Джулия Энн Лонг

Любовь в награду

Роман

Julie Anne Long

It started with a scandal

© Julie Anne Long, 2015

© Перевод. М. В. Келер, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2016

Глава 1

– Учитывая ваши… обстоятельства, миссис Фонтейн, я уверена, вы понимаете, что даже согласие на собеседование с вами… весьма необычно. Но это исключительная ситуация… Да и семья Редмондов замолвила за вас словечко.

Столь большое количество слов требовало тщательного подбора и бережного к ним отношения в виде нескольких непродолжительных пауз.

Обстоятельства. Ситуация.

Выдержав скрытый укор, как она делала это годами, Элайза готова была скрежетать зубами.

– Я понимаю, – мрачно проговорила она.

– Это не означает, что вы не сможете успешно выполнять свои обязанности. И я очень надеюсь, что вы не повторите действий миссис Гордон, чей темперамент оказался несовместимым с работой…

Должно быть, миссис Гордон была той самой рыдающей женщиной, которую Элайза встретила по пути в Адлин-Хаус. Миссис Гордон тащила чемодан, тихо и сердито бормоча что-то про «бессердечную тварь».

– …Потому что у хорошей экономки должен быть ясный ум и зрелое мировоззрение, – продолжала миссис Уинтроп. Она ненадолго прервала поток слов, чтобы, прищурившись, посмотреть на Элайзу.

Элайза надела свое самое строгое платье и безжалостно заколола волосы в пучок примерно тремя сотнями шпилек. Она кивнула, пребывая в уверенности, что выглядит достаточно зрелой и ничто вроде фривольной кудряшки не испортит общего впечатления, крепко переплела пальцы рук, лежащих на коленях, словно лишь это могло удержать ее нервы, готовые разлететься на части. По крайней мере, благодаря этому Элайзе удалось скрыть дрожь.

Вот бы шесть лет назад ей удалось так же крепко стянуть шнурки своего корсета! Увы, этого уже не исправить – молоко пролилось… и все такое прочее.

– …И как вам известно, я нанята графом Ардмеем. Он предложил мне заняться подбором экономки в качестве знака любезности его семье… – Миссис Уинтроп не прекращала говорить ни на минуту с тех пор, как Элайза пришла сюда четверть часа назад. – Что касается нынешней прислуги, здесь не будет управляющего или дворецкого – это относительно небольшой дом, а владелец у него временный. Так что экономка возглавляет небольшой штат прислуги, который состоит из…

Что-то, без сомнения, большое и стеклянное с силой было брошено на приличном расстоянии от них и разлетелось на тысячи звенящих осколков.

Обе женщины замерли.

Элайза предположила, что именно такой звук издадут ее нервы, если наконец разлетятся на кусочки. В наступившем молчании дождь с силой забарабанил по окнам, словно желая предупредить ее: уходи, уходи, уходи, пока не поздно.

Ох, если бы у нее был выбор!

Миссис Уинтроп откашлялась:

– Скорее всего он никогда не станет целиться в вас. Но все равно, видите, с одной рукой у него все в порядке, так что если вам покажется, что он в настроении кинуть что-нибудь, лучше уйти с его глаз долой.

Элайза понадеялась, что это всего лишь черный юмор. Боже, как на это ответить? Она опустила глаза на побелевшие костяшки своих пальцев. Они были словно хрустальные шарики – в них ей помощи не найти. И она решила глубокомысленно кивнуть.

– Насколько я понимаю, это, слава Богу, случается редко, – пояснила миссис Уинтроп. – Я говорю о настроении принца кидать предметы.

– А мы всегда должны рассчитывать на удачу, – быстрее и более сухим тоном, чем хотела, проговорила Элайза.

Брови миссис Уинтроп взметнулись, словно птицы, выпорхнувшие из куста. Несколько мгновений она внимательно смотрела на Элайзу.

Элайза затаила дыхание.

А потом на лице миссис Уинтроп промелькнула улыбка, которая походила на уголек, вылетевший из далекого походного костра. Такие Элайза видела, долгие недели плутая в метафорическом темном лесу.

– Ну хорошо, миссис Фонтейн, я с удовольствием представлю вас лорду ла Вею, принцу дома Бурбонов. Если только он расположен с вами побеседовать.

Как ни странно, говорливая миссис Уинтроп приумолкла, ведя Элайзу по лабиринту темных коридоров Адлин-Хауса. Фитили свечей здесь давно не подрезались, и некоторые чадили в подсвечниках неровным дымящим огнем. Элайза нахмурилась. Дом был довольно большой, но в комнатах, мимо которых они быстро проходили, огонь в каминах либо едва теплился, либо не горел вовсе. Она украдкой провела пальцем по деревянной панели и собрала заметный комочек пыли.

Где же прислуга, о которой ей говорила миссис Уинтроп?

Они поднялись на один пролет мраморной лестницы с гладкими скромными перилами, и миссис Уинтроп наконец остановилась у двери, за которой, похоже, находился кабинет хозяина дома.

В кабинете было темно и тихо, как в пещере, но огромное пляшущее пламя в камине отбрасывало яркие отблески, освещая полированные ножки туго набитого диванчика, пару роскошных стульев, инкрустацию на маленьком круглом столике, позолоту на рамке карты, а также подставку большого глобуса, пустой хрустальный графин и крохотный, лишь наполовину наполненный флакончик с опием – болеутоляющим средством доктора Сиднема на буфете.

Взгляд Элайзы остановился, дойдя до сверкающих ботфортов, стоявших у камина. А потом поднялся по ним вверх.

В ботфортах стоял мужчина. Очень высокий мужчина.

Элайзе показалось, что он просто огромного роста. Огонь отбрасывал его тень почти до того места у двери, где находилась она. Элайза невольно отступила на шаг назад, как будто спасаясь от потока лавы.

Лицо мужчины было обращено к окну, словно он кого-то ждал.

Элайза с любопытством проследила за его взглядом, но увидела все тот же беспрестанный косой дождь, напоминающий прутья тюремной решетки.

Облако осколков поблескивало вокруг – то, что осталось от вазы, судя по всему.

– Лорд Ла Вей…

Элайза бросила на миссис Уинтроп встревоженный взгляд. Голос женщины, который, казалось, не знал усталости, теперь едва звучал. Как будто ей не хватало воздуха для того, чтобы громко произносить слова.

Мужчина повернулся. Медленно, как будто был земным шаром на своей оси или скульптурой, которую вращал Создатель, чтобы представить завершенную работу.

«Voila!» [1] – промелькнуло в голове у Элайзы. Попытка напускной храбрости.

Слишком поздно. Она уже судорожно вздохнула и напрягла все свои мышцы, как существо, натолкнувшееся на лесной лужайке на хищника и пожелавшее притвориться невидимым.

Он был ярким представителем исключительной породы – аристократии. Элайза могла бы купить билет, чтобы поглазеть на него, как когда-то маленькой девочкой смотрела на животных в Королевском зверинце в Лондоне, куда однажды ее привел отец.

Лорд Ла Вей не был молод. В его лице не было мягкости – ни в очертаниях рта, ни в пылающем взоре, ни в суровых прямых углах подбородка. Его красота отличалась строгостью и неоспоримостью. В нем явно ощущалась сила, словно он появился из земли благодаря бурной подземной деятельности, почти так же, как вырываются из нее горные хребты. Элайза вспомнила, что ей о нем говорили.

Корсар. Солдат. Принц. Сила. Неистовство. Привилегированное положение.

Лорд Ла Вей – живое воплощение всего того, для чего он и предназначен.

«Неужели мы так явно демонстрируем свое прошлое?» – спросила себя Элайза. Если это так, то она явно попала в беду. Отрицать бесполезно – он ее пугает.

Но через мгновение это состояние разгневало Элайзу. Она была уверена, что после событий последних пяти лет уже ничто не напугает ее. Она не может себе позволить чего-то бояться. Элайзе казалось, что она заслужила право никогда больше ни испытывать страха.

Элайза расправила плечи. Жизнь полна испытаний – так она когда-то сказала своим ученикам.

Но это было еще до того, как жизнь подвергла ее испытаниям.

Женщина, которую миссис Уинтроп привела в его кабинет, была маленькой и бесцветной. Она была одета в скромное платье из прочной серой шерсти с длинными рукавами и высоким воротником. Темные волосы. Возраст ее на вид он определить не смог.

Ее взор сразу упал, как только она встретилась с ним глазами. Причиной тому была защита, или страх, или, возможно, обаяние. Он привык ко всему. И это его не интересовало.

Эта женщина, непримечательная во всех отношениях, если не считать ее позы – почти агрессивно неподвижной, – напомнила ему вынутую из ножен шпагу.

При мысли об этом принц слабо улыбнулся. Он понял, что улыбка получилась неприятной, когда обе женщины чуть вздрогнули.

– Я хотела бы представить вам миссис Элайзу Фонтейн, милорд.

Миссис Фонтейн сделала изящный реверанс.

– Можете оставить нас, – сказал принц миссис Уинтроп, даже не взглянув на нее.

Миссис Уинтроп бросилась прочь, как кролик, выпущенный из силков.

Взгляд миссис Фонтейн снова поднялся, как у человека, с трудом взбирающегося по склону утеса, дрогнул, но удержался на месте.

Элайзе понадобилась вся ее сила духа, чтобы не опустить голову после бегства миссис Уинтроп.

– Прошу вас, садитесь, миссис Фонтейн.

Она замерла. Его родной французский следовал по пятам за согласными и превращал гласные в ласку. Элайза почти воочию увидела сильный и бесконечный всплеск фонтанных [2] струй, когда он произносил ее имя.

– Миссис Фонтейн? Неужели миссис Уинтроп привела ко мне претендентку на работу в моем доме, которая не говорит по-английски?

Тон принца был полон стали, прикрытой шелком, однако он был утонченно вежлив. Элайза могла с легкостью представить себе, как таким же тоном он отдает приказание обезглавить того, кто привел к нему столь глупую и немую претендентку.

– Прошу простить меня, лорд Ла Вей. Я знаю, что значит «садитесь».

Элайза попыталась изобразить на лице улыбку. Она знала, что в ней есть обаяние, которое, правда, слегка заржавело от долгого неупотребления, учитывая, что она спрятала его подальше после того, как с нею приключилась беда.

– Так будьте любезны продемонстрировать мне это свое знание, – произнес он.

Принц жестом указал на стул, обитый бархатом шоколадного цвета. Возможно, и сама она для принца что-то вроде стула, несмотря на исходящие от него чары. Элайза почувствовала себя абсолютно обессиленной, хотя, возможно, это и к лучшему.

Элайза осторожно и, надеялась она, грациозно села на самый край стула, чтобы, если возникнет необходимость, тут же сорваться с места, и сложила руки на коленях.

Боже!.. Стул оказался таким мягким. Он бережно и почти сладострастно прижался к ее ягодицам. Высокая, веером расширяющаяся кверху спинка манила к себе, как руки любовника. Ее прежняя жизнь, в каком направлении ни посмотри, показалась такой узкой и усыпанной шипами, что охватившая Элайзу расслабленность настолько поразила ее, что едва не выбила из колеи.

Элайза робко сдвинулась на дюйм глубже, когда лорд Ла Вей сам медленно уселся на стул напротив.

В Суссексе он приходит в себя после нападения, говорили ей. Теперь Элайза почему-то думала, что это было не нападение, а апоплексический удар.

Она видела два лица, отражавшихся в полированной поверхности стола: его – мастерски отесанное, как благородное дерево, ее – маленькое и белое, как будто ничего не выражающее.

– Великолепно! Мы установили, что вы действительно знаете, что значит сесть. Это очень хорошо, потому что я не выношу лгунов. – Говоря это, принц снова чуть улыбнулся. И по ее мнению, он сделал это для того, чтобы смягчить слегка вызывающую фразу.

Элайза, в свою очередь, тоже напряженно улыбнулась. «Демонстрирую свою способность улыбаться», – мелькнуло у нее в голове.

– Какова, по-вашему, ваша квалификация, миссис Фонтейн?

Как интересно выразился лорд Ла Вей. Как будто он единственный может судить о том, есть ли у нее вообще хоть какая-то квалификация.

– Я прошла обучение… – Элайза была шокирована собственным голосом, прозвучавшим как гнусавое кваканье, хотя, возможно, все дело было в напряженной атмосфере, создавшейся в результате его высокомерной манеры держаться. Она откашлялась. – Меня обучали управлять чудесным домом, начиная от необходимости твердо придерживаться сметы расходов и заканчивая принятием решений о покупках для дома, приготовлением выпечки, лекарств и настоев из лечебных трав, наймом и увольнением…

– Где?

– Прошу прощения?… – Элайза недоуменно заморгала.

– Я имею в виду дом, – медленно и четко артикулируя, пояснил лорд Ла Вей. – Где был этот, как вы выразились, чудесный дом?

– В Нортумберленде.

– Кому вы служили в этом доме?

Элайза помедлила. Ее сердце забилось быстрее.

– Этот дом принадлежит моим родителям. Там я выросла и получила образование. – Элайза не стала говорить, что в этом доме ее больше не ждут.

Если принц захочет узнать ее историю, ему придется вытягивать ее из Элайзы, задавая вопрос за вопросом.

Лорд Ла Вей смотрел на нее так пристально, что ей стало казаться, будто он подносит к ее лицу кончики двух горящих сигар.

Хотя, возможно, ему все известно, несмотря на то что говорила миссис Уинтроп. Иногда у Элайзы было такое чувство, что весь мир обо всем знает, хотя, конечно, не такая уж она важная особа. Но на свете существует достаточно Редмондов и Эверси, которые позаботятся о том, чтобы фабрике скандалов хватало сырья.

Сердце Элайзы билось так сильно, что ей казалось, будто кто-то наносит по ее грудной клетке тупые удары. Сдавшись, она скользнула на последние два дюйма в объятия кресла.

Плечи лорда ла Вея были так широки под гладким, безупречно сшитым сюртуком, что Элайза спросила себя, находила ли хоть она женщина покой в его объятиях? Или весь смысл его существования сводится к тому, чтоб заставить женщину чувствовать себя напуганной и незначительной?

– Почему же сейчас вы ищете место экономки в хорошем доме?

Элайза задумалась. По крайней мере, теперь она знала, как правильно использовать слово, которое считала омерзительным.

– Мои обстоятельства изменились, – ответила она.

Его брови подскочили вверх – принц явно был удивлен.

Поскольку Элайза уже пребывала в уверенности, что видит лорда ла Вея в последний раз, у нее хватило смелости выдержать его взгляд, что было совсем непросто, потому что он обладал способностью выглядеть одновременно приветливым и вселяющим ужас. У него были глаза необычайного – красно-коричневого с золотом – цвета, как порция бренди, приправленного солнечным лучом. Элайзе стало любопытно, становятся ли они ярче, когда он смеется.

Если он смеется.

Еле заметные коричневатые тени легли у него под глазами, кожа, похоже, растянулась от усталости. Свежий шрам, розоватый и тонкий, как лезвие ножа, протянулся по его скуле на два дюйма. «Как ему, должно быть, больно», – подумала Элайза. Впрочем, шрам ничуть не портил его внешности, скорее подчеркивал: этот человек красив и опасен.

Элайза заподозрила, что теперь она понимает, о каком нападении на него шла речь. В ней шевельнулось нечто, напоминающее симпатию. Правда, оставалось опасение, что на него напала уволенная экономка из-за того, что он был невыносим.

В тишине слышно было, как верхнее полено в камине упало, прогорев, – пламя издало яростный треск.

– Обстоятельства… – наконец ироничным тоном произнес принц, – имеют несчастливую тенденцию так поступать.

Его губы чуть дрогнули в уголке. Если это была улыбка, то она не дошла до его глаз. Похоже, ирония – его родной язык.

Элайзе было страшно даже просто смотреть на принца в наступившей тишине. Эта тишина оказалась столь напряженной, что, когда лорд Ла Вей слегка побарабанил пальцами по столу, она едва не подскочила.

– Нынешняя прислуга ленива и непокорна. И поскольку я попросил прислать мне несколько вещиц, которые представляют для меня ценность, – серебро и фарфор, к примеру, – меня стало тревожить воровство. Разумеется, хороших слуг всегда трудно найти, особенно для такого хозяина, как я. Я многого жду от них и мало на что надеюсь, знакомясь с ними. Какие качества помогут вам добиться от прислуги преданности и хорошей работы и почему вы считаете, что сможете оправдать мои ожидания?

Элайза не произнесла этого вслух, но про себя дополнила его предложение словами: «…Там, откуда люди уходят с рыданиями». Такого хозяина, как он? Без сомнения, мир не вынесет еще одного такого человека.

Она глубоко вздохнула:

– Я преподавала в классах, полных непослушных детей с самыми разными характерами, и знаю, как заставить их учиться и полюбить учебу. Я знаю заботы домашней прислуги, знаю поведение этих людей и готова разговаривать с ними и ими управлять. Я на себе испытала определенные… скажем, трудности работы экономкой и могу приспособиться. Я безупречно организованна. Ко всему прочему, у меня хорошо работает голова. И я ничего не боюсь.

«Кроме вас», – добавила она мысленно.

Она только что бессовестно солгала человеку, который утверждает, что не выносит лжи.

Элайза подозревала, что лорд Ла Вей именно так смотрит на мужчин, прежде чем принять решение, стоит ли проткнуть их насквозь. На его лице застыло сдержанно заинтересованное, сосредоточенное выражение. Для него она не женщина, а проблема, которую надо изучить, код, который надо расшифровать, решение, которое надо принять спокойно и взвешенно. Ее тщеславие может сразу же быть задето.

Но сейчас для нее ничто не имеет значения, даже то, как поступит лорд Ла Вей.

– Вы можете занять эту должность с испытательным сроком в две недели, миссис Фонтейн, – лениво проговорил принц. – Приступайте к работе.

Элайза застыла. А потом почти невыносимое облегчение обдало жаром ее лицо, затуманило ей зрение. В одно благословенное мгновение бесконечно более безопасная и мягкая версия этого человека проплыла перед ее глазами.

Придвинув к себе один из смятых, а затем расправленных листков на столе, принц стал изучать его, а про нее как будто забыл.

Элайза высвободила руки из напряженного узла и рассеянно провела влажными ладонями по юбке, прежде чем снова сжать их.

Она была горда тем, что ее голос зазвучал чисто и спокойно:

– Благодарю вас. Вы не пожалеете о своем решении, лорд Ла Вей.

– У меня редко бывают причины сожалеть о своих решениях. – Он произнес эти слова холодно, почти рассеянно, глядя на корреспонденцию, а не на нее. На сей раз он был снисходителен к своей рабыне. – Вы можете идти, миссис Фонтейн.

Вставая, Элайза украдкой провела рукой по спинке стула, словно это было какое-то экзотическое животное. В благодарность за уют.

Принц поднял глаза как раз в тот момент, когда миссис Фонтейн, уходя, быстро сделала лишний шаг у двери его кабинета. Это подозрительно смахивало на начало… какой-то игры.

Он нахмурился.

Боже, как же его донимали все эти мелочи в ведении хозяйства! Странно, но когда весьма схожие мелочи касались управления кораблем, ему это нравилось. Все дело в том, что управление кораблем – работа для мужчины, а ведение домашнего хозяйства – дело женское.

Однако лорд Ла Вей сомневался, что миссис Фонтейн справится. Почему ее должен ждать успех там, где три женщины уже потерпели неудачу? Двух из них он уволил, третья сбежала сама.

Само собой, он уже кое-что знал о ней – то, что достойная миссис Уинтроп сочла нужным рассказать ему. А то, что миссис Фонтейн может исполнять работу экономки и качество ее рекомендаций подтвердили Редмонды. Так уж вышло, что его ближайший друг, граф Ардмей, женат на представительнице этой уважаемой семьи.

Если и существовала какая-то выгода от всех этих людей и событий, приведших к его ссылке для выздоровления в Пеннироял-Грин графства Суссекс, – головорезов и королей, совращений и обезглавливаний, утонченных удовольствий и мучительной боли, драк на шпагах, перестрелок и столкновений с пиратами, полного разрушения его образа жизни до тех пор, пока от него не осталась лишь холодная как камень, безжалостная решимость, способная его восстановить, – так это его умение так же легко и быстро понимать людей, как он понимал пять языков. Вопросы были нужны ему лишь для того, чтобы отвлечь человека, пока он его спокойно оценивает.

Поза миссис Фонтейн, ее манера говорить, способность смотреть ему в глаза, связывать вместе официальные и убедительные английские предложения – все это выдавало в ней более воспитанного и образованного человека, чем обычная экономка. Она горда. Гордые люди часто отлично работают; гордые люди также нередко считают, что они выше своей работы. Гордым людям трудно пользоваться лестницей для прислуги.

Интуиция подсказывала ему, что у миссис Фонтейн вспыльчивый характер.

Она краснела и поглаживала мебель, как будто никогда раньше не видела бархата.

А еще, подозревал он, миссис Фонтейн находится в некотором отчаянном положении. Он кое-что знал об этом.

Но когда она говорила, блестящий черный локон выбился из туго заколотого шпильками пучка и повис у нее на виске, напоминая скрипичный ключ. Похоже, она этого не заметила. Это так не вязалось с ее четкой речью и напряженной позой, что все мысли вылетели из его головы. Принц забыл, что хотел сказать. Он почти забыл о необходимости думать.

Лорд Ла Вей вздохнул. Он расстроил миссис Фонтейн. Но это не важно. Без сомнения, она уйдет через пару недель, а ему остается только надеяться, что отчаявшаяся экономка не прихватит с собой оставшееся серебро.

Обаяние начинало казаться излишним в свете неотложных дел. Само собой, оно не помогло ему защититься от банды головорезов, напавших на него в Лондоне. В результате принц остался с существенно уменьшившимся количеством крови, немного сократившимся количеством денег, с несколькими новыми шрамами и в долгу перед последним человеком на свете, которому он хотел бы быть обязанным за свою жизнь.

А лорд Ла Вей всегда платил по долгам.

Он встал и медленно, скованно повернулся к окну. Дождь перестал, начало выглядывать солнце, небо розовело.

Щеки миссис Фонтейн покрылись румянцем, когда он сказал ей, что она может получить работу. Это напоминало восход солнца над нежным пейзажем. Он опустил голову, делая вид, что отвлекся, чтобы пощадить ее чувство собственного достоинства.

Но до этого он успел заметить одну крохотную деталь – ямочку у нее на подбородке. Ла Вей представил себе, как прижимает к ней кончик пальца, – именно так.

Возможно, это еще одно доказательство того, что он был прав, сократив количество принимаемой им настойки опия.

Глава 2

– Ну хорошо. А теперь, Джек, покажи мне Большую Медведицу.

Они лежали в темноте на ее кровати, глядя в окно. Ночь была ясной, и небо усыпали звезды. Элайза одной рукой обнимала сына, а его маленькая твердая голова вжалась в ее подмышку. Джек барабанил пяточками по матрасу и издавал какие-то неясные звуки.

Он никогда полностью не успокаивался. Сыну было уже шесть лет, но Элайза замечала, что его руки и ноги в постоянном движении, что он может танцевать, прыгать, создавать, разрушать, раздражать и никогда не бывает по-настоящему спокойным, за исключением того времени, когда спит. Во сне его конечности расслаблялись, а румянец на щеках исчезал, что заставляло ее всякий раз изумляться.

С тех пор как Джек появился на свет, жизнь Элайзы стала одновременно изысканно-прекрасной и пугающей. И так, возможно, будет всегда. Сын был даром, который стоил почти всего остального.

– Она пря-мо… та-ам, мама! – Он указал пальчиком на окно спальни.

– О, очень хорошо! Но… что я говорила тебе об этих звуках? Пожалуй, мы могли бы спеть песенку, если тебе хочется пошуметь. Только тихонько!

– Песенку о Колине Эверси?

– Боже мой, где только ты… Точно не эту песенку.

– Я услышал ее от Лайама, – кротко ответил Джек на ее недоговоренный вопрос.

Ну конечно! Юный Лайам Плам работал в пабе и помогал в доме священника. Лайаму было позволено звонить в церковный колокол, а это наполняло Джека благоговением и завистью. Лайам с радостью выполнял любую случайную работу в деревне. Быстрый и умный, он был ненамного старше Джека. От жизни в лондонских трущобах его спасли капитан Чейз Эверси и его жена Розалинда, а полученное им на улице образование было, дипломатично выражаясь, разнообразным.

Джек стал вместе с Лайамом брать уроки у викария в его доме, и ему тоже позволяли помогать там с уборкой.

– Да он же такой известный, этот Колин, – заявил Джек матери надменным, уверенным тоном. – Однажды я видел его, он ехал верхом. Крупный малый.

Похоже, слово «малый» Джек тоже слышал от Лайама. Надо ей тактично потолковать с викарием, ведь у того такие утонченные манеры и изысканная речь.

Колин Эверси действительно был известен как самый отчаянный парень, который избежал виселицы и исчез прямо на глазах у толпы, состоявшей из тысячи, не меньше, человек. О нем сложили роскошную балладу. Баллада стала такой популярной, что веселые пьянчужки, студенты университетов и, похоже, все те, кто любит петь во время работы, все еще горланили ее в пабах и на улицах. К ней то и дело добавляли новые строфы весьма фривольного содержания.

– Ты совершенно прав. Я помню, когда мы видели Колина Эверси на коне. Представителей семейства Эверси можно встретить повсюду в Суссексе, как и Редмондов. Они очень важные люди в Пеннироял-Грин, так что всякий раз, когда ты их увидишь, ты должен быть очень вежлив с ними и относиться к ним с уважением. Если ты еще раз натолкнешься на Колина, поклонись и обращайся к нему как к мистеру Эверси. И уж, конечно, не называй его «малый». И не пой ему эту песенку.

– Мистер Эверси, – послушно повторил Джек.

– Отлично! Так и подобает джентльмену.

Элайза почувствовала, что Джек буквально засиял от удовольствия, что его похвалили, он даже немного изогнулся.

– Ну а теперь, раз уж мы заговорили о больших людях, я хочу сказать тебе кое-что очень важное, Джек. Мы переезжаем отсюда в большой красивый дом – он тут совсем рядом. Там я буду заботиться о… большом человеке.

Джек молча выслушал ее.

– Так мы навсегда оставим мисс Эндикотт и эту комнату? – Он спросил это с любопытством, а не с печалью. И потому ее голос не дрогнул, когда она подтвердила:

– Да, нам пора уезжать.

Элайза произнесла эти слова с нарочитой веселостью, чтобы все было похоже на игру.

Джек перестал барабанить ногами по кровати.

– А почему, мама?

– Потому что этот джентльмен знает, что мы лучше всех будем заботиться о доме и о нем. Я стану получать хорошее жалованье. У нас будут чудесные комнаты, а у тебя – собственная спальня. Там нам будет лучше и очень весело.

Джек задумчиво выслушал мать.

– Все равно было лучше, когда здесь жила Харибда.

Они обитали в крохотной комнатке под самой крышей. Учительница, которая занимала ее до них, вышла замуж за маркиза – подумать только! – и забрала с собой мягкую и веселую кошку Харибду.

– А мы сможем оттуда смотреть на звезды?

– Думаю, да. Там мы сможем смотреть на звезды из наших окон, а весной даже выходить ночью на улицу и любоваться звездами.

Если только ей удастся так долго удержаться на месте экономки.

Господи! Она сделает все для этого.

– Он большой? Он Великан? У него есть курица, которая несет золотые яйца?

Как это типично для Джека – говорить с надеждой, а не с тревогой о возможности встретить великана. Элайза подозревала, что отвагу такого рода он унаследовал от нее, учитывая, что его отец едва ли был образцом храбрости. Хотя она никогда не считала себя особенно смелой, пока у нее не появился сын.

И теперь Джек был ее отвагой.

– Курица несла бы золотые яйца, если бы она у него была, но ее у него нет. – Элайза в ответах сыну старалась подобрать слова наиболее точные, построить фразу длиннее и лучше, потому что Джек умен и принимает новые слова так же, как некоторые люди принимают щенков и котят. – Хозяин нашего нового дома большой и богатый. Но, конечно, не такой большой и богатый, как сказочный Великан на бобовом стебле. Зато он принц.

Теперь в темной комнате этот титул показался ей совершенно абсурдным. Никогда, даже в самых нелепых предположениях, она не представляла себе, что будет работать на принца.

Хотя она также никогда не могла представить себе и того, что случится с Эдвардом Блейлоком. Или с Джеком.

Джек выслушал ее невозмутимо. Он же ребенок, а по его мнению, случиться может все что угодно. В саду вполне мог появиться единорог, и он не стал бы суетиться из-за этого. Но попросил бы дать ему для единорога морковку.

– А если он сейчас принц, то потом станет королем?

«Должен бы стать, с таким-то эго», – подумала Элайза. Возможно, в том-то и беда, что власть, возросшая в нем за многие поколения, теперь не имеет применения и направлена лишь на прислугу.

Затруднительное положение – мысленно Элайза стала отдавать предпочтение этому слову, которое нравилось ей больше, чем слово «обстоятельства», – превратило ее в настоящего философа, хотя по природе своей она всегда была прагматиком. Например, считается, что человек не получит награды за все хорошее, что сделал, пока не покинет земной юдоли. Но если вы совершите единственный, пусть и героический, проступок, вас, похоже, ждет полная мук жизнь. Конечно, ее жизнь представляла собой назидательную историю для всех непокорных юных леди в академии мисс Эндикотт. Не следовало ли ей хотя бы по этой причине оставаться там учительницей?

Элайза пробовала приводить свои логические доводы мисс Эндикотт, которая привыкла к скачкам ее рассуждений и обычно получала от них удовольствие. Увы, ни одно из них не помогло ей на этот раз. Слишком много раз Элайза оставалась Элайзой: говорила то, чего не следовало и кому не следовало, и этот неподходящий человек оказывался изощренно, отвратительно мстительным. И для мисс Эндикотт не имело ни малейшего значения, что она была права.

Элайза – прагматик до мозга костей – это понимала. В любом случае ее увольнение было делом времени. Правда, мисс Эндикотт обратилась за поддержкой к одному из представителей семейства Редмондов, который был перед ней в долгу, – она изо всех сил старалась скрыть, к кому именно из Редмондов она обратилась, – и ей удалось договориться о собеседовании на место экономки для Элайзы. И теперь это место экономки в доме угрюмого принца могло спасти Элайзу от нужды и от жизни, которую она боялась даже представить себе.

Потому что она не могла больше вернуться домой к родителям…

Если она будет осторожной, лорд Ла Вей даже не увидит Джека. Жилье для прислуги и остальная часть дома были двумя параллельными мирами. Некоторые младшие слуги всю жизнь проживали в больших особняках и ни разу не встречали хозяев.

– Он не из таких принцев, Джек. Не из тех, которые становятся королями. Но он очень важный человек, и он выбрал нас, а это большая честь, – объяснила Элайза. – Он знает, что мы сделаем все возможное, чтобы как можно лучше заботиться о его доме и о нем самом.

– А он хороший?

Она скривила рот.

Впрочем, здесь, в темноте, рядом с человеком, которого она любит больше всех на свете, получив обещание крыши над головой хотя бы пока на две недели, Элайза могла быть снисходительной. Правда, теперь она спрашивала себя, не наклонил ли он голову для того, чтобы позволить ей залиться краской и изящно потерпеть неудачу без свидетелей. Впрочем, такое милосердие казалось весьма странным под его, как ни крути, безжалостным взглядом.

– Он учтив и хорошо воспитан, – ответила Элайза. – Если ты будешь очень вежливым, то, возможно, у тебя тоже будет большой дом, когда ты вырастешь.

«Никогда не лишне воспользоваться случаем и сказать ребенку что-то нравоучительное», – подумала она.

– Так это же здорово! – воскликнул Джек, что было равносильно его благословению. – А там мы можем снова читать «Историю матушки Туоддл и чудесных дел ее сына Джека» Бенджамина Табарта?

Речь шла о сказке о Джеке на бобовом стебле. Она назвала сына Джоном, но они оба предпочитали имя Джек именно из-за этой сказки.

Наклонившись над сыном, Элайза зажгла свет и открыла книгу.

– Пусть это будет песенкой, мама, – попросил Джек.

– Что ж, хорошо. Дай-ка мне минутку подумать…

Крепко прижав к себе сына, Элайза запела:

Когда Джек пошел на ярмарку с коровой

И вернулся домой с бобами вместо нее,

Его мать закричала: «О, Джек,

Ну почему же у тебя не все дома?»

Но Джек посадил бобы и однажды обнаружил

Стебель, тянущийся прямо в небеса.

Он взобрался на него и…

Он… взобрался на него и…

Черт, она загнала себя в угол словом «небеса», но ничего страшного не произошло, потому что Джек уснул, даже не успев прочитать молитву на ночь.

Она помолится за них двоих.

Элайза встала, чтобы еще раз посмотреть в окно. Она не заскучает по этому виду, когда будет смотреть на безлесые холмы, потому что, стоит ей вытянуть шею, как она увидит окружающие их деревья. Элайза вспомнила охватившее ее восхитительное удивление солнцу и легкому ветерку, ласкавшему открытые участки ее тела, которые никогда не видели солнечные лучи и мужские глаза. Глаза Эдуарда, так похожие на глаза Джека. Какой же простой и искренней была ее радость, когда он двигался над нею! Какой же неблагоразумный поступок она совершила!..

Элайза считала, что в переносном смысле это было сродни тому, чтобы продать свои волшебные бобы. Однако взамен она получила Джека.

И теперь им нужно всего лишь одолеть Великана.

Как и было приказано, Элайза прибыла в дом лорда ла Вея ранним утром следующего дня. Она смотрела на лестницу для прислуги, крепко держа Джека за руку.

Какая ирония в том, что им надо неизменно подниматься наверх, под самую крышу особняка, в то время как ее социальный статус неуклонно движется в противоположном направлении.

Неожиданно от реальности «обстоятельств» у Элайзы началось головокружение, кровь резко прилила к голове. Она вдруг поняла, почему у человека может возникнуть желание запустить во что-нибудь вазу. Сейчас она хотела сделать именно это.

Маленькая ручка в ее руке была причиной всех ее поступков.

– Ура! Мы будем спать на самом верху. Джек, оттуда лучше всего видно звезды! – проговорила Элайза. – Я обгоню тебя!..

Джек, к своему восторгу, выиграл, и они вместе осмотрели свое новое жилище.

Комната была довольно просторной, во всяком случае, по сравнению с их бывшей комнатой в академии мисс Эндикотт, и была бы довольно уютной, если бы там не оказалось холодно, как в могиле. Очаг был мертвым, темным и грязным, тяжелые портьеры – раздвинуты, открывая взору главного виновника холода – большое окно в старой раме, сквозь которую в комнату со свистом пробирался студеный воздух. Если Элайза задержится в Пеннироял-Грин дольше, чем на две недели, весной сквозь это окно в комнату будет проникать много солнечного света. Видавший виды толстый ковер был тому свидетелем. Когда-то ковер явно был приятного темно-зеленого цвета, но сейчас превратился лишь в выцветшее напоминание об этом.

Элайза посмотрела в окно на залитые дождем луга, на пологие склоны холмов, усеянные дубовыми и березовыми рощицами. Отсюда можно видеть всю дорогу, ведущую к дому викария. Что ж, у этого вида свое очарование.

Когда Элайза с силой потянула портьеры, чтобы задвинуть их, в воздух поднялось облако пыли и она закашлялась.

Элайзе было известно, что небольшой штат прислуги получал от владельца дома уменьшенное жалованье, когда у дома не было арендатора. Когда особняк был сдан в наем, арендатор – лорд Ла Вей – стал платить слугам полное жалованье. Он жил здесь уже больше месяца. Вот только, черт возьми, интересно, что все это время делали слуги?

Элайза намеревалась доставить себе радость, выясняя это.

Хорошо было бы получить полный список дел, которые надо завершить, и иметь рядом людей, которым можно было отдавать прика… то есть, которых можно было бы организовывать. Она не из тех, кто предпочитает неопределенность. А раз уж ее будущее определено хотя бы на две недели, она может позволить себе быть веселой. Элайза намеревалась быть лучшей из всех когда-либо живших экономок!

Она повернулась от окна и увидела огромную связку ключей, лежавших на письменном столе. Весьма рискованно было оставлять их тут, учитывая, что ключи отрывают доступ в кладовки, шкафы с фарфором, серебром и бельем, да и вообще со всеми ценными вещами, находящимися в доме. Ключи – символ ее нового статуса. Элайза слега сдвинула связку – ключи звякнули приятно, но зловеще.

Элайза опустилась на кровать, и та многообещающе закачалась. В комнате стоял небольшой письменный стол с лампой и маленькой скромной вазочкой, невзрачный деревянный стул. Немного глянца и проветривания, букетик цветов в эту крохотную вазу, несколько рисунков Джека, развешенных по стенам, и здесь можно будет почувствовать себя как дома.

Вскочив с кровати, Элайза заглянула в крохотную комнатенку, примыкающую к ее комнате.

Джек стоял на своей кровати, слегка согнув ноги в коленях, чтобы удержать равновесие. Увидев мать, он замер.

– Было бы очень стыдно сломать кровать, едва приехав в дом, а затем заставить тебя спать в гамаке на улице. Может, тебе не стоит прыгать по кровати?

Мальчик усмехнулся:

– Хорошо, мамочка! А я действительно мог бы спать в гамаке?

– В гамаках спят только матросы, – ответила Элайза. – У тебя же есть удобная кровать. Представь, что спишь на облаке в небе, потому что я уверена, что тебе будет казаться именно это.

Джек обдумал ее слова.

– А я мог бы спать в амбаре? На стоге соломы, которую я там видел?

– Мог бы, если бы был козой, но, как это для тебя ни печально, ты родился мальчиком, – ответила Элайза.

Джек рассмеялся:

– Ты такая смешная, мама!

– Да, смешная, – согласилась она. – Мы разожжем огонь, Джек, потому что здесь, в облаках, немного холодно. В один прекрасный день, который наступит совсем скоро, ты сможешь помогать горничной разжигать камин. Каждый мальчик должен уметь разводить огонь.

– Ура! – закричал Джек. Он упал на попку и игриво покачался из стороны в сторону, но потом послушно замер, увидев, что мать предупреждающе приподняла брови.

– Ну, мой дорогой сын, что скажешь? Тебе нравится твоя комната?

Его комната была почти такая же, как и ее, только меньше, и тут, к счастью, не было сильного сквозняка.

– Она великолепна, – высокопарным тоном произнес Джек. Это было его новое любимое слово. Все вокруг него было «великолепно». Джек считал, что выглядит очень взрослым, когда произносит это слово. – А когда я увижу Великана?

– Великан находится в своей части дома, а мы останемся в своей. Ты будешь очень занят уроками, продолжишь помогать викарию, а он, быть может, даже позволит тебе позвонить в колокол, так что тебе будет не до Великана. И мы не должны его беспокоить. Пообещай мне это, Джек!

– О! Хорошо, мамочка! Это потому, что он может нас съесть? Я могу очень быстро бегать. Быстрее, чем Лайам.

Похоже, его ничуть не тревожила возможность быть съеденным Великаном. Сестра жены викария говорила Элайзе, что в жизни маленьких мальчиков нередко бывает период, когда они считают себя абсолютно непобедимыми.

– У Великана много еды, так что ему ни к чему есть людей. – «Во всяком случае, в прямом смысле», – подумала Элайза. – Но все равно лучше держаться от Великана подальше, чтобы он мог заниматься своими важными делами.

Какими бы ни были его дела. Элайза вспомнила о том смятом, а затем разглаженном письме, которое видела на письменном столе лорда ла Вея, о целой стопке корреспонденции, о разбитой вазе.

Джек соскочил с кровати и подбежал к окну.

– Отсюда видна церковь! И корова! И кто-то верхом на лошади, и экипаж, и…

– А еще ты видишь Мегги и Лайама Плама, которые идут за тобой, чтобы вы вместе пошли на уроки в дом викария. Можешь разглядеть вдали две маленькие точки?

– Ура!

Джек быстро сбежал вниз по лестнице, а Элайза последовала за ним более сдержанным шагом.

Их обоих сегодня ждут уроки.

Глава 3

В кухне Элайза увидела группу людей, сидевших вокруг большого стола, в руках каждого были карты. Из ртов двух женщин торчали сигары. Над столом клубился дым.

Из судомойни тянуло вонью немытой посуды. Легкий налет пыли и жира покрывал, похоже, все поверхности – кухню явно не чистили песком и не подметали довольно продолжительное время. Это было ужасно и в то же время великолепно, потому что ничто так не нравилось Элайзе, как возможность что-то улучшить.

Элайза тряхнула внушительной связкой ключей – те сердито зазвенели.

Никто из играющих не шелохнулся. Потом один из слуг с маху шлепнул карту на стол – остальные что-то забормотали. Все были поглощены игрой. Кто-то уронил пенсовые монетки.

Элайза сердито закашляла. Все разом повернулись и недоуменно посмотрели на нее.

– Мушка на пять карт, да? – задорным тоном спросила она.

Играющие уставились на нее с отвисшими от удивления ртами и пустыми глазами, так как явно не знали, что сказать в ответ на ее вопрос, несмотря на то, что играли они, конечно же, в мушку на пять карт.

– Вам-то че? – наконец медленно произнесла одна из женщин, не вынимая изо рта сигары, подскакивающей на губах, когда она говорила. У нее было широкое апатичное лицо и такой большой лоб, что на него можно было бы проецировать силуэты, а ее саму можно было бы впрячь в плуг. На Элайзу эта женщина произвела удручающее впечатление. Она решила, что это прачка, потому что с виду та могла бы самого дьявола выколотить из белья, а Элайза подозревала, что им всем это вскоре понадобится.

– Добрый день, – поздоровалась она. – Я – новая экономка, миссис Фонтейн. Вот мне «че».

Пять пар бровей одновременно взлетели вверх. Крупная женщина прищурилась.

Что бы только Элайза ни отдала, чтобы узнать, о чем они сейчас думают!

Большая женщина вынула сигару изо рта и принялась лениво помахивать ею.

– Ну что ж, здрасьте, миссис Фонтейн. Вам надо закинуть в кассу шиллинг, если захотите играть с нами. – Она медленно улыбнулась. У нее был тяжелый, оценивающий взгляд.

– Прошу прощения?… – язвительным тоном спросила Элайза.

