот раз островитяне уже не колебались — с радостными воплями они ринулись на пристань и набросились на гостей с таким восторгом, точно это были знаменитые кинозвезды, а сами раройцы — исступленные собиратели автографов.

После того как встреча была запечатлена под всевозможными углами зрения, адвентисты собрались в тени таману и весело спели на таитянском языке приветственную песню, в которой рассказывали о себе и своем путешествии. Затем они разбились по двое и устремились в деревню. Каждое «звено» было оснащено портативной кинокамерой, фотоаппаратом, сундучком с лекарствами, кипой американских журналов, коробкой конфет для детей и распылителем ДДТ. Их принимали, разумеется, с величайшей радостью; раройцы плотным кольцом окружали гостей. Правда, миссионеры предусмотрительно опрыскивали все вокруг из своих распылителей, прежде чем начинать разговор, но островитянам это только нравилось.

Одно из «звеньев» неожиданно для себя натолкнулось на Марию-Терезу и меня. Не успели мы сказать «здравствуйте», как нас взяли в плен и вывели на солнышко. Один миссионер молниеносно извлек из футляра кинокамеру, второй нацелился фотоаппаратом, и одновременно на нас обрушился целый поток слов:

— Какая приятная встреча! Ваши темнокожие друзья столько о вас рассказывают. Посмотрите вправо. Улыбнитесь немного. На всем архипелаге Туамоту вы — единственные белые. Возьмите друг друга за руку. Как вам здесь нравится? Сделайте серьезное лицо. Вот так! Это как раз то, что нужно на здешних островах: несколько европейцев, которые могут служить примером. Пожмите руку пастору Джонсу. Снимок должен быть живым. Хорошо, хорошо, хорошо. Мы можем вам чем-нибудь помочь? Все портят тени. Мы снимаем, конечно, на цветную пленку. Подумать только, вы здесь уже так давно! Острова очень симпатичные, но вы, должно быть, соскучились по овощам. У вас есть сухое молоко и консервированные соки? Мы, конечно, пришлем вам несколько отпечатков. Какой размер вы хотите? Идите медленно вдоль улицы. Сделайте вид, будто заметили друга. А мы впервые на Рароиа! Замечательно, что мы встретили вас! Улыбнитесь еще. Поговорите с пастором Джонсом. По-моему, снимки выйдут удачные. Долго ли вы собираетесь здесь оставаться? Спасибо. Всё! Извините, язабыл представиться — пастор Уайт.

Мы пригласили пасторов Джонса и Уайта зайти к нам и выпить по стакану сока: они честно заслужили его. Меня интересовали планы их миссионерской деятельности, и я стал расспрашивать гостей.

— Наша цель — обратить в истинную веру всю французскую Океанию, да и вообще все население земного шара, — объяснил пастор Уайт. — Однако власти, к сожалению, ставили нам раньше столько препятствий, что почти невозможно было что-либо сделать. Одно время нам приходилось посылать миссионеров, переодетых туристами, и они работали тайком. Но после того, как на пост вступил нынешний губернатор, нам разрешили действовать свободно, и мы, конечно, воспользовались случаем развернуть широкое наступление. Яхту предоставил в наше распоряжение один из сторонников нашей веры. Благодаря этому мы смогли посетить все острова Туамату гораздо быстрее, чем если бы нам пришлось ожидать грязные торговые шхуны. Для дальнейшей работы мы заказали на верфи такую же яхту, ведь лучше, когда миссионерское общество располагает собственным судном. На нем будет двенадцать кают с душем, салон-библиотека, столовая с холодильником и вентиляцией.

— Прекрасно! А вы не собираетесь создать такие же удобства на всех островах, где вы оставляете миссионеров? — спросил я с надеждой.

— Нет, да и незачем, — рассмеялся пастор Уайт. — Мы нигде не задерживаемся на длительный срок. Ограничиваемся агитационными рейсами, а на островах оставляем пасторов-таитян. Лучше, когда пастор туземец. Он живет на острове как свой, женится на прихожанке и ведет работу, так сказать, изнутри. Белый миссионер никогда не может рассчитывать на такой контакт, к тому же ему труднее с языком.

— Простите, — заметил я, — но мне кажется, что вы все поразительно хорошо говорите по-таитянски. Вы давно работаете в французских владениях в Океании?

— Два месяца, как и мои коллеги. Но мы изучали язык в своем миссионерском училище в США. Чтобы работать на французских островах, миссионер должен два года изучать таитянский язык, этнологию и географию.

— Превосходно, но разве вы не учитесь, скажем, лечить больных? — осторожно спросил я.

— Разумеется, учимся, но этот курс мы заканчиваем до начала специальных дисциплин, связанных с будущим местом работы. Я, например, прошел санитарные курсы, у меня всегда с собой походная аптечка. Так что если здесь есть больные, вы только скажите.

К тому времени у нас у самих образовалась довольно солидная аптечка, но игла для инъекций немного затупилась, и мы спросили энергичного пастора, не может ли он дать нам одну. Пастор Уайт немедленно вытащил из сундучка два пакета — один побольше, другой поменьше.

— Вот, — сказал он, — в маленьком пакете шприц, в большом — иглы.

— Спасибо, — ответил я, — но нам нужна только игла.

— Одна игла? Уж не хотите ли вы сказать, что каждый раз кипятите иглу! Это очень непрактично. Я использую иглу только один раз. Здесь пятьдесят штук. Все они стерильные. Выбрасывайте по мере использования. Если нужно еще — скажите!

Не успели мы и глазом моргнуть, как пастор выложил целую груду лечебных средств, от пенициллина до мозольного пластыря.

Тем временем остальные пасторы с огромным успехом продолжали свою пропагандистскую деятельность среди островитян. Успех объяснялся не только тем, что адвентисты щедро раздавали лекарства и конфеты, но и тем, что они интервьюировали всех подряд, обещая поместить интервью в журнале, выходящем на таитянском языке. Однако решающую роль играло фотографирование. Двое снимали камерами новой конструкции, которые позволяют меньше чем через минуту получить готовый отпечаток сухим проявлением. Таким образом раройцы, к своему удивлению и восторгу, немедленно получали отличные фотографии — даром!

Столь приятный для обеих сторон день завершился собранием на веранде у Техоно. Мы с Марией-Терезой тоже ощущали потребность в духовном наставлении и потому присоединились к остальным. И снова нас подстерегала неожиданность — мы услышали не проповедь и не чтение библии, а концерт! Сначала пасторы спели несколько негритянских душеспасительных спиричюэлс. Слушатели были очень довольны и дружно аплодировали. Затем последовала ковбойская песня. Бурные аплодисменты. Гавайская песня. Бурные аплодисменты, переходящие в овацию. В заключение был исполнен гимн Таити «Маурууру а вау», встреченный, естественно, бурей восторга.

Короткий антракт — и бригада пасторов мигом превратилась в оркестр. Из загадочных футляров, на которые островитяне давно уже поглядывали с любопытством, появились флейты и саксофоны, и зазвучала зажигательная джазовая музыка. Раройцы никогда не видели саксофонов, а флейты знали только бамбуковые, и невиданные инструменты до того их поразили, что они на какое-то время забыли свою антипатию к джазовой музыке. Тем больше был их восторг, когда пасторы стали исполнять попурри из полинезийских мелодий, за которым последовали популярные псалмы.

Восхищенные слушатели кричали «бис!». Пасторы играли, обливаясь потом, и пели. Потом отдохнули немного и продолжали концерт. Что и говорить, их выступление пришлось островитянам по душе, и когда мы наконец незаметно удалились, пасторы в четвертый раз подряд затянули «Тихая ночь, священная ночь» под аккомпанемент саксофона.

Утром, когда адвентисты покидали остров, все население со слезами умоляло их поскорее приехать опять. Миссионеры отвечали веселой песенкой, припев которой гласил:

Мы вернемся, мы вернемся,

Радуйтесь, бодритесь.

До свиданья, до свиданья,

Нас обратно ждите!

Троекратный сигнал судовой сирены — и яхта двинулась в путь. Островитяне не уходили с берега, пока она не исчезла из виду.

Как обычно, несколько человек задержалось у нашего дома, чтобы на тенистой веранде обсудить последние события. Я не удержался и задал им вопрос, который занимал меня еще со вчерашнего дня: почему они, называющие себя добрыми католиками, с таким энтузиазмом встречали адвентистов?

— А что тут такого, — весело ответил кто-то. — Сам патер Бенуа не сказал бы о них ничего плохого! Да они и не говорили совсем о религии…[35]

Я представил себе беднягу Бенуа в его поношенной сутане, вспомнил три деревянных сундучка и понял наконец, почему он так опасался конкуренции со стороны адвентистов. Самому искусному душеспасителю на свете было бы трудно конкурировать с такой организованной бригадой увеселителей!

Глава 11

Деньги в море

В обширной романтико-сентиментальной литературе о Полинезии атоллы Туамоту называются Жемчужными островами. Это название, бесспорно, было оправдано лет сто тому назад, но в наши дни оно не более верно, чем если бы, скажем, Швецию по-прежнему величали Янтарной страной. Давно прошли те времена, когда ныряльщик был недоволен, если на каждый десяток раковин не находил по меньшей мере одну-две крупные жемчужины. Теперь такое сокровище попадается редко. Дело в том, что раковины стали добывать главным образом из-за перламутра, и жемчужины просто не успевают развиться. Торговля перламутром неизмеримо выросла за последние годы, зато туамотуанский жемчуг почти совершенно исчез с рынка.

Впрочем, даже несколько более скромное, но вполне удовлетворяющее романтиков название «Перламутровые острова» тоже утратило свою меткость. На большинстве атоллов Туамоту очень мало, а то и вовсе нет раковин; лишь на пяти-шести островах из семидесяти восьми они попадаются в таком количестве, что есть смысл нырять за ними. Столь неравномерное распределение объясняется тем, что жемчужницы — своеобразные и очень чувствительные организмы, могущие жить и развиваться только в идеальных условиях, а их можно встретить далеко не везде. Пожалуй, это легче всего понять, если проследить за развитием жемчужной раковины.

В отличие от зародыша устрицы личинки жемчужницы не развиваются в материнском теле, а свободно плавают в воде. Длиной всего в один миллиметр, они вначале ничем не защищены и являются легкой добычей для рыб, которые пожирают их в огромном количестве. Итак, первое условие успешного размножения жемчужниц в лагуне — чтобы в ней не было слишком много рыбы. Но еще губительнее действуют приливно-отливные течения, которые уносят свободно плавающие личинки далеко в море, где они гибнут. Поэтому только на атоллах с непрерывным коралловым кольцом можно быть уверенным, что найдешь жемчужниц; наиболее богаты перламутровыми раковинами лагуны, не соединенные протоками с морем.