– Его светлость не задержится тута дольше нескольких месяцев. И нам, слугам, надо держаться вместе. Идите сюда, садитесь, миссис Фонтейн. Китти, чайник! – Женщина отодвинула ногой стул, а та, кого она назвала Китти, подтолкнула к ним чайник и сосуд, весьма смахивающий на флягу с виски. – Это будет самая простая работа, какая у вас когда-либо была, – продолжила женщина.

Слова «нам, слугам» все еще эхом отдавались в голове Элайзы.

«Я – одна из них». Она смотрела на грязные чепцы и фартуки, на рукава, закрученные до загрубевших локтей, на бледные, нездоровые лица – результат жизни, проведенной за тяжелой работой в помещении.

Шею Элайзы обдало жаром, и она взмолилась, чтобы краска не поднялась выше, на ее лицо. Ей казалось, что ее приперли к стене словами «нам, слугам». «Начинай, если собираешься продолжить», – всегда говорил ее отец.

«А сейчас ничто не имеет значения, кроме Джека», – напомнила себе Элайза.

– Да, мы должны держаться вместе, – твердо заявила она. – А теперь встаньте, пожалуйста. Все! Сейчас же!

Сама королева не могла бы говорить таким бескомпромиссным тоном, да еще с такой уверенностью, что ее послушают.

– Прошу прощения, миссис Фонтейн. Что нам сделать? – В голосе «прачки» звучала издевка.

– Встать и поклониться, приветствуя меня, а я в ответ сделаю реверанс. Во всяком случае, я обращаюсь к тем, кто хочет сохранить работу здесь, – проговорила Элайза приветливым тоном, но голос ее был полон стали. – Когда будете кланяться, называйте свое имя и должность, чтобы я могла познакомиться с вами.

Взгляды заметались от одного игрока к другому, как бильярдные шары, и наконец устремились на большую женщину, которая, вероятно, была предводительницей бездельников. Это признание она, должно быть, получила, выиграв состязание в армрестлинге.

– Быть может, позднее, миссис Фонтейн. – Женщина передразнила приветливый тон Элайзы, но умудрилась придать зловещее звучание и ему. – Мы просто хотели немного передохнуть, как видите.

– Передохнуть после чего? Скажите мне, ради Бога, – спросила Элайза еще более сладким голосом.

Противницы хотели обойти одна другую в фальшивом добродушии.

– Мы утомились, проигрывая Рамзи пенни за пенни. Я себе все нервы этим истрепала, вот что.

Судя по тому, куда устремились взгляды всех сидящих за столом, Рамзи был человек, перед которым лежали столбики монет.

Раздался громкий смех, который перешел в покашливание, когда Элайза наградила их ледяным взглядом и демонстративно промолчала.

– Да будет вам, миссис Фонтейн! Мы тут служим с тех пор, как построен дом. Мы тут старожилы, как мебель.

Старожилы, дьявол их забери! Да они не слуги, а паразиты!

– Ага, значит, если вы тут в качестве мебели, означает ли это, что вас не чистили по крайней мере несколько недель? – весело поинтересовалась Элайза. – Вот вы и стали такими же унылыми, как неосвещенные коридоры в особняке, покрылись жиром, как очаг здесь, в кухне.

Теперь уже несколько пар решительно недружелюбных глаз не мигая смотрели на нее с явной враждебностью.

Элайза спокойно и уверенно смотрела на них. Их было больше, но она не на шутку рассердилась и замерла, как притаившаяся кошка. Она умела пугать – точно так же, как это делает кошка. И никто доподлинно не знает, на что способно это животное.

– Хе-хе, – издала неуверенный звук одна из горничных. Звук напоминал не то смех, не то ворчание.

Понятно, что они не могли понять, откуда взялась ее уверенность, в этом все и дело, ведь, к примеру, кошки могут запугать даже более крупных, буйных животных. Под подушечками на их лапках скрываются на удивление острые когти.

С одной стороны, хорошая битва – это именно то, что нужно Элайзе, и будь она проклята, если позволит кому-то помешать ей сохранить крышу над головой Джека и над своей собственной головой.

С другой стороны, ее сердце неистово колотилось о грудную клетку. Если все будет продолжаться в том же духе, ему долго не выдержать. Оно не билось так яростно с тех пор, когда она и Эдуард… Впрочем, сейчас не время вспоминать об этом.

Элайза лихорадочно обдумывала ситуацию. Лорд Ла Вей прав в одном: опытных и верных слуг меньше, чем зубов у курицы. Однако ей также было известно, что прислуге уже не до иерархии. Возможно, здешние слуги распустились и забыли о естественном ходе вещей, потому что, во-первых, игнорировали свои обязанности, а во-вторых, над ними не было никакого начальства. Точно так же старые столбы забора начинают крениться в ту или иную сторону.

Элайза выразительно потрясла связкой ключей.

– Итак. Мы, слуги, заслуживаем уважения друг от друга, не правда ли? А уважение выражается в поклоне и реверансе. Так, может, начнем?

Элайза взглянула на горничную, которая только что неуверенно засмеялась. Ее бледное лицо с огромными глазами было обрамлено чепцом с обвисшими оборками. Казалось, ей не терпится показать свое одобрение словам Элайзы. Она встала и присела в реверансе.

– Меня зовут Китти, мэм, Китти О’Киф. Я – горничная. Прислуживаю за столом. Рада познакомиться с вами.

Элайза спокойно кивнула и сделала реверанс в ответ.

Мужчина, который, похоже, выиграл все деньги, неуклюже встал. Он был высок и долговяз, с бледно-серыми глазами и с носом, напоминающим нос корабля, что придавало ему некоторое достоинство, которого он, кажется, не заслуживал.

– Рамзи, Уильям Рамзи, лакей. – Он поклонился.

«Хм! Неплохой поклон, между прочим. Не исключено, что когда-то он был отличным лакеем».

– Мэри Тамуорт, – представилась еще одна женщина. Из-под ее чепца выбивались пряди светлых волос, она была высокой и угловатой, с длинными руками и костлявыми запястьями.

«Такими руками удобно тянуться к канделябрам и обрезать фитили у свечей», – подумала Элайза.

– Джеймс Питт, лакей. – Он поднялся с места и оказалось, что он такой же высокий, как и Рамзи. В целом обладатель спокойного лица и живых темных глаз выглядел очень даже неплохо.

– Отлично! – воскликнула Элайза, словно все они были ее ученицами – восьмилетними девочками, которых можно облагородить с помощью дисциплины, поощрений и беспрерывного потока дел, отвлекающих от всего остального.

Кажется, похвала озадачила слуг больше всего остального. Создавалось впечатление, что Мэри Тамуорт испытывает к ней жалость, будто Элайза была медлительным ребенком, который еще не выучил правил игры, из-за чего над ним все смеются.

Элайза повернулась к крупной женщине, которую приняла за прачку.

Это угрожало превратиться в игру в гляделки, пока та не пробормотала ироничным тоном поверх сигары:

– Долли Фармер.

Это было произнесено скорее как название какой-то знаменитой битвы, в которую, начала подозревать Элайза, их знакомство может перерасти.

А потом Долли Фармер стала подниматься со своего стула. Она поднималась и поднималась. И в высоту оказалась почти такой же, как в ширину. Ее руки по толщине не уступали буханкам хлеба, а грудь вздымалась, как горный кряж.

Долли Фармер смотрела на Элайзу сверху вниз тяжелым, изумленным взглядом.

– Я – прачка и кухарка, миссис Фонтейн. – Представившись, она сделала едва заметный, насмешливый реверанс.

– А еще – выбивальщица ковров, миссис Фармер, – добавила Элайза. – В ближайшее время нам придется немало поработать. Начнем сегодня же.

– Вы так думаете, миссис Фонтейн? – В голосе Долли слышалось некоторое удивление.

– Да, я уверена.

Элайза смотрела на Долли Фармер пристальным взглядом, пока та не начала двигаться.

– Вот что, – заговорила Элайза. – Возможно, вас не обучили должным образом заботиться о джентльмене такого высокого положения, как лорд Ла Вей, но мы немедленно займемся этим. Дом долго стоял пустым?

– Как же он может быть пустым, если мы находимся тут? – усмехнулась Долли.

Несколько человек захихикали.

– Я имею в виду, долго ли дом был без арендатора – такого, как лорд Ла Вей? – спокойно уточнила Элайза. – Все вы находитесь здесь с его позволения, а теперь – с моего.

Эти слова утихомирили слуг.

Неожиданно звонок для слуг яростно затрезвонил.

Элайза вздрогнула и резко повернулась. Ей показалось, что она услышала за спиной новый взрыв смеха.

Но нет – все замерли.

– Его светлость вызывает вас, миссис Фонтейн, – прошептала Китти О’Киф. – Это ваш звонок. – И она почему-то перекрестилась.

«Господи, я совершенно не хочу попадаться ему на глаза! Нет, стоп. Может, он и принц, но брюки надевает точно так же, как и любой другой мужчина: по одной штанине за раз. Я познакомилась с ним и успела разглядеть, что ни из одной его штанины не торчит остроконечный хвост. К тому же человек не может носить ботфорты, если вместо ступней у него раздвоенные копыта».

Правда, Элайза не видела заднюю часть брюк принца, зато переднюю часть разглядывала достаточно долго, чтобы понять, что его чресла занимают в них немало места.

Неудобно, что сейчас ее мысли заняты такими вещами.

Долли Фармер смотрела на Элайзу с таким видом, словно хорошо знала, о чем она думает. Глаза великанши мерцали.

– Вечно он переходит на свое лягушачье кваканье, когда сердится, а сердится он всегда. И не моргает, когда говорит. Он кричит. Спрашивал у миссис Гордон, не глупа ли она, с такой же легкостью, с какой говорил бы о погоде.

– Он оскорбляет нас. Задевает наши чувства. – Это сказала Мэри Тамуорт.

«А еще он бросается предметами», – едва не добавила вслух Элайза. Это была бы мрачная шутка, особенно если представить себе взгляд принца.

– Я бы тоже была недовольна, если бы свечи в холлах не были подрезаны и заменены, в каминах не горел огонь, а весь мой дом был грязным. Думаю, мы должны выполнять пожелания лорда ла Вея независимо от того, как он предпочитает их выражать. Его желания – для нас закон, люди добрые.

Звонок снова яростно затрезвонил.

Нервы Элайзы неистово откликнулись на этот перезвон. Она откашлялась:

– Ну ладно, хорошо. Когда я вернусь…

– Если вернетесь, – пробормотал кто-то.

– Надеюсь, в судомойне будет так чисто – или будет становиться так чисто, – что нам захочется сесть там на пол. Я поделюсь с вами рецептом мыла…

– Обычно для чистки мы используем песок или что-то вроде. – Долли Фармер скрестила руки как ремни нагрудного патронташа.

Элайза наградила ее таким уничтожающим взглядом, что та наконец-то заморгала.

– Стало быть, мыть и чистить вы умеете. – Элайза всплеснула руками в деланом восторге.

Долли прищурилась и, закинув голову назад, опустила глаза на Элайзу, оценивая ее.

– Я поделюсь с вами рецептом мыла, – повторила Элайза с таким видом, будто ее и не перебивали. – Отныне мы будем пользоваться мылом, потому что нам не надо носить воду из колодца. Но для начала подойдет и песок, так что им и воспользуйтесь для мытья кухни и судомойни, поскольку мыла у нас в достаточном количестве еще нет. Судя по вашем виду, вы из тех людей, которые гордятся хорошо выполненной работой, поэтому я уверена, что мне не придется просить вас дважды.

Это была откровенная ложь, а также некоторый риск, но Китти чуть вытянулась, слегка улыбнулась и вздернула подбородок. Именно на это и рассчитывала Элайза. Все, что ей было нужно, – это одно податливое звено в цепочке, чтобы внушить остальным свое представление о порядке. Этому она научилась, еще преподавая в школе девочкам.

– Да, миссис Фонтейн, – сказала Китти. Она снова присела в реверансе, что было уже ни к чему.

– А пока Долли и Китти наводят порядок в судомойне, я хочу, чтобы свечи в холлах и коридорах подрезали, сгоревшие – заменили, зажгли канделябры в главном холле. Там сейчас темно как в могиле, и если мы не хотим казаться экстравагантными, гостям должно быть приятно в этом доме, не говоря уже обо всех нас. Этим займетесь вы, Мэри. Джеймс и Рамзи, разведите огонь в каминах главных комнат и в моей комнате. Если нужно, почистите очаги. Я проверю вашу работу, когда вернусь. Уверена: вы меня не разочаруете.

Долли Фармер медленно вынула сигару изо рта и так же медленно затушила ее в блюдце, весьма напоминавшем севрский фарфор. Элайзе пришло в голову, что на месте блюдца Долли представляла ее лицо.

– Все, что прикажете, миссис Фонтейн, – промурлыкала она.

– Запомните на будущее: я не желаю звонить более одного раза, миссис Фонтейн, – вместо приветствия произнес лорд Ла Вей. Он даже не повернул к ней головы, так что о ее приближении, должно быть, догадался по шороху ее домашних туфель.

А потом он все-таки повернулся. Медленно…

Элайза спросила себя: он сделал это для большего эффекта? Возможно, он считал, что простой женщине из обслуги понадобится время, чтобы приготовиться к противостоянию, поэтому его поступок можно было расценить как акт милосердия.

Но для противостояния его присутствию потребовалась вся ее сила духа, которую Элайза обрела с таким трудом. Слова принца проникли в самую глубину ее существа. Произведенный ими эффект оказался раздражающим и неприятным напоминанием о том, что она кроме всего прочего – женщина, и что, возможно, самое главное, – молодая женщина.

Сочившийся сквозь окно солнечный свет умудрился окрасить принца золотом и показать ей милые морщинки, расходящиеся лучами из уголков его глаз. Он либо много щурился, глядя в прицел винтовки или в окуляр подзорной трубы, либо все же улыбался время от времени. Элайзе так хотелось, чтобы верным было второе предположение. Вероятно, ему еще нет и сорока, но он явно старше тридцати, в этом Элайза была готова поклясться.

– Миссис Фонтейн, – вновь заговорил лорд Ла Вей, – вы меня не услышали? Может, у вас плохо со слухом?

Ах, как все-таки хорошо, что он достоин порицания!

– Примите мои извинения, лорд Ла Вей, – довольно спокойным тоном возразила Элайза. – Я хорошо слышу. Видите ли, я знакомилась со слугами и отдавала им распоряжения, поэтому и не смогла прийти сразу.

– Здешние слуги – это всякий сброд, – угрюмо проговорил лорд Ла Вей. – Вечно шастают вокруг. Ясно, что они ни на что не годны. Иногда по утрам камины растоплены, иногда – нет. Иногда мне приносят кофе, иногда – нет. Эта комната… Посмотрите: мебель покрыта слоем пыли, камин весь грязный… – Он яростно взмахнул рукой, из-за чего стал особенно похож на француза. – Дом построен хорошо, но жить в нем неприятно. – Он прищелкнул языком и добавил: – Дом – некрасивый.

Последние слова лорд Ла Вей произнес почти тоскливым тоном или скорее усталым.

Это интригует.

Элайза решила, что сейчас не время сообщать принцу, что в кухне слуги играли в мушку на пять карт, курили, пили виски и ели сыр. Внешний вид дома не станет лучше, если на столбах ворот появятся головы прислуги. Она не может отвернуться от слуг, потому что в таком случае в доме никогда не будет порядка.

– Слугам не хватало руководства, – заметила она спокойно.

Лорд Ла Вей рывком вскинул голову и внимательно посмотрел на нее. Элайза была готова поклясться, что на его лице промелькнуло нечто, похожее на удивление.

– Серьезно? – безучастно проговорил принц.

Элайза в ответ лишь посмотрела ему прямо в глаза.

Неужели он позвал ее только для того, чтобы отругать? Впрочем, Элайза считала, что ее работа состоит в том, чтобы слушать.

Лорд Ла Вей, казалось, не собирался продолжить разговор, и она решила проявить смелость.

– Лорд Ла Вей, мне нужна ясность, касающаяся моей работы экономкой, если вы позволите.

– Вам нужна ясность? Ваша роль – добиться, чтобы за домом следили безупречно. Я бы хотел, чтобы здесь было удобно жить, а под удобством я подразумеваю чистоту и всю возможную роскошь, какой только можно достичь в этом забытом Богом уголке Англии. Я жду, чтобы слуги прислуживали мне, когда я буду принимать гостей и проводить мероприятия, которые, надеюсь, будут увлекательными и стильными. Я не желаю, чтобы меня беспокоили по пустякам, подробно рассказывая, как можно всего этого достичь, если только в этом нет крайней необходимости. Вы будете получать распоряжения в рамках финансовой сметы, которую я вам передам. Вы же потрудитесь вести бухгалтерские книги. – Вдруг, к удивлению Элайзы, лорд Ла Вей вытащил и бросил ей лист бумаги. – Полагаю, финансовая смета окажется разумной и предельно точной. Уверяю вас, я могу рассчитать до зернышка, сколько пшеницы понадобится команде корабля в походе, ни больше ни меньше. Иными словами, вы будете исполнять обычные обязанности экономки, миссис Фонтейн. Нанимая вас на двухнедельный испытательный срок, я надеялся, что вы с ними уже знакомы.

Лорд Ла Вей говорил все это с еле сдерживаемым нетерпением и намеком на снисхождение, отчего ей захотелось его пнуть. Но, похоже, она может сломать ногу, а он в своих ботфортах даже не покачнется.

К счастью, поскольку взрывной характер нередко подводил Элайзу, она научилась многое выражать словами.

К тому же, ради всего святого, разве можно назвать Пеннироял-Грин местом, забытым Богом? В церкви никогда не было такого количества прихожан с тех пор, как красавец преподобный Силвейн занял место викария.

Однако несмотря на то что вся она напряглась под напором этого потока высокомерия, Элайза смогла заговорить спокойным голосом:

– Благодарю вас. Я передам ваши разъяснения слугам. Мои обязанности предполагают найм и увольнение прислуги по моему усмотрению?

Ее вопрос вызвал быстрый скачок его бровей.

– Вы будете работать в рамках той сметы расходов, которую я для вас составил, – заявил лорд Ла Вей. Судя по тону, принц был весьма озадачен тем, что ему приходится повторяться. – Это означает: если, по вашему мнению, вы можете выполнять мои требования с большим или меньшим количеством слуг или с другими слугами и делать это в соответствии с указанными мною критериями… не стесняйтесь, спокойно наносите ущерб рядам прислуги.

Это было почти остроумно, но у лорда ла Вея слегка побелели губы. Элайза видела это. Скверный характер погубит его. Возможно, он шел по жизни, постоянно находясь в ярости, пораженный несовершенством мира, обреченный на разочарование, но все же пребывая в надежде дать людям пример своей собственной безупречностью.

Гордость предшествует падению – всегда. У Элайзы было множество прекрасных качеств, но она тоже могла быть упрямой и своенравной, в чем были вынуждены признаться даже те, кто любил ее. Этот человек не убьет в ней надежду.

Элайза откашлялась:

– Лорд Ла Вей, ваше последнее жилище…

– Было на корабле, – договорил он нетерпеливо – точно так же, как он все говорил и делал. – Мне казалось, что это понятно.

Наступила пауза. Достаточно долгая, чтобы заинтересовать Элайзу.

– Франция… – безучастно начал лорд Ла Вей. Он произнес это слово так, будто Франция была его любовницей, которая ему изменила, поэтому он был вынужден ее убить, однако по-прежнему любит ее. – У меня были дома в Париже, Провансе, Версале. Моя сестра сейчас в Париже. Мое поместье… мой дом – в Провансе.

«Были» – это слово причиняет ему боль. Когда-то и у Элайзы был дом, в котором ее ждали, работа, которая ей нравилась, любовник, которому, полагала она, можно доверять. Элайза с сочувствием отнеслась к тому, что принц использовал прошедшее время.

Ей слишком хорошо известно, что произошло с французскими аристократами во время революции. Вероятно, его собственность конфисковали, украли или уничтожили. Казнь следовала за казнью. Целый поток смертей и разрушений. Аристократы, убегающие из страны, если у них была на то возможность…

«Обстоятельства», как он сказал, к несчастью, имеют обыкновение меняться.

Элайза чувствовала, что этот человек не примет ее сострадания. Хотя не исключено, что все эти события не причинили ему существенного вреда, как подушки, которыми из катапульты палят по стенам крепости.

– Я все это верну, – лениво проговорил лорд Ла Вей.

И тогда она почувствовала некоторое потрясение, словно его вера, его уверенность, его сила просочились в ее кровь. Принц был таким человеком – в этом Элайза не сомневалась, – за которым его люди пойдут куда угодно.

А тем, кто встанет на его пути, не избежать последствий. Или тем, кто его разочарует…

Элайза всегда считала себя человеком большой силы воли. Но мощь его характера была сравнима с прогулкой против сильного ветра. И сейчас ей пришлось собраться, чтобы в ее словах не зазвучала робость.

– Я подумала, что, быть может, есть способ, который поможет мне сделать этот дом более удобным для вас на время вашего пребывания здесь…

Он рывком поднял руку, останавливая ее.

– Удивите меня, миссис Фонтейн. – Лорд Ла Вей произнес эти слова язвительным тоном. – Если вы добьетесь успеха там, где другие потерпели неудачу, я буду удивлен.

Элайза вонзила ногти в ладони и досчитала до десяти – молча и быстро. Она заставила себя сделать три глубоких вдоха, прежде чем снова заговорить.

– Благодарю вас за этот вотум доверия, лорд Ла Вей. – Она была горда тем, как благодушно и даже почтительно прозвучали ее слова, потому что еще никогда в жизни не делала более саркастического замечания.

Лорд Ла Вей слегка прищурился. Он отлично понял, что она на самом деле имела в виду. Этот дьявол отлично выучился вообще не моргать. Возможно, в результате необходимости подолгу смотреть в подзорную трубу, прицел винтовки, ну и так далее.

А потом принц вздохнул, наполнив до отказа легкие воздухом, отчего его широкие плечи восхитительно расправились под сюртуком.

– Возможно, вам будет полезно вот так воспринимать ваши обязанности: вы – первый помощник капитана, я – капитан этого насквозь продуваемого суссекского корабля. Вы будете заботиться о припасах, моральном облике и здоровье его команды.

Элайзу так ошеломила и очаровала эта аналогия, что она улыбнулась.

И тут в выражении его лица что-то изменилось. Его холодный, изучающий взгляд вдруг стал задумчивым, слегка удивленным и почти взволнованным. На переносице залегла едва заметная морщинка, а потом он чуть повернул голову к окну.

Элайза снова подумала об узнике в темнице. Это, конечно, нелепо, потому что он – хозяин дома и, без сомнения, может уехать отсюда, когда захочет.

Она была готова поклясться: лорд Ла Вей только сейчас понял, что она – женщина, причем не такая уж невзрачная.

Ее тщеславие могло быть удовлетворено, если бы сама мысль об этом не была столь тревожной. Возможно, он излучает обаяние, если оно вообще у него есть, и дарит его тем, кого считает достойным, но сейчас он корит себя за то, что потратил его часть на нее.

Однако эти вспышки капризов, сарказм… Ей казалось, что она смотрит на этого человека сквозь заросли колючек.

Наступила еще одна неловкая пауза.

– А вы… звонили с какой-то определенной целью, милорд? – наконец поинтересовалась Элайза.

– Да, разумеется. – Больше он ничего не сказал.

Элайза мысленно отругала себя, не зная, стоит ли ей продолжать разговор.

Голос лорда ла Вея зазвучал немного раздраженно, когда он все-таки заговорил и снова повернул к ней голову.

– Будьте добры, поднимите перо с пола – оно у письменного стола.

Ее глаза расширились, а затем уперлись в пол.

Перо для письма действительно лежало на полу почти под столом.

Элайза в замешательстве взглянула на принца.

Лорд Ла Вей по-прежнему смотрел в сторону.

А потом она покраснела…

Было ли это доказательством его превосходства? Произвольная команда посреди дня для выполнения лакейского задания, просто потому что это в его власти? Или ему захотелось увидеть, как муслин платья обтянет ее поясницу, когда она наклонится?

Увы, никакого разъяснения не последовало. Он просто ждал.

– Разумеется, милорд, – сказала Элайза. Потому что именно этот ответ она должна давать на все его просьбы.

С побагровевшими щеками Элайза сделала два шага к письменному столу и, наклонившись, чтобы опуститься на колени – медленно, грациозно, – заметила, кажется, тот самый скомканный листок бумаги, который видела вчера. На нем было нацарапано несколько слов, и написаны они были явно пьяным человеком – столько клякс было на листке и такими неровными были буквы. Она также увидела шарик воска, и печать, и чернила, и песок, пустой графин из-под бренди и маленький флакон настойки опия, еще не пустой.

Элайза довольно долго простояла на коленях, чтобы заметить, что и в кабинете принца ковер покрыт пылью. Святой Боже!

Медленно поднявшись, она бережно положила перо на стол, словно возвращала птенца в гнездо. Вставая, Элайза разглядела одно из слов, написанных на листе бумаги: «Мари-Элен».

Она повернулась, придала своему лицу загадочное выражение и сложила на груди руки.

– Это все, лорд Ла Вей?

– Да, это все, – ответил он.

Некоторое время они смотрели друг на друга, находясь по разные стороны пыльного ковра.

– Хотите, чтобы я наполнила графин бренди?

– Вы недолго продержитесь на своем месте, если будете постоянно спрашивать меня, как и что делать, миссис Фонтейн.

Святая Богородица! Верхушки ее ушей запылали от попытки сдержаться и светились, как сигнальные огни маяка, – их было видно, поскольку волосы она заколола так, что они не прикрывали уши.

Лорд Ла Вей с любопытством смотрел на нее. Возможно, он ждал, что ее макушка приподнимется, и оттуда повалит густой пар.

– Ковры в этой комнате тоже необходимо выбить, – спокойно сказала Элайза.

Лорд Ла Вей резко отвернулся, схватил перо и стал вертеть его в руках.

Элайза была почти уверена, что он отвернулся, чтобы скрыть улыбку.

– Не намекаете ли вы на то, что в этой комнате, кроме ковров, надо выбить еще что-то, миссис Фонтейн? – лениво спросил он, пододвигая к себе письмо.

Но когда он снова повернулся к Элайзе, все еще держа перо в руке, его лицо вновь обрело бесстрастное выражение. Проникавшие в комнату сквозь окно солнечные лучи образовали над его головой нечто напоминающее золотую корону. И это казалось вполне уместным.

– Вы можете идти, – сказал принц настолько раздраженным тоном, будто она должна была это понять и без слов.

Глава 4

Элайза побаивалась возвращаться в кухню. Зато теперь она шла по мягко освещенному коридору: в ответвлениях сверкающих канделябров горели свечи с обрезанными фитилями. Она испытала бы больше радости, если бы свечи не освещали пыльные полы и грязные стены. Ее лицо от переживаний было разгоряченным и таким чувствительным, словно с него в буквальном смысле содрали кожу. Элайза замедлила шаг, чтобы иметь более достойный вид, когда поняла, что стремительно несется прочь от кабинета.

В ней теплилась надежда, что прислуга еще не закончила отмывать кухню, потому что добрая порция тяжелого труда была бы прекрасным средством для того, чтобы умерить ее ярость. И еще она молилась о том, чтобы завтра был пригожий день и она смогла бы самого дьявола выколотить из грязных ковров.

Лишь малое удержало Элайзу от того, чтобы поставить на место ковра лорда ла Вея. Выражение лица, с каким он произнес слово «Франция» и слово «дом». Элайза прекрасно знала, что значит тосковать по дому. И это малое, как и тени под его глазами, прокладывало дорожку к нему. Она на это надеялась.

О, очень надеялась!

Это либо так, либо лорд Ла Вей – всего лишь очередное наказание за день блаженства в объятиях беспомощного ученика адвоката. Элайза досадовала на принца еще и потому, что утром надела свое темно-зеленое шерстяное платье – теплое, да, но и отлично подчеркивающее цвет ее лица и глаз, а он этого не заметил!

– Вы не одолеете меня, лорд Ла Вей! – мрачно пробормотала она.

Она уже грозит ему, а ведь это всего лишь первый день ее работы.

Джек поможет ей выстоять. Подумав о Джеке, Элайза слегка поежилась, словно принц забросал ее перьями для письма и теперь она отряхивала их с себя.

– Благодарю вас, Мэри, – сердечно сказала она, проходя мимо горничной, которая подрезала очередную пару свечных фитилей.

Мэри кивнула в ответ, и на ее лице появилась робкая улыбка.

Это воодушевило Элайзу. Она может очаровать, может вдохновить. Она обыграет каждого в этом чертовом доме, включая угрюмого лорда ла Вея. Возможно, все, что нужно слугам, – это благодарность, руководство и расположение.

Чем дальше она уходила от кабинета, тем лучше становилось ее настроение. Запах щелока дошел до нее, прежде чем она вошла в кухню, вместе с порывом свежего ветра – окна там были приоткрыты.

Служанки, согнувшись, прилежно оттирали грязь: Китти – с плиты, Долли – с пола, причем она орудовала шваброй с такой яростью, с какой солдат забивал бы порох в пушку. Они обе закатали рукава и, потея, старались изо всех сил. Судя по всему, им доводилось заниматься уборкой и раньше, потому что в кухне стало заметно чище. Со стола убрали все следы карточной игры: сигарный пепел, оскверненную тарелку севрского фарфора и корку сыра. В очаге поблескивал песок.

– Отличная работа, леди, – с теплотой проговорила Элайза своим ободряющим учительским голосом.

Китти оглянулась на нее через плечо, но тереть не перестала.

– Благодарю вас, миссис Фонтейн, – отозвалась она и улыбнулась.

Долли устремила на Элайзу взгляд своих блестящих глаз.

– Да, благодарю вас, миссис Фонтейн, – приветливо сказала она. – Мы хотим угодить вам.

Возможно, это было действительно так, хотя не исключено, что Долли просто насмехается над ней.

Элайза вздохнула. Пусть пока убирает. А там видно будет. По крайней мере, у нее есть разрешение уволить Долли, если в этом возникнет необходимость.

Воспользовавшись солнечным светом, льющимся в кухню сквозь окно, Элайза села за безупречно чистый стол и развернула листок со сметой расходов, который дал ей лорд Ла Вей.

Не считая слегка дрожащего почерка – у него действительно проблемы с алкоголем? – которым были написаны цифры и пункты, финансовая смета представляла собой настоящее произведение искусства. Образец. Точный, конкретный и суровый.

Как и сам этот человек. Лорд Ла Вей подумал обо всем – от свечей до кофе и сыра, от льняного семени до щелока, яиц, пшеницы, ваксы для обуви и конечно же жалованья, достаточного, чтобы сводить концы с концами.

Элайзе не пришло в голову спросить, какие блюда он хотел бы на обед, но мысль о том, чтобы еще раз встретиться с принцем, ее пугала. Это было все равно что выйти на солнце с кожей, покрытой опасными солнечными ожогами.

– Долли, а что лорд Ла Вей обычно ест на обед? – спросила Элайза.

– Все, что стоит перед ним, миссис Фонтейн.

Элайза сделала еще одну попытку.

– А он отдавал предпочтение какой-то определенной еде? Может… пироги, горошек в соусе, куропатка, рагу из говядины, хорошая отбивная, филе единорога?…

– Он обычно только бранится, миссис Фонтейн.

– Я уверена, у лорда ла Вея более утонченный вкус, чем вы думаете.

Долли помолчала.

– Я не могу говорить об… аппетитах его светлости, миссис Фонтейн. Но он ест то, что я ставлю перед ним.

Элайза бросила на нее проницательный взгляд из-под полуопущенных ресниц. Глаза Долли метнулись в сторону. На ее лице появилась хитрая улыбка.

Долли Фармер всегда говорит намеками или сейчас делает это намеренно? Может, такой тон предполагает местный диалект? Может, все в округе говорят намеками?

Создается впечатление, что слуги забрасывают пищу в комнату принца и убегают, как смотрители за животными в зверинце.

– А что он любит пить или есть по утрам? – не сдавалась Элайза, чувствуя, что ее терпению приходит конец.

– Кофе, – с готовностью сообщила Китти, радуясь, что может дать ответ хотя бы на один вопрос.

– В доме часто бывают гости?

– Граф Ардмей, – с таким же энтузиазмом начала перечислять Китти, почтительно понизив голос. – И еще графиня. И еще мисс Вайолет Редмонд…

Элайза едва не поперхнулась.

Ну конечно, лорд Ла Вей принимает графа. Он же, черт возьми, принц дома Бурбонов. И разве она не слышала, что он служил на корабле вместе с графом Ардмеем?

– Леди тоже приходят, – добавила Долли.

Леди? Неужели?

– Леди? – вслух спросила Элайза, надеясь услышать какое-то разъяснение.

– Да, – кивнув, подтвердила Долли.

Элайза не думала, что эта часть Суссекса изобилует проститутками. Но Долли подразумевала именно то, что сказала. Вероятно, она имела в виду миссис Снид и ее компанию, которые заявлялись без предупреждения ко всем новым обитателям Пеннироял-Грина, особенно к мрачным одиноким лордам, не балующим благожелательностью и снисходительностью окружающих.

– И чем вы угощаете гостей?

– Если есть пироги, угощаем пирогами.

– Не должно быть никаких «если»! В доме всегда должны быть пироги! – На то она и экономка, чтобы требовать. – Сейчас в доме есть пироги? – Элайза отметила, что сила и высота ее голоса увеличиваются.

– Пироги и тому подобные угощения – забота экономки, миссис Фонтейн, – медленно и терпеливо объяснила Долли, словно Элайза была безнадежной идиоткой. – Загляните в кладовую.

Элайза встала, причем сделала это очень быстро. Кладовая по бедности могла бы сравниться с буфетом старой мамаши Хаббард [3]. Несколько печальных картофелин с проросшими глазками, пытающихся произвести себе подобных, несколько сморщившихся яблок, мешок с мукой и мешок с зерном, несколько банок с консервированным мясом, маринованные и сушеные овощи, сахар, огромное количество банок с консервами, абсолютно несоразмерное с числом живущих в доме людей, половинка, вероятно, купленной в лавке и завернутой в бумагу буханки хлеба и головка чеддера, от которого уже отрезали кусок.

Элайза начала испытывать симпатию к человеку, который – о Боже! – имел право на некоторый комфорт. Он не должен был питаться здесь так, словно находится на корабле.

Сев за стол, Элайза снова взглянула на финансовую смету лорда ла Вея. Она быстро составила и собственные расчеты. Ни единого пенни не предполагалось потратить на то, что можно было истолковать как роскошь. Правда, в некоторых домах даже мыло считалось роскошью, не говоря уже о лакеях.

Ее провал в роли экономки был предусмотрен в бюджете.

Словно услышав ее мысли, оба лакея – Джеймс и Рамзи – вошли в кухню, смеясь и подталкивая друг друга. Похоже, они были поражены, увидев ее, без сомнения, уже забыв, что в доме появилась новая экономка.

– Игра в мушку на пять карт запрещена навсегда, – приветливо проговорила Элайза.

Лакеи с опаской смотрели на нее, как будто, выйдя на прогулку, натолкнулись на незнакомое млекопитающее и теперь гадали, не будет ли оно кусаться.

Джеймс и Рамзи – в этом Элайза с отчаянием вынудила себя признаться – совсем не похожи на лакеев, хоть и довольно высокого роста. Рост их отличался всего лишь на какой-то дюйм. На них были чистые сюртуки, хоть и разные по покрою и цвету. Элайза не заметила оторванных пуговиц. На шейных платках не было ржавых или чернильных пятен. К ее удивлению, их ботинки сияли.

– У вас такие блестящие ботинки, – удивленно проговорила она. – И ваши шейные платки белоснежные…

– У меня есть собственный рецепт ваксы. Весь секрет в купоросе и яичном белке, – с гордостью произнес Рамзи.

– А я вывожу пятна на шейных платках винным камнем и солью. Это мой семейный рецепт, – сообщил Джеймс, явно соревнуясь с Рамзи. – Хотя его светлость этого не заметил – какое ему до этого дело? Вот у Редмондов и Эверси лакеи сейчас носят такие ливреи!.. – Он опечалился и добавил: – Они дьявольски элегантны. – Джеймс сказал это Рамзи, и тот удрученно кивнул.

Оба грустно вздохнули.

– Вы должны называть хозяина «лорд Ла Вей», а не «его светлость», – автоматически поправила Джеймса Элайза. Впрочем, замечание было обоснованным.

Хм! Выходит, нельзя сказать, что лакеи совсем необученные. Они даже гордятся своими умениями. И в них есть небольшая доля тщеславия. Возможно, им даже хочется приносить пользу.

Элайза ощутила прилив сочувствия. Эти двое лакеев смахивали на сморщенные яблоки в тележке торговца фруктами – такие покупаешь, если не можешь позволить себе ничего другого. Такие яблоки можно использовать для…

– Яблочные пироги! – неожиданно воскликнула она.

Элайза знала, как приготовить настоящий яблочный пирог. Такой, который приведет в восторг любого мужчину. И в доме есть все, чтобы испечь дюжину таких пирогов, прежде чем она отправится за покупками.

– Ни к чему оскорблять нас, миссис Фонтейн, – насупился Рамзи.

– Да нет, вы тут ни при чем. Я просто хотела… Не важно. Кстати, будьте так добры сказать мне, есть ли у вас позвоночник? По вашему виду этого не определишь – с таким трудом вы двигаетесь. Но у вас есть отличные плечи. Так продемонстрируйте хоть немного гордости – расправьте их, пожалуйста.

Подумать только! Негодование лорда ла Вея, оказывается, заразительно.

Но, надо признать, эффективно. Возможно, Джеймса и Рамзи удивил польстивший им приказ, высказанный их новым командующим с явным раздражением, но они сделали то, что Элайза велела.

Она прищурилась, представив их в ливреях. Если лорду ла Вею нужен дом полная чаша, он не должен позволять этим неудачникам появляться на его ужинах и приветствовать гостей, да и, как он выразился попросту, шастать вокруг. Но если лакеи будут в новых ливреях… Элайза даже слегка засияла от этой мысли.

– А где вы были только что? – спросила она.

– У его светлости гости – мы их встречали.

Элайза вскочила.

– Кто? – вскричала она.

– Граф и графиня Ардмей.

В это мгновение ее звонок запрыгал и зазвенел.

На секунду у Элайзы подвело живот – она вспомнила, что стала служанкой и что теперь ее можно вызывать звонком.

Все замерли, все взоры обратились на нее.

– Они обычно пьют чай дарджилинг, – сочувственно прошептала Китти, словно знала, что песенка Элайзы спета и уже скучала по ней.

Филипп Ла Вей принимал своих гостей, графа и графиню Ардмей, в одной из гостиных комнат, в которой словно по волшебству запылал ревущий, пляшущий огонь.

Принц в замешательстве смотрел на огонь в камине, который вполне мог быть случайностью. Редко, но бывало, что то тут, то там в доме в каминах вдруг вспыхивал огонь. Возможно, надоедает ничего не делать даже слугам.

Ла Вей повернулся к своим гостям, которые уже расположились на диванах с таким видом, словно делали это прежде с десяток раз, – так, собственно, оно и было.

– Если вы еще хоть раз посмотрите на меня с таким сочувствием и сожалением, я велю вас прогнать, леди Ардмей.

Вайолет Ардмей до замужества носила фамилию Редмонд. Ла Вей называл ее леди Ардмей лишь в тех случаях, когда сердился, но последнее время он почти всегда был рассержен.

– И кто же получит это приказание? Один из этих убогих лакеев, которые открыли нам дверь? Честно признаюсь, Филипп, у них такой вид, будто они совершили преступление в Сент-Джайлзе и воспользовались твоим домом, чтобы скрыться от правосудия. Я бы очень хотела, чтобы ты переехал к нам, мы бы за тобой присмотрели.

Оказаться под одной крышей с влюбленным графом, Вайолет и их новорожденной дочерью Руби?… Да он скорее предпочтет, чтобы на него снова напали шесть головорезов.

Ла Вей познакомился с графом Ардмеем, когда тот был просто капитаном Флинтом и они оба служили на корабле «Фортуна».

– Если хотите, я позвоню, чтобы вам принесли чай, – сказал принц. – Может, заключите пари, отзовется ли кто-то на звонок?

– Конечно! Я и забыла, что ты нанял новую экономку. Ту самую, с которой тебе помогла наша милая миссис Уинтроп?

Ла Вей яростно дернул звонок.

– Ничуть не сомневаюсь, что миссис Фонтейн сейчас в отведенных ей покоях пакует сундуки, готовясь сбежать отсюда, – лениво заметил Ла Вей.

– Но об этом не стоит печалиться, Филипп. Скорее о тебе надо побеспокоиться, – сказала Вайолет, пытаясь вернуться к теме разговора.

– Ха! – Он пожал одним плечом. – Без конца одно и то же, графиня, но, как видите, я благоденствую.

– Разумеется. – Вайолет обменялась взглядами с мужем, что не ускользнуло от внимания ла Вея.

– Сколько? – спросил он у графа, имея в виду пари.

– Фунт стерлингов.

Именно в это мгновение в дверях появилась чуть запыхавшаяся миссис Фонтейн.

– Слушаю вас, лорд Ла Вей? – сказала она.

Ее щеки порозовели, а на висках плясали две черные пружинки волос. Без сомнения, они воспользовались случаем выбиться из прически, когда она бегом поднималась по лестнице. Похоже, волосы миссис Фонтейн поддаются укрощению не больше, чем ее взрывной характер. Впрочем, было что-то героическое в ее попытке справиться с ними.

Неожиданно она показалась ему такой молодой.

Вместо приветствия Ла Вей рефлексивно повернулся к окну, словно среди облаков внезапно появилось солнце. Но нет. Небо оставалось серым. Озадаченный, он слегка нахмурился.

Странно, что это ощущение приходит к нему вместе с появлением миссис Фонтейн.

Сунув руку в карман сюртука, он пожал плечом и вручил графу фунт стерлингов, который тот с готовностью принял.

Элайза взглядом следила за его действиями, но ее лицо оставалось непроницаемым.

– Будьте добры, принесите чаю графу и графине Ардмей, миссис Фонтейн.

– Разумеется, – сказала Элайза, кивая. – Это для меня большая честь.

Она сделала такой реверанс, словно встречала самого короля, – это было долгое и грациозное приседание, которое, казалось, продлится вечно. Все присутствующие в гостиной с замиранием наблюдали, как она опускается в реверансе, а затем поднимается.

«Как успокаивающе это действует – словно листок отрывается от ветки», – с удивлением подумал Ла Вей.

– Хотите слегка перекусить? – Он повернулся к графу и графине.

Элайза оцепенела.

Зная, что в доме едва ли найдется еда, которую вообще можно подать к столу, не говоря уже о том, чтобы попотчевать ею графа и графиню, Ла Вей со своего рода злобным любопытством раздумывал, что же она принесет на подносе.

– Я ничего не хочу, спасибо. Мы не можем задержаться надолго, – сказала Вайолет.

– Очень хорошо. Я быстро вернусь. – Элайза сделала еще один реверанс – быстрый на этот раз – и выскользнула из гостиной так же стремительно, как и появилась в ней.

– На мгновение мне показалось, что она молится, – задумчиво проговорила Вайолет.

– За мою скорую кончину, без сомнения, – бросил Ла Вей. – Хотите заключить пари на то, вернется ли она?

Граф усмехнулся:

– Готов поставить еще один фунт стерлингов. Спорю на то, что вернется.

Они подождали несколько мгновений, пока стук домашних туфель миссис Фонтейн по мраморному полу коридора не затих вдалеке.

– Есть кое-что еще более неудачное, чем брак, Филипп, – беспечно заметила Вайолет.

Ла Вей бросил на нее насмешливый взгляд:

– В следующий раз я велю этим лакеям-шутам не встречать тебя у дверей.

– Спасибо, мой дорогой, – сухо проговорил граф. – Это лучше, чем быть обреченным на вымученную похвалу.

Вайолет только рассмеялась. И наградила мужа такой улыбкой, от которой у любого мужчины подогнулись бы пальцы ног, а голова наполнилась мечтами о темной комнате и мягкой постели, а потом по-дружески похлопала его рукой по бедру.

Ни один из мужчин и не думал запугивать имеющую дурную репутацию бывшую Вайолет Редмонд. Однажды она застрелила пирата, чтобы спасти жизнь мужу. С тех пор они стали менее бдительными, чем могли бы быть, когда вели при ней деловые разговоры.

Эти деловые разговоры обычно касались насилия и денег.

Чуть раньше Ла Вей сжал руку в кулак, и теперь с усилием разжимал ее. Рану на руке ему быстро зашили – как и другие раны. Шрам был таким, словно сам дьявол вцепился в нее когтями и стал кусками рвать мышцы, из-за чего Ла Вей был вынужден теперь придумывать новые ругательства с единственной целью – преодолеть боль.

– Все они и ты погибли бы, Ла Вей. Ты – единственный, кто остался в живых, – сказал Ардмей. – Не считая меня, разумеется.

Ла Вей кивнул. Лживое смирение надоело им обоим. Они многое пережили – вместе и порознь.

Они оба сколотили неплохие состояния, будучи каперами, и заработали еще больше, выполняя приказы-капризы короля. Им приходилось расследовать тайные заговоры против короны и охотиться за пиратами, которые угрожали безопасности и доходам английских торговцев, а следовательно, – безопасности и спокойствию граждан Англии.

В качестве каперов они были столь успешными, что корона теперь пользовалась их уникальными способностями и в других тайных обстоятельствах, требующих определенной хитрости, обаяния, грубой силы, готовности отправиться в опасные места, а также виртуозного умения обращаться с оружием. Это было выгодно для каждого из них – вместе и порознь.

И это едва не оказалось смертельным для Филиппа ла Вея.

Но он получал огромное удовлетворение от работы. Для него каждый пленный, каждая шпага, выбитая у неприятеля, каждый убийца, планам которого он не давал сбыться, каждая предотвращенная смерть или потеря были способом компенсировать те утраты, которые едва не погубили его семью, не изменили его образ жизни.

И это действительно было очень прибыльно.

Но ла Вею и Ардмею не удалось передать правосудию пирата ле Шата. По правде говоря, они не то чтобы не смогли поймать его, а попросту дали ему уйти.

Истинная причина этого была довольно сложной. Каждый находящийся в этой гостиной знал только часть тайны ле Шата, но ни один из них не поделился ею с другими.

У Филиппа была особенно неприятная и нелепая причина радоваться тому, что этот человек утихомирился и находится на свободе. В кармане его камзола на оторванной от листа бумаги полоске было написано указание, о котором не знал больше никто в мире; написано оно было человеком, известным в торговых кругах как мистер Хардести, однако на самом деле он был кое-кем другим: «Если вы считаете, что вам известно, как отблагодарить меня за свою спасенную жизнь, можете найти меня…»

О, награда за поимку ле Шата! Эти деньги решили бы… почти все проблемы ла Вея. Однако если он будет долго и серьезно думать об этом, то едва ли сможет сдержать порыв швырнуть в стену какой-нибудь увесистый предмет.

Подумать только! А ведь когда-то он был известен своим шармом.

Стопка полученной принцем корреспонденции росла день ото дня. А несколько писем буквально молили о срочном ответе.

– Так ты хочешь таким способом вернуть свое состояние, Филипп? – упорствовала Вайолет. – Ты умрешь раньше, чем это у тебя получится.

Ла Вей фыркнул:

– Спасибо тебе за веру в меня, Вайолет.

Тем не менее в нем все росла уверенность в том, что она права.

Графиня заулыбалась, услышав, что он наконец обратился к ней по имени.

– Только подумай о земных удовольствиях, которых ты лишишься, если умрешь. Прошу тебя, пожалуйста, позволь нам устроить бал или ассамблею в твою честь, – продолжала настаивать она.

– Что ж, – коротко бросил Ла Вей. – Мне это должно понравиться. Но не сейчас.

Пока он и представить себе не мог, что сможет танцевать, потому что из-за ран все еще чувствовал скованность, только не хотел признаваться в этом. Вот ведь ирония: вальсирование для него сейчас не менее важное умение, чем фехтование. Впрочем, в высшем свете искусство вращаться зачастую сродни искусству фехтования.

Наступило неловкое молчание, во время которого леди Ардмей еще раз переглянулась с мужем. Потом она откашлялась.

– Мне написала леди Придо, – наконец заговорила Вайолет. – Она недавно была здесь, в академии мисс Эндикотт. Ей надо было обсудить кое-какие вопросы, касающиеся ее младшей сестры. И скоро она снова будет в Лондоне. Может, хоть это тебя вдохновит?

Ла Вей смутно припоминал, что сестра леди Придо учится в академии мисс Эндикотт – учебном заведении, которое известно в здешних краях как школа для непослушных девочек. Но Вайолет говорила преувеличенно небрежным тоном, а это означало, что она скрывает свои мотивы.

Ла Вей криво усмехнулся:

– Я тоже получил от нее письмо.

А потом ему стало трудно сдержать улыбку при мысли об Александре: она была неотделима от воспоминаний о более счастливых в его жизни временах. У их семей были общие интересы, когда они были моложе, и у родителей существовала надежда, что Александра и Филипп когда-нибудь поженятся.

С возрастом Александра превратилась в жизнерадостную, красивую и невероятно уверенную в себе женщину. Она забавляла Филиппа. Ее семья была не такая высокородная, как семья Бурбонов, богатство Придо – не таким огромным, а власть – не такой всемогущей.

Именно поэтому большинство членов семьи Придо сохранили головы и деньги во время революции.

Бурбоны вернулись к власти во Франции, а даже будучи маленькой девочкой, Александра любила влияние и власть. И хотя Филипп был далек от трона, он все еще был Бурбон.

От Александры Ла Вей получил пространное послание, но не знал, как на него ответить.

Принц сжал в кулак причинявшую ему боль руку, когда в дверном проеме появилась миссис Фонтейн. В руках у нее был поднос с чайником и чашками. Все замолчали.

Балансируя, словно на натянутом канате, со спиной, прямой, как бизань-мачта, Элайза преодолела расстояние межу дверью и столом, за которым они все собрались.

В наступившей тишине было слышно, что чашки на подносе слегка позвякивают, когда она двигается.

У Элайзы тряслись руки.

Странное желание охватило ла Вея: ему захотелось подойти к ней и ласково забрать поднос. «Я не такой уж грозный!» Но потом ему пришло в голову, что это утверждение – правда лишь отчасти, потому что за долгие годы службы королю он действительно стал грозным.

– Благодарю вас, миссис Фонтейн, – проговорил Ла Вей ворчливым тоном, когда поднос был наконец благополучно поставлен на стол.

Элайза сделала книксен, развернулась – очень осторожно, будто все еще держала в руках поднос, – и грациозно направилась к двери.

Тут Ла Вей поймал себя на том, что стоит, замерев, не в состоянии противиться дурацкой радости, охватившей его из-за того, что ей удалось внести в комнату поднос, не выронив его.

Элайза с достоинством вышла из гостиной.

Ла Вей был настолько поглощен наблюдением за миссис Фонтейн, что едва не вздрогнул, когда граф откашлялся.

Обернувшись, принц увидел, что Вайолет и граф Ардмей молча смотрят на него. Граф протянул руку ладонью вверх.

Филипп вытащил из кармана очередную фунтовую купюру и вдруг со смущением осознал, что очередное проигранное пари доставляет ему некоторое удовольствие.

Глава 5

Когда сумерки начали широкими мазками окрашивать в розовато-сиреневый цвет оставшиеся на небе облака, Элайза вышла из дома через кухонную дверь и собралась бежать к дому викария. Она рассчитала, что если поторопится, то доберется туда за десять минут. Теперь вся ее жизнь была расписана по минутам, вот как сейчас.

Прохладный воздух приятно холодил ее щеки, которые сегодня от душевного волнения и раздражения то розовели, то багровели несчетное число раз. Щеки не должны так часто менять свой цвет.

Элайза размышляла о том, что скажет лорд Ла Вей, если увидит, что она несется как сумасшедшая, теряя по пути шпилек из волос больше, чем может себе позволить. Но иного выбора, чем бег, у нее не было.

Она воспользовалась возможностью ускользнуть из дома, когда лакеи впустили в него темноволосого и худощавого джентльмена с холодными глазами и гранитной челюстью. Пришедший не захотел ни чаю, ни чего-либо еще. Лорд Ла Вей сам встретил гостя с односложной, типичной для него фразой: «Я не хочу, чтобы нас беспокоили», – захлопнул за собой дверь кабинета. Крепко захлопнул.

«Слишком поздно, – с радостью подумала Элайза. – Подозреваю, вы уже обеспокоены».

Она пробежала мимо большой черной лошади, свободно привязанной к кусту, как будто всадник упал с нее и бросил поводья. Голова Элайзы едва удержалась на шее, когда она увидела королевский герб на седельных сумках – стоящего на задних лапах льва на лазурном поле, – но у нее не было времени выяснять, что к чему. Кто знает, что замышляет лорд Ла Вей.

Ее заботы куда более обыденные.

Слава Богу, что граф и графиня Ардмей не захотели ничего есть. Элайза не помнила себя такой неловкой, испуганной, неуклюжей и двигающейся так неуверенно, как будто она ступает по палубе корабля, даже в свой первый день работы учительницей в академии мисс Эндикотт.

Весь день она чувствовала себя актрисой, которой дали прочитать пьесу лишь перед премьерой и вытолкнули на сцену перед недоброжелательно настроенными зрителями, вооруженными предметами, которые они намеревались метать в исполнителя за малейшую оплошность.

Однако бывали в ее жизни дни и похуже. Например, тот день, когда она сообщила мисс Эндикотт, что ждет ребенка. Элайза прошла через это, как проходила через все остальное, призвав в союзники гордость, жизнерадостность и воспитание. Сегодня все это в совокупности могло привести к ее увольнению.

Какое нахальство с его стороны заключать на нее пари!

Это Элайза заподозрила в тот момент, когда лорд Ла Вей отдавал фунтовую купюру графу Ардмею – крупному мужчине, только более грубо скроенному и в большей степени экзотичному, чем принц, который напоминал скалу, отполированную волнами времени и опыта. Ее отец ухаживал за больными и ранеными из мелкопоместного дворянства всего Нортумберленда, но никогда она не видела таких людей, как граф Ардмей и лорд Ла Вей.

Перед тем как уйти, Элайза велела Долли приготовить мясной пирог из тех продуктов, которые можно было найти в кладовой.

Дом викария показался ей сущим раем после сурового дома лорда ла Вея: шумный, яркий, теплый, едва не лопавшийся от рыжеволосых детей – отпрысков сестры миссис Силвейн. Некоторым из них суждено отправиться в академию мисс Эндикотт, в этом Элайза была почти уверена.

Что-то непонятное, оказавшееся предназначенными для букетов цветами, слишком яркими и пышными для того, чтобы их мог позволить себе викарий, было расставлено повсюду в вазах и банках.

Это что-то новое.

– По-моему, слишком роскошно для украшения дома, преподобный Силвейн, – заметила миссис Фонтейн.

Его смех перешел во вздох.

– Я только что сказал, что все это походит на джунгли. Думаю, это тропические цветы. – Высокий и красивый преподобный Адам Силвейн осторожно дотронулся до экзотического цветка. – Их прислала моя кузина Оливия. Она попросила разложить их на кладбищенских могилах. Вероятно, не все ее ухажеры знают, что она уже обручена, и настойчиво продолжают присылать ей букеты из оранжерей. Боюсь, в конце концов Ланздаун будет вынужден вызвать их на дуэль.

Элайза рассмеялась. Лорд Ланздаун был женихом Оливии Эверси. Такой жених ее семье и не снился, с тех пор как Лайон Редмонд – брат Вайолет Редмонд, старший из всех Редмондов и наследник – исчез, навсегда забрав с собой, как поговаривали, ее сердце. Никому и в голову не приходило, что Оливия подумает о другом мужчине.

И никто не рассчитывал, что Ланздаун окажется столь настойчивым.

– Я принесла яблочные пироги, преподобный. – Она протянула викарию сверток. – Хочу обменять их на одного вашего подопечного.

Жена священника рассмеялась, а затем крикнула:

– Джек, куда ты подевался?

То, что Элайза сделала по любви, жена преподобного, Айви Дагган, прежде имевшая дурную репутацию, делала за деньги. Она была профессионалкой среди падших женщин. Разница между ней и Элайзой состояла в том, что Айви никогда не была женщиной приличной и никого не разочаровала, а вот Элайза разочаровала всех.

Однако Айви удачно вышла замуж за викария Адама Силвейна, который сумел вернуть прихожан в церковь Пеннироял-Грина и Суссекса с помощью обаяния, бескорыстия, исключительного упрямства и сногсшибательной внешности. Вместе они являли собой воплощение доброты и признания. И они были в числе немногих, кто знал об… обстоятельствах Элайзы.

Айви наклонила голову набок.

– Джек! Да он… здесь!

Что-то непонятное ворвалось в комнату и обхватило Элайзу за талию.

– Мама!

Элайза обняла сына и приподняла его. Но он уже стал слишком тяжелым для таких объятий.

– Добрый вечер, мой любимый! Нам надо бежать. Спасибо вам за все, преподобный. Могу я задать вам вопрос? Боюсь, он касается того, сможете ли вы оказать мне еще одну услугу…

– Мы сделаем для вас все, что в наших силах, миссис Фонтейн, вы же знаете.

– Моя новая работа… Боюсь, я больше не смогу приходить за Джеком вечерами. Я и сейчас поступила рискованно. Только в субботу у меня на полдня будет выходной. Вы не знаете кого-нибудь, кто мог бы отводить Джека домой? В обмен, скажем, на… яблочный пирог?

Вся ее жизнь была сплетена в сложную сеть предметов для обмена и услуг по времени, умениям и знаниям, не использованных отрезов ткани и подержанных вещей, трав, печеностей, сыров и книг, советов и обучения.

– Я уже большой мальчик, мама! Я могу сам ходить домой!

– Я буду это делать. – Это сказал стоявший в дверях брат Айви Шеймус.

Парень украдкой бросил на Элайзу хитрый взгляд, говоривший о том, что он бы не прочь приобнять ее за талию.

Что в Шеймусе Даггане приятно удивляло, так это то, что он никогда не старался притвориться тем, кем не был, а был он очаровательным повесой, который сделает все возможное, лишь бы избежать честной ежедневной работы ради веселья и удовольствия.

Самым опасным в Шеймусе была его своеобразная красота, яростно кружившая головы женщинам, мечтающим поймать на себе его взгляд. По правде говоря, Шеймус был восхитителен: всегда готов рассмеяться, быстро влюбиться и быстро забыть о том, что он, как говорят, уже влюблен, когда какая-то очередная красотка привлекала его внимание, не прочь повеселиться, отпустить двусмысленную остроту и даже подраться.

В результате он получил среди местных кличку – Бесстыжий Дагган.

Викарий взял его под свою опеку и заставлял напряженно трудиться, чтобы тот не попал уж в слишком большую беду. Впрочем, дело это оставалось скользким и весьма деликатным, его можно было сравнить разве что с попыткой слишком крепко удержать в руке мокрый кусок мыла.

Дети любили Шеймуса. С тех самых пор, как он приехал в Пеннироял-Грин, почти все старшие мальчики удвоили словарь ругательств и знали, откуда берутся дети, а он с удовольствием вгонял в краску маленьких девочек.

Шеймус Дагган стоял, прислонившись к дверному косяку. Его зеленые глаза мерцали, а губы растянулись в дразнящей улыбке. Элайза невольно улыбнулась ему в ответ. Все улыбки в этом доме были для нее настоящим бальзамом на душу.

Элайза видела Шеймуса с детьми его сестры. Она была абсолютно уверена, что Джек будет рядом с ним в безопасности и не узнает чего-то неприличного.

– Вы очень добры, мистер Дагган, благодарю вас.

– Если хотите, я и сейчас провожу вас, миссис Фонтейн.

– В этом нет необходимости, – хором проговорили все взрослые.

Его улыбка стала еще шире.

– Да нет, я серьезно. Я с радостью буду отводить Джека домой вечерами, мне это совсем не трудно.

– Еще раз спасибо вам, мистер Дагган. А теперь нам надо поторопиться… И я попрошу вас еще об одном одолжении, преподобный Силвейн. Вы не будете… возражать, если я возьму несколько букетов?

– Этим вы окажете мне одолжение. Возьмите цветы, миссис Фонтейн.

На следующее утро Филипп Ла Вей проснулся с легкой улыбкой. Ему приснился такой приятный, домашний сон: он как будто услышал легкое позвякивание подноса с углем, видел спину женщины в мягком белом чепце, уловил шорох разжигаемого огня и почувствовал, что в мире все хорошо.

Через час или около того принц проснулся во второй раз, потому что ему стало слишком тепло. Обычно он спал без ночной рубашки, так что это был редкий случай, когда он перегрелся.

Приподняв голову с подушки, Ла Вей внимательно осмотрелся. В камине горел огонь. Выходит, это был не сон? Указательным пальцем он нарисовал в воздухе плюс – одно очко в счет миссис Фонтейн за то, что заставила слуг выполнять их работу. По крайней мере сегодня.

Филипп приподнялся в постели и замер, а его рука автоматически потянулась к пистолету, который всегда лежал на ночном столике рядом с подушкой. Ему показалось, что за дверью кто-то шепчется.

После нападения утра стали для него самой тяжелой частью дня – тело болело, суставы отказывались сгибаться, и даже напряжение в чреслах не всегда приносило удовольствие. Однако инстинкт выживания научил его превозмогать боль, поэтому он подкрался к двери и приложил к ней ухо.

– Итак, Мэри, запомни: он всего лишь мужчина. Он по очереди сует ноги в штанины. Не похоже, чтобы он кусался.

– Так, может, у него нет зубов? Он уже не молод, миссис Фонтейн.

Неужели до него донеслось сдавленное хихиканье?

Филипп не расслышал, что ответила на это миссис Фонтейн.

– Но он проснется, когда я зайду? Когда я разжигала огонь, он спал.

Это сказала Мэри, горничная. «Трусиха!» – подумал Филипп. Ее слова даже немного развеселили его.

– Ну хорошо, сегодня я сама это сделаю. Но потом это будет твое дело.

Через мгновение в дверь громко постучали.

Филипп успел запрыгнуть в кровать и натянуть одеяло до подмышек.

– В чем дело? – раздраженно спросил он хриплым голосом. Все части его тела, требующие бережного отношения, так и завыли от боли, вызванной его резкими движениями.

Дверь распахнулась – в комнату быстро вошла миссис Фонтейн.

– Доброе утро, милорд, я просто оставлю вам поднос и раздвину…

Ла Вей искоса посмотрел на миссис Фонтейн. Она была куда более свежей, чем бывает человек в это время дня. Во всяком случае, она так выглядела в проникающем сквозь гардины утреннем свете.

Она застыла и смотрела на него дольше, чем следовало.

«Она еще слишком молода для апоплексического удара, но кто знает?» – такая мысль позабавила ла Вея.

– Что это еще за дьявольщина? – спросил он.

– Это?! – как попугай, отозвалась Элайза. Буквально как попугай, потому что голос ее прозвучал громко и хрипло.

– Да будет вам, миссис Фонтейн, мы же установили, что вы не глухая. Я спрашиваю про то, что у вас на подносе. – Принц решил привставать – простыня сползла с его груди, как снежная лавина.

– Кофе и два яблочных пирога, – протараторила Элайза. Слова вырывались у нее с такой скоростью, словно их из клетки выпустили на свободу.

– Яблочных?…

– Я оставлю поднос здесь, хорошо? – жизнерадостным тоном спросила Элайза, поворачиваясь к нему спиной.

Ла Вей слышал, как позвякивает посуда, пока она обходила диван, чтобы поставить поднос на прикроватный столик.

А потом Элайза раздвинула гардины.

– О! – Поток солнечного света хлынул прямо ему в лицо. «По крайней мере, хоть дождя нет!» – подумал Ла Вей.

Она удалилась с такой скоростью, словно была видением. Дверь плотно захлопнулась за ней.

Элайза прислонилась спиной к двери, вцепившись в ручку, как будто не хотела выпускать принца из спальни. Или, возможно, чтобы самой не вернуться туда.

Несколько мгновений она невидящим взором смотрела на Мэри, которая топталась в коридоре. Хотя, пожалуй, не таким уж невидящим был ее взор. Элайза подумала, что еще нескоро забудет то, что сейчас увидела.

– Он взял у вас поднос, миссис Фонтейн? – спросила Мэри шепотом, как будто они только что предложили бифштекс чрезмерно разборчивому волку. – Мне как поступить завтра?

Элайза на минуту задумалась.

– Он действительно слишком неприветлив по утрам, – медленно проговорила она, притворяясь, что проявляет мученическое великодушие. – Пожалуй, лучше мне самой подавать ему завтрак.

Ла Вею требовалось слишком много времени на одевание по утрам, поскольку ни одна часть его тела не желала гнуться, как полагается. Если он начинал ускорять этот процесс, ему приходилось делать паузы и напрягаться. Филипп отчаянно бранился, пока не появлялось ощущение, что он готов продолжить.

Труднее всего было надеть сюртук. Впрочем, бриться левой рукой было не легче. Ла Вею и в голову не пришло, что в Эссексе он задержится дольше, чем на две недели, поэтому он даже не подумал о камердинере.

Филипп как-то слышал, как темпераментный кок на его корабле с тоской говорил о жене как о человеке, который «поможет стянуть сапоги». Ла Вей представил себе, как просит об этом Александру Придо, если она станет его женой, и слышит ее заливистый смех. Александра привыкла, что рядом с ней находится целая армия слуг, готовых выполнить любое ее приказание.

Филипп сжал правую руку, которая чаще всего была причиной его гнева и плохого настроения. Подойдя к двери кабинета, он остановился. Что-то там определенно изменилось.

Он осторожно вошел. Сделал всего два шага, а потом медленно, словно во сне, пошел по комнате. Теперь здесь мало что напоминало о нем.

Каждый дюйм поверхности его письменного стола, рамы картин на стенах, замысловатая резьба на стульях и скамеечке для ног, трещинки на ягодицах херувимов на камине – все было протерто от пыли и отполировано. Комната почти вибрировала от чистоты.

Огромный прямоугольник солнечного света лежал на ковре. Гардины явно снимали и выколачивали из занавесей пыль, и теперь они были аккуратно подвязаны золотыми шнурами до бокам от окон. В результате они стали на тон светлее, чем были вчера. Ковер, похоже, был выбит впервые. Коричневые, сливочные и темно-красные завитки снова стали яркими, а ноги ла Вея утонули в ворсе, когда он крался по своему логову, осторожный, как кот.

Филипп ощутил какой-то знакомый аромат – смесь запахов лимона, льняного семени и горящего дерева.

Этот аромат сбивал его с толку, и на мгновение он решил, что все происходит во сне, начиная от хихиканья за дверью спальни и заканчивая сверхъестественно чистым кабинетом. Иногда, во время морских походов, он просыпался с улыбкой на лице и тоже ощущал этот аромат.

А потом он его увидел…

На каминной полке стоял кувшин с большим букетом гиацинтов и лаванды. Это были цветы Прованса.

Из груди Филиппа вырвался короткий удивленный смешок. Он начертил в воздухе еще один плюс в пользу миссис Фонтейн.

Подойдя к камину, принц осторожно дотронулся до цветов. Они слегка увяли, словно их некоторое время сжимали в горячей ладони и только потом принесли в кабинет и поставили в кувшин. Хотя, возможно, их кончину приближал сильный огонь в камине.

И все же цветы были очень красивыми.

Вдруг Ла Вей почувствовал, что ему стало легче. Как будто груз, соразмерный букету из лаванды и гиацинтов упал с его плеч.

Ла Вей медленно огляделся, отыскивая другие маленькие сюрпризы. Графин для бренди был наполнен доверху и блестел. И искушал его.

Филипп развернулся к нему спиной, словно графин – та же уличная девка, подманивающая его к себе согнутым пальцем, и позвонил, вызывая миссис Фонтейн.

Глава 6

Миссис Фонтейн по-прежнему была невероятно свежа, хотя ей явно пришлось встать задолго до восхода солнца, чтобы заставить разленившуюся прислугу заняться уборкой.

– Еще раз доброе утро, миссис Фонтейн. Я хочу, чтобы вы сегодня забрали в городе мою корреспонденцию – в магазине «Постлетуэйтс Империум». Почтовая карета уже должна была приехать.

– Да, милорд. Разумеется. Не желаете ли на обед на этой неделе какое-нибудь особенное блюдо? Я пойду сегодня в магазин в городе.

– Я хотел бы биф бургиньон – говядину по-бургундски, – отвечал Филипп. – Но меня устроит и любое мясо с гарниром из горошка и с какими-нибудь другими распознаваемыми овощами. И вино. И еще, пожалуй, хлеб. Удивите меня, миссис Фонтейн.

– Мясной пирог вчера вечером…

– …Был вполне съедобен, – перебил он Элайзу. – Поскольку у нас нет хорошего шеф-повара, то я пока отдам предпочтение хорошо приготовленной простой пище. Не нужны неуклюжие попытки приготовить что-то изысканное.

– Спасибо за разъяснение, – спокойно отозвалась Элайза. – Я сообщу о ваших пожеланиях кухарке.

Она не сказала вслух: «Вы – грубый негодяй». Но в воздухе это так и витало.

Ла Вея это даже развеселило.

– Я чувствую, что должен вынести вердикт яблочному пирогу, – ворчливо заметил он.

– Очень хорошо. – Элайза выпрямилась и сложила руки на груди, как кающийся грешник.

– Как вам уже известно, я считаю, что человеку не следует лгать, если этого можно избежать, – напомнил Ла Вей.

– Да, вы ясно дали мне это понять, милорд.

Он же не садист. Однако ему нравятся драматические паузы. Поэтому он дал молчанию затянуться на минуту-другую.

– Это был настоящий рай на тарелке, миссис Фонтейн. Благодарю вас.

Лицо Элайзы медленно засветилось. От нее исходило сияние, как от… Как от мебели в кабинете!

Как он мог забыть простое удовольствие делать человека счастливым?

– Мне очень приятно, что пирог вам понравился, – серьезно сказала она, но в ее глазах приплясывали радостные огоньки.

– Я хочу, чтобы отныне мой день начинался так же, как сегодня, если только я не встаю до рассвета, – заговорил Филипп. – Пожалуй, за исключением такого яркого солнечного света. Быть может, более плавное появление света было бы предпочтительнее.

– Очень хорошо, милорд.

– Это все, – сказал Ла Вей и отвернулся к своим письмам, на которые он опять постарается заставить себя ответить. Скорее всего безрезультатно.

Но Элайза не двинулась с места, и он поднял голову, вопросительно приподняв брови.

– Лорд Ла Вей, – нерешительно начала она, – могу я задать еще один вопрос?

Он вздохнул.

– Я должен еще раз попросить вас экономить вопросы, миссис Фонтейн, поскольку мое терпение не безгранично.

Очередная пауза – экономка явно пытается сдержать себя.

– Я хотела бы переодеть лакеев в ливреи, – наконец промолвила она.

Лорд Ла Вей недоуменно смотрел на нее.

– В ливреи? – переспросил он.

– Да. – Ее спина стала еще прямее, словно она была деревом, готовящимся противостоять буре.

– В ливреи… – безучастно повторил Филипп. По его тону можно было предположить, что он дает ей последний шанс извиниться за грубое оскорбление, прежде чем вызовет ее на дуэль.

– В ливреи.

Ла Вей ошеломленно молчал.

– А что дальше? Вы попросите привести к ним девок и обеспечить их спиртным? – наконец проговорил он.

– Нет, этого я не попрошу, – ответила Элайза.

– Господи, ну почему лакеи должны быть более нарядными? Они всего лишь выполняют свои обязанности – вот и все. Да мне едва ли нужны два лакея! Это же не корабль. И мы не собираемся отправляться в путешествие, когда нам понадобится целая команда прислуги.

– Люди, которые гордятся своей работой, будут лучше служить вам, а ливреи помогут им обрести эту гордость.

Его терпению пришел конец.

– Благодарю вас, миссис Фонтейн, никто не знает этого лучше, чем я. Я был первым помощником капитана на «Фортуне» и лично набирал команду. К тому же одному Богу известно, какую награду я получил за вещи, которые покупал для любов…

Последний слог остался непроизнесенным, но он так и запульсировал беззвучно в утреннем воздухе.

Последовала бесконечная неловкая пауза.

Но порыв негодования и страстное желание выполнить свою миссию подтолкнули Элайзу вперед.

– Да, милорд. Потому меня и удивило ваше требование объяснить, для чего нужны ливреи.

Его брови предостерегающе подскочили вверх. Ла Вей почувствовал, что ее слова проскользнули сквозь потрепанную сеть самообладания, потому что в наступившем молчании он почти слышал не произнесенное ею слово «дьявольщина».

– Учитывая, что человек с вашим положением и авторитетом, владеющий таким домом, как у вас, имеет право на то, чтобы ему прислуживали и представляли его элегантные, изысканно одетые слуги – такие, как у ваших гостей, – смело продолжала Элайза. – И если вы начнете с покупки ливрей для лакеев, они сочтут, что они важны для вас, а преданности лакеев нет цены. Впрочем, возможно, цена вам известна. Потому что в вашей финансовой смете я не увидела расходов на преданность.

Он должен был разгневаться, поскольку ее речь рискованно приблизилась к нарушению субординации. Но, по крайней мере, ему с ней было не скучно.

Одни деревья валятся от долгого сопротивления сильному ветру, другие, напротив, прорастают в глубину более сильными корнями.

Лорд Ла Вей заподозрил, что знает, какого рода деревом будет миссис Фонтейн.

– Прекрасная речь, миссис Фонтейн.

Она улыбнулась напряженной, серьезной улыбкой.

Ла Вей вздохнул:

– Очень хорошо. Можете нарядить лакеев. По сути, ваши доводы настолько убедительны, что я уже требую, чтобы вы переодели лакеев. Но я не выделю на это дополнительных средств, если вы пришли ко мне ради этого. Считайте это проверкой вашей изобретательности.

Принц смотрел на лицо Элайзы, более выразительное, чем она предполагала. Впрочем, возможно, она и не понимала, что по нему можно было прочесть все ее эмоции. Наконец она приняла решение.

– Благодарю вас, лорд Ла Вей. Ничто не доставит мне такого удовольствия, как такая проверка.

– И только Господу известно, что я не смогу спокойно спать по ночам, если вы не будете получать удовольствия, миссис Фонтейн, – тихо проговорил он.

По правде говоря, он весьма извращенно получал удовольствие от себя самого.

Чувство, длившееся секунд двадцать, вмиг исчезло, когда Филипп, случайно взглянув на стол, увидел письмо от Мари-Элен, на которое он так и не ответил. Рядом лежало послание от адвоката в Париже, которого он боялся больше всего, под ним – письмо от деда.

Настроение ла Вея явно ухудшилось, он помрачнел, словно по небу только что проплыла очередная грозовая туча.

Заметив это, Элайза откашлялась:

– Если вам захочется бросить что-то в стену, лорд Ла Вей, я пришлю Мэри собрать осколки. Но должна вам сказать, что на это ей потребуется минут пятнадцать, ведь ей придется искать мелкие кусочки в ворсе ковра и за портьерами. Учитывая размер ее жалованья, цена этого для вас составит… – Она закинула голову, делая в уме подсчеты. – Около шиллинга.

Ла Вей изумленно смотрел на нее.

– Вижу, что вы ознакомились с моей сметой.

– Это действительно произведение искусства, – заявила Элайза совершенно искренне.

– А вы очень быстро произвели в уме расчеты.

– Я уже сказала вам во время собеседования, что у меня неплохо работает голова. Я не решилась бы вам солгать, лорд Ла Вей, особенно зная, как вы нетерпимы ко лжи, – рассудительно проговорила Элайза.

Несмотря на то что ее лицо, безмятежное, как у монашки, выражало почтительность и серьезность, ее выдавали глаза. Конечно, блеск мог быть отражением света, льющегося в окно, но Филипп не вчера родился, а потому узнал злую иронию, едва приметив ее.

Ла Вей задумался: сколько еще времени он будет терпеть этот обмен колкостями?

«Эта женщина обладает невероятным шармом, – подумал он. – Только он спрятан в ней так же надежно, как ее волосы заколоты шпильками. Она едва не лопается, пытаясь сдержать себя».

Миссис Фонтейн являла собой этакое приятное пособие для изучения контрастов: темные-темные глаза – бледный-бледный цвет лица, красные и весьма пухлые губы – брови тонкие, как знаки препинания.

В конце концов, раньше она была школьной учительницей.

Ла Вей заметил, что ее платье перелицовано – вполне умело, надо сказать, однако у подола можно разглядеть едва заметную выцветшую полосу. Он всегда замечал такие вещи. А поскольку Филиппу казалось, что он уже начинает узнавать свою экономку, то он был уверен, что она предпочла бы, чтобы он ничего такого не разглядел. Миссис Фонтейн – гордая женщина.

– Мне очень понравились цветы, – почти ласковым тоном сказал он.

Элайза повернулась к цветам, а затем – к лорду ла Вею, и покраснела от удовольствия.

– Я так рада этому, милорд. Должна заметить, что в вашей замечательной финансовой смете не нашлось места для цветов. Без сомнения, причина этого в том, что свежие цветы невозможно доставить человеку, находящемуся в море, поэтому вы и не включили их в бюджет. Хотя не могу не напомнить вам: здесь мы не в море.

Еще немного – и лорда ла Вея развеселило бы то, с какой изобретательностью миссис Фонтейн вела эпическую борьбу за власть самыми изощренными средствами, какие только можно было себе представить. По сути, она пыталась издеваться над ним, но так, чтобы он этого не понял.

Если не считать того, что сейчас она прекрасно осознавала, что он все понимает, в этом Ла Вей был абсолютно уверен.

– Как много замечаний вы испытываете необходимость сделать, миссис Фонтейн? – побормотал он.

Кажется, своими словами он привел ее в замешательство.

– А откуда появились эти цветы? – Ему действительно было интересно.

– Изобретательность, милорд.

– Неужели, миссис Фонтейн? Должно быть, вы получаете настоящее удовольствие от своей работы. В ней так много возможностей для изобретательности.

Лорд Ла Вей был готов поклясться, что слышит, как закрутились колесики ее хорошего отлаженного мозга в поисках подходящего ответа на его слова.

– Моя работа – это то, на что я надеялась, – наконец смело заявила она.

Похоже, это было искреннее замечание.

Ла Вей вздохнул. Знакомая боль начинала вонзать в него свои когти. Он с шумом втянул носом воздух и покосился на графин с бренди. «Всего один бокал, хотя еще только полдень…» Он не хотел становиться зависимым.

– Очень хорошо, – проговорил Филипп. – Пусть для лакеев доставят ливреи. И если это все, миссис Фонтейн, то вы свободны.

– Благодарю вас, лорд Ла Вей.

Он смотрел ей вслед. То, как быстро она двигалась, все линии ее тела – узкие плечи, тонкая талия, переходящая в аккуратные маленькие ягодицы, тонкая полоска бледной кожи над кружевным воротничком ее сизого платья – все напоминало ему певчую птичку.

Остановившись, миссис Фонтейн повернулась к нему, как будто знала, что его взгляд опустился на ее ягодицы, как только она оказалась к нему спиной. Он быстро поднял глаза, но в них не было и намека на смущение.

На несколько неловких мгновений их глаза встретились.

– Если вы позволите мне задать вам вопрос… – откашлявшись, заговорила Элайза.

Ла Вей прерывисто вздохнул.

– Оказывается, у вас есть еще вопросы! – с деланным терпением проговорил он и театрально взмахнул руками.

– Прошу меня простить. – Элайза, похоже, уже привыкла к его театральным жестам. В ее голосе слышалась настойчивость. – Я про лакеев, лорд Ла Вей… В ливреи какого цвета вы хотели бы одеть их?

– Вы хотите, чтобы я выбрал цвет?

– Цвета, – уточнила она. – Речь идет о нескольких цветах.

Ла Вей сердито взмахнул рукой, готовясь выставить ее вон. Но рука застыла в воздухе, когда его взгляд внезапно наткнулся на букет из лаванды и гиацинтов.

Это просто… Есть вещи – цветы из оранжереи, изысканные изгибы ножек стульев, тяжесть серебряной ложки тонкой работы, золоченая бронза и твердая древесина тропических деревьев, каррарский мрамор, севрский фарфор, ковры Савоннери… мелодические украшения – все это символы привилегий и образа жизни, сложившегося за долгие века. И будь он проклят, если все, что сделало его тем, кем он стал, все, за что его предки сражались и умирали, будет потеряно или даже отобрано силой. Он не позволит всему этому исчезнуть.

Впрочем, к чему отыскивать недостатки, если он всегда знает, чего хочет?

– Синий, миссис Фонтейн, – наконец ответил Ла Вей. – Изысканного глубокого оттенка. Представьте себе цвет чистого полуночного неба над Пеннироял-Грином. Возможно, с серебряной оторочкой для пущего эффекта.

Это были цвета ливрей его лакеев в Ле-Пьер-Держане.

В голосе лорда ла Вея, похоже, звучало нетерпение. Как будто это была самая очевидная вещь на свете.

– Синий и серебряный… Как будто звезды в полуночном небе. – Элайза почти выдохнула эти слова. Она была зачарована, воочию представив цвет ливрей.

Ла Вею понравилось, что она с ходу поняла его, и в ее глазах появилось мечтательное выражение. «Надо же, женщина, которой так легко доставить удовольствие!»

– Как хотите, – бросил он.

Свет в ее лице погас, когда она осознала смысл его слов.

– Это очень необычные цвета, милорд, – промолвила Элайза.

– Я – очень необычный человек. Это все, миссис Фонтейн.

Вечером Элайза села на кровать рядом с Джеком и обвила его плечи рукой.

– Чему ты научился сегодня в доме священника, Джек? – спросила она.

– Когда я повис на веревке колокола, ничего не произошло, – ответил мальчик. – Я слишком мало вешу. Пришлось Лайаму тянуть меня вниз за ноги, чтобы колокол зазвонил. Но когда он потянул меня, с меня сползли брюки.

Как у всякого мальчишки его возраста, брюки у Джека были пристегнуты к курточке, так что завтра, вероятно, ей придется пришивать пуговицы.

– Что ж, полагаю, в этом происшествии был скрыт своеобразный урок физики, – сказала Элайза, с некоторой тревогой представляя себе, как двое мальчиков висят на веревке колокола, напоминая гигантскую погремушку.

– Потом я снова надел брюки, – добавил Джек.

– Это понятно.

– Надо с силой болтать ногами, чтобы колокол зазвонил, – важным тоном сообщил Джек. – Викарий говорил что-то о силе, массе и звуке. Мне надо быстрее расти, – с грустью добавил он. – Да, еще я учил греческий – много греческих приставок. «Ab» означает «против», «pre» – «прежде, до».

Викарий учился в Оксфорде и получил классическое образование. Было понятно, что он не намерен щадить своих учеников.

– Что ж, это хорошо и даже замечательно, если ты сегодня узнал еще что-то, столь же полезное, как то, что ты мне рассказал. И ты вырастешь, помяни мое слово. А слово это – «быстрота».

– Быстрота, – послушно повторил мальчик. – На ленч миссис Силвейн принесла пироги с тмином. Это было «pre» колокольного звона, хотя я был «ab» джема. Пироги с тмином испекла Хенни. Хенни мне нравится, она смешная.

Джеку всегда нравились те, кого он находил смешными.

– Мне тоже нравится Хенни, – осторожно сказала Элайза.

Хенни была пугающе – или обезоруживающе, это как смотреть, – грубоватой и энергичной, она приехала в Пеннироял-Грин вместе с женой викария, бывшей графиней, актрисой и куртизанкой Айви Дагган. Джек наверняка еще узнает от Хенни столь же красочные выражения, какие узнал от Лайама и Шеймуса.

Кстати, о красочных выражениях: дьявольщина! Элайза не знала, как ей удастся сделать ливреи темно-синего цвета с серебром, которые теперь от нее ждут.

Она вздохнула. Мисс Эндикотт предостерегала ее от попыток добиваться недостижимого, от излишней дерзости, от ловушек. Элайзе удавалось получать удивительные результаты при работе с трудными ученицами, и она всегда уверенно защищала то, что считала справедливым. Она так часто добивалась успеха. И уж если Элайза проигрывала, то и это делала эффектно.

– Мама, а ты почитаешь мне басню о льве, которому в лапу попала колючка?

– Почему бы нам не почитать басню вместе, Джек? Ты же делаешь это не хуже меня.