Еще одно преимущество таких лагун — отсутствие акул.

Личинка, оставшаяся в лагуне, при благоприятных условиях постепенно обрастает раковиной и опускается на дно. Если оно твердое, коралловое, то она присасывается к нему и начинает быстро расти. На песчаном или илистом дне личинка гибнет. Таким образом, многие атоллы оказываются непригодными для жемчужниц. Но и замкнутая лагуна с коралловым дном не всегда богата перламутровыми раковинами. Дело в том, что им необходима постоянная циркуляция воды и определенная глубина. Многие рифы слишком высоки, чтобы волны даже в прилив могли пополнить лагуну свежей водой. В таких условиях жемчужница не будет развиваться. Далее, если глубина воды в лагуне менее пяти метров, разница между дневной и ночной температурой оказывается чересчур резкой для нежных моллюсков.

Лагуна раройского атолла богата рыбой, пролив соединяет ее с океаном, и в довершение всего здесь песчаное дно; таким образом, лагуна не отвечает ни одному из трех важнейших требований, и не приходится удивляться, что атолл беден жемчужницами. Зато на соседнем острове Такуме условия для них оптимальные, и многие раройцы перебираются туда на весь промысловый сезон, длящийся с мая по август.

Так и на этот раз, когда подошло время, раройцев охватила лихорадка и они побросали все остальное. Мария-Тереза и я, верные своему намерению изучить все стороны жизни наших друзей, решили составить им компанию.

Кратчайшее расстояние между Рароиа и Такуме — шесть-семь километров, но фактически путь через раройский пролив до деревни на Такуме значительно больше — около двадцати километров. Так как самые крупные суда, которыми располагают островитяне, — это легкие лодки длиной от пяти до восьми метров и шириной в метр, такое путешествие представляет собой рискованное предприятие, и раройцы выходят в море только в благоприятную погоду. Нам пришлось целую неделю прождать подходящего ветра.

Мы и на этот раз предпочли плыть с нашим верным другом Тетоху; когда маленькая флотилия покинула деревню, мы, как обычно, сидели на балансире желто-голубой лодки «Араимоана»; сам хозяин правил, а его жена лежала на носу, высматривая коралловые рифы. Игриво всплескивали небольшие волны, лодка уверенно скользила по чуть тронутой рябью поверхности лагуны. Но едва мы вслед за флагманом, быстроходной «Туриа», на которой плыл Тухоэ, вышли из пролива, как наша «Араимоана» стала плясать и прыгать, словно одержимая. Нас подхватило стремительное течение, идущее с внешней стороны рифа, и долгое время лодка вертелась, как наклонившаяся карусель, пока мы наконец с помощью весел не выбрались из опасного места.

Теперь лодка летела вдоль рифа на почтительном расстоянии от прибоя и течений, но плавание оказалось далеко не таким спокойным и безопасным, как мы ожидали. Правда, ветер по-прежнему был умеренным — мы шли под прикрытием острова, — но волнение было гораздо сильнее, чем в лагуне, а кроме того, время от времени с океана накатывались огромные валы.

Суденышко поминутно захлестывало; внезапно сорвало крышку одного из люков, и не успели мы задраить его, как в лодку набралось немало океанской воды. Тетоху только смеялся и объявил, по-видимому желая нас успокоить, что по сравнению с тем, что ждет нас в открытом море, это сущие пустяки!

Увы, он оказался прав! Едва мы очутились в проливе между двумя атоллами, как лодка накренилась так сильно, что мы чуть не свалились. Волны вздымались вровень с мачтой, то и дело обрушиваясь на нас. Мне стало не по себе, а тут еще в промежуток между двумя солеными душами я ухитрился заметить, что Тетоху направляет лодку на северо-восток прямо в океан.

— Ты куда? — завопил я. — Разве ты не видишь, что Такуме намного севернее?

— Вижу, — крикнул он в ответ. — Но здесь между островами сильное восточное течение.

Я долго взвешивал все обстоятельства, стараясь сообразить, куда нас занесет, случись, что мы не выйдем к Такуме, однако карта архипелага Туамоту недостаточно четко запечатлелась в моей памяти. Наконец я сдался и, уловив промежуток между двумя волнами, спросил Тетоху, что же будет с нами, если мы промахнемся.

— Лучше не промахиваться, — сказал он. — Хоно и Нуи зазевались однажды и попали в сильное течение. Не успели они опомниться, как их лодку отнесло далеко в океан. Вскоре Рароиа и Такуме скрылись за горизонтом. Порыв ветра сломал мачту, и лодка превратилась в игрушку волн. Два дня носило их, потом они увидели какой-то остров, прыгнули в воду и поплыли. Полдня пришлось плыть!

Тетоху был прав. Лучше уж не промахиваться, если нет особого желания два дня носиться по волнам, а потом еще полдня плыть до берега. Мы уцепились за противовес так, что суставы побелели, и положились на искусство Тетоху. Не знаю как, но после двух часов полоскания и тряски, словно в стиральной машине, он привел лодку к Такумскому рифу. Три лодки уже пришли туда, остальные были на подходе.

— Разве это волнение? — заметил Тетоху, когда мы шли уже вдоль рифа. — Вот я помню один случай, когда шел с острова Такуме на Рароиа в непогоду. Всю семью вез. Такумцы пророчили беду, но я все равно поплыл. Ветер дул такой, что пришлось всем лечь на палубу. Нас чуть не смыло волнами, в конце концов я сказал жене и ребятишкам, чтобы лезли в трюм, а сам прыгнул за борт и уцепился за руль. К счастью, ветер нес лодку прямо на Рароиа, и нас выбросило на риф. Когда я открыл люк, жена и дети лежали в обмороке. Должно быть, просто воздуха не хватило, потому что на берегу они скоро пришли в себя.

— Бог дураков хранит, — попытался я произнести по-туамотуански, но Тетоху не понял меня. Тогда я просто спросил, чего ради он отправился в такое безрассудное плавание.

Расколотые ореха кладут для сушки выпуклой стороной вверх; таким образом можно предохранить мякоть от дождя.

Прежде чем расколоть орех, его очищают от кожуры с помощью обыкновенной палочки, воткнутой в песок.

Высушенную мякоть — копру — легко отделяют кривым ножом от скорлупы.

Лодки рыбаков очень малы, и только противовес позволяет им сохранять устойчивость. Копье, которое держит юноша, значительно длиннее лодки. Но полинезийцы, не задумываясь, пускаются на таких суденышках в плавание по лагуне.

В наше время, когда на остров стали привозить строительный лес, ничего не стоит сколотить лодку из досок. Раньше строить лодки было не так-то просто.

Угри здесь крупные, но их труднее добыть копьем, чем обычную рыбу, — они очень юркие.

Чтобы бить рыбу острогой или копьем на рифе, нужна твердая рука и верный глаз.

Раройцы отличаются поразительной меткостью.

Вся деревня участвует в ловле рыбы камене. Нужны сильные руки, чтобы тянуть рена — стометровый «невод», сделанный из пальмовых листьев.

Рыба прячется в листьях, но женщины быстро находят ее и убирают подальше от собак.

Хороший улов — около двух тысяч камене.

Забавную рыбу держит Мария-Тереза.

Черепаху поймать просто: взял за щит и перевернул.

Только что выловленные перламутровые раковины неприглядны.

Нужна обработка и полировка, чтобы перламутр заиграл всеми своими красками.

Типы островитян Рароиа.

Последовал типичный для полинезийца ответ:

— Ты понимаешь, один наш приятель на Рароиа пригласил меня на пир, и мне, конечно, жаль было пропустить такой случай.

Мы отыскали в рифе расщелину и проникли в лагуну, оседлав гребень могучей волны. В тот самый миг, когда лодка ударилась о коралловое дно, мы соскочили и крепко ухватились за борта, чтобы не дать течению унести ее обратно. Затем пошли вброд к берегу и вытащили лодку на сушу.

Неподалеку, ожидая нас, сидел под кустом Паэа, родственник нашего доброго друга Хури. Хотя мы раньше никогда его не видели, он приветствовал нас, как долгожданных друзей, и повел в деревню, чтобы помочь устроиться.

Со времени нашего предыдущего посещения здесь произошли поразительные перемены. Когда мы заходили сюда на «Моане», то видели захудалую деревушку с полусотней сонных полинезийцев. Теперь на улицах кишел народ, повсюду среди пальм стояли лавки и бары. На открытой площадке пестро одетые мужчины и женщины танцевали под патефон, чуть поодаль вращалось колесо счастья, из палаток и шалашей доносились хриплые звуки радио. Под пальмами лежали навалом велосипеды, у берега на волнах качалось около сотни лодок и четыре моторных катера. Но самым поразительным зрелищем оказался новый деревянный дом с террасой, на которой стояла мебель конца прошлого столетия — обитые красным плюшем стулья, резные шкафы, изящные столы, покрытые вязаными чехлами диваны. Какой-то торговец-ловкач придумал новый способ быстро разбогатеть за счет туамотуанцев. По его собственным словам, спрос на эту мебель был так велик, что он ежегодно отправлялся (I Париж скупать старье на аукционах.

— Как видите, сборище довольно пестрое, — заметил Паэа, улыбаясь, когда мы закончили экскурсию и уселись за «ресторанным столиком» (перевернутым пустым ящиком). — Да еще не все подоспели, потому что сезон начался всего две недели тому назад. Сейчас на острове собралось человек триста ныряльщиков, а обычно их бывает около пятисот. Большинство — не профессионалы, а обыкновенные туамотуанцы и таитяне, мечтающие быстро разбогатеть. Они загребают немалые деньги, которые тут же пропивают или тратят до последнего сантима, и возвращаются домой такими же бедняками, какими приезжают.

Помимо ныряльщиков сюда стекается множество предприимчивых людей — лавочники, проститутки, скупщики, вербовщики, владельцы катеров, их родственники и помощники. Всех объединяет одно стремление — быстро разбогатеть, что кое-кому и удается. Но среди предпринимателей мало полинезийцев. Мы насчитали десять лавок, и все они принадлежали китайским купцам. Булочники, которых собралось десятка полтора, тоже были китайцы. Вербовщики — в основном европейцы — это авантюристы и бывшие моряки; они заблаговременно объезжают архипелаг, уговаривая островитян плыть с ними на Такуме и другие атоллы, где добывается перламутр. Вербовщики оплачивают ныряльщикам проезд в оба конца, а те обязуются продавать найденный перламутр только своему вербовщику. Наконец, скупщики, венчающие эту пирамиду, — все без исключения французы, а так как многие из них одновременно являются судовладельцами, то они, по сути дела, заправляют местным промыслом.