Элайза вытащила книгу басен Эзопа из ряда зачитанных и самых любимых книг, стоящих на полке у письменного стола, и протянула ее Джеку, а тот быстро нашел нужную басню, перелистав страницы.

Джек всегда сочувствовал бедному, вечно недовольному льву, который все время ворчал из-за того, что ему в лапу попала колючка. А еще мальчик был под большим впечатлением от беглого раба Андрокла, у которого хватило смелости вынуть колючку из лапы льва, – его лев потом спас.

– Мне бы хотелось иметь льва.

– Нам будет очень трудно находить для него подходящую еду, – отозвалась Элайза. – Думаю, не исключено, что льву пришлось бы съесть тебя.

Джек засмеялся:

– Сначала он съест тебя! Ты больше. И бегаешь медленнее.

Элайза предпочла не обращать внимания на это оскорбление, потому что, черт ее возьми, если в голове у нее не наступило прозрение – такое же явственное, как колокольный звон, доносившийся из церкви.

«У меня уже есть лев».

Правда, решила она, это не столько прозрение, сколько нечто, шаг за шагом обретающее очертания.

Лорд Ла Вей испытывает боль. Очень сильную боль.

Именно поэтому он так медленно двигается, поэтому вызвал ее звонком, чтобы она подняла перо, – ему чертовски больно наклоняться. Должно быть, у него ранена рука – он бережет ее, как она заметила, и, вероятно, из-за этого ему трудно писать. Кто знает, какие еще ранения на его теле скрывает одежда? Обтягивающая лицо кожа, тени под глазами, белизна вокруг рта… Почему она сразу не увидела всего этого? Лорд Ла Вей слишком горд, чтобы обращать на это внимание. Он явно не хочет, чтобы рассудок ему туманила настойка опия, да и к бренди он тоже не притрагивается, потому что попросту не желает напиваться, – вот в чем дело.

Этот человек привык контролировать себя. Себя самого, жизнь и все, что его окружает.

Элайза предположила, что не заметила его трудностей, потому что принц был красивым, он очаровывал, пугал, с ним было очень-очень трудно. Она беспокойно заерзала, представляя, что ему приходится переносить.

Ей было стыдно за себя.

Но мужчины… Мужчины в этом отношении такие глупцы. Элайза судорожно выдохнула – она смирилась с этим.

Черт возьми! Вот что завещал ей ее отец-врач. Она не могла выносить чужой боли. Не могла находиться рядом, ничего не предпринимая, если в ее силах было сделать что-нибудь.

Она должна стать такой же отважной, как Андрокл!

– Чему же учит нас эта история? – Элайза всегда спрашивала это у Джека. Сейчас она отчасти имела в виду и себя.

– Мы должны всегда и всем помогать. Даже опасным львам. Мы должны быть добрыми, – ответил Джек.

– Да, мы всегда должны всем помогать, – согласилась Элайза, крепче обнимая сына. – Даже львам. И мы должны быть добрыми.

Даже когда быть добрыми трудно, потому что страшно. Даже когда твоя доброта не гарантирует, что лев тебя не съест. Фигурально выражаясь, само собой.

Каким был бы Ла Вей без колючки в лапе?

– Мама, спой песню о льве, – попросил Джек.

– Хорошо. Погоди минутку… – Откинув голову назад, Элайза задумалась.

Каждый раз песня немного менялась. Вот какой она была сегодня:

Жил да был когда-то лев, и у него болела лапа, о!

И если ты подходил близко к нему, он ворчал и рычал, о!

Но догадайся, кто пришел, чтобы вынуть колючку?

Самый смелый и добрый человек, когда-либо на свете живший.

О-о-о, Андрокл! Он помог бедняге льву – вот ведь смельчак,

И теперь они лучшие друзья.

А в конце концов уже лев

Спас Андрокла.

Не лучшая из ее песен. Да и рифма кое-где хромает – смельчак, друзья. Но веки Джека уже опустились. Его удивительно роскошные длинные ресницы подрагивали, а легкая улыбка постепенно угасала.

Господи, как было бы хорошо засыпать так же, как засыпают дети! Мгновенно и так крепко.

– Спокойной ночи, мамочка! Я люблю тебя, мамочка! – Джек, уже пребывающий в полусне, чуть шевельнулся.

– Спокойной ночи, сынок! Я люблю тебя, Джек!

Дождавшись, пока дыхание сына станет ровным, Элайза поцеловала бархатную кожу его лба.

Она села, прислонившись к стене, ссутулилась так, как никогда не позволяла себе сутулиться на людях, и устало провела по лицу руками. Потом вздохнула и усмехнулась – то ли отчаянно, то ли весело.

В маленьком зеркале, висевшем на стене, было видно отражение ее кровати и смятых одеял.

Элайза научилась получать удовольствие там, где только могла, и потому позволила себе поддаться слабости и представить на своей кровати лорда ла Вея: белые простыни соскользнули с его тела, еще теплого ото сна, на подбородке чуть золотится щетина.

Никогда даже самое смелое ее воображение не рисовало ей картину такого… непроизвольного великолепия. Он носил свою красоту так, словно она не имеет последствий. Как будто это попросту то, что служит ему, королю, стране… Как будто его красота – не оружие, которое может повелевать целыми армиями, если эти армии состоят из женщин.

Она сначала робко, а потом с возрастающей уверенностью, одним пальцем медленно провела вдоль его воображаемого тела, каким она видела его в зеркальном отражении: покатый изгиб широкого плеча, грудь, инкрустированная твердыми буграми мускулов. Элайза почувствовала, как ее тело отзывается на эту игру воображения, оживает, чувствует возбуждение там, где оно уже давно ничего не чувствовало, да и не имело на это права – так считала она.

Наверняка Эдвард был под одеждой совсем не таким.

Она видела розовый шрам на коже лорда ла Вея. Ей стало интересно, сколько еще шрамов на его прекрасном теле и насколько они глубокие. При мысли об этом у нее подвело желудок.

Элайза глубоко вдохнула и с шумом выдохнула.

Возможно, жизнь уже не слишком колет ее со всех сторон шипами, но неожиданно к ней пришло ощущение напряжения от того, что она женщина, что она молода, что она хочет казаться красивой и обворожительной. Это заставило Элайзу почувствовать себя втрое больше, в то время как ее комнатенка стала казаться втрое меньше, а ее мучения – в три раза более сильными, потому что лорд Ла Вей был…

– Святой Господь, если ты так хочешь наказать меня за грехи, то я должна похвалить тебя за оригинальность, – прошептала она.

Элайзе доставляло удовольствие думать, что у Бога есть чувство юмора. Несмотря ни на что. Ей так хотелось, чтобы он даровал ей пять минут свободы от необходимости все время быть смелой и сильной, пять минут, чтобы она могла прислониться к сильной груди и услышать, как добрый, низкий голос, голос, которому она полностью доверяет, шепчет ей в волосы: «Все будет хорошо…»

У Джека свои мечты, у нее – свои.

Элайза забралась в постель и скользнула под одеяло, готовясь увидеть все это во сне. Она вытянула ноги и тут же, взвизгнув, рывком подтянула их к себе: ступни наткнулись на что-то острое.

Она зажгла лампу, отбросила одеяло в сторону и осмотрела постель.

Каштаны в кожуре! А кожура со всех сторон покрыта шипами. Она насчитала пять каштанов.

Само собой, это дело рук кого-то из прислуги.

Элайза одним движением стряхнула каштаны с кровати.

– Боже! – сердито проговорила она.

И дело даже не в каверзе, а в том, насколько сделавший это человек лишен фантазии.

Глава 7

На следующий день Элайза поняла, что преобладающим звуком в ее жизни стало позвякивание.

Связка ключей, которую она носила пристегнутой к поясу, то и дело озадачивала ее, порой она чувствовала себя с ней тюремщиком, а иногда – узницей, которая слышит, как тюремщик проходит мимо.

Элайза сама поднимала прислугу еще до рассвета. Это входило в обычные обязанности экономки, но она решила, что слуги будут есть за одним столом. Велев Мэри подбросить дров в камин в спальне лорда ла Вея, Элайза собрала всех слуг для совместного завтрака, состоявшего из хлеба с маслом, поданного с невероятным количеством разных консервов и… с жареными каштанами.

Элайза сама поджарила каштаны и аккуратно сложила их в маленькую фарфоровую плошку.

Она ни слова не сказала о том, где нашла каштаны. «Как вкусно», – только и произнесла она, когда ими лакомилась.

Элайза холодно наблюдала за лицами слуг: немигающее и безучастное лицо Долли, опущенные глаза Китти, взгляд Мэри, мечущийся между экономкой и кухаркой, абсолютно непроницаемые взгляды Рамзи и Джеймса, прихлебывающих дешевый черный чай. Надо будет купить чай получше.

– Я хочу, чтобы вы обошли каждую комнату в доме и сделали то, что сделали в кабинете принца. Мойте и отчищайте все до тех пор, пока блеск не ослепит ваши глаза. Начинайте с гостиной, в которой принимают гостей. Окна тоже надо помыть.

– Понадобится не меньше недели, чтобы отодвинуть мебель, скатать ковры и… Идет дождь – мы не сможем выбивать ковры… – принялась возражать Долли.

– Пусть это займет столько времени, сколько необходимо, – с улыбкой парировала Элайза. – Я проверю каждую комнату, которую вы объявите прибранной, и сама решу, закончили ли вы там уборку. Приступайте сейчас же, пожалуйста.

Итак, ее день начался с многообещающего и ритмичного стука палок по выбиваемым коврам, который доносился через приоткрытое кухонное окно.

Потом Элайза разбудила Джека, умыла его и с поцелуем, джемом, хлебом и яблочным пирогом отправила в дом викария вместе с Лайамом и Мегги Плам, которые работали в «Свинье и чертополохе». Вся ее жизнь представляла собой хорошо продуманную схему.

Перебрав ключи в своей огромной связке, Элайза принялась осматривать шкафы, где хранились белье, серебро и фарфор, а также дорогие продукты вроде сахара.

В шкафу с бельем она обнаружила стопку отличных льняных простыней, правда, пожелтевших и ставших маслянисто мягкими от времени и стирки, а теперь еще и покрывшихся плесенью. Ей стало интересно, принадлежат ли они лорду ла Вею и посылал ли он за ними.

Элайза прикоснулась к одной простыне и словно приоткрыла портал времени. Она перенеслась во вчерашнее утро, когда простыня сползла с его широкой груди, представила его сонные золотисто-карие глаза, золотистые искорки, поблескивающие в его бакенбардах, и…

Она тут же отдернула от белья руку.

Вероятно, ей можно трогать только мешковину или что-то колючее. Но ведь и сам лорд Ла Вей смахивает на мешковину в образе человека – каждая стычка с ним завершается невыносимым для нее новым наказанием.

Ее сердце дрогнуло, когда она подумала о том, что намеревается сегодня сделать, и о вероятности того, что он ответит чем-то, кроме благодарности.

Элайза глубоко вздохнула. Она точно знала, что поступает правильно, выбрав единственный верный способ – принимать на себя его «признательность» ради душевного равновесия всех, кто находится в доме.

Она поставила перед собой фарфоровую чашку, высыпала в нее из бумажки толченую кору ивы и вылила туда же оставшийся в чайнике кипяток. Настой должен постоять хотя бы полчаса. А пока она займется серебром.

Элайза открыла большой ларец с серебром, скрипевший, как саркофаг. «Это просто замечательно, – подумала она. – Такой звук разбудит и мертвого и вскроет любую попытку воровства».

В ларце оказался изысканно простой набор столовых приборов с филигранными инициалами на ручках и геральдическими лилиями самой тончайшей работы, какую только можно себе представить. В наборе были ножи, вилки, десертные, столовые и сервировочные ложки, ложечки для извлечения костного мозга, виноградные ножницы, щипцы для сахара и разрезания спаржи, а также с полдюжины разного вида и размеров вилок и шпажек, о предназначении которых она могла только догадываться. Элайза подумала, что все эти предметы сопровождали семью принца многие поколения, слышали смех, споры, наблюдали холодное молчание, похмелье, романтическую любовь… По ее лицу пробежала легкая улыбка.

В последний раз Элайза видела своих родителей за завтраком, в тот день, когда сообщила им новость о Джеке. Ее отец в тот момент подносил ко рту вилку с куском омлета, но промахнулся и попал вилкой в щеку, отчего кусочки омлета разлетелась повсюду.

А мать очень медленно, очень-очень аккуратно опустила вилку – такими вилками их семья пользовалась ежедневно, сколько Элайза себя помнила, – и положила ее рядом с тарелкой, словно этим жестом она могла вернуть ход их жизни в привычное русло.

Элайза расправила плечи и тряхнула головой, как будто пыталась сбросить с себя груз, который носила много лет…

Остальная часть коллекции столового серебра состояла из великолепных супниц разного размера и формы, чаши для пунша, нескольких чайников, сервировочных подносов и блюд. Все это нуждалось в полировке. А к тому времени, когда они отчистят и отполируют серебро, можно будет все начинать сначала. Элайза почувствовала себя Сизифом, однако пересчитала и записала каждый предмет.

Перебирая огромную связку ключей, Элайза наконец нашла ключ, который открывал шкаф с фарфором. Простые повседневные тарелки и блюдца стояли стопками на кухонных полках, но поистине роскошный фарфор был спрятан под замком.

Она распахнула дверцу шкафа – и тут что-то маленькое и мягкое с размаху вылетело из шкафа и ударило ее по лбу. Это что-то было подвешено на шнурке.

Взвизгнув, Элайза ударила по комочку, стараясь не расплакаться, как ребенок, и попятилась, прижимая руку к сердцу.

Поскольку это что-то больше не изъявляло желания напасть на нее, она рискнула взглянуть на него повнимательнее. На конце длинного шнурка, прикрепленного к дверной раме шкафа, болталась дохлая мышь, привязанная за хвост. Мышь продолжала подскакивать и вертеться, как ужасный маятник.

Элайза пришла в ярость.

– Господи, да что же это такое?! – Она потянула за шнурок – тот оторвался. – Надеюсь, ваша кончина была естественной, мистер Мышь, прежде чем вас сюда определили, – угрюмо проговорила она.

Элайза пронесла дохлую мышь через всю кухню и бережно положила на кучу тряпок, которыми горничные отмывали грязь. Как бы там ни было, мышь в кладовке совершенно ни к чему.

Неплохо бы завести в доме кота. Джек был бы в восторге. Элайза выросла в деревне, и амбарные коты вечно таскали в дом «подарки» в виде дохлых мышей и прятали их в самые неожиданные места. Она, конечно, не таила на слуг обиды, потому что в этом «сюрпризе» не было для нее ничего пугающего. Но как учительница, она испытывала все большую ярость из-за отсутствия у слуг… изобретательности.

Как они сумели забраться в шкаф с фарфором? Возможно, раздобыли ключ еще до того, как она появилась в доме.

Когда сердце Элайзы постепенно успокоилось и начало биться в обычном темпе, она принялась осматривать фарфор.

Часть посуды была очень тонкой работы – несколько предметов севрского фарфора с изысканной росписью, которых хватило бы для небольшого приема. Однако многие вещи вполне подходили для повседневного использования. Элайзе было любопытно, принадлежит ли эта посуда лорду ла Вею.

Увидев соусник цвета яиц малиновки, расписанный бледными цветами, она поняла, что это его фарфор.

Внезапно зазвонил звонок.

Элайза вздрогнула – соусник выскользнул из ее рук. Она стремительно наклонилась и провела три чудовищные секунды, перехватывая его из руки в руку, прежде чем ей удалось прижать соусник к груди. За эти короткие мгновения она лишилась года жизни.

Но какова ирония: звонок и находящийся на другом конце его провода человек заставили ее сделать то, что оказалось не под силу болтающейся на шнурке дохлой мыши, – чуть не лишиться чувств.

Элайза бережно поставила соусник на почетное место и быстро заперла буфет. Потом она закрыла на замок шкаф с бельем и ларец с серебром, правда, сделала это лишь после того, как, наклонившись, посмотрела на свое отражение в изящной серебряной супнице.

Да, каждый волосок на своем месте. И она действительно хорошо выглядит в платье цвета голубя сизаря.

Не то чтобы это сейчас важно. Не то чтобы это вообще важно.

Быстро поставив на поднос чай, пирог и кофе, Элайза приосанилась, готовая к битве.

– Благодарю вас, что пришли так быстро, миссис Фонтейн, – сказал принц.

– Я не хотела вынуждать вас звонить дважды, лорд Ла Вей.

Прищурившись, он бросил на нее искрометный взгляд.

В ответ Элайза приняла заученно невинный вид.

Несколько мгновений она испытывала досаду из-за того, что ей не придется нести яблочный пирог и кофе в его спальню. Принц уже оделся, обулся и осматривал по периметру свой кабинет.

Элайза могла рассмотреть нижнюю часть его подбородка и даже волоски бакенбардов, до которых он не добрался своей бритвой. «Это просто ужасно, что такой гордый человек, как лорд Ла Вей, будет вынужден ходить, не зная, что пропустил при бритье отросшие волоски бакенбардов», – подумала она.

Принц явно правша, он предпочитает все делать правой рукой. Должно быть, именно правая рука у него ранена.

Ее решимость удвоилась. Но поднос оказался тяжелее, чем она ожидала, вдобавок она еще и нервничала, поэтому посуда на подносе позвякивала.

– Я хотел бы дать вам исправленную финансовую смету, прежде чем вы поедете сегодня в город за покупками, миссис Фонтейн. Карета и лошадь для этой цели в вашем распоряжении.

Ла Вей протянул Элайзе сложенный лист бумаги.

– Но мне нравится и первая смета, милорд, – взяв листок, сказала Элайза.

– В таком случае предлагаю вам поместить ее в рамочку, как сувенир. Или вышить на подушке…

При иных обстоятельствах Элайза рассмеялась бы его шутке, но сейчас ее нервы были натянуты, как струны скрипки.

– В новой смете вы не найдете ливрей, – добавил Ла Вей. Глаза его вызывающе заблестели.

– Разумеется нет, милорд, – успокаивающим тоном проговорила Элайза.

Его взгляд остановился на подносе в ее руках.

– Узнаю кофе и яблочный пирог, – сказал принц. – А это что? – Он мрачно посмотрел на дымящуюся чашку. – Я этого не просил.

– Нет, не просили. Это… чашка чаю. – Святые небеса, в ее голосе послышалось раздражение!

– Вас нет в моем завещании, миссис Фонтейн, поэтому травить меня вам бессмысленно. Если только кто-то не заплатил вам за это. Но если это так, то нам, возможно, стоит вступить в переговоры.

Вновь почти остроумное замечание.

– Я получаю достаточное жалованье, благодарю вас, и мне известно с дюжину способов отравления, но этот чай из коры ивы вас не убьет. Во всяком случае, в такой концентрации.

Ла Вей долго смотрел на красно-коричневую жидкость. К несчастью, она имела сходство с разбавленной кровью, по крайней мере при этом свете.

– Зачем вы принесли мне его? – резко спросил он.

Вздохнув, чтобы собраться с силами, Элайза ответила:

– Чтобы уменьшить вашу боль.

Ла Вей напрягся, похожий на копье, вонзившееся в землю. И что-то, что могло быть даже чувством вины, промелькнуло на его лице, как будто его поймали на месте преступления.

Впрочем, обычное высокомерие тут же вернулось к нему.

– Я не…

Элайза сделала еще один громкий, поддерживающий и очень нетерпеливый вдох, который сильно удивил ла Вея, если судить по его взлетевшим вверх бровям. Она поставила поднос на стол, и все на нем зазвенело.

– Прошу извинить меня за оскорбление вашего тщеславия, милорд, но вы плохо спали – это сразу заметно. – Она провела пальцами под своими глазами. – У вас здесь впадины. Вы не можете согнуться без боли, потому и вызываете экономку, чтобы она подняла с пола перо. Вы не в состоянии нормально писать правой рукой, потому гора вашей корреспонденции постоянно растет. Я не знаю точно, что с вами произошло, но думаю, что после ранения человек испытывает острую боль, если только этот человек не сделан из камня. Прошу прощения за это предположение, но мой отец – доктор. Я умею распознавать боль.

Череда чувств пронеслась по его лицу. Удивление сменилось негодованием, на мгновение вспыхнула упрямая гордость, намек на усмешку, ярость и наконец холодное презрение, не предвещающее ничего хорошего для ее будущего в этом доме.

Принц открыл рот.

Элайза приготовилась к чему-то зловещему.

Он закрыл рот и вопросительно посмотрел на нее. Точнее, как бы сквозь нее. Или ей так показалось?

Ла Вей был так сильно напряжен, что Элайза представила себе, как он мог выглядеть, готовясь к нападению. И тогда она подумала, что лишилась в это мгновение еще одного года жизни.

А потом принц вздохнул. Можно было подумать, что он сдается.

Нечто, напоминающее облегчение, стало робко подступать к ее нервам. Элайза слегка дрожала оттого, что пошла на риск, но надеялась, что он этого не заметит.

– Вопреки сплетням и к моему собственному огорчению, я действительно сделан из плоти и крови, – признался Ла Вей. – Тем хуже. – Уголок его рта дрогнул.

«Огорчение». Господи, как красиво звучит это слово из его уст. «Огорчение». Его голос прозвучал так спокойно, мелодично, почти весело. Без его обычного сдержанного высокомерия, когда кажется, что каждое слово выточено из алмаза. Элайзе пришло в голову, что лорд Ла Вей почувствовал облегчение, признавшись ей, что испытывает боль.

– Я не знаю, что вы слышали, миссис Фонтейн. Но я не молодой человек – не очень молодой, во всяком случае, – сказал он, печально приподняв брови и признаваясь в собственном тщеславии. – Я не могу поправиться за день-другой, как раньше. Вот так… – Он щелкнул пальцами.

– Трудно полностью выздороветь, когда боль не дает вам хорошо выспаться… или нормально наклониться. Нормально писать. Или, предполагаю я, ездить верхом. Как же вы будете танцевать вальс или шотландский рил? Или уедете из этого «Богом забытого» уголка Суссекса?

Ла Вей ошеломленно смотрел на Элайзу. Она понимала, что он должен рассердиться, но этого не произошло.

– Миссис Фонтейн, вы правильно расставили приоритеты.

Элайза подумала, что принц, вероятно, поддразнивает ее.

– Вероятно, это ваша заслуга, потому что вы всего лишь тренировали свою безупречную интуицию, нанимая меня на работу.

Ла Вей фыркнул, услышав эти слова.

– Очень умно, миссис Фонтейн. Вот только беда с умными людьми! Они часто уверены в том, что таких же умных, как они, не бывает.

Это прозвучало как предостережение. Впрочем, она уже не в первый раз слышала такое.

Элайза молча взяла чашку чаю и протянула ее лорду ла Вею.

Решившись, он взял у нее чашку, поднес к губам и помедлил, глядя на Элайзу поверх чашки.

– Ваше последнее слово? – рискнула Элайза.

Уголок его рта скривился. Он поднял чашку вверх, глядя на Элайзу.

– A votre sante [4], миссис Фонтейн!

Ла Вей сделал глоток.

Задумчиво попробовал чай, словно вино, проглотил и причмокнул.

– Самонадеянная. Дерзкая. Властная. Вмешивается не в свое дело. Добавляя при этом «je sais tout» [5].

– Вы забыли «бесстрашная».

– О да! Это моя оплошность, разумеется. Благодарю вас. Доверяйте мадам Всезнайке, которая укажет на ваши ошибки.

«Ну да, je sais tout – это всезнайка. Но в ваших словах нет злобы».

Лорд Ла Вей действительно весьма забавен, только его юмор сдержан и колюч. Это напомнило Элайзе, как ни странно, ее саму.

Она нерешительно улыбнулась ла Вею.

Он не вернул ей улыбки, но в его взгляде появлялось чуть встревоженное выражение, как будто он смотрел на что-то далекое в подзорную трубу, и этот предмет постепенно фокусировался перед его глазами, а то, что он увидел, оказалось неожиданным и волнующе приятным.

– Могу я оставить вам чай, лорд Ла Вей?

– Да, можете оставить, – резким тоном ответил он. Его обычная презрительная надменность вернулась, и он повернулся к Элайзе спиной. – А теперь можете оставить и меня.

Р-р-р! «Можете оставить и меня!»

Элайза не была уверена, что сможет когда-нибудь привыкнуть к тому, что ее прогоняют таким образом. Его слова звенели у нее в ушах, как будто в них эхом отдавался стук захлопнувшейся двери. Направляясь к двери, она машинально провела рукой по спинке коричневого стула – на удачу и еще потому, что дотрагиваться до бархата очень приятно, а она старается получать удовольствие везде, где только можно.

Спускаясь вниз, Элайза замедлила шаг, решительно вздохнула, развернула финансовую смету и быстро пробежала по ней глазами. Сначала смета показалась ей точно такой же, как предыдущая, но потом она увидела новую строку: «Цветы – один шиллинг».

Откинув голову, Элайза заулыбалась и торжествующе подпрыгнула.

Глава 8

Филипп выпил чай из ивовой коры, который на вкус был в точности таким же, как кора ивы, если лизнуть ее языком.

За это он вознаградил себя куском яблочного пирога. За пирогом последовал кофе, после чего Ла Вей откинулся на спинку стула и стал ждать смерти.

На самом деле он не думал, что новая экономка собиралась его отравить. В конце концов, она представила рекомендации от Редмондов, да он и сам прекрасно разбирался в человеческой натуре.

Но если рассуждать о смерти…

Совсем недавно он узнал, что смерть может настичь человека в любое время и в любом месте. Она пришла за его теткой, когда той было девяносто. Тетка испустила свой последний вздох на многолюдном семейном приеме – упала со звуком падающей деревяшки с того самого коричневого стула, который, похоже, так понравился миссис Фонтейн.

Смерть может быть грубой и несправедливой – от гильотины, например, которая прервала жизнь его отца, брата, кузенов и друзей. Смерть бывает насильственной и внезапной – она могла наступить от рук головорезов, напавших на него в Лондоне.

Так почему бы не принять смерть из рук экономки с глазами мягкими, темными и глубокими, как сердцевинка анютиных глазок – нет, лучше как темно-фиолетовая орхидея, – и улыбкой, от которой на ее подбородке появляется ямочка. Филипп ловил себя на том, что ему хочется повернуться к ней лицом – так человек поворачивается к лампе в темной комнате или к очагу – в холодной.

Филиппу пришло в голову, что если бы миссис Фонтейн была последним человеком в его жизни, которого ему было бы суждено увидеть перед встречей с Создателем, он бы не стал выражать недовольства по этому поводу. При мысли об этом он слегка опечалился.

Прошло полчаса, а он все еще был жив и чувствовал себя гораздо лучше.

Миссис Фонтейн права: боль запускает в него свои когти и от этого ему все дается с трудом.

Принцу понадобилось немало отваги, чтобы выпить этот чай из ивовой коры.

Ла Вей нахмурился, задумавшись, как же чай на него подействовал? И признал: в основном благотворно.

Как часто отвага и благо оказываются вещами равносильными. Нет, благо все-таки мягче.

Филипп снова обратил внимание на стопку писем, заключающих в себе его настоящее, прошлое и, возможно, будущее. В первую очередь он должен написать деду, ведь дед не становится моложе. Медленно заживающий на правой ладони шрам превращал для него написание писем в настоящую борьбу, а когда он пробовал писать левой рукой, создавалось впечатление, что он делал это либо в состоянии изрядного подпития, либо его рукой водил трехлетний ребенок.

Ла Вей вздохнул, почувствовав, что сильное напряжение, сковывавшее его, чуть ослабевает, а ведь он испытывал боль с тех самых пор, как приехал в Пеннироял-Грин.

И тогда он придумал отличный повод еще раз вызвать звонком миссис Фонтейн, а если быть до конца честным – способ использовать миссис Фонтейн.

Отличный способ.

Элайза находилась на кухне, готовясь сесть с прислугой за полуденную еду.

Она направилась к столу, на котором Мэри разложила нарезанный хлеб, сыр и куски курицы. Их ждал чайник со свежезаваренным чаем, вокруг которого были выставлены простые, повседневные тарелки и блюдца.

Элайза пододвинула себе стул и со вздохом села.

– Джеймс и Рамзи, я хочу, чтобы вы занялись полировкой серебра. Вам понадобится на это несколько дней, но…

Долгий, сочный, вызывающий звук нарушил тишину прямо под ней.

Элайза застыла, а потом ее лицо опалило огнем.

Не могла она издать такой звук! Хотя из-за переживаний нервы еще и не такую шутку могут сыграть с человеком. Это она знала от своего отца доктора.

Элайза посмотрела на Джеймса и Рамзи, сидевших напротив. Их глаза покраснели, выпятились и наполнились слезами от усилия сдержать смех. Горничные смотрели вниз, но их плечи тряслись, как листья на сильном ветру. Сдерживаемое веселье, без сомнения.

Вздохнув, Элайза пошарила под собой рукой и вытащила надутый мочевой пузырь овцы, спрятанный под подушку стула. Она осторожно положила его на стол.

– Моему сыну это очень понравится, спасибо, – сказала Элайза. – Это его любимый звук. А теперь можете засмеяться, Джеймс, пока ваши глаза не вылезли из орбит.

Джеймс с таким шумом выпустил из себя сдерживаемое дыхание, что этот звук почти не отличался от того, что издал овечий мочевой пузырь.

– Я хочу прояснить кое-что – это поможет всем нам сохранить немало времени, – вкрадчивым тоном произнесла Элайза. – Меня не испугать пуканьем, мышами или каштанами. Такие вызовы только веселят. А вот несоблюдение субординации меня злит, скрывать не стану. Зато хорошая работа заслужит мою похвалу и снисходительность. Если вы против того, чтобы выполнять работу, за которую вам платят деньги, можете немедленно подать прошение об увольнении. Но вы уйдете без рекомендательных писем. Я – не уйду – никуда.

Одна из ее учениц как-то сказала: «Меня бросает в дрожь, миссис Фонтейн, когда вы вот так смотрите на меня и не моргаете». Элайза обладала даром переносить осознаваемую ею силу собственной личности во взгляд. Таким взглядом она наградила по очереди каждого из слуг, пытаясь убедить их, что она может глубоко заглянуть в их виновные, томящиеся, темные и мелкие души.

Ее сердце билось с неистовой силой. Если вся прислуга прямо сейчас уйдет с работы – слуги стали такими капризными! – они поставят ее в неловкое положение. Элайза даже представить себе не могла, как сообщит лорду ла Вею, что вся прислуга дезертировала, когда она заняла место экономки. Даже экономкам, не справившимся со своей работой, не удавалось увести всех слуг из дома, как знаменитому сказочному Крысолову детей из города Гамеля.

– Миссис Фонтейн, – заговорила Долли, наклонившись к Элайзе через стол и положив свою большую ладонь на ее руку. Элайза смотрела на нее до тех пор, пока Долли медленно, осторожно не отодвинула свою руку и не скрестила ее с другой рукой. – Его светлость проведет здесь всего месяц или чуть больше. Вы можете удвоить свое жалованье за неделю-другую, играя в мушку на пять карт и даже не пошевельнув пальцем, или как раз просто пошевелив пальцем. Так к чему портить вашу хорошую фигурку и ручки щелоком и трудом? – Долли произнесла все это доверительным, льстивым тоном. – Мы неплохо живем, и нам неохота ничего менять. Мы же отличная компания, вы так не считаете?

Остальные закивали. Похоже, он были готовы согласиться с Долли.

– Так чего бы вам не стать хорошей девочкой и не присоединиться к нам? Об заклад бьюсь, вам будет весело. Нам тут было отлично…

Так и казалось, что она не договорила: «… Пока вы тут не появились».

– Долли очень хорошо играет в мушку на пять карт, – признался Джеймс. – Она все выигрывает и выигрывает. Кроме тех случаев, когда проигрывает. Но я не думаю, что вам захочется увидеть Долли, когда у нее во рту нет сигары.

– Мне нравится получать удовольствие, – с благочестивым видом произнесла Долли. – Но некоторые удовольствия мне не всегда по карману.

– Все так считают? – мрачно спросила Элайза. Ее сердце барабанило, а мысли неслись вскачь.

Стало ясно, что свое согласие слуги готовы выразить только кивками.

– Потому что, – продолжила Элайза, – мне было бы жаль расстаться со всеми вами прямо сейчас, после того, как я поговорила с лордом ла Веем о ливреях для Джеймса и Рамзи.

Рука Джеймса, намазывающего масло на хлеб, застыла в воздухе.

– Ливреи?

Джеймс и Рамзи обменялись многозначительными, полными надежды взглядами.

– Да. В доме скоро будет большой прием, много элегантных гостей, и лорд Ла Вей согласился, что вы двое произведете большое впечатление, если будете одеты в ливреи. Мы также решили, что вам больше всего подойдет цвет полуночного неба. – Элайза переплела пальцы лежащих на коленях рук.

– Я всегда представлял себя в синем, – признался Рамзи. Он покачал кофейник, чтобы полюбоваться своим отражением в нем, поворачивая голову то так, то эдак.

– Его светлости может понадобиться камердинер и, возможно, даже посыльный, который будет доставлять письма в Лондон и его друзьям, живущим неподалеку. Это, конечно, если вы двое умеете следить за одеждой джентльмена и ездить верхом.

Элайза импровизировала на ходу, но лакеи уже уловили дуновение роскоши, и оно пришлось им по нраву. Оба приосанились.

– Я могу делать и то и другое, – сказали они почти в унисон.

– Если это действительно так, то вы сможете разделить эти обязанности. И… – Элайза повернулась к Мэри и Кити, – когда лорд Ла Вей устроит в доме бал, многим леди будет нужна помощь в гостиной, и никому не известно, когда какой-нибудь светской даме понадобится новая горничная или экономка. Только представьте, какие красивые платья вам могут отдать… А путешествия? Может быть, даже во Францию! Более высокое жалованье, пансионы, красивые молодые люди, с которыми вы непременно познакомитесь. Имейте в виду: та работа, которую вы выполняете в данное время, имеет огромный потенциал для женщины амбиционной и умной. Жизнь лучше всего представлять долгой игрой, а не мушкой на пять карт.

Это прозвучало многообещающе, хотя Элайза не очень верила собственным словам. Она рисковала, но привыкла удерживать внимание целого класса с помощью своих лекций и убеждения. Конечно, ее слушательницами были девочки в возрасте от восьми до двенадцати лет, но некоторые стороны человеческого характера и потребности почти не меняются с годами. Все хотят быть частью чего-то. Все хотят, чтобы их ценили. Все хотят занять свое место.

Но не все хотят трудиться, чтобы этого достичь.

Долли Фармер сложила руки на груди и смотрела на Элайзу со скептической ухмылкой, словно она точно знала, какую игру та затеяла.

Зазвонил звонок. Элайза вздрогнула и схватилась рукой за сердце.

Святой Господь, однажды она привыкнет к этому звонку, и он станет частью ее жизни.

Вот только она не знала, стоит ей ждать этого мгновения с энтузиазмом или с печалью?

Элайза была достаточно честна с собой, чтобы признаться, что где-то глубоко внутри испытала укол восторженного удовольствия. Разгладив юбку ладонями, она встала.

– Прошу вас за ужином сообщить мне о ваших планах, чтобы я могла рассказать о них лорду ла Вею. Хочу только предупредить вас: за дверью этого дома выстроится очередь из желающих занять ваши места, принимая во внимание высокое положение лорда ла Вея в обществе и… связанные с ним легенды. Да я и сейчас знаю троих человек, которые будут рады работать на него.

С этими словами Элайза взбежала вверх по лестнице и резко остановилась, чтобы проверить состояние своих волос – приглаженных, безжалостно затянутых в пучок – в отполированном канделябре.

А потом, повинуясь импульсу, она почти на цыпочках прошла оставшееся до кабинета лорда ла Вея расстояние.

Приостановившись, Элайза заглянула в кабинет, чтобы застать принца врасплох и выяснить, было ли его необычное обаяние ответом на ее оригинальность и нервозность и сможет ли она понемногу привыкнуть к нему.

Ла Вей стоял к ней спиной.

Дьявольщина!

Элайза могла бы написать песню о том, как его широкие плечи заполняют весь сюртук, а затем по какому-то волшебству сужаются к талии. К тому же так много слов рифмовались с именем «Ла Вей».

«Я могла бы подойти к нему и обхватить его руками за талию, и мое лицо так удачно поместилось бы между его ключиц, – придумывала она. – Интересно, чем от него пахнет. Бьюсь о заклад, ощущение будет таким, как будто я прижалась лицом к гранитной стене. К чудесной, опасной, пахнущей мужчиной гранитной стене».

Наверняка все эти мысли отражались на лице Элайзы, когда Ла Вей удивил ее, повернувшись, как это сделал бы обычный человек, то есть довольно быстро.

Она с усилием придала лицу бесстрастное выражение, но было слишком поздно. Наступило забавное и непродолжительное молчание. Как будто ему тоже нужно было время, чтобы привыкнуть к ее присутствию.

– Миссис Фонтейн, я хотел бы узнать, не согласитесь ли вы сделать для меня одолжение, которое выходит за рамки обычных обязанностей экономки?

«О нет! Неужели он действительно имеет в виду…» – Элайза с трудом сглотнула.

– За рамки обычных… – еле слышно повторила она. Воображение нарисовало ей дюжину возможных вариантов, и все они благодаря ее недавним лихорадочным фантазиям были ошеломляюще неприличными.

– Мне хотелось бы знать, как можно истолковать выражение вашего лица – как надежду или как беспокойство, миссис Фонтейн.

Ла Вей говорил очень тихо. Словно в нем был еще один человек, который едва сдерживал смех.

– Можете истолковать его как терпеливое и неохотное согласие. – Элайза попыталась говорить спокойно, но ее голос прозвучал на октаву выше обычного.

– И ваше терпеливое и неохотное согласие так редко сопровождается румянцем, – заметил он.

«Пожалуйста, не позволяй ему вдобавок ко всему быть таким очаровательным. Я этого не вынесу», – взмолилась она про себя.

– А если бы меня попросили описать вас, – безжалостно добавил Ла Вей, – я сомневаюсь, что выбрал бы для этого слова «терпеливая» и «уступчивая».

Элайза не знала, беспокоиться ей или считать себя польщенной тем, что у него наконец-то сформировалось хоть какое-то мнение о ней и что он больше не рассматривает ее как исключительно утилитарный предмет, как, например, часы на каминной полке.

«А какие слова бы вы выбрали?» Старая, словоохотливая, дерзкая, менее осторожная, та самая, которую наняли на испытательный срок в две недели на работу к заносчивому аристократу, сказал бы он, потому что именно это она хотела услышать. Так, танцуя рил, один человек хватает другого за руку, потому что увлекается кружащим голову танцем или флиртует.

– Если вы считаете, что мое лицо розовее, чем обычно, то дело может быть в том, что я разожгла плиту на кухне, собираясь печь пироги, так что там немного жарко. И по лестнице я поднималась бегом, потому что мне не хотелось заставлять вас звонить дважды.

– Ну да, понятно. Яблочные пироги и неохотное согласие. Хочу еще раз сделать вам комплимент за выбор приоритетов, миссис Фонтейн.

– Ваши приоритеты – мои приоритеты, милорд.

– Правильно.

Они молчали, почти физически ощущая неуместное удовольствие от общения друг с другом.

– А вы случайно не чувствуете себя лучше, лорд Ла Вей? – рискнула спросить Элайза.

– Чувствую, миссис Фонтейн. Почему вы интересуетесь этим? Не тревожитесь ли вы о том, что я могу превратиться в одного из резвых, любящих ущипнуть прислугу за мягкое место лордов? – Ла Вей задал этот вопрос совершенно серьезно.

– Я и не знала, что есть такие господа, – отозвалась Элайза еще более мрачным тоном. – Но у меня отличные рефлексы, и я, если вы помните, бесстрашна. Так что нет, меня это не тревожит.

И хватит говорить на эту тему, раз уж она не флиртует, хотя флиртовать она умеет. Если во время рила один протягивает руку, другой за нее хватается. Так поступают вежливые люди.

– Да, конечно. Бесстрашная! Спасибо за то, что напомнили мне об этом, мадам Всезнайка.

«Вы – единственный, кто меня еще пугает. Во многих смыслах».

И так, вероятно, будет всегда.

Элайза опять испытала ту легкую, восхитительную дрожь от страха, которая возникает, когда идешь по черте, которую пересекать не следует.

Она уже и забыла, что человек может сделать более ярким каждое мгновение, напомнить о моменте обладания видом и запахом, не говоря уже о коже, нервных окончаниях и сердце, может с легкостью заставить твое сердце петь, как чертов жаворонок, или падать, как камень. Этот человек может соблазнить, просто поманив ее пальцем.

Он – принц.

Она – экономка.

Разумеется, это ничего не значит.

– И как вы нашли вкус чая из ивовой коры, лорд Ла Вей?

– Отвратительным. Но на корабле мне доводилось есть долгоносиков, запеченных в печенье, так что отвратительный вкус – это дело будущего.

– Видите ли, я связана сметой, в которой не оставлено места для долгоносиков, – съязвила Элайза.

– Какой стыд! На вкус они напоминают горчицу.

Она рассмеялась.

Ла Вей заморгал, как будто она бросила что-то сверкающее в его глаза, и вновь то же слегка встревоженное выражение промелькнуло на его лице. Резко отвернувшись, Филипп с беспокойством отошел на пару шагов назад.

– Я надеялся, что вы согласитесь помочь мне ответить на несколько писем. Из-за раны мне больно писать… – Он поднял руку. – А некоторые письма нельзя оставить без ответа. Более того, есть письма весьма срочные.

– Разумеется, я с радостью помогу вам.

– Вы можете писать по-английски, если так получится быстрее. Мои адресаты хорошо понимают этот язык.

Ла Вей левой рукой выдвинул из-за стола знакомый коричневый стул и, приподняв брови, указал на него кивком головы. Элайза со вздохом села. «Ах, коричневый стул, мой старый друг, мы снова встретились».

Бумага, перо, чернила и песок уже ждали ее.

Ла Вей снова отвернулся к окну. Видимо, оно служило для него источником вдохновения и грез.

Глава 9

– Дорогой дедушка, – начал Ла Вей.

Он оглянулся через плечо, чтобы убедиться, что она начала писать.

– Дорогой дедушка, – послушно повторила Элайза.