Рынок сбыта перламутра очень неустойчив — ведь речь идет о предмете роскоши, зависящем от прихотей моды. Так, сразу после первой мировой войны спрос был огромен, зато в тридцатых годах даже после окончания кризиса невозможно было найти покупателей. В годы второй мировой войны придумали изготовлять из перламутра сувениры, которые в огромном количестве сбывали американским солдатам. Интерес к этому материалу возродился и держится до сих пор. Сейчас спрос на перламутр хороший и даже превышает предложение. Скупщики буквально дерутся из-за дневного улова — и не зря. Они платят тридцать франков за килограмм, а продают по пятидесяти.

Мы прибыли в Такуме уже под вечер, когда рабочий день ныряльщиков окончился, поэтому мы решили назавтра прямо с утра отправиться с раройцами к месту добычи.

Едва рассвело, как с залива донеслись нетерпеливые сигналы сирены. Мы наскоро перекусили и поспешили на берег, где нас ждали Тетоху и Тахути. У Тетоху еще с прошлого сезона оставалась здесь гребная лодка; теперь мы отыскали ее. Правда, она немного рассохлась и текла, но все же держалась на воде, а это было самое главное.

Множество лодок окружило моторные катера; полинезийцы, весело болтая, крепили буксиры. Мы подгребли к ближайшему катеру; скоро и нам подали конец. Через четверть часа все собрались, капитан нашего катера дал отвальный гудок, и караван двинулся в путь. Я сосчитал лодки — оказалось целых двадцать семь штук.

— Сколько ты платишь за буксировку? — спросил я Тетоху.

— Тридцать перламутровых раковин.

— Тридцать раковин! А деньгами сколько пришлось бы платить?

— Хозяин катера не берет денег, он требует раковин.

Ничего удивительного, подумал я. Тридцать жемчужниц — это самое малое пятнадцать килограммов перламутра или четыреста пятьдесят франков. Иначе говоря, буксировщик получал с владельцев двадцати семи лодок 12 150 франков (свыше тысячи крон) в день. Недурно! [36]

Через полчаса мы подошли к двум большим банкам в южной части лагуны. Здесь моторный катер оставил нас и возвратился в деревню. Лодки быстро разошлись в стороны; каждый ныряльщик отыскал свое любимое место. Наши друзья тоже выбрали место и зачалили лодку за камень.

— Для начала лучше быть поосторожнее, — сказал Тетоху. — Многие сразу опускаются на большую глубину, но это глупо. Они быстро устают, а иных и судороги схватывают. Я всегда сначала ныряю за раковинами по краям отмели. Получается легкая и приятная разминка.

Разговаривая, он надел очки, привязал к поясу сетку и надел брезентовую перчатку на правую руку. Затем скользнул за борт и нырнул. Немного погодя голова его показалась из воды возле лодки.

— Раковин много, — сообщил он радостно. — Ныряйте все, здесь не больше восьми-десяти метров.

Мы последовали совету и прыгнули за борт. Медленно погружаясь на дно, я видел, как легко Тетоху и Тахути передвигаются под водой. Сам я был беспомощен и неуклюж до предела, и когда они уже собирали раковины, находился еще только на полпути к ним. Хотя давление почти не ощущалось, у меня вдруг зазвенело в ушах. Я решил дальше не погружаться, тем более что ничего не терял. Чистая, прозрачная вода позволяла мне отчетливо видеть моих друзей.

Левой рукой они держались за кораллы, а правой, одетой в перчатку, отрывали большие, обросшие раковины и складывали их в сетки. Проще простого! Я заметил перед самым носом у себя большую раковину и решил попытать счастья. Памятуя совет Тетоху не совать пальцы между створками, я крепко ухватился за нижнюю часть раковины и попытался ее оторвать. Увы, раковина не шелохнулась, зато я отлетел в сторону. Собрав все свои силы, я снова набросился на упрямую раковину — и снова без толку. Сделал еще несколько попыток, но каждый раз только отлетал все дальше. Это было все равно, что заколачивать гвозди воздушным шаром.

Внимательно присмотревшись к движениям Тетоху и Тахути, я обнаружил, что они упираются левой рукой пониже раковины. Вот в чем дело… На этот раз мне удалось немного расшатать раковину. У меня уже не оставалось воздуха в легких, но я твердо решил не возвращаться на поверхность с пустыми руками и упрямо пошел в атаку. Чтобы действовать вернее, я уперся ногами в расщелину и взялся за раковину обеими руками. Наконец-то она поддалась! Посинев, чуть не задохнувшись, я всплыл на поверхность, крепко сжимая трофей. Несколько секунд спустя вынырнули Тетоху и Тахути — каждый нес по десятку раковин! Я решил в дальнейшем ограничиться чисткой добычи.

Нырнув еще несколько раз, наши друзья сочли, что можно перейти и на более глубокое место, где раковины крупнее и попадаются чаще. Мы отгребли метров на пятьдесят и отдали якорь. Он лег на дно на глубине тридцати метров, но это ничуть не смутило Тетоху и Тахути. Они спокойно достали два свинцовых грузила и надели свои очки.

— Нырять на тридцатиметровую глубину просто так не годится, — объяснил Тетоху. — Слишком много времени уйдет. На глубоких местах мы всегда пользуемся грузилами. А чтобы облегчить работу, мы не выносим наверх каждую раковину в отдельности, а складываем их вот в такую корзинку. Она лежит на дне. Как наберется полная, тогда и вытаскиваем.

Он показал нам корзинку, также снабженную грузилами, и бросил ее в воду, привязав к ней веревку. Тем временем Тахути уже отдохнул и полез за борт. Тетоху подал ему грузило, и Тахути нырнул. Я следил по часам. Четырнадцать секунд прошло, пока размоталась веревка. Стрелка продолжала свое движение. Полминуты. Минута… Минута пятнадцать секунд. Внезапно поверхность воды взбугрили пузырьки, и Тетоху выскочил, как ракета. Минута двадцать три секунды!

Тахути со свистом выдохнул воздух и влез в пирогу. Долго он сидел, весь расслабившись и не произнося ни слова. Потом вдруг ожил, снова стал болтать и смеяться. Тем временем Тетоху успел вытащить грузило и приготовить свое. Теперь они нырнули вместе. Дальше оба погружались и поднимались с такой регулярностью, точно пользовались лифтом. Мария-Тереза и я уже не успевали чистить раковины.

В перерыве Тахути рассказал, что многие ныряльщики остаются под водой гораздо дольше, но тогда приходится и больше отдыхать между погружениями. Сам он считал наиболее правильным такой график: минута под водой, две на поверхности. И действительно, оба они проводили под водой около минуты, однако отдыхали больше двух минут. Я посчитал общее число погружений, и получилось в среднем двенадцать в час.

Вокруг нас качалось на волнах около сотни лодок; смуглые ныряльщики постепенно наполняли их раковинами. Большинство искателей перламутра обладало могучим телосложением — настоящие Тарзаны, которые украсили бы любой кинофильм о Полинезии; мы заметили и женщин, нырявших с таким же усердием, как мужчины. Я спросил мнение Тетоху о ныряльщицах. Он ответил, не задумываясь:

— Они ныряют лучше мужчин. Женщины жирнее, а толстый человек не так зябнет на глубине, как худой, и быстрее поднимается на поверхность. Правда, добыча у них все равно не больше, потому что у женщин половина времени уходит на разговоры.

Если ныряльщики были в основном мужчины и женщины в расцвете лет, то среди тех, кто чистил раковины, преобладали старики и дети. Из санитарных соображений власти запретили очищать раковины в деревне, и эту операцию производят прямо в лодке на месте добычи. Даже опытному чистильщику трудно поспевать за ныряльщиками, а нам с Марией-Терезой приходилось совсем туго. Как ни торопились мы опоражнивать раковины от содержимого, гора неочищенных жемчужниц непрерывно росла.

Как это обычно бывает с новичками, работа показалась нам вначале чрезвычайно увлекательной. Каждый раз мы ожидали найти большую блестящую жемчужину, однако чем дальше, тем слабее становилась надежда, и мы мечтали уже не о жемчуге, а об освежающих кокосовых орехах. Солнце и вонь с каждой минутой становились все невыносимее, и когда наконец часов около одиннадцати показался катер, нам все уже так осточертело, что мы охотно променяли бы эту работу на заготовку копры. Но Тахути и Тетоху, несмотря на значительно более тяжелый труд, чувствовали себя превосходно и весело перебрасывались шутками с другими ныряльщиками.

Пока катер тащил нас на буксире в деревню, мы подсчитали улов. Итог получился неплохой: двести одиннадцать раковин, из которых многие величиной с тарелку и весом около двух килограммов. Мы постарались вычистить их получше, чтобы можно было продать раковины сразу по возвращении. Наша предусмотрительность оказалась уместной. Едва мы подошли к берегу, как целая толпа «оптовиков» набросилась на искателей перламутра. Каждый хватал одну или несколько лодок и тащил за собой, всячески убеждая ныряльщиков продать улов именно ему. Двое таких дельцов одновременно подскочили к нашей лодке и стали тянуть к себе. Мы, разумеется, не стали мешать — пусть вытаскивают нас на берег!

А на берегу ждали скупщики рангом повыше. Они разложили прямо тут же велосипеды, патефоны, одежду и другие соблазнительные вещи. Превосходство такой тактики перед лобовой атакой не замедлило сказаться.

Наши друзья, подобно большинству ныряльщиков, не устояли и отдали предприимчивому дельцу весь перламутр, хотя только что перед этим торжественно обещали продать улов другому.

Отдохнув несколько часов, мы снова отправились на промысел. На этот раз работа длилась не так долго и было добыто только девяносто четыре раковины. Весы скупщика показали шестьдесят семь килограммов. Итого, вместе с первым уловом в сто сорок два килограмма получилось двести девять килограммов. Считая по тридцати франков за килограмм, наши друзья заработали в этот день по 3135 франков на каждого — вполне удовлетворительный куш!

Легко заработанные деньги, скажет иной, но это не так. Частые погружения на большую глубину неизбежно сказываются на здоровье. Большинство ныряльщиков рано или поздно становятся калеками, и каждый сезон несколько человек погибают. Судороги, головокружения под водой чаще всего поражают новичков. Нередки кровоизлияния, а некоторые становятся жертвами самой коварной опасности — гигантских моллюсков[37].

На отмелях и на глубинах часто прячутся в расщелинах огромные тридакны: если кто-нибудь ступит ногой между створок — он обречен. Моллюск захлопывается, как капкан, а раскрыть его невозможно.

За наше недолговременное пребывание на Такуме — немногим больше трех недель — мы наблюдали четыре несчастных случая, из которых один — со смертельным исходом. Последний произошел, когда мы случайно оставались в деревне.