– Надеюсь, это письмо застанет вас в добром здравии. Я по-прежнему не перестаю удивляться тому, как быстро и непонятно по каким каналам передаются новости. Примите мои глубочайшие извинения за то, что я медлил с ответом. Простите, что заставил вас беспокоиться, и благодарю вас за заботу. Боюсь, в том, что вы слышали, есть некоторая доля правды… Мисс Фонтейн, вы успеваете? – спросил лорд Ла Вей.

– Некоторая… доля… правды, – подтвердила Элайза.

– …Но я жив, и со мной все в порядке. Я поселился в городке Пеннироял-Грин в Суссексе. Меня привез сюда мой добрый друг граф Ардмей, с которым вы знакомы. Вы назвали его гениальным хулиганом, насколько я помню. Я вернусь в Париж, как только смогу отправиться в путь. Если вы обратили внимание на разницу в почерке, то имейте в виду, что я диктую это письмо своему помощнику.

Элайза прилежно строчила и подлила в чернильницу еще чернил.

Локон выбился из прически и упал ей на бровь.

Ла Вей не сказал ей об этом.

Он сделал паузу, чтобы посмотреть на письмо через ее плечо. Какой чудесный каллиграфический почерк, понятный благодаря нетерпеливым, смелым, темным, направленным вверх линиям, выразительным пикам на одних буквах и роскошным петлям на других.

Вдохнув, лорд Ла Вей ощутил, что миссис Фонтейн пользуется мылом с тонким цветочным ароматом, который раскрылся от горячей плиты в кухне, от того, что она бегом поднималась по лестнице и, возможно, из-за ее недавнего непонятного румянца.

Вдруг он увидел, что его тень упала на бумагу.

Элайза замерла, когда Филипп завис над ней.

– Все написано правильно. – Ее голос стал чуть писклявым. – Если вы об этом беспокоитесь.

Сколько времени прошло с тех пор, как он был так близок к женщине? Без сомнения, слишком много, что может объяснить почти безумную вспышку удовольствия и желание прикоснуться языком к бледной полоске кожи между ее воротничком и затылком. Былой опыт подсказывал ему, что именно с этого места лучше всего начинать обольщение.

Ла Вей сделал два шага назад. Голова у него слегка закружилась, словно он окунулся в опиумный дурман и тут же вынырнул из него.

– Пожалуйста, прочитайте мне то, что написали, – попросил он.

Элайза прочла письмо быстро – как и все, что она делала.

Филипп, довольный, кивнул:

– Что ж, думаю, сгодится. Ну хорошо, тогда…

Он глубоко вздохнул – его дедушка захочет узнать все.

– Была глубокая ночь, их было шестеро, дедушка. Они появились из темноты возле Хорслидаун-стейрз, что на Темзе. Я находился в Лондоне по приказу короля, давшего мне одно поручение. Подозреваю, что их целью было помешать мне сделать то, за что мне заплатили, а я как раз должен был остановить их и не допустить, чтобы они совершили задуманное… Я чувствовал, как мой клинок входит в проклятое брюхо одного остолопа, который потом с Божьей помощью пополз куда-то подыхать, пока я… Миссис Фонтейн, почему вы не пишете?

Элайза застыла изваянием. Ее лицо побелело, как гусиное перо для письма. Она смотрела на принца в полном ужасе.

– Миссис Фонтейн! – раздраженно повторил Филипп.

– Шестеро?…

– Да. Мой дед обожает истории о сражениях и бесстрашии. – В голосе ла Вея прозвучали ироничные нотки.

Элайза засияла:

– О! Так, выходит, их все-таки было не шестеро?

– Нет, как я и сказал, их было шестеро, – неспешно и четко произнес принц, как будто она была несмышленым ребенком. – Прошу вас, будьте внимательны, миссис Фонтейн.

Она слегка приоткрыла рот и издала еле слышный сухой звук, а потом выпалила:

– Да, но вы все же живы!

По лицу лорда ла Вея пробежала слабая усмешка.

– Я уже начинаю думать, что на моем надгробном камне следует написать: «На этот раз их было семеро».

Элайза смотрела на принца с таким видом, словно он только что напал на нее.

– Я надеюсь, что сказал что-то забавное, миссис Фонтейн. Вы можете смеяться.

Ее рот скривился в неубедительной, абсолютно вынужденной усмешке.

– Но… как вы узнали, что их бы шестеро? Ведь стояла глухая ночь?

– Можете быть уверены, что все, что я вам диктую, – правда.

Честно говоря, даже сам Филипп не знал, как ему удалось пересчитать нападавших, но пребывал в уверенности, что их было именно шестеро. Когда он дрался, его зрение становилось острее. Он отчетливо все видел: каждое лицо, мелькание клинков, слышал звуки наносимых и принимаемых ударов, запах немытых мужских тел, помнил то мгновение, когда понял, что нанесенный ему удар может оказаться смертельным. Если бы хоть один из нападавших умел обращаться со шпагой так же, как он, он был бы уже мертв.

И если бы Редмонд не появился из ночной тьмы в окружении своих головорезов, Ла Вей сдох бы на Хорслидаун-стейрз как собака.

– Когда я участвую в битве, мое зрение становится… более острым, – объяснил он Элайзе. – В том, что их было шестеро, у меня нет никаких сомнений, как и в том, что завтра встанет солнце и вы зададите мне еще один ненужный вопрос. Я точно так же уверен, что вы не сможете добыть для лакеев ливреи полуночного цвета до конца месяца.

Ла Вей сказал это для того, чтобы у Элайзы выпрямилась спина и на щеки вернулся румянец, – его прием сработал почти мгновенно.

– Когда вы участвуете в битве… – ироничным тоном повторила она, все еще рассматривая его, будто хотела убедиться, что он не призрак. – Вы говорите это так, как могла бы сказать я: «Когда раз в неделю я хожу за провизией».

Однако ее взгляд оставался встревоженным.

Ла Вей испытывал странное облегчение под взглядом своей экономки. Ощущение было таким, будто на одно благословенное мгновение его дух раскинулся на пуховой перине, а он до сих пор не осознавал степень своей усталости. Он полагал, что его существование стало весьма жалким и даже невыносимым. Но это все же было земное существование!

– Не считаете ли вы тему письма слишком вызывающей для ваших тонких чувств, миссис Фонтейн? – спросил Ла Вей резко, отрывисто. – Имейте в виду, я рассказываю это, чтобы развлечь деда, которому уже за семьдесят, он до сих пор испытывает тягу к такого рода подробностям.

– Прошу вас, продолжайте, – ответила Элайза. – Мои чувства прочны как чугун.

В этом Ла Вей сильно сомневался, однако выдохнул и собрался с мыслями.

– Как вам известно, дедушка, когда кому-то из ла Веев выпадает шанс сразиться с врагами и его не убивают как свинью – трусливо и несправедливо, – Ла Вей всегда одержит верх.

Филипп слышал стальные нотки в своем голосе, как будто он и впрямь рассказывал о своих похождениях деду, который любил истории о доблести.

– …Убивают… как свинью… – проговаривала звенящим голосом Элайза, быстро записывая слова лорда ла Вея.

– Благодарю вас за новость о Ле-Пьер-Держане. Я тоже часто думаю о нем. Он был частью моего детства и остается частью того, кем я стал, так что его потеря – это еще одна… – Филипп сделал паузу, чтобы откашляться, – …еще одна смерть. Я нередко вижу его во сне и тогда просыпаюсь с улыбкой на лице. Но это та смерть, которая, как вы говорите, я надеюсь, отступит.

– …Еще одна смерть…

– Когда я лечился от ран, у меня была сильная лихорадка. Я видел отца, каким он был за день до того, как его увели, – гордым, непокорным, смелым. Это придало мне сил – я понял, что должен жить ради него, ради maman и Мари-Элен, ради… Миссис Фонтейн! – резко окликнул он Элайзу, которая опять замерла над письмом.

Элайза откашлялась, но головы не подняла.

– Прошу прощения, лорд Ла Вей. Будьте добры, повторите последнее предложение, – попросила она.

– Это придало мне сил – я понял, что должен жить ради него, ради maman и Мари-Элен, ради вас, дедушка, чтобы смерть никого из тех, кого мы любили, не оказалась напрасной.

– …Смерть… напрасной, – тихо повторила Элайза.

Ла Вей сделал очередную паузу. Ему всегда было трудно писать деду, потому что рассказать обо всем, что происходило с ним, было невозможно. Филиппу оставалось надеяться лишь на то, что он хорошо знает деда.

– …Целую и обнимаю вас, дедушка, посылаю вам свою любовь. Пожалуйста, не беспокойтесь о ренте – я устрою так, чтобы нужная сумма оказалась в вашем распоряжении как можно быстрее. Мы очень давно не виделись, но уже совсем скоро воссоединимся.

Ла Вей замолчал.

Элайза перестала писать.

Наступила такая тишина, будто он прочел заклинание, превратившее их обоих в статуи. Глядя в окно, Филипп видел на некотором расстоянии старый покосившийся деревянный забор, окружавший пастбище. Если прищуриться, можно представить, что это длинная и низкая стена, окружающая дом его детства – Ле-Пьер-Держан – Серебряные Камни [6].

Во время революции имение захватила жаждущая крови толпа – это было наступление на Бурбонов и всех, кто с ними связан. Нападавшие могли бы оторвать ему руку.

Родные Филиппа – те, кто не был пойман или казнен за страшное преступление, состоявшее лишь в том, что они принадлежали к царствующей фамилии, которая, возможно, обладала чересчур большой властью во Франции, – были вынуждены разбежаться, прихватив с собой лишь то, что смогли унести или вывезти из Франции. Сейчас они начали потихоньку возвращаться домой. Некоторые не вернутся никогда…

– Я подпишу письмо, – хриплым голосом сказал Ла Вей.

Резко повернувшись к миссис Фонтейн, она успела заметить, как чарующее выражение исчезло с ее лица.

Вздрогнув, Элайза заговорила так же быстро, как и он:

– Очень хорошо. Хотите, чтобы я сама отвезла письмо на почту или чтобы послала в город лакея, который отправит письмо?

– Думаю, мне стоит еще раз прочесть его – вдруг я вспомню еще что-то, о чем надо бы рассказать дедушке. Постараюсь написать свое имя – Филипп, – не опозорившись. Продолжим?

– Как скажете. – Элайза положила перед собой новый лист бумаги.

Из зачесанных волос выбился еще один локон. На этот раз Элайза заметила это и убрала его за ухо.

– Ле-Пьер-Держан был вашим домом? – спросила она.

– Да, – коротко ответил Ла Вей. – Прошу вас, приступайте, миссис Фонтейн. – Уважаемый мсье Легран. Прошу прощения за задержку ответа на ваше письмо по поводу продажи Ле-Пьер-Держана. Хотя меня не оставляет мысль о нелепости продажи дома, принадлежащего моей семье, и вы, без сомнения, тоже это осознаете, я понимаю, почему вы вынуждены выставить его на продажу. С вашей стороны было очень любезно сообщить мне, что вы получили весьма выгодное предложение о покупке дома, и я благодарю вас за это. Я… – Ла Вей замолчал, словно следующие слова должны были причинить ему боль, затем продолжил: – смиренно… – Несколько мгновений принц молчал.

– Смиренно… – осторожно подсказала ему Элайза.

– Да-да, – кивнул Филипп. – Смиренно прошу вас набраться терпения и подождать, так как я жду возможности предложить вам за дом щедрую сумму, как только… как только… официально заключу брак.

Элайза застыла.

Оказывается, перо для письма может превратиться в кирпич, прикрытый перьями. Похоже, она оказалась не в состоянии водить им по бумаге после того, как написала слово «брак».

– Нет, – быстро проговорил Ла Вей, поворачиваясь к ней. – Закончите словами «щедрую сумму».

Элайза резко опустила голову.

– Щедрую сумму, – послушно повторила она. Ее щеки снова запылали.

Филипп прекратил диктовку.

– Это все? – спросила Элайза.

– Возможно, еще одно письмо, если вы будете так любезны.

– Как пожелаете, – тихо сказала она.

Единственным звуком, нарушившим тишину, был шорох листа бумаги, который она положила перед собой.

– Моя дражайшая Мари-Элен! Спасибо тебе за письмо. У меня чуть сердце не разорвалось от печали, когда я узнал, что твои бальные платья сшиты по прошлогодней моде и что тебе стыдно показаться в них в изысканном обществе…

– В изысканном обществе… – эхом отозвалась Элайза.

– Особенно если учесть тот факт, что у леди Монтроуз есть несколько новых платьев, а также новый костюм для верховой езды. От души надеюсь, что тебе удастся вернуть свое наследство, ведь это подчеркнет, что ты… – пожалуйста, выделите это слово, миссис Фонтейн, – и есть изысканное общество и должна вести себя соответственно, то есть ходить с высоко поднятой головой при виде нового костюма для верховой езды. И… – Посмотрев через плечо Элайзы на письмо от Мари-Элен, Ла Вей указательным пальцем пододвинул его к ней. – Что это за слово, миссис Фонтейн? Похоже, письмо залито горькими слезами.

– Думаю, это слово «бессердечный», – сказала Элайза.

– А это?

– Это слово «равнодушное».

– Мне тоже так показалось. Итак, продолжим: – Если ты будешь так добра сообщить мне, не течет ли крыша, выжил ли скот, не голодает ли твоя лошадь, хватает ли еды на столе, разбежались или остались слуги, мое холодное, равнодушное сердце возрадуется. С любовью, твой брат.

Закончив писать, Элайза склонила голову набок, представляя Мари-Элен – прекрасную, испорченную и ужасную, которая прочитает это письмо, топнет ножкой и, возможно, даже не обратит внимания, что все это послание – настоящий шедевр сарказма.

– Я прочту письмо и подпишу его, миссис Фонтейн. И позвоню, когда надо будет его отправить.

– Очень хорошо.

Элайза тяжелой рукой посыпала письмо песком – так люди обычно бросают горсть земли в могилу.

Ла Вей хранил молчание. Она чувствовала, что он внимательно наблюдает за ней. Или, возможно, дело было в том, что ее кожа, все ее существо обретало особую чувствительность, когда его взгляд устремлялся на нее.

– Думаю, это все, миссис Фонтейн. Вы можете идти.

Элайза неуверенно поднялась со стула и рассеянно сделала книксен, глядя принцу в глаза.

Она удерживала его взгляд несколько мгновений. Его лицо оставалось холодным и безучастным.

Элайза задумалась о том, видно ли по ее лицу, что она обо всем этом думает, потому что, похоже, была не в состоянии скрыть свои мысли. Она совсем недавно стала служанкой.

Принц смотрел вслед Элайзе, подавляя в себе неожиданное желание ухватить ее за локоть, пока она не пропала из виду.

Повернувшись к столу, он опустил глаза на три письма, написанных ею под его диктовку. Писем, на которые он не ответил, было куда больше. Но эти три послания на некоторое время перегородят поток нужд, тревог, требований. Однако Ла Вей уже чувствовал, как в нем нарастает знакомое напряжение. Время идет так быстро! И вечно не хватает денег! Он похож на Тантала, осужденного на вечные муки.

Филипп пододвинул к себе письмо, адресованное деду. Он был уверен, что дед ни слова из него не передаст Мари-Элен, как и должно быть.

Глядя на письмо, принц чуть нахмурился. Послание придется переписать, потому что одно слово немного, почти незаметно, размыто. Очень похоже, что на него упала слеза.

Ла Вей очень нежно прижал палец к этому месту – так нежно, будто стирал слезу с ее щеки. Бумага и в самом деле оказалась влажной.

Он взял лист в руки, чтобы найти слово «дом», написанное рукой миссис Фонтейн.

Элайза инстинктивно положила ладонь на перила и позволила тем вести ее вниз, вместо того чтобы, как обычно, в спешке ухватиться за них. Каким-то образом гладкое дерево усмиряло ее разбушевавшиеся чувства, как громоотвод усмиряет молнию.

Ей почти хотелось быть часами, ландо, а не женщиной. Потому что в таком случае она не оказалась бы настолько тронута то его обаянием, то пафосом, не вздрагивала бы в те мгновения, когда ей хотелось быть сделанной из камня, когда она в действительности не могла представлять для него ничего больше, чем часы или ландо, потому что слуги должны быть абсолютно безучастными. Быть в состоянии всего лишь широко расставить ноги и равнодушно принимать и суровый взгляд, и холодное плечо, то есть все, что мироздание решит на тебя обрушить. Ну, что-то вроде лорда ла Вея…

– Вы можете идти, – насмешливо скопировала она его строгий тихий баритон, пытаясь развеселить себя.

Он всегда сможет звать и прогонять ее, как сделал это только что. Ей никогда это не понравится. Но ей придется это терпеть. Точно так же, как она должна будет пережить слово «брак» – возможность его бракосочетания. Да и вообще, почему эта возможность может хоть что-то для нее значить? В конце концов, он здесь временно.

Такие мужчины, как лорд Ла Вей, женятся ради денег, ради того, чтобы произвести на свет наследников, которые, в свою очередь, будут нанимать экономок – ну и так далее. Так устроен мир.

Фыркнув, Элайза гордо вздернула подбородок. И замедлила шаг, чтобы насладиться гладкостью дерева под своей рукой.

Это было просто…

Она остановилась.

Внезапная дрожь в его голосе, когда он произносил слово «дом». Она походила на крохотную трещинку в его оболочке, сквозь которую лился свет. Как же Элайзе хотелось увидеть то, что пряталось в глубине!

В это самое мгновение она ушла, чувствуя, что и ее сердце дало маленькую трещину из-за него. Элайза начала подозревать, что слова «суровый» и «безучастный» – это на самом деле противопоставление словам «хладнокровный» и «равнодушный».

Элайза вспомнила выражение лица принца, когда она предложила ему чай из ивовой коры. Сегодня ей показалось, что он чувствует себя виноватым за то, что испытывает боль.

Как будто у него нет на это права. Как будто он должен быть невосприимчив к боли.

Элайза была из тех, кто радуется удаче, а она считала удачей, что сегодня может выплеснуть все свои бурные переживания на приготовление яблочных пирогов.

Шмыгнув носом, она провела рукой по глазам.

Слава Богу, он не видел, что она проронила слезу. По крайней мере, она должна быть благодарна за это.

Глава 10

Спустя час Элайза с удовлетворяющим ее грохотом опустила скалку на тесто, навалилась на нее всем своим весом и принялась раскатывать. Взяв пригоршню муки, она рассыпала ее сквозь пальцы как сказочную пыль, а затем еще раз с силой раскатала тесто.

До этого Элайза решила проверить результаты усилий прислуги по наведению порядка и с радостью обнаружила, что все, включая Долли Фармер, трудятся не покладая рук. И они не просто зашевелились, когда она пришла. Слуги двигали мебель, подметали полы, скатывали ковры и выносили их из дома, чтобы выбить, и делали это все по своей воле.

Элайза отправила их еще раз выбивать ковры в одной из комнат, заметив пыль у ножки стула. Настаивать она, правда, не стала, зато узнала, как добиться того, чтобы слуги все время были настороже.

– Полагаю, у вас давненько не было практики, – с улыбкой сказала она. – Без сомнения, в отличие от тех слуг, которые выстроятся в очередь, готовясь занять ваши места. Принц дома Бурбонов не должен терпеть ни грамма пыли.

Это Элайза, конечно, сказала на удачу, но упоминание имени лорда ла Вея и впрямь помогало. Не говоря уже об универсальности его влияния. Преподавая в школе, Элайза научилась использовать все возможности, чтобы заставить учеников делать то, что ей нужно.

Луч света прорвался в кухню сквозь пелену дождя, а вместе с ним туда же проникло и вдохновение.

Может, ей и не разрешено бросаться вещами от досады, зато она может петь:

О, лучше вам не вставать на пути

Сурового лорда Филиппа ла Вея.

Он бросит вазу, чашку или две,

А может, захочет и проткнуть вас шпагой!

Он бился с десятками и десятками мужчин

И с радостью снова вступит в битву,

Так что вам лучше убежать от него,

Пока он не поймал и вас тоже!

О-о-о!

Лучше вам не попадаться на пути…

Элайза развернулась и взмахнула скалкой, приметив краем глаза какое-то движение в углу. Ей показалось, что пол ушел у нее из-под ног, когда она разглядела, что это лорд Ла Вей и есть.

В следующее ужасное мгновение вся жизнь пронеслась у нее перед глазами.

Тишина звенела, в воздухе парило облако муки – зловещее, как лондонский туман. Большая часть этого облака, опасалась Элайза, осядет на ее волосах.

– Прошу вас, не оставляйте меня в неведении! Как звучит остальная часть песни, миссис Фонтейн? – ленивым тоном спросил Ла Вей. Его голос был похож на кошачье мурлыканье. Такой чудесный звук, в котором можно услышать и ласку, и угрозу.

Филипп прислонился к дверному косяку, загородив собой весь дверной проем и лишив Элайзу возможности к бегству. Руки он скрестил на груди, его лицо было каменным и безучастным.

Остальная часть песни? Да она дара речи лишилась, что уж говорить о пении! Элайза подняла в руке скалку, как Посейдон поднимает свой трезубец.

– Лорд Ла Вей… – едва слышно проговорила она. – Я…

Она – что?

– Да, это действительно мое имя. И как удобно, что с ним рифмуется так много слов.

Так оно и есть – это очень удобно, только Элайза не была расположена соглашаться с его словами прямо сейчас.

Она кивнула.

Боже, зачем она это сделала? Ее лицо словно огнем опалило.

Его лицо было как-то странно напряжено, как будто он что-то скрывал.

– Вам не составит труда опустить ваше оружие, миссис Фонтейн?

– Мое оружие… О! – Элайза осторожно и беззвучно положила скалку на стол. Поскольку ей было нужно куда-то девать руки, она крепко сжала их и повернулась лицом к ла Вею.

– Вот что меня тревожит, – серьезным тоном проговорил принц. Ее сердце сорвалось и долго-долго падало. – Видите ли, я – человек многогранный, миссис Фонтейн. Вы хорошо подметили мои воинственные качества, но у меня есть и другие. К примеру, вы не использовали слово «очарование», которое так чудесно рифмуется со словом «касание».

Элайза застыла.

А потом ее охватил восторг и она рискнула:

– Не говоря уже о словах «причина для тревоги».

Ла Вей задумчиво посмотрел на нее, и было что-то в этом взгляде, отчего у нее возникло чувство, будто по ее спине провели пальцем.

– Это про меня? – вкрадчиво спросил он.

Боже, да! Но только не так, как он думает.

Жар пополз вверх по ее шее.

– Вы так чудесно поете, – неожиданно заявил принц.

Теперь она уже была уверена, что он поддразнивает ее.

Ла Вей улыбнулся. Медленно, чтобы она смогла оценить его улыбку, а улыбка – обвить сердце Элайзы, остановить ее дыхание. Его улыбка – порочная, восхитительная – наполняла собой пространство, делала его лет на десять моложе. Его красота причиняла боль, но боль чудесную. А его улыбка казалась благословением.

Элайзе пришло в голову, что на свете едва ли найдется много вещей, которые помешали бы ей зарабатывать улыбки такого рода.

– Вы такой милый, когда улыбаетесь… – Святой Господь! Она не хотела произносить этого вслух.

И что того хуже, в ее голосе прозвучали скептические нотки.

Элайза поспешно зажала рот рукой, словно могла затолкнуть свои слова обратно.

Ла Вей засмеялся.

Вот что он пытался подавить – безудержный смех, такой же чудесный, как солнце после бури. Его смех звучал так свободно, так естественно. И это, решила Элайза, было больше всего необходимо дому, чтобы очистить углы и освежить воздух. Много такого смеха. Даже если он смеется над ней.

– И я уже давно этого не делал, – весело пропел Ла Вей своим баритоном.

Элайза от удивления открыла рот, а потом тоже рассмеялась и хлопнула в ладоши, отчего в воздух поднялось облако муки. Элайза закашлялась, но все же успела заметить, что Ла Вей смеется снова и смех его перешел в счастливый вздох, а потом он замотал головой, как будто она стала для него бесконечным источником веселья.

– Я попрошу вас прислать наверх яблочные пироги и чай из ивовой коры, когда закончите стряпню, миссис Фонтейн, – заявил принц. – Дело мое может подождать. О, да у вас мука на… Он обвел в воздухе указательным пальцем ее левую грудь.

Порочный, порочный мужчина!

А потом Ла Вей вышел, напевая:

О, лучше вам не вставать на пути

Могущественного лорда Филиппа ла Вея.

– Думаю, тут лучше использовать слово «могущественный», не так ли, миссис Фонтейн? – бросил он через плечо и продолжил:

Он съест яблочный пирог, а то и два,

Прежде чем проткнет вас шпагой!

Элайзе показалось, что она увидела, как он сделал выпад рукой, будто в ней действительно была шпага.

Да уж, чай из ивовой коры явно помогает.

Глядя, как принц уходит, Элайза отгоняла от себя подозрение – чудесное, лишающее ее присутствия духа подозрение, что единственной причиной, заставившей его спуститься вниз и зайти в кухню, было желание… увидеть ее. Просто увидеть ее.

Несколько мгновений она стояла не двигаясь и смотрела ему вслед. Элайза знала, что многие младшие слуги в больших домах довольно часто даже не видят своих хозяев, до такой степени отделены друг от друга миры, в которых они живут, пусть и под одной крышей. А владельцы этих домов не знают имен младших слуг, не встречают и не замечают их. Большинство владельцев богатых особняков имеют дело только с дворецким или с управляющим.

Считается, что слуги должны быть молчаливыми, скромными и послушными.

Если лорд Ла Вей оценивает ее именно по этим качествам, то она уже проиграла.

Элайза тряхнула головой. «Что за отвратительная ерунда, – твердо сказала она себе. – Он спустился в кухню, потому что может это сделать. Ты восстановила его способность двигаться с помощью чая из ивовой коры, так что отныне он может оказаться где угодно, когда ты этого совсем не ждешь, просто для того, чтобы ты все время была начеку».

Элайза вспомнила о возможной конфронтации со слугами. Вот придут они и скажут, готовы ли остаться в доме. Эта мысль, как ни странно, улучшила ее настроение. Она же сказала им, что любой вызов ее веселит.

А ожидание встречи с Джеком через час отбросило все остальные заботы на второй план. Никто, даже привлекательный лорд Ла Вей, не остановит мать, настроенную позаботиться о своем сыне.

Элайза стояла у кухонной двери, глядя на холмы, раскинувшиеся между домом принца и жилищем викария. Ее сердце подскочило от радости, когда две фигурки – одна маленькая и, как всегда, бегущая, другая повыше, несущаяся за первой и размахивающая руками в тщетной попытке поймать первую, чтобы придержать ее, – попали в ее поле зрения.

– Мама!

– Добрый вечер, Джек, моя любовь!

Джек с разбегу уткнулся лицом ей в живот и, смеясь, обхватил ее руками.

– Ух! – Джек рассмеялся еще сильнее. – Мама, у нас есть для тебя кое-что!

Шеймус, тяжело дыша, подошел к ним, остановился и поклонился, а затем, прижав руку к сердцу, пропел:

Розы красные,

Фиалки редкие,

Миссис Фонтейн будет великолепно выглядеть

С этими цветами в волосах,

Но у нас есть только лилии – и вот они.

Шеймус и Джек показали ей цветы. Конечно же, это были лилии. Элайза со смехом взяла их и сделала книксен.

Лилия Джека была более помятой, чем лилия Шеймуса, который – благослови Господь его переменчивое сердце повесы – был словно бальзам на ее душу после лорда ла Вея. Шеймус не очаровывал ее, не приводил в ярость, не рвал ей нервы, как ветер срывает пожелтевшие листья, не занимал ее мысли в течение всего дня. Но он подольщался к Элайзе, и ей было легко смотреть на него.

Само собой, для некоторых женщин он был воплощением соблазна.

У Шеймуса были зеленые глаза. И сейчас, когда он смотрел на нее, они сверкали.

– Мне доставили лилии и маленького негодника. Может ли женщина быть счастливее? Боже мой, Джек, у тебя на воротничке желе?

– Нет, мамочка, это кровь, – весело отозвался мальчик.

Элайза схватилась за дверной косяк – охвативший ее ужас был почти непритворным.

– Да не берите в голову, миссис Фонтейн! Они маленько подрались, и локоть Джека задел нос Лайама.

– Они подрались?! Не знала я, что это входит в расписание уроков.

– Мальчишки всегда дерутся, миссис Фонтейн. Вот они делают уроки, а уже через минуту катаются, вцепившись друг в друга. Адаму, то есть преподобному Силвейну, и мне удалось растащить их. И они по-прежнему лучшие друзья.

– Это почти все кровь Лайама, – весело сказал Джек. – Викарий велел нам встать в угол и думать о скрипках и о том, почему без них людям плохо.

– О скрипках?… О, думаю, не о скрипках, а о скрепах, дорогой мой Джек. Скрипка – это небольшой музыкальный инструмент, на котором играют вот так… – Элайза провела воображаемым смычком по струнам воображаемой скрипки. – А скрепы – это то, что скрепляет и объединяет людей. В отличие от драк и размахивания кулаками. – Она сделала вид, что боксирует, сжав кулаки. – Преподобный прав. Люди должны объединяться, а не драться, потому что дракой никогда… ну хорошо, почти никогда ничего не решить.

Элайза поправилась, потому что представила картину: шестеро головорезов в темноте приближаются к лорду ла Вею. Представила она и то, что сама находится рядом и, сжав кулаки, нападает на головорезов первой, чтобы они не добрались до принца. Ни один человек с такой улыбкой, как у него, не должен подвергаться насилию. При одной мысли об этом у нее подвело живот.

Дьявол, с чего вдруг такая нелепость пришла ей в голову?

– О! – Джек поморщился. – Но когда я стоял в углу, то думал о скрипках. Не знаю, о чем думал Лайам. А вот Шеймус играет на скрипке. И будет играть на рождественском представлении для детей.

– Точнее, пиликать, – скромно поправил его Шеймус. Он прижал воображаемую скрипку к плечу и сделал вид, что яростно водит по струнам смычком, а в конце торжествующе взмахнул им.

– Я не удивлена, – заметила Элайза.

– Тому, что у меня так много талантов? – Шеймус улыбнулся. – Драки и насилие скрепами не назвать, а вот скрипки – можно.

– А мама придумывает песни. – Теперь Джек стоял, прислонившись к матери.

– Джек! – Элайза почувствовала, что краснеет.

– А знаете что, миссис Фонтейн? Приходите к нам в «Свинью и чертополох» вечером и спойте вместе с нами. У нас есть флейтист, барабанщик и еще кое-кто, кто хвастается, что знает наизусть все куплеты из «Баллады о Колине Эверси». Там будут все – викарий, мисс Эндикотт, мальчики из семьи Эверси. Приведете с собой малого – клянусь, мы будем петь только приличные куплеты. Если только такие остались.

– Спасибо за приглашение, мистер Дагган. Быть может, как-нибудь я и присоединюсь к вам. А пока что благодарю вас за то, что привели Джека домой. И вот вам яблочные пироги – в благодарность за беспокойство.

С этими словами Элайза протянула Шеймусу сверток с пирогами, завернутыми в тканевую салфетку, а он вернул ей салфетку, в которую она заворачивала пироги накануне.

– Да не за что! Для меня это настоящее удовольствие, миссис Фонтейн. До завтра!

Поклонившись, Шеймус развернулся и отправился домой, а его высокий и чистый тенор весело взмыл в воздух над холмами:

О, если вы думали, что никогда не видели

Конца Колина Эверси, то пойдемте со мной, парни,

Пойдемте со мной!

Элайза смотрела ему вслед с улыбкой, спрашивая себя, не… ухлестывает ли за ней Шеймус Драгган?

Нет, конечно. Да и к чему, когда множество бездетных женщин с готовностью бросятся в его объятия и без такого стимула, как букет цветов.

Бедные, бедные глупые молодые женщины! Если бы только они знали!

Элайзе нравилось думать, что Эдвард, по сути, сделал ей прививку против таких мужчин, как Шеймус.

Да и против тех, кто обладает огромным и сомнительным обаянием. Раньше она была восприимчива к таким вещам, но сейчас уж точно способна противостоять им.

Элайза еще некоторое время стояла у двери, глядя вслед Шеймусу, фигура которого становилась все меньше и меньше, и думая совсем о другом мужчине.

Для пущей безопасности она, пожалуй, отправит позднее наверх Джеймса или Рамзи с чаем из ивовой коры и яблочными пирогами.

Через час, после того как Элайза покормила Джека, все слуги собрались за кухонным столом. И у нее появилось такое чувство, будто она пришла на судебный процесс.

– У нас есть кое-какие условия, – медленно проговорила Долли, после того как они наполнили тарелки тушеным мясом и хлебом, что, как выяснилось, было вполне съедобно.

– Хочу заметить, Долли, что вы не имеете права ставить какие бы то ни было условия, но если у вас есть разумные предложения или просьбы, я с радостью их обдумаю, а при необходимости передам лорду ла Вею, который, в свою очередь, будет готов выслушать вас.

Долли Фармер посмотрела на нее тем цинично-недоуменным взглядом, который у нее был прибережен для таких случаев. Возможно, игроки в мушку на пять карт хорошо понимают, когда кто-то блефует.

Элайза решила, что, несмотря на достоинства Долли как посудомойки и кухарки, она ничуть не возражала бы против того, чтобы ту поразило молнией.

– Итак, – приветливо заговорила Элайза, – что я могу сказать лорду ла Вею о прислуге?

– Мы остаемся, миссис Фонтейн, – великодушно и сладкозвучно отозвалась Долли. – Думаю, с такой экономкой, как вы, работать будет одно удовольствие.

Элайза, прищурившись, взглянула на Долли.

Та в ответ невинно посмотрела на нее, сияя и хлопая глазами.

Возможно, она действительно настроена благожелательно. Однако, кто знает, что на уме у таких, как Долли Фармер.

Рамзи откашлялся:

– Но… наше условие состоит в том, что мы хотели бы… ливреи.

Элайза кивнула:

– Очень хорошо. Вы получите их в течение двух недель.

– Мы также хотим раз в неделю играть в мушку.

– Если лорд Ла Вей не будет нуждаться в ваших услугах, можете играть в мушку на пять карт раз в неделю, – согласилась Элайза. – Но когда в доме гости, игра отменяется. Если я увижу, что вы играете в рабочее время, немедленно будете уволены.

– Это справедливо, – весело заметил Джеймс, отправляя в рот полкуска хлеба. – А вы действительно хороший пекарь, миссис Фонтейн.

– Благодарю вас, Джеймс, – царственным тоном отозвалась Элайза. – Мне это известно.

Глава 11

Жадно съев тарелку не вызвавшей у него возражений тушеной говядины с добрым куском хлеба, лорд Ла Вей запил все это бокалом вина из подвалов лорда Ардмея, которое тот преподнес ему в подарок, и почти машинально позвонил, вызывая миссис Фонтейн. Точно так же многие мужчины выпивают после обеда стаканчик бренди или выкуривают сигару.

Ла Вей испытывал некоторое нетерпение, ожидая ее прихода. Ему надо было кое-что сказать Элайзе.

Однако, когда она пришла, Филипп на мгновение забыл, зачем вызывал экономку. Дело в том, что ему было просто приятно смотреть на нее, после того как она явно бегом поднялась по лестнице, отчего ее щеки раскраснелись, а прическа уже не была такой аккуратной.

– Добрый вечер, миссис Фонтейн! Хочу сказать, что с вашей стороны было очень мило предложить мне этот чай из ивовой коры. Точнее, в вашем поступке было три четверти доброты и одна четверть отчаяния, когда вы пытались сделать меня не таким невыносимым.

Сначала глаза Элайзы тревожно расширились, но потом он увидел, что она приняла его слова за шутку.

– К списку моих семейных рецептов я добавлю рецепт «Как укротить принца», – сказала она.

– Отлично! Так вы обучали девочек в академии мисс Эндикотт? Насколько я понимаю, вы преподавали немало предметов.

– Да. – Элайза явно насторожилась.

– И вам нравилась эта работа?

– Нравилась.

– Моя говорливая новая экономка почему-то внезапно замолчала, – заметил Ла Вей. – Почему же вы сейчас работаете экономкой, а не учительницей?

Помешкав с ответом, Элайза наконец сказала:

– Мне кажется, вы провели собеседование в тот день, когда наняли меня, лорд Ла Вей.

– Миссис Фонтейн, почему бы вам не присесть и не удовлетворить мое любопытство?

Ла Вей говорил приветливым тоном, который, однако, не предполагал возражений.

Элайза уселась на стул с таким видом, словно поднялась на эшафот к гильотине.

Принц сел напротив. В отблесках огня ее нежная кожа обрела мерцающий янтарный оттенок, а глаза стали мягкими и прятались в тени.

– Я сказала что-то не вовремя?

– Шокирующее, – уточнил Ла Вей.

Это замечание заставило Элайзу улыбнуться – улыбка была ей так к лицу.

Ла Вея слегка обеспокоила собственная мысль о том, что, если бы миссис Фонтейн сказала: «Я совершила убийство», – он нашел бы способ как-то оправдать ее поступок. Или хотя бы спрятать от нее подальше нож для резки мяса и тому подобные предметы.

Филипп пожал одним плечом:

– Надо, конечно, выбирать подходящий момент и подходящего оппонента. Зато вы видите, что мне уже не так больно пожимать плечом. Вы помогли мне восстановить привычный набор слов, миссис Фонтейн, с помощью вашего ивового чая и привычкой говорить не вовремя.

– Рада слышать это, милорд.

– А могу ли я теперь попросить вас переписать письмо моему деду?

Похоже, его слова вновь удивили Элайзу.

– Вы не удовлетворены тем, что я написала?

Ла Вея поразила тревога в ее голосе. Похоже, работу миссис Фонтейн редко признавали неудовлетворительной.

– Кто-то плакал над этим письмом.

Это был всего лишь намек. Лорд Ла Вей намеренно устроил ей засаду.

Элайза замерла. А потом она подняла на него глаза, полные чего-то, напоминающего мольбу, как будто ее поймали на месте преступления.

Принцу понравилось, что она не стала ничего отрицать.

Их глаза на мгновение встретились.

– Где ваш дом, миссис Фонтейн? – тихо спросил Ла Вей.

– В Нортумберленде.

Она ответила это почти громким голосом, все еще не преодолев удивления уловкой ла Вея.

В высоком пламени камина что-то сильно щелкнуло.

– Дом стал частью вас, не так ли?

Казалось, Элайза дышит, испытывая боль.

– Да, – низким голосом ответила она.

– А для меня домом был Ле-Пьер-Держан, – тихо и задумчиво произнес принц. – У нас, у моей семьи, было много домов. Но этот дом я знал и любил. Он принадлежал нашей семье почти два века. Там все деревья были моими товарищами по играм, с которыми я вырос. Я ни с одним из них не ссорился.

Элайза слегка улыбнулась, но все же была напряжена. Ее руки исчезли под столом, и Ла Вей решил, что они наверняка сжались в тугой узел.

– Я знал там каждый цветок в саду, – продолжал принц, – каждый камень в дорожках и стенах. Я разбивал там колени, ловил рыбу, куда-то взбирался, меня наказывали за кражу пирога к обеду… Я там дрался, играл и смеялся с братом, сестрой и кузенами. Там я узнал, что такое быть мужчиной. Голоса моих родных, наши смех и слезы – они в камнях этого дома. Он – такая же часть меня, как… это – Ла Вей поднял руку. – И все это у нас отняли. У тех из нас, кто, как насекомые, разбежались по другим странам. Взяв с собой только то, что смогли. Что-то вроде… соусников, серебряных ложек.

Элайза живо представляла себе все это, и в ее глазах появилось затравленное выражение.

Ла Вею пришло в голову, что заставлять эту женщину страдать из-за чего бы то ни было отвратительно. Однако по непонятной для себя причине он хотел рассказать ей о себе.

– Прошу прощения, – тихо проговорила Элайза, – а я взяла с собой только щетку для волос…

Филипп коротко кивнул, но вопросов задавать не стал.

– Вы скучаете по дому, мисс Фонтейн?

Еще одна пауза.

– Да, – наконец ответила она.

Она произнесла это слово с большой осторожностью, и Ла Вей понял, что ее однозначный ответ скрывает за собой очень многое.

– Когда вы поедете туда в гости?

– Я не могу… – Элайза побледнела от сильного напряжения.

– Вы будете иметь свободное время, миссис Фонтейн. Если, конечно, продержитесь на работе больше двух недель и оденете лакеев в ливреи.

Эти слова должны были вызвать у Элайзы улыбку. И она попыталась улыбнуться.

– И все же, я не могу.

Ла Вей понимал, что не должен давить на нее, но не удержался и спросил:

– Почему? Вы сказали там что-то неуместное?

Элайза наконец улыбнулась:

– В некотором роде. – Но ее глаза умоляли Филиппа не задавать больше вопросов.

Принц уступил.

– Так вы будете любезны еще раз слово в слово переписать письмо? Мне бы хотелось завтра отправить его.

– Разумеется, милорд.

Элайза с видимым облегчением опустила голову и пододвинула к себе лист бумаги и чернильницу. Было видно, что она рада больше не показывать ему свое лицо.

– Мне не нужно возвращаться домой. Я и сама по себе живу прекрасно, – через несколько секунд внезапно сказала она.

– Ну конечно! – беспечным тоном бросил Ла Вей. «Мне казалось, я говорил вам, что не люблю лгунов, миссис Фонтейн».

Принц уселся напротив нее с томиком Марка Аврелия в руках. Одним из преимуществ его долгого выздоровления стала возможность читать все, что его душе заблагорассудится. Разумеется, он предпочел бы скакать на коне галопом по лугам – и день, когда он сможет это делать, непременно скоро настанет, – а пока у него есть шанс усовершенствовать свои и без того неплохие мозги.

Ла Вей перелистнул страницу, но не прочел на ней ни слова, а любовался тем, как отблески огня окрашивают ее щеки. Перелистнул еще страницу и опять не прочитал ни слова, потому что наблюдал за тем, как ее язык прикоснулся к верхней губе, и она окунула перо в чернильницу. Принц опять перелистнул страницу и уже приготовился было читать, но тут его отвлек громкий стук в дверную раму.

– К вам посыльный, милорд! Похоже, у него весьма срочное…

Посыльным оказался тот самый человек с гранитным лицом, который прошел мимо Элайзы и не захотел чая. Теперь он проскользнул мимо Рамзи и вошел в комнату.