При серьезных происшествиях добывание раковин сейчас же прекращается, и поэтому мы сразу поняли, в чем дело, когда увидели, что вся флотилия плывет обратно раньше обычного. Местные жители собрались на берегу испуганные, притихшие. Вдруг тишину нарушил женский плач, и в следующий миг все стали причитать. Каждая женщина была уверена, что беда случилась именно с ее мужем или сыном. Они выкрикивали родные имена и горько рыдали.

Когда флотилия приблизилась, с пальмы донесся звонкий мальчишеский голос:

— Это Паива, Паива! Он умер!

Затем мы различили зловещий сигнал: на одной лодке висел на мачте красный пареу. Окружающие узнали лодку Паивы.

Внезапно картина резко изменилась. Словно по мановению жезла, рыдания и крики прекратились. Люди кучками возвратились в деревню, и мы остались на берегу одни. У Паивы явно не было ни родных, ни друзей на Такуме… Вот уже чей-то хриплый патефон играет популярную американскую мелодию, зазвучал смех, послышались веселые возгласы…

Флотилия причалила, и на берег вынесли погибшего ныряльщика. Пораженный судорогами, он утонул прежде, чем кто-либо подоспел на помощь. Как обычно, примчались скупщики, но они даже не посмотрели в сторону утопленника. Совершив сделки, они сразу исчезли. Ныряльщики тоже спокойно отнеслись к случившемуся: большинство отправилось в деревню поесть и повеселиться. Лишь несколько человек с одного из катеров да мы с Марией-Терезой проводили покойного на кладбище, где его сразу же похоронили, совершив простой обряд. Вскоре и те, кто хоронил покойного, отплясывали вместе со всеми.

Видимо, всеобщее уныние и плач были вызваны исключительно опасением, что пострадал кто-нибудь из родных. Сама по себе смерть человека не может произвести большого впечатления на видавших виды ныряльщиков. Уж такая это профессия, что каждый сознает неизбежный риск.

Другая опасность, подстерерающая ныряльщиков, — так называемая таравана.

Однажды, когда мы возвращались с лова, я обратил внимание на полинезийца, который с необычной энергией вычерпывал воду из лодки. Присмотревшись получше, я обнаружил, что он черпает впустую — в лодке не было ни капли воды.

— Что это с ним? — спросил я Тетоху.

— А, это Каоко, — ответил он. — У него таравана.

— Таравана?

— Ну да, он столько нырял, что помешался. Это со многими бывает. Недавно и на моего отца нашла таравана, он стал делать все наоборот. Если я звал его рыбачить, он надевал выходной костюм и доставал псалтырь. Если я говорил ему, чтобы он оделся получше и собирался в церковь, он надевал рабочую одежду и отправлялся заготовлять копру. Но хуже всего, что когда мы садились есть, отец вдруг начинал лить кофе на рыбу или заталкивал мясо в стакан!

— Какой ужас, — вымолвила Мария-Тереза с истинно женским участием.

— Почему же? — удивился Тетоху. — Нам было очень весело, и мы даже жалели, когда он поправился. Но здесь, на Такуме, есть несколько человек, которые так и не выздоровели. Один, как увидит подушку, сразу принимается дергать из нее перья, чтобы сварить суп. Другой целыми днями звонит в церковный колокол. Решили сделать его звонарем, уговаривали звонить только утром и вечером, но ничего не вышло. Так что теперь вместо этого ему в определенные часы не дают звонить. Как колокол замолчит — значит, пора идти на молитву.

— И никакого средства нет против этой болезни?

— Только одно — пить много рома. Иногда помогает, иногда нет.

Я обратился к своей излюбленной теме и попытался убедить Тетоху в преимуществах водолазного снаряжения. Увы, ничто не могло поколебать его; он уверял, что куда опаснее нырять в скафандре, чем без него. В подтверждение Тетоху напомнил, что на Таити многие лавочники завезли водолазное снаряжение, но все, кто им пользовался, погибли.

Позднее я спросил Паэа, так ли это.

— Что верно, то верно, — сказал он. — Чаще всего попытки нырять в водолазном костюме кончались несчастным случаем. Но виновато в этом не снаряжение, а ныряльщики. Мы провели как-то опыт здесь, на Такуме, да только получилось то же, что и на других атоллах. Как мы ни разъясняли правила пользования, все равно ныряльщики нарушали инструкцию. Некоторые устраивали даже соревнование — кто дольше высидит под водой. Помощники наверху вели себя не лучше. За смехом и разговорами они то и дело забывали качать воздух или же ломали насос. Но это еще не самое худшее. Водолазу нельзя нагибаться быстро и слишком низко. А они совсем не считались с этим, и у многих произошли кровоизлияния, часто серьезные, со смертельным исходом.

— А почему не привлечь водолазов-европейцев? — продолжал я расспрашивать.

— Многие скупщики пробовали это делать, но островитяне боятся конкуренции и каждый раз срывали такие попытки. Поэтому пришлось вернуться к старине. Сейчас во всей Океании нет острова, где бы пользовались современным водолазным снаряжением. Конечно, старый способ нельзя назвать рациональным, да ведь ничего не поделаешь, если, конечно, не перейти на разведение жемчужниц.

— Разводить жемчужниц? Это как же?

— Пойдем ко мне, выпьем стаканчик, и я расскажу кое-что интересное, — ответил Паэа с загадочным видом.

Я не заставил просить себя дважды.

Паэа привел меня в большой бетонный дом, стоящий в гордом уединении на мощных сваях — таких высоких, что с открытой веранды, идущей вдоль фасада, можно было рвать плоды с хлебного дерева. Вокруг дома раскинулся хороший сад: на земле, доставленной с Таити, росли банановые, лимонные деревья, папайя и инжир.

Паэа достал из роскошного старинного буфета хрустальные бокалы и велел принести две бутылки шампанского. Он явно не только изучил все, что имеет отношение к перламутру и его добыче, но и умел извлекать доход из своих познаний. Усевшись поудобнее в кресле, Паэа приступил к рассказу, я слушал его с величайшим вниманием.

— Мой отец попал сюда почти сто лет тому назад. В то время на Туамоту белому было опасно жить, но он каким-то образом ухитрился поладить с наиболее могущественными островитянами и даже женился на дочери жреца. Как только сюда стали приходить торговые шхуны, он начал добывать раковины. Ему удалось увлечь островитян, и они зарабатывали неплохо, потому что тогда еще было много жемчуга. Такуме быстро прославился своими «месторождениями» жемчуга и перламутра. Мой отец оказался здесь одним из самых богатых людей. Однако постепенно жемчуг стал попадаться все реже, и несколько лет спустя сокровища лагуны оказались исчерпанными. Количество раковин так сократилось, что к концу восьмидесятых годов нырять за ними стало уже невыгодно. Почему так получилось? Да потому, что дно покрылось толстым слоем ила и песка, раковинам не к чему было прикрепиться. Затем промчались опустошительные ураганы 1903 и 1906 годов. Атолл Такуме был затоплен, как и многие другие. После этих катастроф от отцовских богатств ничего не осталось… Погиб дом, построенный из красного дерева и обставленный старинной мебелью, которую отец купил в Париже. Но главное — исчезли ящики с серебряными монетами и жемчугом, которые хранились в его кабинете. Отец построил обыкновенную хижину и стал, как все, заготовлять копру. Прошло несколько лет. Однажды, когда отец ловил рыбу, он вдруг увидел на дне большие жемчужницы. Он нырнул — оказалось, что все дно покрыто камнями и обломками пальм, на которых поселились и отлично прижились тысячи моллюсков. Вскоре на Такуме началась новая пора расцвета. А отец призадумался. Кокосовые пальмы и камни, заброшенные циклоном в лагуну, образовали на дне твердый покров, благоприятный для роста моллюсков. Таким образом, сейчас все в порядке, но сколько времени пройдет, пока древесина сгниет, а камни снова покроются илом? Ведь тогда кончится и вторая пора расцвета Такуме. Островитян это ничуть не заботило, но отец решил основательно изучить жемчужниц и дно лагуны, чтобы доискаться ответа. Он умер перед самым началом первой мировой войны, но я продолжал его исследования. Вас интересует результат? Пока еще все выглядит утешительно, однако поверьте мне — через десять лет в лагуне Такуме не останется ни одной раковины. Но я нашел выход. Разумеется, невозможно очистить дно от ила и песка. А почему не последовать примеру самой природы? Ураганы усеяли дно стволами деревьев и камнями и таким образом преобразовали его. Если всем дружно взяться за дело, то не так уж трудно сделать новое дно, набросав в лагуну коралловых обломков. Достаточно каждому ныряльщику, отправляясь на лов, брать с собой один-два камня; в несколько сезонов все будет сделано.

— Замечательно придумано, — перебил я его, — но вы, кажется, говорили о разведении раковин?

— Погодите, — улыбнулся Паэа. — Когда я пытался убедить ловцов подумать о будущем, мне пришла в голову новая, мысль. Если свободно плавающие личинки присасываются к камням и дереву на дне, то, может быть, они с таким же успехом могут присасываться к предметам, подвешенным в воде? Я сделал буй и привязал к нему на веревке кусок коралла. Длину веревки рассчитал так, чтобы обломок висел на расстоянии нескольких метров от морского дна. Месяц спустя я проверил свое устройство — на коралле ничего не было. Но я не сдался, выждал еще два месяца и опять вытащил веревку. Коралл был усеян множеством личинок жемчужницы, и они чувствовали себя отлично. Я перенес половину личинок на другой камень, который подвесил подобным же образом, но они погибли через несколько дней. Постепенно я установил, что если выждать, пока раковины достигнут восьмимесячного возраста, то их можно «пересаживать».. Затем последовал следующий этап моего опыта: я привязал камни вдоль всей веревки, сантиметрах в двадцати-тридцати один от другого. Таким путем я выяснил, на какой глубине лучше всего развиваются личинки. И тут я подумал, что ведь не обязательно привязывать только камни. Стал испытывать все, что попадалось мне на глаза. В конце концов оказалось, что лучше всего подходит мелкая проволочная сетка. С ней очень легко управляться, и к бую, выдерживающему только один камень величиной с поднос, можно подвесить несколько квадратных метров сетки. После многих лет опытов я смог собрать первые искусственно разведенные раковины. Они были такими же большими и красивыми, как остальные жемчужницы в лагуне, и ни в чем не отличались от них. До сих пор я ограничивался экспериментированием, но убежден, что на площади в один гектар практически можно вырастить около двухсот пятидесяти тысяч раковин и за четыре года они достигнут нормальной величины. Остается самое трудное: получить жемчуг! Пока единственный, кому это удалось, — японец Микимото. Но я прочитал все, что написано о получении жемчуга искусственным путем, и проделал кое-какие исследования, которые сулят успех. Одну минуточку, я покажу.

Паэа вышел в соседнюю комнату, вернулся с маленьким мешочком в руках и осторожно высыпал его содержимое на круглый полированный стол из темного дерева пурау. Перед нами лежали пять-шесть жемчужин поменьше горошины, но очень хорошей формы. Казалось, они излучают собственный свет: солнце уже заходило, и комнате сгущались тени, а жемчужины мерцали волшебным переливающимся сиянием.

Паэа и я молча смотрели. Хозяин дома погрузился в мечты, а у меня в голове вертелся вопрос: почему он рассказывает мне все это? Насколько я понимал, у Паэа не было никаких оснований выдавать свои секреты постороннему. Напротив!

В конце концов я нарушил тишину:

— Но если вы уже знаете, как разводить раковины, почему не приступите к делу немедленно? За несколько лет можно сколотить целое состояние и одновременно продолжать опыты по получению жемчуга.

— Я понимаю ваше удивление, — Паэа лукаво прищурился. — Да только все это не так просто. Я уже стар, детей у меня нет. Может быть, я смогу продолжать это дело еще год-два, а впрочем, кто знает… Давно уже я подумываю о том, чтобы нанять рабочих и десятника. Но, по правде говоря, здесь, на Туамоту, рабочих не найдешь. Местные жители не привыкли к постоянному труду, и я их понимаю. Зачем им работать на кого-то, когда у них есть собственная земля, есть возможность самим добывать перламутр и они зарабатывают более чем достаточно? Пробовал нанимать таитян из числа тех немногих, которые имеют разрешение находиться на Туамоту, но они — как и все таитяне — мошенничают, крадут и через несколько недель совсем теряют интерес к работе. Что касается белых и других иностранцев, то вы сами знаете, что доступ сюда им закрыт. На моей памяти вы — первый белый, первый иностранец вообще, кому разрешили жить здесь длительный срок.

Паэа помолчал, затем пододвинул свое кресло поближе ко мне и продолжал вполголоса:

— Когда я увидел вас, то подумал, что вы знаете особый подход к губернатору и администратору. Может быть, останетесь здесь и поможете мне? Если у вас есть друзья, которых заинтересует моя идея, вызывайте и их, работы хватит на всех. Мне кажется, на вас можно положиться. Доходы — пополам. Ну, что скажете на мое предложение?

Конечно, это было исключено, и я вежливо отказался. Однако в дальнейшем, пока мы находились на Такуме, не проходило дня, чтобы Паэа не пытался убедить меня, при каждой встрече он многозначительно подмигивал…

Пока я беседовал о перламутре с Паэа и бродил вместе с Марией-Терезой по деревне, изучая жизнь островитян, наши раройские друзья продолжали нырять за раковинами. Правда, как мы и предвидели, первое увлечение быстро прошло, и многие прекратили добычу уже через две недели. К тому времени каждый заработал больше тридцати тысяч франков; можно было позволить себе отдохнуть и поразвлечься. Как именно они ухитрились в течение одной бурной недели спустить все до последнего сантима — не знаю, но подозреваю, что большая часть денег ушла на вино и азартные игры. Один лишь Тетоху попытался последовать нашим дружеским советам купить что-нибудь полезное (о том, чтобы сберечь деньги, не могло быть и речи). Однажды он пришел к нам сияющий и объявил, что приобрел замечательную вещь, которая много лет будет служить всей семье. С этими словами он развернул сверток из грязной газетной бумаги и показал образцы сервиза на двенадцать персон, включающего суповую миску, тарелки четырех видов и прочие предметы. Не так уж плохо, и мы не жалели слов в похвалу Тетоху, пока не услыхали, сколько он заплатил. Оказалось, что сервиз обошелся ему в десять тысяч франков!

Перед отплытием с Рароиа наши друзья говорили мне, что останутся на Такуме весь сезон — три месяца, но когда кончился семидневный пир, а с ним и деньги, все сочли, что пора и честь знать. Как ни соблазняли их лавочники и скупщики игрушками, бритвенными приборами, цветистыми тканями и даже качалками, раройцы решительно отказывались возобновить лов. Разумеется, они были не прочь еще погулять, но денег не было, и в конце концов все приняли мудрое предложение Тахути: ехать домой, отдохнуть, а потом совершить новый заход на Такуме. Что касается нас, то здешняя сутолока нам порядком надоела, и мы мечтали поскорее возвратиться на Рароиа.

Итак, начались сборы в обратный путь.

Многие — не всегда приятные — обстоятельства сделали это путешествие незабываемым. Только мы начали укладывать в лодку свое имущество, как пришла шхуна, капитан которой сообщил, что намерен сразу же возвратиться в Папеэте с заходом на Рароиа и несколько других островов. Наши друзья, конечно, не смогли устоять против такого соблазна и немедленно решили плыть на шхуне.

— Да ведь у вас денег не осталось! — возразил я недоуменно.

— Подумаешь! Какое это имеет значение? — ответил Тухоэ. — На Рароиа у нас есть копра, которую мы можем отдать капитану, а если этого окажется мало, займем денег у кого-нибудь из лавочников.

— Гм… А с лодками что будет?

— Как что? Возьмем с собой!

Я недоверчиво глянул на шхуну. С десяток лодок уже лежало на палубе, а на берегу ждали погрузки еще столько же. Капитан руководствовался похвальным стремлением никого не обидеть: радушно смеясь, он принял на борт не только все лодки ныряльщиков, но еще сто тонн перламутра и изрядное количество копры.

Сидя на опрокинутой лодке на юте, мы могли наблюдать все, что творилось на палубе. Компания собралась поистине смешанная. Помимо шумного скопища ныряльщиков, авантюристов, торговцев и проституток, севших на судно в Такуме, с нами плыл отряд мормонов; они возвращались с другого острова, где освящали церковь.

Я посчитал пассажиров — сто сорок три человека! Что и говорить, многовато для шхуны водоизмещением в двести тонн, на которой разрешается перевозить не более двадцати пяти человек. Да еще тридцать одна лодка, не говоря уже о несметном количестве ящиков и сундуков. Понятно, что на палубе было тесновато; мы не могли даже ноги вытянуть. Впрочем, другим приходилось еще хуже: некоторые сидели, скорчившись, на вантах, озабоченные тем, как бы не свалиться за борт. Уборная и умывальник, разумеется, отсутствовали; в отношении еды каждый был предоставлен самому себе.

Но никто не жаловался, напротив, всем пришлась по душе такая обстановка коллективности. Смех, крики, разговоры доносились со всех сторон. Мормоны без передышки пели псалмы, подыгрывая себе на струнных инструментах. Они первыми сели на шхуну и прекрасно устроились под двумя большими столами, которые предусмотрительно захватили с собой. Сверху на этих столах заняли место ярые картежники; они отлично ладили с соседями внизу и время от времени даже подпевали им.

Тут и там шла азартная игра на последние деньги, ветераны вспоминали старину, матери кормили грудью младенцев. Время от времени отчаянно ревела сирена и капитан высовывался из своей рубки, чтобы усердной жестикуляцией указать рулевому новый курс.

Но все это еще куда ни шло, если бы не качка. Только что вышли в пролив между Такуме и Рароиа, как шхуна принялась валяться с борта на борт и зарываться носом в волну. Нам повезло — мы сидели у шлюпки и могли за нее держаться, зато бедняги, занявшие места посреди палубы, беспомощно катались взад и вперед. Ящики и сундуки тоже сдвинулись с места, а столы на юте внезапно с такой энергией рванулись вперед, что картежники повалились на поющих мормонов, временно нарушив стройность псалмопения. Вот было смеху! Однако качка усиливалась, и скоро уже никто не смеялся.

Это может показаться странным, но далеко не все полинезийцы невосприимчивы к морской болезни. Многие пассажиры внезапно посерели и поспешили перегнуться через борт. Впрочем, из-за тесноты, которая только возросла от всей суматохи, кое-кто не поспел к борту, и мы в конце концов тоже полезли на ванты, где и оставались несколько часов, пока шхуна не вошла в более спокойные воды.

После Такуме с его сутолокой, сребролюбием и лжецивилизацией как приятно было вновь увидеть мирные берега Рароиа и приветливую деревушку Нгарумао. Мы скользили взором по берегу и чувствовали глубокую радость, что есть еще на свете такой нетронутый райский уголок. Конечно, и в тот далекий день, когда мы впервые прибыли сюда на «Моане», остров произвел на нас сильное впечатление, но была все-таки существенная разница. В тот раз мы могли только гадать, как нас встретят, теперь же мы подплывали к Рароиа веселые и счастливые, с таким чувством, словно после многолетнего странствия наконец-то возвращались домой.

Глава 12

Заключение

Деревня только что проснулась. Приоткрываются окна и двери, выглядывают сонные лица. Возгласы и смех гонят прочь тишину, и скоро между пальмами появляются, позевывая, первые раройцы. Большинство, как обычно, спали одетыми, поэтому новый день они начинают с того, что раздеваются, чтобы умыться.

Все больше смуглых фигур в красных и голубых пареу показывается в двориках. Две девчушки бегут к деревенскому водоему, спешат набрать несколько бутылок драгоценной воды. Они приветливо машут нам. Другие кричат нам иа ора на или останавливаются пожать руку! Все — сердечные, дружелюбные, мы давно уже приняты в маленький коллектив, и нас считают подлинными раройцами, а не чужими, непонятными попаа.

Вот показались Темарама и Терава. Они несут связки кокосовых орехов, которые набрали возле деревни. Оставив два ореха на нашей террасе, они спешат дальше. Мы привычной рукой прорубаем дырочку в скорлупе и с наслаждением пьем сок, пахнущий ночной прохладой. Нам вполне достаточно этого скромного завтрака, но наши соседи привыкли начинать день более основательной трапезой и уже полным ходом готовят ее.

Мауреа, сидя на корточках на крыльце своего дома по ту сторону улицы, собирается варить кофе. В маленький мешочек она насыпает зеленые, неочищенные зерна, потом кладет его на каменную ступеньку и принимается колотить палкой. Постепенно шелуха размягчается. Тогда Мауреа достает зерна и осторожно чистит их. В саду уже горит костер из кокосовых волокон. Она кладет зерна на большую сковороду и ставит на огонь. Скоро они достаточно поджарены, и хозяйка уходит молоть их.

Внезапно я замечаю на берегу Курануи. Оглядевшись вокруг, он крадется на пристань, вооруженный большим копьем. Курануи знает, что ночью многие рыбы выплывают на мелкое место и их можно застать врасплох рано утром. Легкий восточный бриз рябит воду, но у Курануи глаза, как у чайки, и он быстро обнаруживает подходящую добычу. Копье летит в цель, а следом за ним прыгает в воду и сам Курануи. Вода кипит от бурной схватки; в конце концов ему удается вышвырнуть на берег здоровенную кито. Вся семья Курануи спешит помочь отнести добычу домой. Подойдя к нашему дому, он, как обычно, кричит:

— Вам кусок побольше? Идите, выбирайте!