Элайза заметила, что Ла Вей даже не моргнул, как будто ждал этого человека.

Отметив про себя, что посыльный – весьма интересный мужчина, Элайза подняла на него глаза, но тут же поспешила опустить голову, чтобы казаться как можно более незаметной. В нем не было какой-то особой гордости своим общественным положением, при этом он не был и чрезмерно почтительным. В лице посыльного не было ничего запоминающегося. Элайза не узнала бы его в людном месте. И все же весь его вид говорил о важности визита.

Ла Вей встал.

Посыльный протянул ему конверт, поклонился, отсалютовал, развернулся и ушел.

Ла Вей сломал на письме печать и поднял взор на Элайзу.

– Миссис Фонтейн, вы закончили с письмом? – Он проговорил это бесстрастным и даже пренебрежительным тоном.

– Да, лорд Ла Вей.

– Это все на сегодняшний вечер, благодарю вас.

А потом, после того как принц отыскал в глубине души Элайзы и вытащил наружу боль, вызванную слезинкой на письме, она была отпущена обычным резким кивком головы.

Странное дело, он разделил с ней особые мгновения абсолютного покоя. Элайза вдруг поняла, что в ее жизни за последние шесть лет не было и минуты спокойствия, что бы она себе ни говорила. Его молчаливое понимание, их сложные ситуации – все слилось в какой-то излом, который ныл, как трещинки на коже.

Элайза видела лицо принца, когда он читал доставленное посыльным письмо. Выражение стало холодным, безучастным и напряженно-внимательным, как у хищника.

Элайза почувствовала, как у нее что-то сжалось в животе. Она сразу с огорчением узнала это ощущение и распознала в нем тревогу.

Она была забыта.

Но некоторые вещи, подозревала Элайза, куда важнее, чем ее гордость.

Глава 12

Весь следующий день лорд Ла Вей провел, запершись в кабинете с графом Ардмеем, и ни разу не вызвал Элайзу звонком. Судя по всему, это имело отношение к письму, которое принц получил накануне вечером. Было в этом что-то угрожающее и зловещее, как в огромных дождевых тучах, нависших над кухонной дверью и домом викария.

Эти тучи, вероятно, как-то особенно украсят великолепный закат, если дождя все же не будет.

Элайза стояла на ступенях у двери кухни, по обыкновению, как охотничья собака, устремив взор на дом викария. Она затаила дыхание, пока не увидела вдали две маленькие, как птички на зеленом лугу, фигурки. Когда эти фигурки стали походить на людей, ее сердце воспарило в небеса.

Увидев мать, Джек бегом бросился к ней, а Шеймус – благослови его Господь! – опять попытался остановить его.

– Мы знаем, что тебе это нравится, мамочка, поэтому принесли еще! – закричал Джек.

В кулачке мальчик сжимал маргаритки и несколько роз. Раньше у них явно было больше лепестков – они слегка облысели по пути от жилища викария к дому ла Вея.

Шеймус легонько подтолкнул мальчика.

– Это Шеймус придумал! – добавил Джек.

– Да? Спасибо вам, Шеймус. Спасибо тебе, Джек.

– Я буду овечкой, мама!

– Когда вырастешь? Вместо звонаря?

– В христианской пантомиме! Бе-е-е, бе-е-е!

Наклонившись, Джек повертел попкой.

– Очень убедительно, – качая головой, проговорила Элайза. – Отличное решение по выбору артистов со стороны…

– Миссис Снид, – договорил Шеймус. Его лицо потемнело, а голос стал ниже, словно он упомянул Вельзевула.

Элайза знала миссис Снид. Та была грозной главой Общества защиты суссекских бедняков и работала совместно с викарием. Она была из тех женщин, которые никогда не позволят ни одному Шеймусу Даггану, где бы он ни жил, ускользнуть от ответственности, не говоря уже о том, чтобы приблизиться ко всем невинным молодым барышням, добровольно занимавшимся благотворительностью.

А еще миссис Снид все доводила до конца. Если нужно было что-то сделать, она должна была убедиться в том, что это сделано.

Но… для пантомимы понадобятся костюмы.

Элайзу охватили вдохновение и надежда.

– Там будут и девочки, мама! Девочки из школы мисс Эндикотт примут участие в пантомиме, – пояснил Джек. – Они будут ангелами.

– А можно мне перекинуться парой слов с мистером Дагганом, пока ты бежишь наверх, Джек? – Элайза задала свой вопрос так поспешно, что у Шеймуса расширились глаза. – Ступай и расскажи Китти, Мэри, Джеймсу и Рамзи о том, как ты провел день. Они с удовольствием послушают об овечках и ангелах.

Почти вся прислуга полюбила Джека. Китти и Мэри обращались с ним как с любимцем, а Рамзи и Джеймс то и дело шутили и веселились с ним. И только Долли Джек обходил стороной, следуя инстинкту детей и животных избегать всего, что может представлять опасность.

– Хорошо, мамочка. А на кухне есть пироги?

– Да, но до обеда никаких пирогов…

Но Джек, не дослушав, уже пулей улетел в дом.

Элайза повернулась к Шеймусу:

– Прошу прощения, я постараюсь очень коротко изложить вам свое дело, мистер Дагган… – И уверенно продолжила: – Леди из Общества защиты суссекских бедняков понадобятся костюмы для пантомимы?

– Да. – Шеймус кивнул. – Костюмы овец, пастухов, младенца Иисуса, ангелов. У преподобного есть ноты церковной музыки, которую он попросил меня сыграть. Пение и все такое прочее. Несколько гимнов. «Пока пастухи смотрели ночью на свои стада». Ну и тому подобные.

– Знаете, мистер Дагган, я оказалась в несколько сложной ситуации. Мне нужно две формы для лакеев: камзолы, жилеты, чулки… И я должна сделать их за две недели. Задолго до дня подарков.

– Ну да, конечно, младенец Иисус был особенным, – ласково ответствовал Шеймус, помолчав. – Но я не думаю, что у него были лакеи, миссис Фонтейн.

– А кто же такие мудрецы, если не… святые лакеи?

Шеймус наклонил вбок голову:

– Да, вы действительно находитесь в затруднительном положении, если говорите такую ерунду.

– Мудрецы – цари! А у всех царей есть прислуга! – выпалила Элайза. Вот уж действительно божественное вдохновение.

Шеймусу эти ее слова понравились.

– Ну, этим своим соображением вы прибавили мне работы, – заметил он.

– Ливреи должны быть полуночно-синего цвета. С серебряной оторочкой.

– А вы не многого хотите, миссис Фонтейн?

– И еще нужны чулки. Шелковые чулки.

– А туфли? – Шеймус явно начал понимать ее.

– И туфли.

– Если я смогу убедить леди из Общества защиты суссекских бедняков включить в рождественскую пантомиму лакеев, мне понадобится от вас кое-что взамен, миссис Фонтейн, и яблочными пирогами уже не обойтись.

Святой Господь!

– Приходите в «Свинью и чертополох» в два следующих свободных вечера, – быстро добавил он.

– И это все?

Шеймус усмехнулся:

– Этого должно быть довольно. Огорчена, голубка? – Он подмигнул Элайзе. – Удовольствия, которое я получу, убеждая миссис Снид в том, что мудрецам нужны лакеи, будет более чем достаточно. Если мне это удастся…

Посланник короны привез ла Вею несколько строк, написанных на листке бумаги, с датой, указанием места встречи, именами людей, с которыми он должен познакомиться и проследить за ними, именами людей, с которыми он будет работать, а также людей, ему знакомых, включая графа Ардмея.

Конечно, это опасно. Он должен будет их классифицировать, представившись французским гражданином, который все еще переживает из-за исхода войны.

Все это не было особо сложной задачей.

И деньги… О, с помощью денег, которые ему предлагали, он сможет решить все свои проблемы.

Беда в том, что Ла Вей все еще не был физически готов к выполнению таких поручений. У него есть свое тщеславие, но он не глупец и никогда не подвернет опасности людей, с которыми работает.

У него есть месяц для принятия решения.

И это решение, по сути, стоит между ним и всем, чего он хочет.

Граф Ардмей получил похожее послание, и они вчера проговорили весь день, то и дело вспоминая свои прошлые приключения и уклоняясь от разговора, который должны были вести, – возьмутся ли они исполнять задание короля?

Или Филипп возьмется за дело без графа?…

Интуиция подсказывала Филиппу, что графу из-за жены и ребенка не хочется браться за это дело, несмотря на обещанные награды. Слишком много он теперь может потерять. Лишившись почти всего, что любил, Филипп не мог обвинять друга в нерешительности.

Он рассеянно сжал руку, которая все еще с трудом повиновалась ему – как и все тело, – хотя чай из ивовой коры и улучшил его состояние. Это не помогло сохранить самообладание.

Возможно, потому, что почувствовал себя мазохистом, Филипп порылся в стопке корреспонденции и распечатал последнее письмо от Мари-Элен.

Его внутренний барометр подскочил – принц почти рефлективно схватился за звонок.

Когда миссис Фонтейн вошла в кабинет, он несколько мгновений молча смотрел на нее, чувствуя, что его настроение улучшается, как после стаканчика бренди.

Все ее платья были простыми и строгими, и хотя они прекрасно сидели на ней, было видно, что их покрой разрабатывали с экономией. Ей нужно носить одежду разных цветов – живых, глубоких, – из мягких тканей, которые подчеркивали бы линии ее тела и стекали бы по фигуре, как жидкость, потому что она такая гибкая. Ла Вей попытался представить себе, как бы она выглядела в бальном платье. А доведется ли ей когда-нибудь надеть бальное платье?

– Красное, – пробормотал он.

– Прошу прощения?

– Я… хотел попросить вас помочь мне с ответом на письмо.

Элайза внимательно посмотрела на него:

– Желаете, чтобы я бросила за вас вазу?

Уголок его рта дрогнул:

– Если вы будете так добры.

Элайза взяла со стола вазу и намеренно осторожно поставила ее на каминную полку – подальше от ла Вея.

– Отличная цель, – сухо заметил он.

– Благодарю вас.

– Вам надо написать ответ на письмо моей сестры, – сдержанным тоном объяснил он.

– А-а, – протянула Элайза.

Полное понимание, выраженное в этом коротком слоге, стало для него бальзамом.

Элайза села на коричневый стул, а Филипп смотрел на нее, дивясь тому, что она откинулась на спинку, явно сдерживая вздох. Миссис Фонтейн – чувствительное существо.

Он начал диктовать еще до того, как она взялась за перо.

– Дражайшая Мари-Элен! Хотя мое самое горячее желание состоит в том, чтобы ты сгорела в аду…

– Дражайшая Мари-Элен, – уверенно повторила Элайза, водя пером по бумаге, – надеюсь, ты получишь это письмо, находясь в добром здравии и будучи совершенно счастливой.

– Что касается твоей просьбы о деньгах, чтобы сменить платья, оставшиеся у тебя с прошлого сезона, я с радостью сообщаю тебе, куда ты можешь их засунуть.

– Что касается твоей просьбы о деньгах, я прошу тебя проявить терпение и быть экономной, а также хочу напомнить тебе, что ты выглядишь прекрасно в любом платье, так что высоко держи голову и помни о нашем происхождении.

– Ты спрашивала меня, почему я попусту трачу время в Суссексе? Отвечаю: не твое дело, как и где я провожу свое время.

– Ты спрашивала меня о причинах моей долгой задержки в Суссексе. Хочу поблагодарить тебя за заботу и заверить, что мы скоро увидимся…

Опустив перо, Элайза ясным взором посмотрела на принца.

Он ответил ей мрачным взглядом.

– Вы именно это хотели сказать, милорд?

– Да, черт вас побери, миссис Фонтейн!

Наклонившись над Элайзой, Ла Вей вытащил перо из ее руки и нацарапал свое имя под посланием. Как будто навсегда прощался с Мари-Элен. И только после этого он позволил себе глубоко вздохнуть.

– Лорд Ла Вей…

– Вы хотите задать мне вопрос, мадам Всезнайка? – раздраженно спросил принц. – А я-то подумал, что вы уже знаете все.

Элайза и глазом не моргнула.

– А Мари-Элен известно, что на вас… скажем, напали… в Лондоне и что вы находитесь в Суссексе для восстановления здоровья?

– Нет, конечно, – пренебрежительно бросил он.

– Почему?

– Моя ответственность перед Мари-Элен состоит из двух частей: защищать ее от такой вот грязной реальности и убедиться в том, что у нее есть все для того, чтобы удачно выйти замуж, сыграть роскошную свадьбу и никогда ни в чем не нуждаться.

Что-то мечтательное и милое промелькнуло на лице миссис Фонтейн – всплеск чувства, которое он не мог распознать, но сейчас все женщины раздражали принца.

– А разве революция не была той самой грязной реальностью? – поинтересовалась Элайза.

На мгновение Ла Вей оцепенел.

– Именно, – через мгновение бросил он.

Задумавшись, Элайза снова молча взялась за перо и постучала его пушистым кончиком по губам.

Белое перо на красных губах – это завораживало.

– Разве Мари-Элен не потеряла отца и брата? Или, возможно, друзей и других родственников?

Филипп, прищурившись, посмотрел на нее. А затем долго-долго вздохнул и закрыл лицо руками.

– Именно поэтому, – устало произнес он, – я не хочу, чтобы она знала, что произошло со мной. Она и без того много пережила. И учитывая ее опыт, другие вещи… когда я не мог их предотвратить, защитить ее от них…

Они молча переглянулись.

«Что вам пришлось пережить, миссис Фонтейн, чтобы понимать подобные вещи?» – так и хотелось ему спросить у Элайзы.

– В то время как вы резвились на зеленых лугах все последнее десятилетие, – добавила она.

– Это моя ответственность, миссис Фонтейн, – на этот раз медленно, как будто она была слабоумным ребенком, сказал принц. – И то, что я делал для того, чтобы поддержать родных, вас не касается.

– А вам не приходило в голову, что Мари-Элен может беспокоиться за вас? Что у нее может быть тревожный тон, потому что она по вам скучает? Что, возможно, она сильнее, чем вам кажется?

– Ха! – Ла Вей пожал плечом. – Сестра – совсем молоденькая девушка. Она очень избалована и должна такой оставаться.

Но он стал уже меньше сердиться.

Филипп ни одной живой душе об этом не рассказывал, и сейчас что-то в одной только артикуляции принесло ему облегчение, словно еще один тяжкий груз был снят с его груди, отчего ему стало легче дышать.

– Сколько ей лет? – настаивала Элайза.

– Восемнадцать.

– Взрослая женщина.

– Взрослая женщина, которая уже должна была выйти замуж, но с приданым, соответствующим ее фамилии. А ее приданое – это моя ответственность. Я не желаю, чтобы моя сестра оставалась старой девой или выходила за кого-то, кто не соответствует ее статусу. – Голос принца становился громче до тех пор, пока последнее слово эхом не разнеслось по всей комнате.

Но англичане ничего не понимают лучше, чем «статус».

– Она достаточно взрослая, чтобы принимать собственные решения, – ласково давила на ла Вея Элайза.

– Ее не воспитали для того, чтобы принимать решения, миссис Фонтейн. – Эту фразу принц произнес сухим тоном.

– Если она хоть немного похожа на вас…

Ла Вей выпрямился и невесело засмеялся:

– Даже вы не можете быть настолько безрассудной, чтобы закончить эту фразу.

Спина Элайзы выпрямилась, подбородок подскочил вверх.

– Если ваша сестра хоть немного похожа на вас, значит, она преодолела немалые трудности и выжила, – заявила она. – Могу я просто это сказать? Запас жизненных сил у многих женщин больше, чем полагают мужчины. И они чаще оказываются куда сильнее, чем вы считаете. Это все, что я скажу.

– Ну да, пока – все, – мрачно заметил Филипп.

Элайза пожала одним плечом. Она явно пыталась сдержать смех. Какая дерзость с ее стороны!

Ла Вей несколько мгновений молча смотрел на нее изучающим взглядом.

– Не опыт ли подсказывает вам эти рассуждения, миссис Фонтейн? – наконец спросил он.

Элайза лишь спокойно посмотрела на него. Это и был ответ на его вопрос.

Принц опять начал ходить взад-вперед, а потом остановился и сбивчиво заговорил, потому что по какой-то причине хотел, чтобы она узнала.

– Я не сержусь на нее. Я сержусь на себя. Сержусь на судьбу. На это… – Он взмахнул выздоравливающей рукой. – И еще сержусь на сложившуюся неопределенность, которая не позволяет мне заработать деньги, необходимые для покупки моего собственного дома и для того, чтобы обеспечить сестру приданым и любыми чертовыми бальными платьями, какие только она пожелает. Я сержусь, что моя семья была разбита революцией на осколки, и вот теперь я вынужден собирать их. А лучшее лечение от гнева – это конструктивные действия, миссис Фонтейн. Но время идет. Я могу удачно и быстро жениться, могу выполнить очередное задание короля, а могу сделать и то, и другое. Но мне нужно до окончания зимы решить, как именно я поступлю, потому что Ле-Пьер-Держан будет продан, если я не потороплюсь.

– Стало быть, вы можете вновь подвергнуть себя опасности, потому что это принесет вам выгоду, или…

– Намертво связать себя брачными узами, – договорил за нее Филипп.

Еще одно слово, предвещающее что-то дурное. Скорее напоминающее погребальный, чем радостный звон церковных колоколов, в которые звонят два маленьких мальчика – один убегающий от другого.

– По этой причине сюда приезжал посланец короля?

– Да, – кивнул Ла Вей. – У короны есть для меня… работа.

– А под работой, я думаю, вы подразумеваете то, что предполагает применение оружия?

– Меня также высоко оценивают за мое обаяние, миссис Фонтейн. И за знание языков.

– Но все это не имело бы никакого значения для людей его величества, если бы вы виртуозно не владели шпагой, – заметила Элайза. – Насколько я понимаю, вы должны опять подвергнуть себя опасности.

К удивлению Элайзы – да и самого Филиппа – он улыбнулся и пропел, поддразнивая Элайзу:

О, лучше вам не вставать на пути

Всемогущего Филиппа ла Вея.

О, я скучаю по тем дням,

Когда одного моего обаяния было довольно,

Чтобы поддерживать крышу над моей головой.

Это должно было вызвать у нее улыбку. Однако Элайза задумчиво посмотрела на ла Вея, и что-то омрачило ее лицо. Она явно не знала, говорить ей или лучше промолчать.

Принц вздохнул и приказал:

– Говорите, что хотите сказать, миссис Фонтейн!

– Где… именно у вас болит? Помимо руки? – рискнула спросить Элайза.

Его брови приподнялись.

– Прошу прощения за слишком бестактный вопрос.

– Ответ «везде» тоже можно счесть бестактным?

– Это правда? Мне очень-очень жаль.

– Благодарю вас, – просто сказал Филипп.

Потому что было совершенно ясно: она говорит искренне, не обвиняя его, не раболепствуя перед ним, не устраивая истерик.

Он молча показал ей руку:

– Вот что причиняет мне больше всего боли, как вам известно, или крайнее неудобство.

– А могу я… взглянуть? Я уже говорила вам, что мой отец – доктор. И я знаю кое-что о ранах.

– Не пытаетесь ли вы подтолкнуть меня к выбору битвы, чтобы спасти от свадьбы, миссис Фонтейн?

Ла Вей понял, что затаил дыхание в ожидании бойкого ответа своей экономки.

Что-то промелькнуло в ее глазах. Как будто он смотрел на облака, загораживающие солнце.

– Думаю, обе ситуации предполагают использование ваших рук, лорд Ла Вей, – заметила Элайза.

Удивившись, Филипп рассмеялся. А еще он был в полном восхищении от такого ответа.

Принц уселся на стул напротив Элайзы и протянул ей руку, как будто она была гадалкой и могла по руке узнать его будущее.

Элайза взяла его руку очень ласково и чуть робко, словно это был спящий ежонок, а не ладонь. Несколько мгновений она рассматривала ее так внимательно и серьезно, что Филипп улыбнулся.

Какой же это оказалось роскошью – раскрыться перед кем-то хотя бы на миг. У миссис Фонтейн были мягкие и холодные руки – совсем не такие, как шелковистые и ухоженные руки его родственниц или красавиц, с которыми он танцевал или занимался любовью. Ее рукам можно было доверить вещи драгоценные, серьезные.

Как много времени прошло с тех пор, как красивая женщина вот так просто прикасалась к его руке, ничего не желая и не ожидая от него.

Мысль об этом тоже удивила ла Вея. Это было не совсем приятное умозаключение, и он был уверен, что не каждый мужчина согласится с ним. Скорее это что-то неуловимое. Какая-то магическая формула, включающая в себя милую мягкость, резковатые черты ее лица в сочетании с тем, как она движется, как ее кожа реагирует на свет, глубину ее глаз, вспыхивающих как звезды, когда она улыбается, блестящее остроумие, которым она пользуется столь умело, вещи, которые она скрывает.

Филиппу пришло в голову, что все, о чем бы ни рассказала ей сейчас его рука, конечно же, уже раскрыто.

Однако она не отпускала руку.

И внезапно воздух вокруг них стал бархатистым и, казалось, сомкнулся, как будто они были под куполом, отделявшим их от остального мира.

Какой-то удивительный покой охватил ла Вея. Он не помнил, чтобы когда-то в жизни испытывал такое чувство. Принц не знал, как назвать его. Возможно, «правильность»?

– Кто зашивал вашу рану? – Элайза говорила очень тихо, словно его рука была спящим пациентом и они оба не должны были беспокоить его.

– Я бы назвал его добрым самаритянином… Он, к счастью, оказался в том же месте, где и я, и пришел мне на помощь. А потом меня поручили заботам лекаря, который, прямо скажем, больше надеялся на то, что я умру от кровопотери, чем заботился об эстетическом виде моей руки. Все мое тело нуждалось во внимании, знаете ли. Я был весь исколот.

– Вы так осторожно обо всем говорите: «Умру от кровопотери», – процитировала Элайза.

– Вы хотите, чтобы я этого не делал?

Элайза пожала плечом – и это развеселило принца. Похоже, его вынужденный жест заразителен.

– Они действительно выпотрошили меня, как рыбу. Но я быстр, как кошка, – откатился в сторону, прежде чем они подцепили мою печень кончиком шпаги. – Ла Вей вздернул вверх голову, а Элайза смотрела на него с недоуменным ужасом. Он усмехнулся, как проказливый мальчишка. – Считайте это испытанием вашей стойкости, миссис Фонтейн. Подскажет ли вам ваша находчивость, как не побледнеть, когда я рассказываю подобные вещи? Хотя мне доставляет удовольствие осознавать, что история моего выживания вам интересна.

Элайза тут же опустила глаза.

Филипп понял, что говорит все это для того, чтобы увидеть, как она отреагирует на его слова.

Несколько минут ничто не нарушало тишину в комнате.

– Беспокоящая вас проблема отчасти состоит в том, что вам нужно было наложить больше швов, причем эти швы должны быть расположены близко друг к другу. Как… надпись на вышитой подушке. Это дало бы вашей руке больше свободы в движении.

– А какую надпись вы вышили бы на мне, миссис Фонтейн?

– «Caveat emptor» – «Да будет осмотрителен покупатель». Так это переводится с латыни?

Лорд Ла Вей расхохотался.

Ему пришло в голову, что он с удовольствием провел бы остаток дня, сидя напротив миссис Фонтейн и ожидая, когда какой-нибудь из ее локонов не выбьется из прически, пока она смотрит на него своими темными глазами, взгляд которых состоит из трех частей сочувствия, одной части – осторожности и одной части – озорного, чувственного юмора, который она изо всех сил пытается скрыть.

Потому что, подозревал Филипп, именно эта, последняя, часть и есть ее главная составляющая. Но ему отчаянно хотелось, чтобы как раз эту часть она скрыть не могла.

Он прикоснулся к розовому рубцу на скуле.

– Учитывая, что мое лицо – это моя судьба, я считаю большой удачей, что главный удар приняла на себя остальная часть моего тела, – сказал он.

Элайза скривила рот. Если он напрашивается на комплимент, то его ждет разочарование.

– Какие еще части вашего тела были ранены?

Ла Вей и не подумал убирать руку из маленькой мягкой колыбели ее руки. Элайза тоже не торопилась отнять у него свою руку. Казалось, это мгновение перенесло их в какое-то другое измерение, и ни у одного из них нет компаса, чтобы выбраться оттуда.

Ла Вей взмахнул левой рукой.

– У меня есть шрам отсюда… – Он указал на центр нижней части груди, наблюдая, как взгляд Элайзы проследовал за его пальцем. – До… – Его палец стал скользить ниже и ниже, до того места, куда она уже не могла смотреть. – И досюда.

Взгляд Элайзы остановился и вернулся к его груди.

Потом она медленно подняла голову. Их взгляды встретились. Точнее, столкнулись.

Ла Вей подумал о том, настолько ли сейчас расширены его зрачки, насколько они расширены у Элайзы.

– И все теперь очень… напряженное… знаете ли, – добавил он мрачно.

Было слышно, как Элайза вдохнула.

– Я знаю, как справиться с напряженностью, – серьезно произнесла она.

Глаза принца широко распахнулись. Интересное ощущение пробежало по его спине. Тихий легкий шепот желания, который так легко может перерасти в большой пожар.

– Неужели? Я весь обратился в слух, миссис Фонтейн, – тихо проговорил Ла Вей.

Элайза вновь погрузилась в размышления. Задумчиво прикусив губу, она слегка наклонилась вперед.

– Что ж, сначала вам надо согреть ее… – Она своей рукой накрыла его руку, так что получилось нечто вроде маленького сандвича. Как будто его рука – это существо, которое она поймала и должна выпустить на свободу. – Чтобы мышцы вокруг раны расслабились.

Ла Вей лишился дара речи.

– Поможет растяжение. Вы должны растягивать руку так, как будто снова хотите взяться за шпагу.

Интересно, эти вспышки в ее глазах – просто вспышки или отражение мерцания свечи в лампе?

– А поскольку моя шпага весьма длинная, с толстым в обхвате эфесом, а я – известный фехтовальщик, то это для меня крайне важно. – Он говорил мягко и очень серьезно.

Можно было подумать, что они на похоронах.

Воздух был полон невидимых искр – таким он становится перед грозой.

– А потом, когда рука согреется, лорд Ла Вей, вам нужно растереть ее… вот так… чтобы расслабить мышцы.

Элайза приложила к его ладони свои большие пальцы и с силой надавила. Один раз. Второй…

Ла Вей протяжно вздохнул – казалось, он сдерживал этот вздох долгие годы.

– Святая Богородица, как хорошо!

Элайза замерла.

Принцу казалось, что он слышит вокруг себя легкое постукивание. Как будто развеялись злые чары.

– Если бы у меня было что-то теплое, чтобы накрыть мое израненное тело и вернуть ему гибкость, миссис Фонтейн, – проговорил он.

Ее глаза тревожно распахнулись. Она практически оттолкнула его руку. Он шокировал ее. Или она сама шокировала себя?

Филипп шокирован не был. Однако, несмотря на это, его первым желанием было спасти ее.

– Благодарю вас, – отрывисто проговорил он. – Это поможет, а ведь я уже начал думать, что помочь мне не может ничто.

– Я рада, – так же отрывисто сказала Элайза. – Вы сможете сами растирать больную руку левой рукой. Я уверена, в скором времени вы заметите улучшение.

– Я уже привык сам растирать больную руку, – заметил принц.

Элайза оцепенела.

А потом Ла Вей стал свидетелем одного из самых яростных противостояний, какие он когда-либо видел. Уголок ее губ с одной стороны приподнялся. Принцу показалось, что этот приподнятый уголок подтащил за собой и второй. Но Элайза уронила голову, прежде чем он успел увидеть ее улыбку. Она несколько раз глубоко вздохнула.

Когда она снова подняла голову, ее лицо было мрачным и спокойным. Правда, оно довольно сильно порозовело. Ла Вей представил себе изумительное зрелище: Элайза, спотыкаясь, спускается по лестнице, а оказавшись на нижней ступеньке, где он не может слышать ее, наконец дает себе волю и разражается громким хохотом.

– Отправить письмо вашей сестре завтра, лорд Ла Вей?

– Да, благодарю вас, миссис Фонтейн. Возьмите его с собой, пожалуйста.

Элайза вскочила на ноги так быстро, что едва не опрокинула коричневый стул.

– А теперь мне лучше поспешить на кухню, – сказала она. – Кажется, что-то горит.

Это еще мягко сказано. Ему так и хотелось заметить, что горят его чресла, но в таком случае он мог бы никогда больше не увидеть ее.

Элайза с такой скоростью выбежала из комнаты, что в воздухе поднялся вихрь.

Ла Вей смотрел ей вслед.

Он не спускал глаз с двери еще долгое время после того, как она ушла, а потом яростно встряхнулся и нахмурившись, оглядел комнату. Надо бы зажечь еще одну лампу – что-то тут темновато.

Филипп опустил глаза на свою руку, согнул ее. Странно было вернуть руку себе. Это нелепо, но у него было такое чувство, будто его рука отныне принадлежит ей.

Глава 13

Элайза не смеялась.

Признаться, если бы по пути вниз ей попалась под руку вазочка, которую можно бросить в стену, она бы сделала это и получила удовольствие от того, что та разлетелась на кусочки.

– Почему, почему, почему?! – Она широким жестом обвела рукой потолок – в точности как Ла Вей. И снова забормотала: – Зачем делать так, чтобы я почувствовала себя женщиной, чтобы я чувствовала его мужчиной, испытывала его обаяние, получала удовольствие от прикосновений к нему? Почему мне должно казаться, будто я касаюсь пламени, почему я должна испытывать искушение? Я ведь для него – всего лишь игрушка, с которой можно проводить время, пока он не вступит в какой-нибудь великолепный брак или не даст себя убить! А я – не – хочу – чтобы – меня – это – беспокоило. Я не настолько слаба. Мне не нужен никто, кроме Джека.

Высказав все это небесным существам, которые одни только и могли ее слышать, Элайза взбодрилась.

Чему она отдала бы предпочтение? Чтобы он ринулся в какое-то опасное предприятие или оказался в объятиях женщины, равной ему по положению?

Очень ли плохо предпочесть первое?

Элайза неудержимо засмеялась над собой. Беда в том, что… когда она прикасалась к нему, он был воплощением хаоса и покоя одновременно. Ничто никогда не казалось ей более правильным. Ничто никогда не казалось ей более неверным.

И… какое же наслаждение – прикасаться к нему! Жар его кожи, грубая элегантность его рук, покрытых шрамами и мозолями. Какого огня мысли о них добавят к ее ночным грезам, когда ей будет трудно заснуть?

Она знала, что могут делать мужские руки, если они свободно двигаются по женскому телу. Воспоминания об этом были как отрезвляющие брызги холодной воды в лицо, в которых она так нуждалась.

Элайза остановилась и сделала глубокий вдох, пока ее мечущиеся из стороны в сторону чувства обретали равновесие.

Она почувствовала себя немного лордом ла Веем, потому что двигалась скованно и избегала резких движений, словно для того, чтобы не растревожить рану. Элайзе подумалось, что теперь она понимает его грошовую смету расходов. Этот человек заботился обо всех и обо всем вокруг, кроме себя.

Она опустила глаза на письмо, которое держала в руках, адресованное Мари-Элен.

Замерев, Элайза задумалась и пришла к выводу, что в послание необходимо добавить еще пару предложений – она сможет с легкостью дописать их в своей комнате.

И еще она решила, что обеспечит лорда ла Вея теплыми вещами, чтобы он смог прикрыть свое израненное тело.

– Ба-а-а! – крикнул тем вечером Джек вместо приветствия. И ткнул в нее сложенными в рожки пальцами. – Сегодня я встретил ангела – ну хорошо, она будет ангелом – по имени Колетта.

– Что ж, и тебе тоже «Ба-а-а!». Мы все когда-нибудь станем ангелами, мой золотой.

– Все, кроме меня, – заявил Шеймус, немного запыхавшийся после обычной погони за Джеком.

– Вы еще не умерли, мистер Дагган. Но та новость, которую вы мне принесли сегодня, может открыть вам дорогу в рай. Джек, ступай в дом и скажи Китти или Мэри, чтобы они дали тебе пирожок до…

Мальчик в мгновение ока метнулся вверх по лестнице.

– В доме викария появились новые цветы, но вместо них я принес вам новость, – тут же сообщил Шеймус.

Элайза закрыла глаза и сложила ладони перед грудью, вознося молитву.

– У мудрецов будут лакеи. Миссис Снид эта идея очень понравилась. Она считает, что это добавит нотку элегантности, к тому же у нее есть сын-торговец, который снабдит нас тканями, тесьмой, ну и так далее. Она очень любит хвастаться сыном и говорит, что я тоже в один прекрасный день смогу чего-то достичь. В общем, достаточно будет сказать, миссис Фонтейн, что мне сегодня пришлось пострадать по вашей вине.

– О?! – воскликнула Элайза и облегченно опустилась на ступеньку. – Думаю, им надо будет остаться в собственных туфлях. Но чулки… Я хочу сказать: спасибо вам, Шеймус.

– В «Постлетуэйтс Империум» есть шелковые чулки, – сказал Шеймус. – Для леди. Возможно, и для мужчин тоже.

Элайзе нетрудно было догадаться, откуда ему это известно. Едва ли она сможет выкроить достаточную сумму денег из сметы ла Вея на шелковые чулки для лакеев, даже если будет изворачиваться и экономить. Им обоим было известно, как дороги чулки.

– Скажите миссис Снид, что я пришлю Рамзи и Джеймса на примерку и помогу с шитьем, когда у меня будет свободный вечер. Все мое свободное время будет в ее распоряжении в течение нескольких месяцев, если она позволит мне потом оставить костюмы лакеям.

– Как пожелаете, миссис Фонтейн, – пятясь, заявил Шеймус.

– А с вами мы увидимся на следующей неделе в «Свинье и чертополохе». – Элайза осмелела настолько, что послала Шеймусу воздушный поцелуй.

В ответ Шеймус устроил настоящее представление: делая вид, что безуспешно пытается поймать ее поцелуй, он бежал, петляя, всю холмистую дорогу до дома викария, будто гнался за бабочкой.

Ла Вей сосредоточенно изучал карту лондонских доков, когда в дверь постучал лакей.

Принц резко поднял голову. И ошеломленно уставился на вошедшего.

Вошедший действительно был невзрачным. Который из лакеев перед ним? Джеймс? Рамзи?

Ливрея, конечно, пойдет ему на пользу, но после разговора с миссис Фонтейн Филипп ничего о новом облачении для лакеев не слышал. К тому же он даже не мог себе представить, что ей удастся что-либо сделать.

– Да?

– Я принес для вас кое-что, милорд. – Лакей держал в руках что-то, напоминающее мешкообразную подушку.

– Это что еще за дьявольщина?

– Миссис Фонтейн попросила принести вам зашитый чулок, наполненный семенами. Его подогрели над очагом, и вы можете обернуть им ноющие мышцы, как-то так. Она сказала, что вам… – Замолчав, лакей посмотрел в потолок, как будто ему было нужно произнести заученную фразу. – Нужно это, чтобы «прикрыть ваше израненное тело».

Рослый лакей приспособил подушку на свою руку и повернулся в одну, потом в другую сторону, демонстрируя изобретение экономки. После этого он протянул подушку ла Вею.

Рука Филиппа медленно поднялась.

Ему не хотелось брать принесенное от лакея, он с большим удовольствием принял бы это от нее. Маленькое жаркое пятнышко стыда вспыхнуло в его животе.

Боже, у него появилось ощущение, что им пренебрегли! Это было нелепое и абсолютно не знакомое ему чувство. И связано оно было с женщиной. Не говоря уже о том, что она – экономка, служанка. И при чем тут пренебрежение, когда фактически это был жест…

Он наконец взял подушку у лакея.

– Скажите миссис Фонтейн…

– Да, милорд?…

Ла Вей скривил рот:

– Скажите миссис Фонтейн, что это очень мило с ее стороны.

И потому что Элайза была человеком слова, и потому что преподобный Силвейн и его жена предложили подвезти ее в своем экипаже, она отправилась в трактир в свободный вечер, после того как Китти и Мэри пообещали присматривать за Джеком, пока она не вернется домой.

Волна света и шумного веселья накрыла их, как только они распахнули дверь трактира. Забавно, но, как и в церкви, древние стены трактира, казалось, поглотили всех и вся: дым от огня в очаге и дым от сигар, дорогих и редких, приятный аромат разливаемого эля, жареного мяса и мясных пирогов. Столы и стулья были старыми, но крепкими, а ерзающие по стульям зады отполировали их до блеска.

Для всеми почитаемого преподобного Силвейна был зарезервирован стол у камина. Элайза села вместе с ним и его женой, окруженная смехом, звоном бокалов, многоголосием и топотом ног, – весь этот шум был реакцией на музыкантов, игравших в углу чудесную народную музыку.

Когда они вошли, Шеймус был поглощен джигой – его голова была откинута назад, а рука со смычком так и мелькала в воздухе. Закончив играть, он яростно мотнул головой и развел руки со смычком и скрипкой в стороны, как это делают завершившие выступление акробаты.

Веселье становилось еще более шумным, все выкрикивали свои заявки. Шеймус указал смычком на кого-то в толпе, и все хором попросили исполнить что-то, только Элайза не поняла, что именно. Но как только песня началась, она сразу ее узнала.

Голос Шеймуса перекрыл общий шум, а вскоре все замолчали, увлеченные его пением.

Что для меня этот скучный город?

Робина нет рядом.

Что бы я хотел здесь увидеть?

Что бы хотел здесь услышать?

Где же радость и веселье,

Превращавшие этот город в рай на земле?

О! Они все улетели отсюда с тобой

Робин Адэр!

Робин Адэр… Забавно, но по звучанию это имя немного схоже с именем Филипп Ла Вей. Шеймус пел дальше, но Элайза не слышала больше ничего, кроме этого имени.

– Кажется, мне нужно подышать свежим воздухом, – сказала она викарию и его жене. Не успели те ответить, как Элайза быстро отодвинула стул, пробралась сквозь толпу, распахнула дверь, вышла и прислонилась к стене трактира, наслаждаясь благодатной, бесконечной тишиной.

Она вдохнула.

И выдохнула.

Небо было полуночно-синего цвета, а звезды – серебряными. От ее дыхания в воздухе плыли маленькие белые облачка.

Вдруг чья-то фигура появилась перед ней в темноте.

– Небо полуночно-синего цвета, миссис Фонтейн.

Это был Шеймус.

Элайза улыбнулась:

– Ливреи будут просто великолепными. Еще раз спасибо вам, мистер Дагган. Я как раз раздумывала о том, как раздобыть чулки для двух высоких лакеев. Они же такие дорогие.

Шеймус прислонился к стене рядом, держа в руке скрипку.

– О, не думаю, что вы поразмыслить о чулках вышли сюда. Там такая оживленная публика. Добрые друзья, хорошая музыка, лучший во всей Англии эль. И все же вы предпочли одиночество, миссис Фонтейн, здесь, наедине со звездами.

Элайза вздохнула:

– Вы действительно очень хорошо играете, мистер Дагган.

– Да, – без ложной скромности согласился Шеймус. – Вы были тронуты моей музыкой?

– Конечно, но не по той причине, на которую вы надеетесь. – Эти слова прозвучали более жестко, чем она хотела.

Наступило молчание.

– Во мне гораздо больше хорошего, чем считают люди, миссис Фонтейн, – тихо сказал Шеймус.

Элайза поняла, что задела достоинство Шеймуса Даггана. А потом ей пришло в голову, что в последнее время она то и дело ранила чувства людей. Говорила не то, что надо, делала не то, что надо. Прикасалась не к тем рукам… Элайза никогда не считала себя мегерой, и теперь собственное поведение ей не нравилось.

– Люди обычно делают выводы на основании того, что видят, мистер Дагган. А последним, что кто-то увидел, был поцелуй, украденный вами у мисс Энни Уимпол.

Шеймус засмеялся:

– А разве жизнь – это не огромный буфет, полный мелких сладостей, которые можно украсть?

– Мне кажется, что мужчины крадут эти сладости куда чаще, чем женщины, – заметила Элайза.

Шеймус издал низкий смешок, правда, довольно печальный.

– Да, похоже, это правда.

– Мистер Дагган, я считаю, что единственная причина вашего интереса ко мне кроется в том, что я не интересуюсь вами.

– Нет, это не единственная причина, – резким тоном произнес Шеймус, но свои слова он не разъяснил и оскорбленным не выглядел. А потом его голос смягчился. – Кто похитил ваше сердце, миссис Фонтейн? Если я кого и могу распознать, так это женщину, отдавшую сердце и не ожидающую ничего взамен.

Элайза была шокирована его словами.

Ее молчание выдавало истину, но она не находила слов, чтобы возразить Шеймусу.

К тому же вовсе она не отдавала никому своего сердца. Что за нелепые поэтические домыслы? И с чего это она должна верить сентиментальному ирландцу, до краев полному элем?

И все же Элайза не могла не думать о том, как хорошо было бы стоять у трактира и смотреть на звезды в обществе лорда ла Вея, возможно, даже прислонившись слегка к его широкой груди, которая просто создана для этого, и слушать, как в ней раздается гул, когда он поет вместе со всеми кабацкие песни.

Все это, конечно, нереальные и безнадежные мечты, которые могут прийти в голову любой женщине, но вот Элайза на них не имеет права.

И все же ей чего-то не хватало, когда ее чувство было таким большим и неудержимым, если она предпочла выйти из трактира и остаться наедине со звездами, а не находиться в помещении, полном шума, веселья и людей…

– Вы можете оказаться в еще более невыгодном положении, чем я. – Шеймус сказал это абсолютно серьезно.

– Куда в более невыгодном, – с готовностью согласилась Элайза. И это не был комплимент самой себе.

В ответ на ее слова Шеймус рассмеялся и отправился в трактир.

– Я попрошу преподобного Силвейна отвезти вас домой, если хотите, – бросил он, оглянувшись.

– Нет, я останусь еще на некоторое время, – отважно заявила Элайза.

Так она и сделала.

Под руководством миссис Фонтейн день за днем, комната за комнатой дом становился все чище, ярче, удобнее. И все больше напоминал домашний очаг. Еда стала лучше. Отношение к ней слуг стало лучше. Погода улучшилась. Улучшилось и здоровье лорда ла Вея.

Не улучшилось только его настроение.