Мы благодарим, но на этот раз отказываемся: у нас и без того рыбы больше, чем мы в состоянии съесть. Курануи недовольно ворчит, потом оставляет попытки уговорить нас и шагает дальше.

В нескольких стах метрах от берега стоит на коралловой глыбе Маопо с сетью в руках. Он стоит там совершенно неподвижно вот уже полчаса; когда речь идет о рыбной ловле, выдержка Маопо не знает границ. Лучи утреннего солнца золотят его, превращая в бронзовую статую. Подальше в заливе качается на волнах несколько лодок. Двое мальчуганов ставят паруса. Мы не видим в их лодках ни циновок, ни ящиков, ни бутылок с водой; значит, они собираются просто на прогулку. Когда мы немного погодя снова смотрим в ту сторону, оказывается, что ребята устроили гонки. Ветер слегка посвежел, и лодки то и дело выскакивают из воды.

А мы сидим на террасе в тени огромного дерева тиаре и подводим итоги нашему годичному пребыванию на Рароиа. Дневник изобилует материалом, мы листаем его и обсуждаем свои наблюдения.

Целью нашего путешествия в Полинезию было пожить на коралловом атолле столько, сколько нужно для того, чтобы выяснить, чем здешние будни лучше или хуже повседневной жизни в условиях цивилизации. Подход, разумеется, очень субъективный, и мы можем, естественно, сообщить только наше личное мнение, предоставив другим судить, насколько это возможно, на основе данной книги. Для нас с Марией-Терезой ответ ясен, и все дело в том, как лучше и более четко его сформулировать. Что ж, пожалуй, достаточно сказать, что Рароиа — идеальное место для уставшего от цивилизации человека, который мечтает о приятной жизни на воздухе, среди жизнерадостных и приветливых, безыскусственных людей.

Да не сочтут это подтверждением правоты певцов полинезийской романтики, превозносящих «простую и естественную» жизнь и клеймящих язвы прогресса. Истина требует подчеркнуть, что успех нашего путешествия обусловлен редким стечением счастливых обстоятельств. Остров Рароиа являет собой исключение в архипелаге, который в свою очередь тоже нечто особенное. Мое первое знакомство с раройцами состоялось в необычайно благоприятной обстановке, поэтому нас встречали не как чужих. Далее, мы ни от кого не зависели, находились на положении временных гостей или туристов, что гарантировало нас от всевозможных конфликтов и трудностей, с которыми сталкиваются на каждом шагу переселенцы, чиновники, миссионеры и торговцы. И наконец, мы могли и какой-то мере отвечать взаимностью на гостеприимство и щедрость наших друзей, ухаживая за больными и помогая здоровым в их сношениях с удивительным миром попаа, воплощенным для раройцев в Папеэте и тамошних властях. Все это придавало нашим отношениям сердечность и непринужденность.

Но давайте взглянем еще раз на удивительное явление, именуемое Рароиа, и попытаемся выяснить, какими достоинствами отличается здешняя жизнь.

Как представители «цивилизованного» мира, мы хотели бы прежде всего отметить покой, ничем не нарушаемый мир и покой. Никакого уличного шума, до ближайшего телефона семьсот пятьдесят километров; газет здесь не знают, а часы носят только для украшения. Конечно, это не значит, что на Рароиа царит мертвая тишина. Мертвая тишина, как известно, действует на человека угнетающе. Иногда на острове действительно наступает зловещее затишье, но обычно день и ночь в пальмовых кронах шумит пассат. Эта плавная музыка не нарушает покоя, а только подчеркивает его.

Разумеется, в деревне бывают ссоры, скандалы, иногда и драки, но в общем люди тоже ведут себя спокойнее, чем у нас. Объясняется это главным образом тем, что у них нет особых забот. Вся цель жизни заключается в том, чтобы просто жить. Первое время мы часто дивились, как островитяне способны часами сидеть, подстерегая рыбу или черепаху, однако теперь и на нас повлиял здешний покой; на днях мы целый час просидели, ожидая, когда упадет с пальмы кокосовый орех. Он не упал, и прошло еще не меньше получаса, пока мы заставили себя сбить его палкой.

А сколь благодатно ощущение полной свободы! Нам не надо никуда спешить, мы избавлены от условностей, от необходимости соблюдать этикет, следовать моде, и наши взаимоотношения с другими людьми здесь целиком основаны на дружбе. Еще одно преимущество жизни на Рароиа заключается в том, что можно почти совсем обходиться без денег. Большинство нужных нам товаров мы заказывали в Папеэте, и ларчик из дерева пурау, хранящий наше состояние, доставали только раз в пять-шесть недель, когда приходила торговая шхуна. Одновременно мы рассчитывались с Хури и лавочником-китайцем, если были должны им за что-нибудь. Больше деньги некуда было девать, за исключением разве что воскресного богослужения, когда мы, подобно всем островитянам, клали по десять франков в церковную кружку — корзину из листьев пандануса. Конечно, жизнь не обходится дешевле оттого, что рассчитываешься раз в полтора месяца, но все-таки приятно быть свободным от каждодневной возни с деньгами.

В этой связи может представить интерес краткий обзор нашего месячного бюджета (в таитянских франках):

Продовольствие

2500

Керосин

200

Лекарства

300

Транспорт

0

Квартирная плата

0

Вода

0

Развлечения

0

Итого

3000 франков

К этому можно добавить расходы на одежду — несколько сот франков в месяц, если покупать ее на шхунах. Следует, однако, заметить, что, за исключением лекарств (для всего местного населения), ни одна из перечисленных статей не является абсолютно необходимой и любую можно сократить по своему усмотрению.

Привозной сладкий картофель и консервы можно заменить рыбой, черепаховым мясом и различными блюдами из кокосового ореха; примус — открытым очагом. Правда, мы сами ни разу не склонились к тому, чтобы сократить таким образом наши расходы, и другим не советуем, — это осложнило бы приготовление пищи и внесло бы однообразие в меню.

Но у всякой медали есть оборотная сторона. Есть и на Рароиа свои недостатки и минусы. Так, в летние месяцы, с октября по апрель, жара порой достигает 37–38° в тени. Тогда на острове царит такая духота, что тяжело пошевельнуться, не то что работать. Бывало, мы по нескольку дней подряд проводили на нашем диванчике в совершенном отупении. Впрочем, общее количество таких «банных» дней не превышает двадцати пяти — тридцати в году, причем они распределяются, как уже сказано, на шесть месяцев.

Изоляция острова — первая причина того, что здесь царит тишина и покой, но она же причиняет некоторые неудобства. Шхуны заходят редко и нерегулярно, и только счастливый случай может спасти того, кто серьезно заболеет. Следующее драматическое событие может служить убедительным примером.

Однажды ночью нас разбудила девочка и сообщила, что Теумере внезапно захворала. Мы протерли глаза и выскочили в ночной мрак. Нам удалось добраться до ее хижины, счастливо избежав столкновения с орехами, которые градом сыпались с пальм.

Теумере сидела, скорчившись, на полу, прижимала к животу подушку и громко стонала. Мы осмотрели пациентку; она жаловалась на боли с правой стороны, у нее была высокая температура. Все указывало на аппендицит. Добыли бутылку ледяной воды из холодильника Хури и положили на живот больной. Только операция могла спасти ее, но, по нашим расчетам, до ближайшего рейса шхуны, идущей на Таити, оставалось не меньше двух недель.

На следующий день Теумере стало хуже. Мы неустанно меняли бутылки и всей душой надеялись, что, наперекор всему, зайдет какая-нибудь шхуна. На второй день мы уже перестали надеяться, а сама Теумере грустно объявила, что она обречена и нет никакого смысла возиться с ней. Наступил третий день — никаких изменений.

Весь четвертый день Теумере отчаянно стонала и металась на своей постели из пальмовых листьев. Шхуна не показывалась. А ночью произошло нечто удивительное. Теумере вдруг села, пощупала свой живот и сказала:

— Боль перешла в левую сторону.

Немного погодя боль совсем исчезла!

Через десять дней пришла шхуна, и Теумере отправилась на Таити. Оттуда она вернулась совсем здоровой и сообщила, что все дело было в яичниках; ее вылечили даже без операции.

Однако не всегда дело кончается так удачно, и за последние годы болезни свели кое-кого из раройцев в могилу.

Другой, значительно менее трагический результат отсутствия постоянной связи с Папеэте — бессистемное снабжение.

Поначалу мы, как и все, покупали нужные товары у Хури или китайца. Это было удобно и просто. Но однажды, когда мы пришли к Хури за мукой, он покачал головой: вся вышла! Пошли к китайцу — тот же ответ. Через несколько дней не стало риса, сахара, а затем и консервов. И никто не знал, когда придет следующая шхуна.

— Как же получилось, что ваши запасы кончились так вдруг? — спросил я Хури. — Ведь на последней шхуне было столько товаров, что можно было набрать впрок.

— Что верно, то верно, — согласился он, — но как мне рассчитать, сколько понадобится товара? Я вообще плохо считаю.

— Гм… И часто так получается?

— В год несколько раз, — ответил Хури с непонятной для нас беспечностью.

Конечно, голодная смерть нам не грозила. На острове было вдоволь орехов и рыбы, но нам очень скоро наскучила такая диета. Мы решили спросить своего соседа Туаури, что он ест, — вдруг он знает какой-нибудь продукт, который остался нам неизвестен. И действительно, он тут же дал нам неплохой совет.

— Когда нет муки, мы едим крахмал. Здесь растет много пиа, и жена только что приготовила два ведра свежего крахмала.

— Крахмал? Ты хочешь сказать, что вы варите кисель?

— Нет, для этого нужны фрукты. А мы смешиваем крахмал с кокосовым соком и варим, пока не загустеет. Идемте, увидите сами.

Мы пошли к Туаури. Его жена как раз наполнила вместительное корыто кокосовым соком, и Туаури высыпал туда же ведро крахмала. Потом набрал с помощью жены кокосового волокна и разжег костер. Мы недоумевали. Неужели они поставят на огонь деревянное корыто? Оказалось, что хозяйка собирается готовить древним полинезийским способом, который ныне применяется очень редко. В огонь положили несколько камней, как следует накалили их, затем осторожно подняли палками и опустили в корыто. Постепенно белая болтушка стала густеть и приобрела серо-зеленый цвет. Блюдо было готово. Туаури дал нам хороший кусок этого теста, и мы пошли домой, радуясь неожиданному дополнению к нашему обеду.

Вот мы уже восседаем за празднично накрытым по такому случаю столом. Я замахнулся ложкой и ткнул ею в скользкий ком, но ближайшее знакомство с ним не состоялось, потому что он трусливо вильнул в сторону и улегся поодаль. На протяжении получаса я тщетно преследовал его и наконец отступил, совершенно обессиленный.

— Ты недостаточно вооружен для охоты на крахмал, — заметила Мария-Тереза и пошла за большой вилкой.

С торжествующим видом она воткнула вилку в ком, повертела ее и вытащила. Результат был неутешительный — на вилке осталось лишь несколько мутных ниточек. Требовалась совершенно новая тактика. Внезапно я вспомнил, что видел на кондитерской фабрике, как режут тесто ножницами. Может быть, подойдет? Мы не замедлили испытать этот способ, и, к нашему облегчению, он оправдал себя как нельзя лучше. Без всякого труда мы отрезали себе по куску теста и вцепились в него зубами. Лишь пять минут спустя нам удалось открыть рот — во всяком случае настолько, что мы могли нормально дышать. Оригинальное блюдо Туаури оказалось липким, как столярный клей, и тугим, как велосипедная шина. Больше часа потратили мы, чтобы расправиться с злополучным комом; такого молчаливого обеда я не припомню!

Однако крахмал решил отомстить нам за свое поражение. Прошло несколько часов, и он начал бродить у нас в животах. Мы корчились и извивались от боли. Казалось, внутренности вот-вот лопнут.

При первой же встрече с Туаури мы обрушились на него с упреками и спросили, по всем ли правилам кулинарного искусства было приготовлено злополучное блюдо.

— Конечно, — отвечал он, покатываясь со смеху, — но я, возможно, забыл предупредить вас, что от крахмала всегда живот болит. Вся деревня уже которую неделю мучается животом.

В дальнейшем мы, по вполне понятным причинам, ограничивались кокосовыми орехами и рыбой, а когда хотелось разнообразия, ели рыбу и кокосовые орехи. Через несколько недель пришла долгожданная шхуна, и мы создали себе такие запасы, что могли бы без труда пережить длительную осаду. Но некоторых товаров на Шхуне не оказалось, поэтому мы решили заказывать все необходимое в Папеэте; при этом покупки обходились нам вдвое дешевле. Однако наш пример никого не соблазнил. Островитяне предпочитали прежнюю систему — зато им приходилось пять раз в году есть крахмал.

И еще одно следствие изолированности: человек может полагаться лишь на собственные силы и знания. Рароец в одно и то же время — лодочный мастер, строитель, парикмахер, гробовщик, столяр… Здесь надо быть умельцем на все руки. Чаще всего, конечно, легко найти тот или иной выход, но нередко убеждаешься, что тебе не хватает ни знаний, ни опыта, чтобы решить какой-то вопрос или выполнить необходимую работу, — не хватает просто потому, что в нашем дифференцированном обществе никогда не приходилось иметь дело с такими вещами. Как, например, изготовить фитиль для бензиновой зажигалки? Как починить стенные часы? Какую почву предпочитает картофель? Почему вдруг начинают дохнуть куры? Как делать замазку? Можно ли резать стекло, не имея алмаза? Как связать пружины в матраце, чтобы он был ровным? На каждом шагу перед нами вставали подобные задачи, и, сколько справочников ни тащи с собой, на всё ответа не найдешь! Можно, конечно, выходить из положения так, как делали мы: написать кому-нибудь из знакомых и спросить. Но это годится, только если дело неспешное, так как обычно письма идут до Рароиа два-три месяца.

И все-таки недостатки — удаленность от больниц и аптек, жаркие периоды, ненадежная связь с внешним миром, бедность местных ресурсов — на наш взгляд, многократно перекрываются достоинствами. Безграничный покой, отсутствие забот и приволье благотворно действуют на душу, и мы чувствуем себя как дома в этой атмосфере счастья и дружбы. Не раз мы задумывались над тем, чтобы навсегда поселиться в Полинезии. Однако по зрелом размышлении приходили к выводу, что это неосуществимо по той простой причине, что слишком много уз связывает нас с привычным существованием, не позволяя окончательно порвать с ним. Вряд ли найдется много людей, способных без ущерба для своего душевного равновесия вдруг перенестись в совершенно другую обстановку, другую среду.

Зато поразительно много людей считают себя способными на это и всерьез подумывают о том, чтобы поселиться на полинезийском островке.

Посмотрим, какие возможности для осуществления такого плана дает Рароиа. Следующее письмо — а я получил не один десяток подобных посланий — хорошо выражает побуждения и мечты тех, кого влечет Полинезия:

«…Я молодой служащий, мне надоело тянуть нудную лямку. Я не могу больше целыми днями высиживать за пишущей машинкой, утром и вечером толкаться в набитом автобусе и постоянно спешить, боясь опоздать, боясь упустить ту или иную возможность (кстати, и это со мной уже не раз случалось). К тому же у меня ревматизм, и я плохо себя чувствую в нашем холодном климате.

Я много читал о Полинезии и стал подумывать — не там ли мое место. Я не наивный оптимист, которому все представляется в розовом свете, и не думаю, что полинезийские острова — рай земной. Но я полагаю, что там и климат и люди куда лучше, что там нет такой борьбы за существование, как у нас. Разумеется, я понимаю, что нигде не проживешь, не трудясь. Но я молод (28 лет), работы не боюсь и готов к трудностям неосвоенного края.

Мне хочется поселиться на уединенном острове, где нет других белых, купить участок земли, расчистить его и обрабатывать. У меня есть кое-какие сбережения, а чтобы их хватило дольше, я готов поначалу вести такую же простую жизнь, как островитяне. Я холост, но ведь можно же найти местную женщину, которая согласится выйти за меня? Подруга жизни необходима человеку.

Я обращаюсь к Вам потому, что сам почти ничего не знаю о Полинезии, и думаю, что Вы можете посоветовать мне, на каком острове или архипелаге лучше всего обосноваться. Что ни говори, очень важно знать местные условия, а этих знаний у меня нет. Все равно какой остров, лишь бы там было не слишком жарко и не приходилось опасаться тропических заболеваний…»

Ответ на подобные письма предельно прост: эта радужная мечта неосуществима. Ни один иностранец не получит разрешения навсегда поселиться на Рароиа, но если даже такое разрешение каким-то чудом и будет дано, никто не продаст ему землю. А жить без земли и без доходов немыслимо для чужестранца, который лишен знания местных условий, приобретенных полинезийцами горьким опытом. Тому, кто посетует на это, я напомню лишь, что именно недоступность архипелага Туамоту для иностранцев позволила сохраниться таким исключениям, как Рароиа. Если открыть рай для всех желающих лишь на том основании, что им там нравится, то он, разумеется, очень скоро перестанет быть раем.

Тот, кто хочет блага островитянам Полинезии, должен лишь приветствовать такую политику. Могут, конечно, спросить, надолго ли она поможет. На этот последний и самый важный вопрос можно ответить, увы, только отрицательно. Естественно, трудно предсказать, через сколько лет, вопреки всем запретам, придет конец исключительному положению Рароиа. Но, во всяком случае, нет никакого сомнения, что детей раройцев ждет гораздо более трудная, суровая, грустная и сложная жизнь, чем та, которая выпала на долю их родителей. Уже сказывается влияние Таити, и оно будет расти по мере развития сообщений. Новые, вредные для здоровья продовольственные товары вытеснят из меню раройцев те старые блюда, которые еще сохранились. Все больше и больше островитян окажется жертвами алкоголя. Постепенно придет конец простым и идиллическим условиям жизни. Таитяне и другие, «преуспевшие» в своем развитии соседи передадут раройцам свое презрение к старым ценностям, и, по мере того как будут умирать старики, полинезийская щедрость и радушие все больше будут уступать место более выгодным в наше время достоинствам.

Но главную опасность представляют болезни. Не исключено, что они, как это было на многих других островах, совершенно истребят население Рароиа. Уже при нас появились тревожные симптомы; недавнее обследование показало, что двадцать два человека, в том числе дети, заражены сифилисом, который завез на остров один парень, побывавший на Таити. Может быть, на этот раз удастся одолеть болезнь, но кто гарантирует, что она не появится снова? То же самое можно сказать и о других многочисленных заболеваниях, опустошающих французские колонии в Океании.

С какой стороны ни смотри, приходишь все к одному и тому же выводу: даже если мы в будущем снова попадем на Рароиа, нам уже не суждено увидеть наш счастливый остров.

Примечания

1

В. Danielsson, Work and life on Raroia, p. 16—9.

2

Б. Даниельссон, Счастливый остров, стр. 234, 235.

3

Там же, стр. 235.

4

Ф. Энгельс, Происхождение семьи, частной собственности и государства, Госполитиздат, 1950, стр. 99.

5

Пенетито — полинезийское произношение имени автора — «Бенгт». Тане — мужчина, муж; вахине — жена. — Прим. перев.

6

Куттеморо — испорченное шведское god morgon! (доброе утро); куттенат — god natt! (спокойной ночи). — Прим. перев.

7

Остров Барклая-де-Толли. Открыт в 1820 году русской антарктической экспедицией Ф. Ф. Беллинсгаузена-М. П. Лазарева. Назван в честь полководца Отечественной войны 1812 года М. Б. Барклая-де-Толли. Ныне называется атоллом Рароиа и принадлежит Франции. Русские мореплаватели внесли ценный вклад в исследование Океании, и многие острова в этой части Тихого океана имеют русские названия, например: о-ва Россиян (архипелаг Туамоту). атолл Крузенштерна (Тикахау), Кутузова (Макемо) и т. д. — Прим. ред.

8

Значение названий Паумоту и Туамоту спорно. Более правдоподобно другое их толкование: Паумоту — «подчиненные острова» (архипелаг был с начала XIX века под властью таитянских вождей), Туамоту — «отдаленные острова». См. Meinicke, Der Archipel der Paumotu (Ztschr. d. Gesellschaft für Erdkunde zu Berlin, 1870, B. 5, S. 340). См. также «Народы Австралии и Океании», под ред. C. А. Токарева и С. П. Толстова, М., 1956, стр. 556 — Прим. ред.