Точнее, оно переросло в беспокойство. Теперь благодаря чаю из ивовой коры, приготовленному миссис Фонтейн, и ее советам растирать шрамы принцу стало легче ходить и нагибаться, он начал бродить по дому, пугая своим появлением горничных, занятых работой.

В те дни, когда дождь не лил стеной, Филипп стал выходить в сад. Однажды он дошел почти до магазина «Постлетуэйтс Империум», однако вернувшись домой, почувствовал, что очень устал. Он задыхался, каждая клеточка его тела пульсировала, причем это не было вызвано приятным волнением.

Ла Вей был вынужден лечь и отдыхать, и это привело его в ярость. От ярости он весь напрягся, и ему пришлось буквально заставить себя расслабиться и спокойно, глубоко дышать.

Если бы принц проявлял терпение, то еще до окончания зимы смог бы ездить верхом. Правда, терпение было для него умением, которому надо учиться с таким же упорством, с каким он когда-то учился фехтованию и игре в шахматы. В последние годы ничто в его жизни не требовало терпения. Долгое время от него постоянно требовались лишь мгновенная реакция и защита.

Уж так получилось, что во время своих продолжительных блужданий по дому Ла Вей не встречался с миссис Фонтейн. Вероятно, она владела чутьем, которое помогало ей избегать его.

Принц мог бы найти причину видеться с ней. Он платит ей и за то, чтобы она отзывалась на его звонки, в конце концов! Но Элайза трижды в день отправляла к нему лакея с чаем из ивовой коры, который он принимал с таким смиренным видом, словно каждая порция лечебного снадобья была для него заслуженным наказанием.

Они оба – Элайза и Филипп – напоминали людей, старающихся выйти из какой-то неловкой ситуации, – как будто она, скажем, увидела, как он ковыряет в носу или чешет в каком-нибудь интимном месте. Ла Вей все еще чувствовал себя уязвимым, хотя не мог понять, что служит тому причиной.

Держась спокойно, хотя это не слишком хорошо ему удавалось, и заставляя себя тренировать мозг при помощи Марка Аврелия, Ла Вей ни на мгновение не забывал о двух письмах, требующих его ответа. Его почерк был все еще далек от совершенства.

Оба письма предполагали решение, которое повлияет на всю его оставшуюся жизнь. И ни одно письмо не может подождать, пока он сделает выбор.

Принц ходил под парусами по открытому морю, пережил бунт толпы во время революции, бился с шестью головорезами в Лондоне… Но никогда, даже в самых безумных своих видениях, не допускал, что ему понадобится решимость, чтобы вызвать звонком экономку.

Элайза заметила, насколько молчаливым стал ее звонок в последнее время. Но это не было завершающим молчанием. Напротив, молчание звонка было как ожидание начала сражения или как пауза между частями симфонии. Такие метафоры она себе позволяла, когда бессонными ночами пыталась считать овец или брала себя за руку и, к собственной беспомощной досаде, представляла, что это рука Филиппа.

Этой ночью Элайза решила, что временное затишье дает ей прекрасную возможность унять свои фантазии и укрепить самообладание, чтобы к тому мгновению, когда он позвонит снова – а в том, что лорд Ла Вей еще вызовет ее звонком, она не сомневалась, – ее сердце не будет испытывать столь сильную боль.

К тому же более приземленные обыденные вещи требовали ее внимания. К примеру, как, черт возьми, она раздобудет шелковые чулки для лакеев? Ливреи требовали последних штрихов, и Джеймс с Рамзи были в них дьявольски элегантны.

Сто взмахов щеткой каждый вечер перед тем, как заплести волосы в косу. Рецепты яблочного пирога, снадобий и мыла из лекарственных трав, молочка для цвета лица. Нужда в прекрасном и удовольствие от него, умение находить его в самых простых вещах, каждый день. Всему этому Элайзу научила мать. Они были во многом очень похожи, начиная от темных глаз и заканчивая острым быстрым умом.

Теперь, когда Элайза сама стала матерью, она вдруг усомнилась, что мать когда-либо любила ее, если она сейчас сторонится дочери. Что бы Джек ни сделал в своей жизни, она не перестанет любить его, даже если он встретит свой конец на виселице, а она, в свою очередь, сделает все возможное, чтобы он исчез с виселицы в клубах дыма, как Колин Эверси, и продолжал бы жить как герой легенды.

Элайза легко провела большим пальцем по инициалам, выгравированным на внутренней стороне ручки щетки для волос. ЭЛФ – Элайза Луиза Фонтейн. Когда-то она считала, что любовь ее родителей так же вечна, как эти инициалы.

Последние годы словно слоем ваты накрыли ее ноющую душевную рану, но когда Элайза уставала, она все равно чувствовала ее, как люди в дождливую погоду чувствуют боль от старых ран.

Да, в память о прежней жизни у нее осталась одна только щетка. Элайза сказала правду лорду ла Вею, щетка была одной из тех немногих вещей, которые она взяла с собой, когда ей велели навсегда покинуть родительский дом. Поэтому щетка для волос с ее инициалами была так дорога Элайзе. Она помогала ей чувствовать себя любимой, взрослой.

И теперь она знала, где взять шелковые чулки.

Все еще находясь в крайней нужде, Элайза поняла, что доставлять другим людям радость – удовольствие, и сейчас она может сделать Рамзи и Джеймса счастливыми.

Но главное все-таки в том, что она может сделать счастливым лорда ла Вея! Этого ей очень хотелось, если уж быть честной с самой собой. А Элайза всегда была безжалостно честна с собой.

– Ты уже дошла до ста, мамочка? – спросил Джек, знавший, сколько взмахов щеткой его мать делает каждый вечер.

– Сто! Сейчас я расскажу тебе сказку.

– Ту самую, о льве?

– Разумеется, – ответила Элайза.

Когда на следующий день мистер Постлетуэйт раскладывал дамские гребни самым, как он считал, выигрышным образом, в дверь его магазина позвонили.

Оглянувшись, он заулыбался Элайзе:

– Доброе утро, миссис Фонтейн! Несете новые письма на почту?

– У меня есть для вас предложение, мистер Постлетуэйт, – отвечала Элайза.

– О, как редко мои старческие годы оживляют предложения от хорошеньких молодых леди! – воскликнул владелец магазина. – Прошу вас, входите!

– Можно ли поменять это на две пары шелковых чулок? Точнее, на две пары шелковых чулок для мужчин? – поинтересовалась Элайза, протягивая ему свою щетку для волос.

К чести мистера Постлетуйэта, он и глазом не моргнул. Взяв у Элайзы щетку, он повертел и взвесил ее в руках, внимательно осмотрел опытным взглядом торговца.

– Чудесная щетка, миссис Фонтейн! – сказал мистер Постлетуэйт. – Эти инициалы… Они ваши?

– Да.

– ЭЛФ – почти что эльф. Фантастика!

– Верно. Как вы думаете, может ли кто-то купить эту щетку, несмотря на инициалы?

– Конечно! Со временем. Щетка замечательная, а инициалы не очень заметны. Я с удовольствием займусь ее продажей. Идите и выбирайте ваши чулки, миссис Фонтейн.

Глава 14

На следующее утро Филипп проснулся от какого-то непонятного звука. Похоже, он вновь слышал чей-то горячий шепот за дверью.

А потом, что было совсем неудивительно, в дверь постучали.

Принц зевнул.

– Войдите! – хрипло бросил он.

Дверь распахнулась. И Ла Вей услышал мужской голос:

– Я к вашим услугам, милорд, если вы желаете, чтобы я помог вам одеться.

Приподнявшись на локте, принц вопросительно посмотрел в сторону говорившего. Потом он потер глаза кулаками и вновь поднял их.

Сомнений нет: он спит и видит во сне Ле-Пьер-Держан, потому что напротив стоит высокий, достойный, элегантный лакей… одетый в ливрею полуночно-синего цвета, отороченную серебряной тесьмой.

Соскользнув с кровати, Филипп обошел лакея вокруг, словно тот был призраком, и даже протянул к нему палец и слегка толкнул.

Лакей не сдвинулся с места и не моргнул.

– Кто вы, черт побери, такой? – наконец спросил Ла Вей.

– Я – Рамзи. Ваш лакей, милорд.

– Так вы – один из той парочки лакеев, которые работают в этом доме?

– Да, милорд.

– Зачем вы пришли?

– Мы подбросили монетку, и я выиграл.

– Выиграли – что?

– Миссис Фонтейн не знала, кого из нас отправить к вам, потому что мы оба, как она выразилась, подходим. Мы подбросили полупенсовик – орел оказался сверху, и я выиграл.

Отступив на шаг, Филипп оглядел лакея с ног до головы, потом медленно покачал головой. Он видел безупречную ливрею, полосатый жилет, светлые шелковые чулки и туфли, сверкающие как зеркало.

Принц издал короткий удивленный смешок.

– Что ж, Рамзи, вы magnifique.

– Благодарю вас, милорд. Я тоже так считаю.

– Да, вы действительно должны благодарить меня, – кивнув, сказал лорд Ла Вей. – Я хотел сказать, что вы выглядите великолепно.

Рамзи и бровью не повел, выражение его лица осталось прежним. Он был безучастен и царствен. Держался прямо, как бизань-мачта. Он был именно таким лакеем, каких Филипп видел всю свою жизнь.

Изумление, смешанное с восхищением, лучилось из глаз принца, как солнечный свет.

– Благодарю вас, милорд, и за то, что вы подумали обо мне и Джеймсе. Миссис Фонтейн сказала, что это была ваша идея.

Разумная стратегия со стороны миссис Фонтейн.

– Миссис Фонтейн сделала кое-какие предложения, с которыми я согласился, – сказал принц. – Никогда не забывайте, как вам повезло, что она занялась домом, Рамзи. Она… она – настоящее чудо.

– Разумеется, милорд. Она навела здесь строгие порядки.

Ла Вей заулыбался. Ему стало казаться, что он соткан из света.

– Скажите мне, чем я могу помочь вам, милорд.

– Что ж… Вы умеете обращаться с бритвой, Рамзи?

– Я могу побрить попку младенцу и не оставить ни царапинки.

– Полагаю, в таком случае вы можете побрить меня.

– Конечно, милорд. Могу я предложить вам надеть сегодня нанковые брюки, если вы захотите выйти? Погода сегодня ненастная.

– Спасибо за предложение. Но сразу после того, как вы приведете меня в порядок, я попрошу вас кое-что сделать.

Элайза, затаив дыхание, ждала возвращения Рамзи в кухне, но никак не ждала, что тот вернется бегом.

– Быстрее, миссис Фонтейн! Мы не должны терять ни минуты! Лорд Ла Вей хочет, чтобы вы взяли в своей комнате вазу и немедленно принесли ее ему!

– Взяла – что?! Но что он сказал о…

– Идите, миссис Фонтейн! Идите!

Ее щеки запылали от разочарования. Быть может, ему до такой степени не понравилась ливрея, что он ощутил желание запустить в стену вазу, а стремление к экономии подтолкнуло его к решению разбить что-нибудь скромное, недорогое.

Элайза с тяжелым сердцем поднималась по лестнице, ведущей в ее маленькую комнатку. Оказавшись там, она резко остановилась.

Коричневый бархатный стул стоял у окна перед небольшим письменным столом. Его предшественник – простой деревянный стул был убран со своего места.

Элайза медленно подошла к стулу. Очень похоже на то, что Ла Вей недавно отправлял к ней лакея.

Она сначала обошла стул, а затем протянула к нему руку и прикоснулась к роскошному, уже знакомому ей ворсу.

– Что ты здесь делаешь?

Стул хранил безмолвие.

Издав короткий, удивленный смешок, Элайза закрыла глаза, наслаждаясь охватившей ее радостью – теплой, мягкой, чудесной. Потом закрыла лицо руками и через мгновение опустила их.

Она взяла маленькую вазочку, хоть и понимала теперь, что ваза – всего лишь предлог.

Развернувшись, Элайза в оцепенении стала спускаться. В кухне все было, как обычно: ни один из предметов мебели не переехал на новое место. В кухне она задержалась, приглаживая волосы перед ближайшим к ней блестящим предметом – им оказался кофейник, – и с неподобающей ее положению скоростью бросилась наверх.

У покоев принца Элайза вспомнила о необходимости идти более сдержанным шагом, приостановилась и с достоинством вошла в кабинет, прижимая к себе вазу.

Ее сердце попыталось выскочить из груди, когда она увидела его. Ла Вей не стал уродливее за те дни, что они не виделись.

– Сегодня утром меня разбудил лакей, миссис Фонтейн, – без предисловий начал принц, как будто они только вчера, а не несколько неловких дней назад разговаривали в последний раз.

– Очень хорошо, милорд.

– Он предложил одеть и побрить меня.

– И вы приняли его предложение?

– Что скажете о моем подбородке, миссис Фонтейн?

– Он так и блестит.

На лице Филиппа начала расцветать лучезарная улыбка – та самая, которая закручивалась вокруг нее золотой сетью. Элайза тоже расцвела, потому что и сама не могла сдержать улыбки.

Несколько мгновений каждый из них наслаждался радостью другого.

– Как вам это удалось, миссис Фонтейн? – благоговейным шепотом спросил Ла Вей.

– Изобретательность, милорд.

Ла Вей довольно рассмеялся.

На том месте, где она обычно сидела, Элайза увидела незнакомый стул, который, должно быть, принесли из соседней гостиной. У стула была обивка ромового цвета, и он тоже на вид казался довольно мягким.

– Лорд Ла Вей, коричневый бархатный стул стоит в моей комнате, – заговорила Элайза. – Вы не знаете, как он там оказался?

– Неужели? Быть может, он скучал по вам или по вашим ласкам. Быть может, он даже сам поднялся наверх.

Ла Вей прошелся пальцами по столу, изображая, как стул идет вверх по лестнице.

– По моим ласкам?! – воскликнула Элайза.

Ее лицо разве что не пылало. Оказывается, принц заметил, как она прикасалась к стулу. Он замечает все! И уж наверняка он не пропустил без внимания, какого цвета стало ее лицо.

Филипп опять пробежал пальцами по столу.

– Видите? Еще неделю-другую назад я был не в состоянии сделать это без боли. А скоро я буду готов колоть шпагой головорезов.

Элайза явно была в ужасе от его слов, потому что Ла Вей мгновенно стал серьезным.

– Я дарю вам стул, миссис Фонтейн, – сказал он. – Благодаря вам у меня появились лакеи, благодаря вам я стал чувствовать себя здесь как дома, а у меня уже давным-давно не было этого ощущения. Справедливый обмен, n’est-ce pas [7]? И, как ваш наниматель, я хочу, чтобы вы приняли мой подарок. Этот стул многие годы находился в нашей семье. Однажды он даже временно служил троном.

Святой Боже! У Элайзы слегка закружилась голова.

– Служил троном?… – переспросила она.

– Кажется, моя тетя Луиза-Анна умерла на нем. – В его голосе послышалась напускная боль. – Ей было девяносто лет, она закрыла глаза и умерла, а потом упала со стула прямо во время игры в фараон. Во всяком случае, так гласит семейная легенда.

Элайза снова засмеялась.

– Но как я могу оставить у себя ваш стул? Это же фамильная реликвия! – воскликнула она.

Продав, пусть временный, трон Бурбонов, она могла бы обеспечить несколько лет безбедной жизни себе и Джеку.

– Да, так оно и есть. Но теперь это ваша семейная реликвия. Но если вы сомневаетесь, я позову и посмотрим, вернется ли стул ко мне. Если не вернется, стало быть, он принадлежит вам.

Усмехнувшись, Элайза покачала головой:

– Я… не знаю, что и сказать.

– Скажите: «Благодарю вас, лорд Ла Вей».

Элайза глубоко вздохнула:

– Благодарю вас, лорд Ла Вей.

Принц одобрительно улыбнулся.

– Возможно, этот стул вы тоже полюбите. – Широко взмахнув рукой, Ла Вей указал на стул, занявший место своего коричневого бархатного собрата.

Слово «полюбите» с такой ясностью пульсировало в воздухе, что его можно было принять за сердце, особенно если учесть, что чувства Элайзы резко обострились.

Оба тут же смутились.

– Я хотел узнать, не будете ли вы так любезны сесть на этот новый стул и написать для меня письмо, миссис Фонтейн? – поспешно проговорил Ла Вей.

– Я сделаю это с удовольствием.

Элайза устроилась на новом стуле – тоже весьма удобном – и ерзала, пока его спинка не обхватила ее спину. Потом она взяла в руку перо.

Принц прошел на середину комнаты, готовясь диктовать.

– Письмо предназначено для молодой леди, так что постарайтесь писать вашим самым лучшим почерком, миссис Фонтейн.

– Другим почерком я и не пишу, лорд Ла Вей, – заметила Элайза.

– Конечно, миссис Фонтейн. Итак, начинаем. Дорогая Алекса!..

Элайза быстро написала эти слова.

– Прошло так много времени, и, как вы с надеждой отметили в своем письме, я действительно неуязвим, и все важные части моего тела остались невредимы. Как вы можете спрашивать, хочу ли я видеть вас, когда вам известно, что ваше присутствие для меня – все равно что весна среди зимы. Даже сейчас я слышу ваш смех, и хоть это преувеличение, как я могу сдержать себя, зная, как вас веселят подобные вещи? Миссис Фонтейн, почему вы перестали писать?

– Прошу прощения! Веселят вас…

Кто такая эта Алекса? И почему его послание так и засияло разными цветами? Без сомнения, письмо слишком пылкое, чтобы подумать, что он обращается к одной из своих сестер.

– Быть известным так же чудесно, как выжить в Лондоне при нападении головорезов, которое погубило бы любого другого мужчину. Я глубоко сожалею, что наши пути не пересеклись, когда вы приезжали в Пеннироял-Грин, и я готов разорвать на себе одежду, если вы еще раз не появитесь там же, прежде чем я вернусь в Париж. – Ла Вей помолчал. – Как вы считаете, миссис Фонтейн, «разорвать одежду» – это не перебор?

– Нет, если только вы не хотите разбить сердца ваших новых лакеев, которые считают, что вы носите замечательную одежду, – ответила Элайза.

– Леди Придо находит меня забавным, миссис Фонтейн. Так что моя обязанность – сохранять эту иллюзию.

Элайза застыла.

Перо нависло над листом бумаги, словно птица, застывшая в полете. А затем она опустила его – очень-очень осторожно.

Против обыкновения Элайза была очень спокойна, как будто ее терзали какие-то внутренние мучения или приступ острой боли.

– Я обратил внимание, что вы не возразили против слова «иллюзия», миссис Фонтейн, – заявил Ла Вей. – Это меня задело, честное слово. В некоторых кругах меня считают даже очаровательным.

Он дразнит ее. Нежно.

Выражение ее лица – потрясенное, смущенное – озадачило принца.

Элайза откашлялась:

– Леди Придо? – Она не подняла на него глаз – ее взгляд был устремлен на письмо.

– Наши семьи дружили с самого моего рождения, – начал Филипп. – Придо удалось чуть меньше пострадать от революции, чем моей семье, – я имею в виду и членов семьи, и состояние.

Принц замолчал, потому что комната наполнялась напряжением, и он не мог понять причину этому.

– А-а, – наконец отозвалась Элайза

И как-то странно, коротко усмехнулась.

Затем она все-таки посмотрела на него с таким выражением, как будто четко видит его впервые в жизни.

Кажется, она не дышала.

Господи, почему она так сильно побледнела?

– Вы сказали все, что хотите сообщить… леди Придо, лорд Ла Вей?

– Нет, – изумленно, но с оттенком нежности в голосе проговорил Филипп. – Есть еще кое-что. Вы готовы записать, миссис Фонтейн? Или вам хочется приласкать стулья?

– Разумеется, готова.

Элайза расправила плечи, будто он попросил ее поднять стол, а не перо, и склонилась над листом бумаги.

– Я надеюсь устроить ассамблею в доме, который арендую, дражайшая Александра, и если вы вернетесь, я непременно воплощу свое намерение в жизнь. Ничто не может доставить мне большей радости, чем мысли о том, как мы снова будем танцевать вместе, а возможность поцеловать вашу руку согреет меня в зимнюю непогоду. Остаюсь ваш… Потом, как обычно, я подпишу письмо, – договорил принц.

Элайза молчала, не двигалась, напряглась и приняла официальный вид, при этом все краски на ее лице погасли. Словно и не было радости от предыдущего общения. Лорд Ла Вей был в недоумении.

– Если я могу идти, лорд Ла Вей, я отправлю письмо, – вымолвила она.

– Я сам отправлю письмо завтра, миссис Фонтейн, – сказал принц. – Мне пойдет на пользу прогулка до «Постлетуэйтс Империум».

– Очень хорошо.

Элайза все еще сидела не шевелясь, как будто поджидала приступ сильной боли.

– Вас что-то беспокоит, миссис Фонтейн? Вы считаете слова о поцелуе руки слишком цветистыми?

– Нет. Если я вам больше не нужна…

Элайза резко встала и повернулась, чтобы направиться к двери, как будто комната была охвачена огнем. Она уже приблизилась к выходу, и тут ла Вея охватило нечто вроде паники.

– Если бы я должен был поцеловать вас, вы бы никогда этого не забыли. – Он набросил на нее эти слова, как сеть.

Элайза застыла. Как будто он бросил в нее дротиком, и тот впился ей в спину.

А потом Элайза повернулась так стремительно, что юбки закрутились вокруг ее ног.

Она казалась потрясенной, и едва ли это ее украшало.

– Миссис Фонтейн, вы побледнели. Неужели я выгляжу столь отталкивающе? А я-то думал, что новый шрам придает мне щегольский вид. – Принц сказал это как-то неловко, как будто попытался скрыть серьезный вопрос, но у него это не получилось.

Элайза слегка тряхнула головой.

– Вам не следует дразнить меня таким образом. – Она проговорила это низким хриплым голосом и попыталась улыбнуться.

Но улыбка соскользнула с ее лица, как малиновое желе.

Филипп быстро шагнул к ней – он явно был озадачен.

Элайза отступила на шаг назад.

Он понял, что обжигает ее взглядом, когда она опустила глаза.

Ла Вей тут же пожалел об этом, потому что ему хотелось увидеть эффект, произведенный его словами. И уж если быть честным с самим собой, у него была причина сказать это.

Наступившее молчание наполнилось смятением.

Она страдала. Принц не знал, отчего, но чувствовал, что для него это невыносимо.

– Миссис Фонтейн, – ласково произнес он. – Временами я забываю, что я – француз, а другие – нет. Англичане, кажется, более сдержанны. Мы говорим о подобном, как о погоде.

Элайза смотрела на него с таким видом, словно ожидала увидеть правду на его лице.

– Но не с экономками. – Она сказала это нежным голосом, словно объясняла что-то ребенку.

И все же был в ее словах едва уловимый намек на вопрос.

Филипп замер как изваяние. В его голове, казалось, не осталось ни единой мысли. И в то же время он был в замешательстве. А потом его разум наполнился восхищением.

Черт его подери, если она не пригвоздила его правдой!

Она – не игрушка, не игра. Она существует не для того, чтобы исправлять ему настроение. Она – женщина не из его мира, в котором флирт – это второй язык. Для нее подарки почти не имеют смысла.

И все же она – женщина. Со своими чувствами, сомнениями, секретами. И сейчас она страдает.

Неужели… из-за него? Эта мысль настолько подняла ему настроение, что он опасался даже думать об этом.

Или, возможно, это подсказывает ему его тщеславие?

Принцу очень не хотелось огорчать миссис Фонтейн.

– Пожалуй, я забыл свое место, – сердито проговорил он наконец.

Элайза сделала глубокий вдох – кажется, для того, чтобы взять себя в руки.

– А вот я своего не забуду, – бросила она.

И эти ее слова показались ему худшими из всех, какие он когда-либо слышал.

Ла Вей почувствовал, как сзади по шее начинает подниматься жар. Ну и ну!

Когда он краснел в последний раз? Кажется, когда ему было лет четырнадцать.

– Простите меня, если я случайно обидел вас, – натянутым тоном сказал принц.

– О, мне нечего вам прощать, – милостиво поспешила заверить Элайза, награждая его искренней улыбкой. От этой улыбки на ее подбородке стала видна озорная ямочка, а глаза сделались похожими на звезды. – Человек не может ничего поделать с тем, что он француз.

Ее улыбка слишком быстро погасла.

Почувствовав сожаление, Филипп понял, что начал слишком увлекаться этой улыбкой. Эта улыбка лучше, чем настойка опия, чем бренди, чем чай из коры ивового дерева.

Элайзе гораздо лучше удавалось справляться с его душевными страданиями, чем со своими собственными.

Поскольку смирение стало еще одним, не знакомым принцу состоянием, он оставался молчалив и задумчив. Ла Вей был в затруднении, пожалуй, впервые за… Он не мог вспомнить, за сколько времени.

– Если у вас сейчас нет больше требований, милорд, я пойду – мне надо приглядеть за яблочными пирогами, иначе они сгорят. И еще я хочу напомнить вам, что у меня сегодня свободный вечер.

– Да, пожалуйста, идите. Нет ничего важнее яблочных пирогов. И хорошего вам вечера, миссис Фонтейн.

Ла Вей отметил, что его голос стал каким-то особенно низким, хотя не понимал, почему его чувства должны быть задеты.

Сделав книксен, Элайза быстро прошла мимо него.

Филипп поворачивался, глядя ей вслед, словно она была ветром, а он – флюгером.

Глава 15

Следующий день начался очень рано и довольно невинно, если не считать сердитых туч на небе и проливного дождя, который то лил стеной, то прекращался, из-за чего Джек остался дома и мешался под ногами у слуг. Никто не возражал против его присутствия, потому что мальчуган был живым дыханием весны, которому угрожала опасность быть испорченным каждым.

Элайза и слуги дошли до цивилизованных, даже товарищеских отношений и трудились в едином ритме – действительно, каждому нравилось работать в безупречно чистом доме, в котором повсюду теперь были расставлены вазы с цветами. Да и лакеи служили украшением дома.

Сейчас все они вместе с Джеком завтракали.

Даже Долли была… мила. До приторности. Решив забыть о своих подозрениях в отношении Долли, Элайза поздравила себя с победой над ней.

Зато Джек, как все маленькие дети и животные, обладал обостренной интуицией и, находясь рядом с Долли, всегда молчал, глядя на нее настороженным взглядом своих огромных глаз. Если Долли улыбалась, его взгляд становился еще более подозрительным.

К счастью, у Долли сегодня полдня были свободными, и она не собиралась отказываться от отдыха, шел ли за окном дождь или нет.

Оттолкнув от себя пустую тарелку, Долли сдавленно рыгнула, прижав кулак к груди.

– Я только возьму плащ и пойду, миссис Фонтейн, – сказала она.

– Долли, не хотите же вы выйти из дома в такую погоду?! – Элайза засыпала кофе для принца в кофейник и налила в чашку чай из ивовой коры. – Может быть, вам позволят позднее взять целый выходной?

– Нет, ничего похожего в другое время у меня не выйдет, миссис Фонтейн, – возразила Долли. – Видите ли, сегодня меня заберет сестра, я поеду в гости, она уже ждет меня.

Привстав на цыпочки, Элайза выглянула в окно. В дальнем конце подъездной аллеи она смогла разглядеть поджидающий Долли экипаж, лошадь и то, что, вероятно, было очень крупным кучером, закутанным в целую кучу одежды. Надо быть безумцем или совершенно отчаявшимся человеком, чтобы выйти из дома в такую погоду. Еще немного – и это станет просто опасным.

Элайза слегка нахмурилась.

Все занялись своими делами: Китти и Мэри принялись наводить порядок в кухне, лакеи – поддерживать огонь в каминах, а Элайза решила, что сейчас самое время продолжить полировку серебра.

Перебрав ключи в связке, она замерла.

Дверца шкафа с фамильным фарфором оказалась слегка приоткрытой.

Бросившись к шкафу, Элайза рывком распахнула дверцу, заглянула внутрь, чувствуя, что сердце в ее груди подскочило к горлу. Ее терзало нехорошее предчувствие.

Увы, подозрения подтвердились – маленький голубой соусник исчез.

Развернувшись, Элайза прислушалась. Ярость застила ей глаза. Долли еще не появилась на лестнице для прислуги. Обычно ее шаги были слышны издалека.

Да, Долли была крупной, зато Элайза – быстрой.

– Джек, оставайся здесь, в кухне! – приказала она, закрывая шкаф. Потом промчалась по коридору и понеслась через весь дом.

Элайза перехватила Долли в холле у входной двери. Та тащила чемодан, который, похоже, был битком набит.

Встав у кухарки на пути, Элайза загородила собой дверь.

– Вам придется отойти, миссис Фонтейн, – медленно проговорила Долли. – Моя сестра вымокнет под дождем до нитки.

– Зачем вы взяли с собой чемодан, Долли?

Долли стояла на месте как вкопанная. Вторая ее рука, не державшая чемодан, была спрятана под плащом.

– Не думаю, что это ваше дело, миссис Фонтейн, – весело проговорила она, отчего ее слова прозвучали угрожающе.

– Покажите мне, что у вас в руке, Долли, – потребовала Элайза.

Доли осталась неподвижной, как валун.

– Немедленно! – Это слово вырвалось из уст Элайзы, как пуля из дула пистолета.

Рука Долли выскочила из-под плаща. У кухарки был такой удивленный вид, словно она марионетка, которую кто-то дернул за веревочки.

В руке Долли сжимала голубой соусник из севрского фарфора.

Элайза почувствовала себя преданной. Как, как, как она могла быть настолько глупой, чтобы доверять Долли?!

Гнев Элайзы закипал. Она оказала Долли доверие, о чем сейчас глубоко сожалела. Но черт ее возьми, если она позволит еще раз так пренебречь собой!

– Зачем вы взяли этот соусник? Собирались класть в него сигару во время увеселительной прогулки с вашей «сестрой»? – Голос Элайзы был низким, угрожающим.

Наступившее молчание оглушало.

Элайза была меньше Долли, но от гнева волоски на ее теле встали дыбом, как шерсть у разъяренной кошки. Она почувствовала себя втрое больше и в двадцать раз злее.

Долли хранила молчание.

– Как вы проникли в шкаф, Долли?

– Ах бедняжка, вы считаете себя такой доброй и умной, а на самом деле вы – обычная выскочка. Вся такая сладенькая – спасибо – пожалуйста!..

Один удар кулаком в угол двери – и та с треском распахнулась.

Элайза заморгала:

– Мне казалось, мы обо всем договорились.

Мало того что она была охвачена яростью – ее чувства и гордость были задеты.

– Лучше быть быстрой, чем доброй, миссис Фонтейн. А теперь будьте так добры отойти в сторону.

– Послушай-ка меня, мошенница! Ты уволена, причем без рекомендаций. И мне плевать, что с тобой будет! Считай, что тебе повезло, потому что я не буду добиваться, чтобы тебя повесили за кражу.

Наконец-то Долли, как и должно быть в такой ситуации, побледнела, и это было весьма неприятное зрелище. Первая подобающая вещь, которую она сделала с тех пор, как Элайза появилась в доме.

– Но это же всего лишь одна штучка. У этого богатенького парня их так много, а у меня…

– А у тебя – что? Работа? Крыша над головой? Еда в желудке? Ты чувствуешь, что имеешь на это право? И никакой благодарности, да? Да как ты смеешь?! Как ты смеешь? Этот «богатенький парень», как ты называешь принца из дома Бурбонов, проливал кровь за свою страну и за нашу страну, чтобы такие, как ты, оставались в безопасности и могли наслаждаться, как ты выражаешься, «своими маленькими удовольствиями»! Выдающийся, добрый и справедливый человек! И только благодаря ему ты сейчас живешь. Вещь, которую ты держишь в руке, – одна из того немногого, что было украдено из его родного дома. И ты решила снова красть у него? Да с тобой обращались куда лучше, чем обычно обращаются со слугами, а ты отвечаешь на это воровством? Да еще пытаешься оправдать свои поступки!

Это был такой поток страстного красноречия, что Долли только моргала и была настолько ошеломлена, как будто по ней ударили шрапнелью.

Наступило непродолжительное угрожающее молчание.

– И что же он сделает? – наконец ехидно поинтересовалась Долли. – Побежит за мной?

Еще ни разу в жизни Элайза не испытывала столь большого желания ударить кого-то.

– Ему не придется бежать, чтобы пристрелить тебя. А если ему все-таки захочется в тебя выстрелить, я солгу судье и скажу, что это была самозащита. Что ты сошла с ума и напала на него, потому что ты – действительно безумна, если посчитала, что я не обнаружу твоего воровства. Ты всегда производила на меня впечатление человека, который закончит жизнь на виселице.

Теперь Долли побагровела.

– Только вы одна можете судить, не так ли, миссис Фонтейн? – прошипела она. – Я кое-что слыхала о вас, вот что я вам скажу. И добавлю: пусть тот из нас, кто без греха…

Элайза быстро шагнула к Долли и приблизила к ней свое лицо. Она была так близко, что могла разглядеть волоски у Долли в носу и крохотные лопнувшие сосудики, веером расходившиеся по ее раздувающимся ноздрям. Она чувствовала кислое дыхание кухарки, которое становилось все быстрее.

– Проводишь много времени в церкви, да, Долли? – Элайза задала свой вопрос спокойным тоном, которому ей, однако, удалось придать угрожающе звучание. – Держу пари, ты не договоришь эту фразу до конца.

По горлу Долли пробежала волна, когда она сглотнула.

– Если ты скажешь мне, у кого это я воровала или кого я больно ранила, то сможешь сохранить свое место.

Долли продолжала молчать.

– Думаю, ты не сможешь этого сделать. Отдай мне соусник!

Долли подняла руку, готовясь бросить соусник, но Элайза оказалась проворнее и выхватила его у нее.

– Поставь чемодан на пол и убирайся из этого дома. Немедленно! Завтра утром найдешь свои вещи на дороге.

Плюнув под ноги Элайзе, Долли бросила чемодан и выбежала из дома, с силой хлопнув за собой дверью.

Элайза подняла чемодан, чтобы позднее осмотреть его содержимое, развернулась и тут же резко остановилась.

В конце коридора стоял лорд Ла Вей.

Он наблюдал за ней. На его лице застыло выражение, весьма напоминающее… изумление.

Принц, должно быть, слышал, как страстно она защищала этот голубой соусник, словно его самого пыталась похитить эта кухарка с окорокоподобными ручищами.

Они молча смотрели друг на друга. От его взгляда у Элайзы едва не подогнулись колени – таким мягким и в то же время неистовым он был.

– Спасибо, что защитили мою честь, миссис Фонтейн. У вас во время перепалки был такой вид, будто вы готовы совершить убийство, – тихо сказал принц. – Я в этом уверен, потому что хорошо знаком с таким взглядом. Пираты нередко смотрят так.

Элайза попыталась улыбнуться, но у нее ничего не получилось.

«Если бы я должен был поцеловать вас…»

Она молча протянула ему соусник. С нежностью. Как будто это и в самом деле был поцелуй.

Ла Вей медленно приблизился к ней и взял соусник очень осторожно, почти церемонно, а его пальцы при этом коснулись ее руки.

Несколько секунд он смотрел на вещицу, не говоря ни слова. Очень похоже на то, что он не хотел, чтобы миссис Фонтейн видела в это мгновение выражение его лица.

– Она ошибалась, миссис Фонтейн, – проговорил принц. – Лучше быть добрым, чем быстрым. Прошу вас, не падайте духом.

– Не буду, – пообещала Элайза. – Но я думаю, что для шкафа с фарфором нужен новый замок.

Филипп поднял на нее глаза:

– Я найду для этого место в смете расходов.

Элайза улыбнулась этим словам.

– Долли Фармер была кухаркой, лорд Ла Вей.

Он пожал плечом:

– Буду есть хлеб с сыром при необходимости. Или обедать у графа и графини Ардмей.

– Такой необходимости не возникнет, – поспешила успокоить его Элайза. – Мужчина не может прожить на одних яблочных пирогах. Я сама буду готовить, пока мы не найдем кухарку. И по-прежнему буду посылать вам кофе. Примите мои извинения, что вы не получили его утром, если именно из-за этого вы спустились вниз.

– Я могу выжить без кофе несколько минут, – сказал принц. – И не бойтесь. Такие вещи случаются, миссис Фонтейн. В свое время я уволил немало людей. Но, правда, не таких крупных, как Долли Фармер.

Элайза улыбнулась ему.

Повернувшись, чтобы направиться в кабинет, Ла Вей бросил через плечо:

– Да, примите мои поздравления. Вы официально приняты на работу.

Проходя по коридору, Филипп вспоминал лицо миссис Фонтейн, когда она его защищала. Он не мог вспомнить, чтобы когда-нибудь ему доводилось увидеть такое выражение на женском лице. Этакая нежная свирепость. Мгновения опасности оказывают на человека такое же действие, как алкоголь: они раскрывают правду.

Ла Вей держал соусник в руках очень бережно, словно сопровождал ветерана войны в безопасное место. Он едва не споткнулся, резко остановившись при виде маленького мальчика, которого не видел ни разу в жизни. Мальчик тоже застыл на месте.

А потом они стали приближаться друг к другу с противоположных концов коридора. Оказавшись на расстоянии примерно двенадцати футов, они оглядели друг друга молча, смущенно и настороженно.

– Вы, должно быть, Великан? – наконец спросил мальчик.

– Великан? – удивился Ла Вей.

В доме наверняка немало привидений, если учесть, что ему около века, но Ла Вей еще ни разу не встретил ни одного. И этот призрак не был прозрачным. Вон, в уголках его губ налипли крошки. Вероятно, от яблочного пирога.

Филипп медленно приблизился к мальчику, словно тот был диким зверем с острыми зубами, а не ребенком. Остановившись, стал его разглядывать.

Мальчик стоял на месте, глядя на принца огромными глазами.

– Пожалуйста, не ешьте меня, – попросил он.

– Я не голоден, – услышал Филипп собственное бессмысленное замечание.

Может, мальчик работает на кухне?

– Вы можете съесть Лайама, – вкрадчивым тоном предложил мальчик, будто был опытным дворцовым льстецом. – Он бегает быстрее меня, к тому же он еще и больше меня. Но только пока. Я буду выше, когда вырасту, – пообещал он.

– Ты не должен предавать друга. Это дело чести, молодой человек, – назидательно сказал принц.

– Чести? – переспросил ребенок просто для того, чтобы произнести слово, которое ему явно понравилось.

– Да. Это означает, что настоящий мужчина с гордостью делает то, что считает правильным, что он верен своим соотечественникам.

Ла Вея не оставляло ощущение, что этот темный коридор снится ему во сне. И было что-то такое в этом мальчике… как будто слово на кончике языка, которое никак не можешь вспомнить.

– А соотечественники – это кто?

– Соотечественники – это друзья и товарищи по оружию. Эти люди присматривают за тобой, когда ты идешь в бой, да и каждый день твоей жизни.

И почему только он начал читать ребенку лекцию с такой легкостью, как будто постоянно делал это?

– Мне бы хотелось иметь льва, – вдруг сказал мальчик.

– Конечно! Этого всем бы хотелось, – кивнув, согласился Филипп.

– И коня.

– Разумеется.

Его занесло в лабиринт разговора без компаса – это совершенно ясно.

Ребенок так и засиял:

– Так вы едите маленьких девочек вместо мальчиков, да? Я знаю, где можно найти много девчонок. В академии мисс Эндикотт. Они обычно чище мальчиков.

– Я отдаю предпочтение яблочным пирогам. Я в жизни не съел ни одного человека. Зато я ел долгоносиков. – Принц сообщил об этом с таким видом, словно показал ребенку свой козырь.

– Долго… – Приятная реакция. – А когда я стану побольше, то смогу звонить в церковный колокол сам, без помощников, – похвастался мальчик.

– Хорошая цель.

– Я тоже люблю яблочные пироги, – заявил мальчик. – А вы когда-нибудь спали в гамаке?

– Спал ли я в… О да, спал. – Принц начал подумывать о том, куда его может завести странный разговор. Он немного напоминал фехтование, но был куда менее опасным. – Я был матросом на большом корабле и спал на койке, но все мои матросы спали в гамаках.

– И мама говорит, что матросы спят в гамаках.

– Твоя мама…

– Она говорит, чтобы я не прыгал на кровати, иначе мне придется спать в гамаке.

От дурного предчувствия спина принца покрылась мурашками. Его мама…

– Как вы думаете, что едят великаны? – спросил мальчик.

– Думаю, то, что им хочется. – Тон ла Вея стал чуть отстраненным и более холодным, потому что его предположение о маме мальчика постепенно переходило в уверенность.

Ребенок захихикал.

Принц невольно улыбнулся в ответ, потому что надо быть каменным, чтобы не улыбнуться, слыша детский смех. А как когда-то заметила миссис Фонтейн, он явно сделан не из камня.

Нет, конечно нет.

– Я вовсе не великан, молодой человек, – проговорил Ла Вей. – Я просто очень высокий. И ты когда-нибудь станешь таким же.

– Вы так думаете?

– Это неизбежно.

Дети – это просто маленькие взрослые, и Филипп не считал, что с ними надо разговаривать, сюсюкая.

– Знаете, я считаю, что мне надо еще подрасти, чтобы взобраться по бобовому стеблю, – признался ребенок. – Это будет замечательно!

– Выходит, кто-то дал тебе волшебные бобы?

– О! – восхитился мальчик. – Так вы тоже знаете эту сказку? Моя мама назвала меня в честь Джека. И она поет о Джеке песню, когда мы собираемся спать.

Филипп на мгновение закрыл глаза, когда истина открылась ему, и это было похоже на укол стрелы.

Мягкий взгляд темных глаз, кудри, темные брови вразлет, маленькая ямочка на подбородке…

Какой-то странный холодный ком образовался у Филиппа в животе. Появилось такое чувство, будто его предали. И он понятия не имел, почему.

Ла Вей услышал торопливый стук каблучков по мраморному полу коридора, ее сердитое дыхание.

– Джек, где ты?…

Мчавшаяся в их сторону Элайза резко остановилась, увидев двух мужчин: одного – очень маленького, второго – очень высокого.

Личико Джека просияло.

– Мама! – закричал мальчик. – Я нашел Великана!

– Вижу. – У нее был веселый голос, но в нем слышались настороженные нотки.

– Этот юный джентльмен говорит, что он ваш сын, – сказал Ла Вей.

– Да, так оно и есть. И нет на свете матери счастливее меня, – ответила Элайза.