9

Упоминая вскользь имя Эрика де Бишопа, Даниельссон не дает здесь читателю правильного представления об этом замечательном человеке и его смелых морских путешествиях. В своей книге Det stora vågspelet, Stockholm, 1959. (Большой риск. Путешествие на «Таити-Нуи», М., 1962). Даниельссон говорит о последних его странствованиях. Неутомимый путешественник и искатель приключений, Бишоп совершил свои последние плавания (1956–1958 гг.) на плоту «Таити-Нуи», задумав повторить замечательный рейс «Кон-Тики», но в обратном направлении. Бишоп поставил себе целью, вопреки Хейердалу, доказать, что плавания на плоту по Тихому океану возможны во всех направлениях, а не только с востока на запад. Но плавания Бишопа были гораздо более трудны, чем плавания Хейердала с его спутниками; завершились они трагически: первый рейс «Таити-Нуи» — от островов Полинезии к берегам Америки — кончился аварией и потоплением плота, с которого отважным путешественникам едва удалось спастись, а второй рейс — от Америки в Полинезию — гибелью главы экспедиции — де Бишопа. Эти плавания описаны, кроме книги Даниельссона, также в книгах самого Бишопа и его спутника Пелисье. См. Е. Bishop, Cap á l’Est.; I. Pelicier, Cinq homines sur un radeau. — Прим. ред.

10

Шхуна — судно обычно с косым парусным вооружением. Наиболее распространены двух- и трехмачтовые шхуны. Большинство современных шхун имеет двигатель внутреннего сгорания. — Прим. ред.

11

Иа ора на! (полинез.) — Да будет здоровье! — Прим. ред.

12

На островах Туамоту уже много десятилетий господствуют товарные капиталистические отношения, но понятия островитян еще носят на себе отпечаток общинно-родового строя, породившего их в прошлом. Раройцам непонятно, что есть страны, где все продается и покупается. — Прим. ред.

13

Меня зовут Айседор, раз, два, три! (англ.)

14

Все полинезийские языки очень близки и сходны между собой. Но в языке населения Туамоту есть заметная примесь какого-то совсем постороннего языка; это особенно заметно в числительных; видимо, это остаток языка первоначального, дополннезийского населения Океании. См. «Народы Австралии и Океании», под редакцией С. А. Токарева и С. П. Толстова, М., 1956, стр. 559, 568, 569.— Прим. ред.

15

Беспечность и беззаботность — черты характера, воспитанные господством общинно-родового строя в прошлом. Однако эти черты характера вступили в противоречие с новыми условиями жизни, а потому они и производят на постороннего наблюдателя странное впечатление. Что касается «лени», то автор тут ошибается; в других местах он сам описывает поразительное трудолюбие и работоспособность островитян (стр. 143, 215). Дело тут не в лени, а в непривычке к обязательному и систематическому труду. — Прим, ред.

16

Права французского гражданства были даны населению колоний после второй мировой войны под напором демократического движения в самой Франции и роста национально-освободительного движения в колониальных странах.

Равенство перед законом населения французских колоний и метрополий — в лучшем случае чисто формальное, по существу же народы колоний остаются бесправными. Здесь уместно напомнить героическую борьбу народов Алжира, стремление которых к действительной свободе и независимости жестоко подавляется французским колониализмом. — Прим. ред.

17

Автор идеализирует французские колониальные порядки и несколько односторонне характеризует здесь социальную структуру населения Рароиа. В других местах своей книги он отмечает сравнительно глубокое имущественное расслоение и зачаточные формы эксплуатации. — Прим. ред.

18

Читатель уже знает, что архипелаг Туамоту составляет некоторое исключение среди архипелагов Полинезии. На других архипелагах в большей степени, еще до европейской колонизации, сложились классовые группы, принимавшие форму наследственных каст-Общинная земля была захвачена знатными семьями, безземельные работали на ней, платя знатным дань или натуральную ренту. В руках вождей, выходивших из среды знати, сосредоточивалась деспотическая власть. — Прим.  ред.

19

В дальнейшем автор описывает нередкие на островах случаи психических заболеваний, особенно связанные с промыслом жемчужниц. — Прим. ред.

20

Особенности жизни, быта и психологического склада раройцев, подмеченные автором, были в прошлом характерны для многих народов, живущих в докапиталистических формациях, и их следует рассматривать как историческое явление. Только капиталистическое общество не оставило «между людьми никакой другой связи, кроме голого интереса, бессердечного „чистогана“» (К. Маркс и Ф. Энгельс, «Манифест Коммунистической партии»). Капиталистическое общество с его конкуренцией, кризисами и бешеной гонкой вооружений, ведущими к постоянному разорению большинства населения, породило постоянную неустойчивость положения широких масс, их неуверенность в завтрашнем дне, жажду наживы любой ценой и, как следствие, рост душевных болезней и потерю жизнерадостности. — Прим. ред.

21

На большей части островов Полинезии деньги в прошлом были неизвестны — в отличие от Меланезии и Микронезии, где примитивные «деньги» — в виде раковин, перьев, собачьих зубов, свиных клыков и пр. — были в широком обращении. Из архипелагов Полинезии только на Самоа были известны деньги (в виде циновок). — Прим. ред.

22

Автор мимоходом отмечает здесь беззастенчивую эксплуатацию населения торговцами. Легковерное и непривычное к товарному хозяйству население покорно ее терпит. — Прим. ред.

23

Снисходительно посмеиваясь над островитянами, автор нередко вступает в противоречие с фактами. Из его же книги мы узнаем, что на острове было сколько угодно лодок (в том числе с палубой), вполне подходящих для пятнадцатисильного мотора. Кстати, такой мотор никак нельзя назвать мощным. — Прим, ред.

24

День взятия Бастилии (14 июля 1789 г.) — французский праздник. — Прим. ред.

25

Музей Бишопа в Гонолулу (Гавайские о-ва) является в настоящее время крупным центром научных исследований в Океании. Там работает немало ученых разных специальностей, в значительной части из местного населения. Директором музея был до своей смерти (1950) известный новозеландский этнограф, полумаори Те Ранги Хироа. С 1920 года музей начал систематическое изучение архипелагов Океании, организуя специальные экспедиции главным образом на средства американских научных учреждений и отдельных миллионеров. Их участие в этих работах определялось политическими целями, но научные результаты экспедиций были очень значительны. См. Те Rangi Hiroa (P. Buck), An introduction to Polynesian anthropology, Honolulu, 1945. — Прим. ред.

26

Космогоническая мифология (мифы о происхождении мира) была у полинезийцев очень развита. Большая часть мифов принадлежит к «эволюционному» типу: в мифах говорится не о создании мира богами или богом, а о постепенном развитии его из первоначальной «пустоты», «мрака» и т. п. (сходно с древнегреческими мифами о происхождении мира из первобытного хаоса). Мифы разных полинезийских архипелагов были во многом одинаковы; по мнению специалистов, это объясняется тем, что основы мифологии полинезийцев складывались еще до расселения их по островам (см. Те Ранги Хироа, Мореплаватели солнечного восхода, М., 1950, стр. 77 и др.). Особенно близка мифология Туамоту к маорийской (Новая Зеландия), — Прим. ред.

27

У некоторых полинезийцев существовало в прошлом людоедство как военный обычай, связанный с религиозно-магическими верованиями. Но рассказы о людоедстве в Полинезии были страшно преувеличены и раздуты некоторыми путешественниками и колонизаторами для оправдания собственных жестокостей и колониальных захватов. На некоторых островах Океании (например, на Фиджи) именно появление европейских колонизаторов и торговцев, умышленно разжигавших межплеменную вражду и снабжавших островитян огнестрельным оружием, вызвало более широкое распространение каннибализма. Прим. ред.

28

Генеалогические предания полинезийцев необычайно богаты и притом очень точны. Островитяне помнят имена своих предков за несколько десятков поколений (то есть за время с первого тысячелетия нашей эры), так же как и рассказы о их плаваниях и других подвигах. Предания и генеалогии жителей разных архипелагов во многом совпадают, что лишний раз доказывает наличие в них исторического зерна. Полинезийские родословные предания принято считать хорошим историческим источником (см. Те Ранги Хироа, указ, соч., стр. 41–44). — Прим. ред.

29

К словам автора о «поразительном единообразии» в среде островитян нужна некоторая поправка. Он сам ее делает, когда говорит (стр. 166, 168) о значительном имущественном неравенстве на острове. — Прим. ред.

30

Обычай усыновления (приймачества, воспитанничества) — одно из характерных порождений первобытно-общинного строя с его неразвитостью отдельной семьи, еще не обособившейся внутри родовой общины. Обычаи такого рода известны у очень многих народов. Один из поздних его пережитков — обычай «аталычества» у народов Кавказа. — Прим. ред.

31

Описанный здесь способ добывания огня «выпахиванием» («огненный плуг») был распространен по всей Полинезии. В Австралии и в западной части Океании преобладали два других способа добывания огня — «сверлением» и «пилением», — Прим, ред.

32

Это еще одна черта характера островитян, воспитанная условиями первобытно-общинного строя. Указываемая самим автором другая причина совместных поездок за копрой (взаимное недоверие) порождена уже новыми экономическими условиями — проникновением товарного хозяйства Обе причины, хотя и разного исторического происхождения, вызвали одно и то же следствие. — Прим. ред.

33

Автор лишь вскользь касается имущественного расслоения и социального неравенства среди островитян Рароиа. Однако они, видимо, значительны. В другой работе Даниельссон приводит подсчет бюджетов отдельных семей; получается, что годовой доход на семью колеблется от 24 тыс. франков до 1300 тыс. франков — очень большая неравномерность (В. Danielsson, Work and life on Raroia, Uppsala, 1955, p. 199—202). Главная форма эксплуатации бедных богатыми — испольная аренда. — Прим. ред.

34

Автор выражается неточно: «старый дух коллективизма», ныне исчезнувший, порождался и поддерживался, конечно, не «светскими и религиозными властями», а самим общинно-родовым строем. — Прим. ред.

35

Роль миссионеров в колониальной системе на островах Океании довольно сложна. Миссионеры выступали пролагателями путей для колонизаторов, готовили почву для колониальных захватов. Многие миссионеры действовали рука об руку с торговцами и колониальными властями и помогали приводить население к покорности новому начальству. Миссионерская проповедь вела к упадку самобытной культуры, к общей деморализации и вырождению коренного населения. Однако отдельные миссионеры делали и кое-что полезное для островитян — обучали их новым хозяйственным навыкам (особенно в Новой Зеландии), распространяли грамотность. — Прим. ред.

36

Еще один пример беззастенчивой эксплуатации доверчивых островитян скупщиками и судовладельцами. — Прим. ред.

37

Нарисованная автором картина тяжелого и напряженного труда, безропотно выполняемого туземцами, опровергает вымыслы о «лености» полинезийцев. — Прим. ред.

Content

Бенгт Даниельссон
Счастливый остров

Предисловие

Глава 1

Глава 2 Наш родной край

Глава 3 Аита пеапеа

Глава 4 Доктор не может прийти

Глава 5 Потомки каннибалов

Глава 6 Жизнь раройца

Глава 7 Визит губернатора

Глава 8 Вслушайся в шорох пальм…

Глава 9 Рыба наша насущная

Глава 10 Спасители-увеселители

Глава 11 Деньги в море

Глава 12 Заключение

Примечания