Джек с радостной улыбкой посмотрел на нее. Элайза, положив ладони, как эполеты, на его плечи, крепко прижала сына к себе. Двое против Великана.

– Джек, я рада представить тебя лорду ла Вею, владельцу этого роскошного дома, за порядком в котором я слежу, но я огорчена, что ты меня не послушался. Мы живем в верхней части дома, а эта часть принадлежит лорду ла Вею, и находиться здесь нельзя, это невежливо. Ты поклонился ему?

– Нет, мамочка. Прости, мамочка. Я искал тебя и наткнулся на него. Это произошло случайно, мама.

– А теперь, пожалуйста, поклонись. – Она убрала руки с плеч сына.

Джек отвесил принцу такой низкий поклон, что почти коснулся лбом колен.

– Отличный поклон, Джек. Спасибо, – серьезным тоном сказал лорд Ла Вей.

Джек заулыбался, а потом радостно запрыгал на месте. Элайза снова опустила руки ему на плечи, и он замер, прижимаясь к ней.

– Пожалуйста, отправляйся в свою комнату, мой золотой, пока я разговариваю с лордом ла Веем. Ты найдешь дорогу?

– Надо идти вдоль купидонов на стойках перил, мимо обоев с рисунком, напоминающим красивые глазки, потом дойти до лестницы, дождаться запаха яблочных пирогов, пробежать через кухню, холл и подняться вверх по лестнице.

Казалось, ребенок описывает расстояние между их общественным положением.

– Ты, Джек, все правильно сказал, – вымолвила Элайза.

– Хорошо, мамочка. До свидания, Великан лорд Ла Вей.

– До встречи, быстро растущий мистер Джек, – серьезным тоном попрощался принц.

Рассмеявшись, Джек повернулся, готовясь пуститься наутек.

– Не беги, иди спокойно! – велела ему мать.

Мальчик пошел деланно медленной походкой, и Элайза улыбнулась, глядя на сына.

Они смотрели ребенку вслед, пока тот не скрылся из виду.

Точнее, это она смотрела на Джека. Принц не сводил глаз с нее.

У него дыхание перехватило, когда он увидел выражение ее лица.

– Я и не знал, что у вас есть сын, – тихо сказал Филипп, словно не решаясь вырывать ее из прекрасного сна.

Элайза тут же переключила внимание на ла Вея. У нее был встревоженный вид.

– Прошу прощения, если вам кажется, что я скрыла это от вас, милорд. Я не думала, что это может заинтересовать вас или что это может стать условием моей работы.

– Нет, не может, – коротко бросил он.

Настала еще одна пауза.

– Мне очень жаль, если это как-то побеспокоило вас.

– Нет, не побеспокоило.

Ла Вея тревожило, что его слова могут показаться грубыми.

– Джек очарователен, – добавил принц.

А потом они стояли, молча глядя друг на друга. Воздух был настолько насыщен недомолвками, что Ла Вей был уверен, что может поднять руку и нащупать их. Были вопросы, которые он имел право задать, учитывая, что он был ее нанимателем, да и собственная надменность позволяла ему сделать это. Хотя, с другой стороны, он не имел права интересоваться такими вещами, потому что миссис Фонтейн была экономкой в доме, в котором он намеревался жить лишь до тех пор, пока не сможет грациозно танцевать вальс, и в его иерархии забот она должна занимать место на шаг-другой выше мебели.

И все же, черт возьми, он чувствовал себя еще более неловко из-за того, что не задал эти вопросы.

– Ваш сын – красивый ребенок, – наконец заметил Ла Вей.

– Он чудесный, – тут же поспешила отозваться Элайза, а потом покраснела, потому что ее слова можно было понять как поправку.

Между ними вновь повисло молчание.

– Да. – На лице ла Вея промелькнула улыбка. – Именно это слово пришло мне на ум. Благодарю вас, мадам Всезнайка.

– Благодарю вас, – промолвила в ответ Элайза. Именно это ей и следовало сказать с самого начала.

Она покраснела.

– А скоро ли будут яблочные пироги?

– Да, конечно. Пойду-ка я, взгляну на них.

Похоже, они всегда могут прикрыться яблочными пирогами.

Глава 16

Муж…

Конечно, Филипп предполагал, что когда-нибудь станет чьим-то мужем, однако теперь это слово стало казаться ему крайне неприятным. И уж совсем неприятным оно становилось, когда к нему добавлялось короткое словечко «ее».

Например, ее муж.

Вернувшись в кабинет, Ла Вей поставил соусник на письменный стол и стал ходить взад-вперед – как чудесно снова иметь возможность ходить без боли! – повторяя про себя слово «муж», словно его терзали мысли о власянице. Неужели по этой причине она скрывала все лучшее о себе?

Поскольку она была «миссис», должен же быть и муж? Правда, экономок часто называют почтительным словом «миссис», даже если они не замужем. Но у нее, в конце концов, есть сын.

«Ее», «Его» – местоимения для указания чьей-либо собственности. Хотя, возможно, было бы лучше использовать слово «принадлежность», но оно причиняло боль, потому что подразумевало выбор. Она предпочла принадлежать кому-то другому.

Ла Вей никогда не избегал даже горькой правды, потому что как только она становилась ему известна, он мог что-то предпринять.

Таким образом, словно ради самобичевания, принц стал раздумывать о том, что в данном случае подразумевает слово «принадлежать»: какой-то мужчина видит ее блестящие черные волосы, рассыпавшиеся по белой подушке, знает, как ее обнаженные руки и ноги переплетаются с его руками и ногами, слышит ее смех в темноте, каждое утро просыпается рядом с ней и знает, веселой или сердитой она выскальзывает из постели и с чего начинает день – с кофе, чая или, может, шоколада?

Он этого не знает. Он многого не знает.

Внезапно все обыденные вещи стали казаться ему важными.

Но разве до сих пор он не понимал, что ему хочется их узнать?

При мысли об этом Филипп дошел до окна, раздвинул шторы и осуждающим взглядом посмотрел на улицу.

Если есть ребенок, то есть и мужчина, потому что она, в конце концов, не Мадонна. Тем не менее она отлично ведет хозяйство и печет вкуснейшие яблочные пироги…

Хотя, если подумать, этот человек – муж – мог умереть.

Надежда на это настолько взбодрила Филиппа, что внезапно день вновь стал казаться ему прекрасным, и он вообразил, что слышит птичьи голоса.

– Пха! – бросил принц и отошел от окна.

Да все это просто смешно: странное давление у него в груди, из-за которого появилось чувство, будто там кто-то сидит и пытается вскрыть изнутри его грудную клетку, его желание, чтобы у этого милого ребенка не было отца, жажда узнать, узнать, узнать…

Он… ревнует.

Какое прозаическое слово!

«Вот что чувствуют обыватели», – сухо сказал себе Ла Вей. Ему это было не по нраву. Но он не знал, что с этим делать: заглушить это чувство настойкой опия или лишить себя чувствительности с помощью чая из ивовой коры? Принц не мог убедить себя в необоснованности своей ревности. Он не мог застрелить ее или уплыть от нее под парусами.

Ревность каким-то особым образом досаждала ему. А он-то был уверен, что может противостоять таким вещам.

Похоже, в какой-то момент он просто оцепенел. Но теперь, когда его чувства стали просыпаться, именно ревность первой заявила о себе. Неужели не будет конца испытаниям, обрушившимся на него?

Миссис Фонтейн сейчас так много знает о нем, хотя сама ни разу не обмолвилась, что же для нее важнее всего на свете.

Принц фыркнул. «Ты смешон, Филипп!» – сказал он себе.

Впрочем, возможно, задето всего лишь его тщеславие. Возможно, он начал воспринимать миссис Фонтейн как вещь, принадлежащую ему.

Вероятно, ему скучно. В других обстоятельствах мужчина с его статусом не увлекся бы собственной экономкой, пусть даже такой привлекательной, как она. Хорошеньких служанок полно во всех домах, они соблазняют наследников и становятся причиной множества бед.

Слишком много времени он провел в уединении, слишком долго был оторван от реального мира, в котором много красивых, очаровательных женщин, однако ни одна не заставляла его пульс биться быстрее, не вызывала у него искушения бросаться вещами в припадке раздражения…

Настало время взять ситуацию под контроль.

И Ла Вей машинально, словно ухватившись за спасательный круг, позвонил в звонок.

– Спасибо, что пришли, – небрежно бросил принц, когда Элайза вошла в его кабинет.

– Так я обычно и поступаю, когда вы вызываете меня звонком.

Она шутит или пытается шутить? Правда, ее шутка прозвучала так же натянуто, как и его приветствие. Они внезапно стали незнакомцами.

Филипп почувствовал себя нескладным мальчишкой и никак не мог придумать, что же сказать.

– Я еще раз хочу извиниться за то, что вы стали свидетелем… некрасивого инцидента с Долли Фармер. – Элайза решилась нарушить неловкое молчание. – Я осмотрела ее чемодан. Больше она ничего не украла.

– Я ничуть не жалею о том, что стал свидетелем этой сцены, – признался принц. – Теперь я больше знаю о чуде, которое вы сотворили с прислугой. Правда, не думаю, что мне удалось до конца распознать причину проблемы.

– Это не было чем-то…

Ла Вей яростно тряхнул головой.

– Нет, было, всем было! – воскликнул он. – Видите ли, всю свою сознательную жизнь, в каждом доме, где я жил, я никогда не видел бóльшую часть слуг. Их начинаешь замечать только тогда, когда они не выполняют свою работу должным образом. Они были чем-то вроде системы кровообращения дома. А вы стали сердцем этой системы.

Эти слова вырвались у принца, прежде чем он успел разумом остановить их, и несколько мгновений они пульсировали в воздухе, как настоящее сердце.

Глаза Элайзы расширились от изумления.

– Как я уже говорил вам, мне доводилось увольнять прислугу, но я никогда не увольнял таких крупных слуг, как Долли Фармер, – поспешно и почти взволнованно добавил Филипп.

Элайза сочувственно улыбнулась. Но лишь на миг. Она была не в состоянии переносить напряжение оттого, что оставалось невысказанным. Они оба избегали говорить о том, что стало причиной его звонка, и оба понимали это.

Ла Вей откашлялся:

– Кажется, я теперь понимаю, откуда вы черпаете отвагу, миссис Фонтейн. Матери бывают очень сильны.

Так оно и есть.

Элайза замерла. Она изо всех сил пыталась взять себя в руки.

– Ваш сын… Его зовут Джек, не так ли? – тихо спросил Ла Вей.

– Вообще-то Джон. Но мы с ним решили, что Джек лучше.

– Ну да, это же имя героя сказки о Джеке и бобовом стебле.

– Да, – кротко ответила Элайза. Она глубоко вздохнула, словно собираясь с силами. – Лорд Ла Вей, я еще раз прошу прощения за то, что он вас побеспокоил. Джек не должен был бродить по дому. Вероятно, мне следовало рассказать вам о… Я не хотела, чтобы он…

– Элайза…

Она замолчала. Удивленная тем, принц назвал ее по имени, и его тоном – нетерпеливым, теплым.

Они позволили ее имени повисеть в воздухе, спокойно наслаждаясь его звенящим звучанием.

Элайза нежно улыбнулась в благодарность ла Вею.

Проще думать о балах и красивых женщинах, об Александре, флирте и кутежах, когда Элайза не стоит напротив. Но эти вещи стали казаться ему ненужными, не принадлежащими больше к реальному миру, хотя, по правде говоря, здравый смысл подсказывал, что он должен чувствовать себя иначе.

И все же он чувствовал себя значительно лучше, когда она находилась рядом.

– У Джека хорошие манеры, несмотря на то, что он чрезвычайно разговорчив, – ласково поддразнил принц Элайзу. – Умный мальчуган, это сразу видно. Пошел в свою маму.

Элайза так и засияла.

– Благодарю вас. Я очень стараюсь. Он обычно проводит время в доме священника. Преподобный Силвейн занимается воспитанием Джека и Лайама Плама, местного паренька, а также еще нескольких мальчиков из бедных семей. Между нами, если повезет, Джек, когда вырастет, не будет ни невежей, ни глупцом. Надеюсь, когда-нибудь он овладеет профессией, которая ему понравится. Пока что он мечтает звонить в церковный колокол.

– Он еще хочет иметь льва! И лошадь…

– Верно.

– Джек может ходить по всему дому, ради Бога. Знаете, я люблю детей. Честность, невинность, необузданность и остроумие сочетаются в них с непредсказуемостью, которой отличались все любимые мной люди.

Довольная, Элайза снова засмеялась.

Он мог бы стоять тут целый день и говорить что угодно, лишь бы она смеялась.

– Если ненастная погода сохранится, отправьте его ко мне. Я покажу Джеку глобус… – Ла Вей пальцем нарисовал в воздухе круг, – и расскажу о географии, если ему станет интересно. Потому что я, как и вы, люблю делиться знаниями, к тому же я много путешествовал… А еще мы могли бы повесить гамак. Но это в ясные дни.

Элайза продолжала улыбаться.

– Вы слишком добры, милорд, я знаю, что Джеку ваше предложение понравится. Благодарю вас.

Принц просто кивнул в ответ.

Вопрос, который ему хотелось задать, – и она знала об этом, – висел в воздухе, почти такой же осязаемый, как обещанный ла Веем гамак.

Он боялся произнести свой вопрос вслух, как человек боится сделать первый робкий шаг после растяжения лодыжки.

И все же принц заговорил о том, что его волновало. Он начал как можно более небрежным тоном, но зная, что они оба ждут этого разговора, понял, что слова прозвучат фальшиво, как в какой-то развязной пантомиме.

– Отец мальчика?…

Ее лицо тут же приняло безучастное выражение. Но было понятно, что Элайза задумалась над ответом. А это означало, что всей правды он не узнает.

– Он ушел, – коротко сказала она.

– Ушел?

– Да. Шесть лет назад.

«Ушел» – это слово заменило какое-то другое, неудобное для нее слово. Ушел в загробную жизнь? Или в Лондон? Может, в Африку? Она вдова? Почему ему так важно знать это?

Нет, не важно. Ему это не нужно. Это не должно иметь для него значения.

«Держи себя в руках, наконец», – сказал принц себе.

– Понятно, – произнес он вслух, хотя ничего ему понятно не было. – Миссис Фонтейн, – быстро добавил он, – я вызвал вас звонком, потому что решил, что настало время устроить бал, о котором мы говорили раньше. Точнее, даже не бал, а ассамблею с танцами, потому что бал в этом доме – слишком претенциозно. Думаю, мы подадим этот безвкусный напиток, который так нравится женщинам, – ратафию. Может, еще сандвичи и те яства, которыми людям нравится лакомиться на балу. Принесем какие-нибудь растения. Пьяные смогут освобождать в цветочные горшки содержимое желудка, влюбленные – прятаться за ними, ну что-то вроде этого. Понадобятся еще цветы и праздничные украшения, если их можно где-то раздобыть. Думаю, если вы смогли одеть лакеев в ливреи, то украшения уж точно найдете. Может, недели через две? В загородных имениях особенно нечем заняться, так что, пожалуй, все с радостью примут мое приглашение.

– Бал? Отличная новость! – воскликнула Элайза.

Судя по ее голосу, она испытала настоящее облегчение от того, что он сменил тему разговора.

Филипп бросил на нее сердитый взгляд.

Элайза рассмеялась.

– Конечно, бал – это замечательно, милорд! Танцы, музыка, красивые дамы, вино… Я уверена, что ваши слуги со всем справятся. А я бывала только на деревенских танцах.

– Мне они нравятся, – признался принц. – Я был когда-то лучшим танцором.

– Могу я поинтересоваться, чем вызвано ваше хмурое выражение?

– Я обеспокоен. Как я буду танцевать?!

Наступила тишина.

– Вы пытаетесь сдержать смех, миссис Фонтейн.

– Да нет же! – Она лгала.

– Я чувствую себя скованно от ран и давно не танцевал. Но я опозорю свою семью, если буду ходить на балу нетвердой походкой, как старик. Скажите, у вас хватит духу помочь мне попрактиковаться в вальсе?

Принц произнес эти слова неожиданно для себя, хотя собственная просьба стала для него настоящим подарком. Его ленивый тон был обратно пропорционален тому, насколько для него важен ее ответ.

Часы отсчитали еще несколько секунд, пока Элайза обдумывала просьбу ла Вея, слегка склонив голову набок.

– Хватит ли у меня духу? Как витиевато вы выразились! – пробормотала она.

Филипп ждал, чувствуя, что в нем нарастает какое-то странное давление. Возможно, из-за того, что он затаил дыхание. Внезапно судьба мира стала зависеть от того, что она скажет дальше.

– Но у нас нет музыки, – задумчиво проговорила Элайза.

– Вы можете сочинить песню о том, что во время вальса лорд Ла Вей, танцор убогий, закружившись, отдавил вам ноги. Или мы можем танцевать под счет. Мы ведь уже установили, что оба умеем считать.

Элайзу его слова рассмешили. Она глубоко вздохнула. Но ничего не сказала.

– Если у вас есть еще дела, миссис Фонтейн, то вы, конечно, можете быть свободной, – заявил Ла Вей. – Просто я хотел бы произвести хорошее впечатление на гостей.

Ну вот. Он сделал то, что правильно и справедливо, – дал ей возможность откланяться. Свалить все на Джека или на яблочные пироги. И сделал это с легким чувством вины, потому что знал, что она не сможет отказаться помочь ему.

Элайза еще несколько мгновений смотрела на Филиппа мягким настороженным взглядом. Но в глазах ее промелькнуло что-то острое и сверкающее. Капитуляция? Нет, скорее это похоже на гнев. Правда, он как вспыхнул, так и погас.

А потом Элайза склонилась перед ним в глубоком реверансе.

Ла Вея охватило ликование, совсем не похожее на журчание ручейка в увертюре симфонии. Такая мысль не приходила ему в голову ни разу за всю его жизнь.

Он отвесил ей низкий поклон с той же утонченной торжественностью.

Приподняв бровь, Филипп протянул Элайзе руку – ее рука тоже потянулась к нему. Он был готов биться об заклад, что время нарочно болезненно замедлилось, чтобы помучить их. Быть может, их руки никогда не встретятся. Быть может, она отдернет руку до того, как он прикоснется к ней.

Наконец ее рука оказалась в его ладони. Он сжал ее пальцами – нежно, но многозначительно.

Наступило ошеломляющее мгновение покоя и тишины. До этого мгновения у него не возникало желания признаться, что всю эту ерунду с вальсом он придумал лишь для того, чтобы прикоснуться к ней.

Ла Вей не знал, почему. Да это и не имело значения. Теперь значение имеет лишь то, что он держит ее за руку, что у него есть причина положить другую руку ей на талию. И тогда она окажется так близко к нему, что он сможет ощутить тепло ее тела.

Принц опустил руку на ее тонкую талию. Он не мог видеть выражение ее глаз, но заметил, что щеки ее порозовели.

Рука Элайзы вспорхнула на его плечо с такой легкостью, будто это была певчая птичка.

– Итак, начнем? – спросил он.

Она просто кивнула в ответ.

Ла Вей повел ее в вальсе.

– Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, раз…

– Два, – подсказала Элайза.

Но он забыл о счете, потому что между ними пело само молчание. Тихий-тихий звук их дыхания и едва уловимый шорох ног по ковру вполне заменяли им музыку. Краска на ее щеках. Его собственный жар. Элайза была такой легкой, что Филиппу стало казаться, будто в процессе выздоровления он обрел крылья. Он и вспомнить не мог, чтобы когда-либо в жизни ощущал такую легкость.

«Ты сошла с ума, ты сошла с ума, ты сошла с ума», – неслось в голове Элайзы в ритме вальса.

Однако она не могла противостоять желанию прикоснуться к нему, понимая, что и он тоже хочет просто касаться ее. Как может она отказать ему в этом? Что плохого может произойти за это короткое мгновение? Именно так думает несчастный, когда протягивает руку к кальяну, полному опиума.

Рука ла Вея под плотно сидящим рукавом сюртука была пугающе твердой – такая рука может держать целые миры. Голова Элайзы была в каких-то дюймах от его пышного галстука и подбородка, который Элайза могла бы нарисовать с закрытыми глазами, если бы ее попросили, а его горячий – слишком горячий – взор был устремлен на нее. Рука Филиппа на ее талии была очень теплой и очень мужской.

Элайза никогда в жизни так остро не чувствовала себя женщиной. И если бы у нее появилась возможность выбрать себе смерть, – а если ее сердце будет биться чуточку быстрее, чем сейчас, умереть она может в любое мгновение, – то более подходящего момента ей не сыскать.

А через миг принц исчез – Элайза поняла, что закрыла глаза. Как будто все это и впрямь происходило во сне.

Вальс все замедлялся и постепенно превратился в ленивое кружение, но, ощутив аромат его сорочки, Элайза поняла, что они каким-то образом сократили расстояние между собой и уже не вальсировали, а опасно приблизившись друг к другу, обнялись и слегка покачивались.

«Это плохо, это плохо, это плохо…» – подсказывал ей внутренний голос.

– Похоже, вы отлично танцуете вальс, лорд Ла Вей, – хрипловатым шепотом проговорила Элайза.

Вдруг в голове ее мелькнуло еще одно слово, которое можно разложить на счет вальса: «эко-ном-ка, эко-ном-ка, эко-ном-ка»…

Нет, ей не следует флиртовать с ним. Нет, ей не следует с ним танцевать. Нет, она не должна быть самой собой. Она должна страдать, как страдал Тантал.

– Да, но слегка скованно, как слон. – Его голос тоже прозвучал хрипло. И слишком близко.

Как же хотелось уронить голову ему на грудь! Почувствовать в ней гул, когда он говорит. Услышать биение его сердца. И снова ощутить музыкальный размер вальса на три четверти: это плохо, это плохо, это плохо…

– Насколько я помню, слоны весьма грациозны, – едва слышно промолвила Элайза. – Я как-то видела слона в Ковент-Гарден. Он выполнял разные фокусы.

В ответ на ее слова из груди принца вырвался тихий и низкий смех, и этот звук теплой волной пробежал по ее телу. В Элайзе поднималось томительное напряжение желания, дивное давление, походящее на реку, готовую затопить собственные берега, почти неистовство.

«Я хочу тебя, я хочу тебя, я хочу тебя…»

Наводнения обычно оставляют за собой разрушения. Никто не знает этого лучше нее. Каждая клеточка ее тела протестующе закричала, когда Элайза вдруг перестала двигаться. Она заставила себя стать жесткой, как накрахмаленная рубашка.

Ла Вей едва не споткнулся, но довольно быстро взял себя в руки. Его лицо стало спокойным и непроницаемым.

– Думаю, вы достойно справитесь с танцами, лорд Ла Вей, – сказала Элайза. – Счастлива будет та женщина, которой доведется танцевать с вами вальс на ассамблее.

У Филиппа больше не было причины держать ее за руку. Он выпустил руку Элайзы, как карманный воришка, возвращающий кошелек его законному владельцу. Другая его рука упала с ее талии.

Элайза отступила на шаг назад, словно вырвалась из западни, о которой всю жизнь мечтала. Ее кожа разгорячилась и натянулась от гнева и подавленного желания. Ей захотелось что-нибудь бросить в стену. Вазу, например, или свое тело – прямо в его объятия.

«Так несправедливо, так несправедливо, так несправедливо…»

Ее глаза горели. Она была взволнована. Ее тело ныло и негодовало из-за того, что ей приходится отрываться от него. Однако Элайза испытала облегчение от того, что ей удалось это сделать.

Филипп стоял, не сводя с нее глаз. Уголок его рта с сожалением приподнялся. Во взоре не было улыбки.

– Спасибо вам, – ласково произнес он. – Вы поступили великодушно. Теперь я буду чувствовать себя увереннее.

Элайза попыталась что-то сказать, но у нее ничего не получилось. Она лишь молча кивнула.

Наконец ей удалось откашляться, и она спросила:

– Это все, лорд Ла Вей?

– Да, – бросил он в ответ.

Она зашагала к двери.

А Филипп как во сне наблюдал за тем, как его рука потянулась к Элайзе и схватила ее руку. Он сделал это машинально. Ему показалось, что он должен удержать ее, потому что еще мгновение – и она улетит далеко от него, навсегда, как отвязавшийся воздушный змей.

Он повернул Элайзу к себе лицом.

Она смотрела на него – вопросительно.

И вдруг Филипп увидел острую тоску в ее взгляде, боль, потребность, граничащую с яростью. Эти чувства были зеркальным отражением его ощущений. Он не отпустил ее.

В воздухе звенело молчание.

А потом он услышал звук их дыхания – быстрого, ошеломительного, синхронного.

– Филипп…

Принц не понял, что это было, – протест или мольба.

Она назвала его по имени. По имени!

И он сразу понял, что Элайза именно так называет его в своих мыслях, когда остается одна в темноте, в своей комнатке в верхней части дома.

Ла Вей привлек ее к себе. А потом его ладонь скользнула вниз по ее руке – это было столь же естественно, как река втекает в море, – и задержалась в ямке на ее пояснице, которую Создатель, кажется, вырезал специально для него.

Ее лицо поднималось, его – опускалось.

Его тело пронзила дрожь – от наслаждения, от торжествующей вспышки новизны. Мягкая податливость ее губ, сначала робких, но не сопротивляющихся, а затем ищущих его губы.

Она сдавалась.

Таяла.

Святой Боже!

Его желание то нарастало, то чуть отпускало его. Ла Вею даже нравилось некоторое опасение того, что он не знает, что произойдет дальше, что она скажет или сделает, да и вообще чего он на самом деле хочет. Ему также нравилось чувствовать себя неловким, быть в недоумении. Нравилось желать ее сильно, до дрожи, но нравилось и сдерживать себя.

Он поцеловал Элайзу, потому что хотел этого, а не потому что знал или надеялся, что это приведет к чему-нибудь еще.

Ла Вей добился, чтобы ее губы приоткрылись вместе с его губами, и тогда слегка попробовал на вкус горячую, бархатистую, влажную свежесть ее рта.

Ее руки поднялись вверх, чтобы обвить его шею…

Не было больше воспоминаний и требований, обязанностей и мести. Принцу стало казаться, что от него, возможно, впервые в жизни осталась только сущность. А окружающий мир сузился до жара и запретной сладости этой женщины, до робкого прикосновения ее языка к его языку, до нарастающего требования его плоти, до шевеления его естества.

И она знала, что делает с ним, чего он хочет, потому что прильнула к нему и нарочно терлась о твердеющий бугор в его панталонах. Ла Вей судорожно вдохнул, и она в мгновение ока проникла в его кровь, как глоток крепкого алкоголя.

Элайза хочет этого. Филипп чувствовал ее желание по напряжению ее тела, по ее прерывистому дыханию, по тому, как ее руки двигались по его спине. Ее голова откинулась назад, чтобы он смог еще крепче поцеловать ее, и она стала сдаваться под его натиском.

Медленно, очень медленно Филипп опустил руки на ее ягодицы и крепко прижал ее к себе. Элайза тихо вскрикнула от удовольствия – и это был самый чудесный, самый чувственный звук, какой он когда-либо слышал.

Его губы скользнули на ее горло, и его встретило неистовое биение ее пульса.

Ее кожа была чудом из кремового шелка.

Дрожащими руками Ла Вей стал осторожно приподнимать сзади подол ее платья.

Элайза расцепила руки, положила их Филиппу на грудь, а потом скользнула ими вверх и медленно зарылась в его рубашку. Она оторвала губы от его рта и опустила голову.

Изумившись, чувствуя, что у него голова идет кругом, Ла Вей попытался остановить ее.

– Элайза, – протестующее прошептал он.

Однако она ласково, но решительно оттолкнула его.

Филипп, качнувшись, отошел назад.

Элайза отодвинулась в противоположную сторону шага на четыре, чтобы он не смог дотянуться до нее.

Они остались стоять на ковре на расстоянии нескольких футов друг от друга.

Ла Вей медленно выдохнул, чтобы унять учащенное дыхание, попытаться удержать рвущееся из груди сердце. Для того чтобы прошло возбуждение, потребуется больше времени.

Настало оглушающее молчание.

Принц потерял счет времени: они смотрели друг на друга минуту или час?

– Я не могу, – наконец сказала Элайза.

Ее слова прозвучали, как мольба.

Принц все еще не мог говорить.

– Вы должны понять, Филипп, что я… не хотела, чтобы у тебя создалось впечатление, будто я… будто я…

– Этого не было, – поспешил уверить Элайзу Филипп, что бы ее ни тревожило. – Это я позволил себе лишнего. И вина полностью на мне.

Ла Вей поздравил себя с тем, что к нему вернулся дар речи, несмотря на то что голос у него все еще был хриплым, а голова кружилась, словно он продолжал танцевать вальс.

Он не просил ее что-либо объяснять. Слова «я не могу» могли означать что угодно – ее сына, ее состояние, ее мужчину.

Элайза быстро кивнула. Она все еще тяжело дышала, и это было ему приятно.

– Я должен извиниться? – тихо спросил он.

Элайза покачала головой – резко, яростно.

Он почувствовал благодарность.

– Но я все же попробую: прошу прощения за те переживания, которые вас сейчас терзают, Элайза. Возможно, все дело в вальсе… Этот танец считается весьма эротичным.

Элайза засмеялась:

– Да уж. Во всяком случае, в нашем исполнении.

Ла Вей с облегчением услышал ее смех.

– Вероятно, мы просто расслабились. Вот и все, – сказал он.

– Да. А вы, наверное, вновь ощутили себя французом.

– Это французская версия вальса, и я вел себя как француз.

– Стало быть, в субботу вы станете событием бала. А в воскресенье ощутите себя изнуренным.

Филипп засмеялся.

Элайза засмеялась.

Смеяться ему было больно, потому что впервые в жизни он смеялся вместе с женщиной, которая ему очень нравилась и которую ему хотелось уложить к себе в постель, чтобы абсолютно изнурить себя, занимаясь любовью с ней…

И встретить вместе с ней утро. Потом – другое утро.

Кажется, они сказали друг другу все, что можно было сказать.

– Вы сердитесь? – рискнула спросить Элайза.

Ла Вей удивился.

– Сержусь? Нет! Я не животное и не феодал, который требует от своих слуг своеобразных услуг. Я не сержусь и больше ничего от вас не потребую.

Хотя, конечно, ее вопрос слегка рассердил его.

Но своими словами Филипп вновь воздвиг между ними стену. «Феодал», «слуги», «требовать»… Отчасти он пошутил. Отчасти сам факт существования преград между ними сердил его, потому что перед ним была женщина, которую он хотел так сильно, как, кажется, никогда не хотел ни одну другую.

Элайза подняла руку, как будто хотела прикоснуться к нему, успокоить его, но тут же опустила ее на место, потому что у всего есть свое место.

– После бала вам станет лучше, – тихо сказала Элайза.

Похоже, она права.

Силу страсти надо умирять. Без сомнения, она достигла такого накала из-за их близости. Но как только лорд Ла Вей окажется в окружении равных себе людей – богатых и хорошо воспитанных, утонченных, умело флиртующих, в красивых нарядах, – возможно, он ощутит неловкость из-за того, что томился по экономке.

Но сейчас она была так хороша, что это вызывало у него боль. Ему казалось неправильным даже стоять на расстоянии от нее. Ведь всего лишь два шага – и он может снова заключить ее в объятия.

Филипп знал, что сможет уговорить ее. Своим умением обольщать он может завоевать любую женщину. Но с Элайзой он так вести себя не будет.

Ла Вей приосанился.

– Разумеется, – сказал он.

Ему показалось, что ее лицо потемнело, хотя, возможно, на него упала тень угасающего дня.

– Так это все? – спросила Элайза.

– Да, миссис Фонтейн. Это – все.

Глава 17

Филипп решил сбежать от суеты, связанной с подготовкой к ассамблее, и прогуляться до «Постлетуэйтс Империум», чтобы узнать, нет ли ему писем.

Он надеялся, что время сотрет воспоминание о поцелуе с Элайзой. Вместо этого с того самого мгновения, когда Элайза сказала: «Я не могу», – оно обрело мифический оттенок. Ведь слова «я не могу» вовсе не означают, что она никогда не будет близка с ним.

Ла Вей был настолько погружен в размышления об этой возможности, что с удивлением обнаружил, что уже находится у магазина, хотя почти не помнил, как туда шел. Он остановился, проверяя свое тело, прислушиваясь к нему. Он задыхался, но совсем чуть-чуть. Ему было больно, но боль не была невыносимой.

И все же принц и задыхался и испытывал боль в результате простой прогулки по холмам. Если бы шесть головорезов напали на него сейчас, они оставили бы на месте схватки мертвеца. Осознав это, Филипп почувствовал, как от нетерпения опять напрягается каждый его мускул, поэтому толкнул дверь магазина сильнее, чем надо.

Висевшие над дверью колокольчики подскочили и яростно зазвенели.

Оказавшись внутри, Ла Вей едва не прикрыл рукой глаза при виде ослепляющего изобилия шалей и капоров, перчаток всевозможных цветов, лент, бантов и тесемок, блестящих гребней и шпилек, вееров и ридикюлей, чего-то сверкающего, сияющего и мерцающего – в общем, всевозможных штучек, заставляющих женские сердца биться быстрее.

Принц улыбнулся, правда, немного мрачно, думая о Мари-Элен и о том, как та восхищенно заахала бы при виде всего этого богатства. Здесь были вещицы, которые она просто должна иметь. А он должен дать ей возможность купить эти безделицы.

Ла Вей резко отвернулся от витрины, но его взгляд тут же натолкнулся на огромную катушку с блестящей шелковой лентой цвета красного вина. У него перехватило дыхание. Приблизившись, он взялся за свободный конец ленты и медленно, томно пропустил ее сквозь пальцы, словно это была прядь наконец-то распущенных волос Элайзы. Эта лента так подошла бы к ее волосам. Она была всего лишь на тон темнее, чем ее мягкие-мягкие губы.

Принц отбросил ленту от себя.

Да где же этот мистер Постлетуэйт, черт побери? Наверное, ушел наверх и сидит там сейчас на горшке.

Напротив всех этих восхитительных женских пустячков было выставлено несколько вещиц для джентльменов: галстуки, носки, перчатки и прочее. Но сейчас ему ничего этого не было нужно.

Еще в одном шкафу находилась совсем небольшая коллекция игрушек.

Ла Вей улыбнулся и протянул руку за деревянным львом. Его смешная мордочка была окружена гривой из крашеной шерсти, сзади торчал упругий хвостик, а лапками можно был двигать.

Поиграв со львом, Филипп поставил его назад на полку в угрожающей позе.

– Р-р-р! – тихо прорычал принц и резко повернулся, услышав, что у него за спиной кто-то откашливается.

Мистер Постлетуэйт был невысок и носил очки. Посмотрев на принца долгим изучающим взглядом, он тут же стал весьма услужлив. Торговцы обычно в считанные секунды оценивают своих покупателей, и мистер Постлетуэйт распознал в Филиппе лорда, едва увидев его.

Хозяин магазина отвесил принцу очень низкий поклон:

– Меня зовут мистер Постлетуэйт, милорд, и я к вашим услугам.

– Лорд Ла Вей, мистер Постлетуэйт. Будьте добры проверить, нет ли корреспонденции, направленной в Адлин-Хаус?

– Разумеется, милорд. Сию минуту, милорд.

Мистер Постлетуэйт нырнул в глубины своего магазинчика, а Филипп тем временем лениво оглядел полки с дамскими безделушками.

Ла Вей остановился у прилавка с гребнями и щетками для волос. Он так мало знает об Элайзе. Но ему известно, что она ушла из дома, куда не может вернуться, только со щеткой для волос.

Сбоку на прилавке лежала щетка, на которой лорд Ла Вей разглядел инициалы ЭЛФ.

Он слегка нахмурился – у него появилось подозрение.

Постлетуэйт вернулся с несколькими письмами в руках, и Филиппп рассеянно забрал их у торговца.

– Забавный львенок, не правда ли, лорд Ла Вей? А вы случайно не ищете подарок для ребенка?

Филипп лишь вполуха слушал его. Адрес на одном из писем был написан не знакомым ему почерком. Он рассеянно распечатал письмо.

«Дорогой Филипп.

Как приятно, как замечательно услышать ваш голос, пусть только в письме. Удивительно, почерк у вас стал лучше моего! Я снова приеду в Суссекс до вашей ассамблеи, чтобы повидаться с сестрой и встретиться с кузенами, лордом и леди Арчамболт, которые гостят у лорда Уильяма и его семьи. Моя рука будет мечтать о вашем поцелуе, а я не могу придумать ничего лучше вальса с вами.

С самыми теплыми пожеланиями,

Александра».

Филиппа охватило чувство вины. Эта девушка может стать его будущим, но сейчас мысль о том, что он будет целовать ей руку, показалась ему неприятной и нелепой, а мысли об Александре приводили его в некоторое смятение, как будто он вспоминал какую-то глупость, совершенную им много лет назад, а не совсем недавно. Ла Вей подозревал, что поцелуй с Элайзой был самой стоящей вещью в его жизни, по сравнению с которой все остальное казалось искусственным.

Быть может, все, что ему нужно, – это вновь встретиться с Александрой?

Сложив письмо, принц сунул его в карман сюртука, заметив при этом, что когда он это делал, мышцы его руки напряглись без боли.

– Да, мистер Постлетуэйт, – наконец ответил он торговцу. – Я и впрямь ищу подарок. Могу я взглянуть на эту щетку для волос?

– Разумеется, милорд. – Открыв витрину, Постлетуэйт вынул оттуда щетку и протянул ее Филиппу с таким видом, будто это была редкая антикварная вещица.

Ла Вей взял щетку в руки с такой же нежностью, с какой Элайза держала в руках тот голубой севрский соусник, и осторожно провел большим пальцем по инициалам.

– Интересная история с этой щеткой для волос, милорд, – заговорил Постлетуэйт. – Ее принесла в магазин одна молодая леди. Она продала щетку, чтобы купить две пары шелковых чулок для мужчин… Можете себе представить?!

Элайза управляла слугами, постоянно подбадривая их. Вместе они принялись готовить Адлин-Хаус к празднеству. Бальный зал – на самом деле, просто большой холл – был отчищен, отполирован и отмыт до блеска, полы – без единого пятнышка, гладкие и золотистые – светились, как зеркала, хрусталь в люстрах переливался и сверкал, как сосульки на солнце.

В дом доставили несколько кадок с цветами. Элайза позаимствовала денег на них из цветочной сметы. Цветы были куплены в оранжерее. Шеймуса и группу его друзей-музыкантов наняли, чтобы они играли за напитки, еду и флирт с гостями.

Ла Вей и Элайза избегали друг друга – не столько от смущения, как в первый раз, сколько из опасения приближаться друг к другу, как к открытому пламени.

У Элайзы было такое чувство, будто их поцелуй навсегда осветил ее изнутри, но она боялась, что это заметно и всем остальным. Она никак не могла подобрать слово, чтобы описать охватившую ее смесь восторга и ужаса.

Элайза заметила, что до тех пор, пока она не совершила немыслимое и не оказалась, как деликатно назвала это мисс Эндикотт, «в интересном положении», все считали ее обычной, пусть и склонной говорить вне очереди.

Но нет, она была создана для того, чтобы, как обломки кораблекрушения, быть брошенной в огромное бурное море романтической любви, охваченной такими чувствами, какие ни одна мать шестилетнего ребенка, зачавшая дитя вне брака, испытывать не должна. И это были радость, ужас и полные воображаемой страсти бессонные ночи. Утром она просыпалась, опутанная простынями, как какое-то существо, которое готовится превратиться в бабочку, обливаясь потом от того, что бесконечно металась в постели.

Их поцелуй не был капризом или мимолетной прихотью, уловкой опытного ловеласа. Филипп поцеловал ее не потому, что был французом. Нет, это было выражением чертовой тоски и чувства – болезненно сладостного, эротичного и в то же время вселяющего ужас.

То, что она испытывала к Филиппу, напоминало ее чувства к Эдварду не больше, чем эхо напоминает живой голос. Боль расставания с Эдвардом все еще причиняла Элайзе страдание. Что за женщиной она будет, если подвергнет свое сердце такому же риску еще раз?

Конечно, Ла Вей не хотел получить ее ценой всего того, чего он еще ждал от жизни.

Но она ни за что не станет его любовницей. Никогда! Ни ради себя, ни ради Джека.

Элайза получила список гостей, которых нужно было пригласить на ассамблею. Само собой, тут не обошлось без совета графини Ардмей. Список включал всех членов семейства Эверси и Редмондов, которые сейчас находились в Суссексе, прочих выдающихся местных жителей, которые были в состоянии от души развлекаться, танцевать и тешить себя изрядным количеством спиртного.

Элайза знала почти каждое имя. Никогда – ни в нынешней, ни в прошлой жизни – ее не пригласили бы на такой вечер. Но она увидит сияющие лица женщин, когда они будут проходить через комнату, в которой смогут оставить свой плащ, поправить прическу и привести в порядок подол платья. Всех женщин, которые смогут беспрепятственно танцевать с лордом ла Веем.

Разумеется, в списке была и красавица леди Придо.

Элайза держала приглашение для леди Придо с таким видом, с каким держала бы в руке змею. Потом она засмеялась – тихо и почти отчаянно. В ее жизни хватало иронии, и роль леди Придо в ней, похоже, выпала во втором акте.

А еще Элайза вспомнила лицо Филиппа, когда он говорил о доме, домашнем очаге, и подумала, что сделает почти все, что угодно, ради того, чтобы он получил то, что хочет.

Кроме нее самой.

Сделав глубокий вдох, Элайза добавила приглашение для леди Придо к стопке других приглашений, которые лакей должен доставить гостям лично в руки.

– Вы выглядите великолепно, милорд!

– Если я действительно выгляжу великолепно, то примите мою благодарность, Джеймс. И еще раз поздравляю вас с тем, что вы выиграли в подбрасывании монетки.

Зеркало свидетельствовало, что Филипп действительно выглядит великолепно: в жестком и строгом черном сюртуке, панталонах, жилете цвета олова, над которым на его шее в старомодной манере повязан безупречно белый галстук. Его лицо было безжалостно выбрито.

Так лакей-камердинер подготовил его к возвращению в его естественную среду обитания.

Филипп медленно спускался по лестнице. Оркестр, приглашенный миссис Фонтейн, играл что-то вроде зажигательного рила, который звучал все громче, а низкий гул голосов беседующих гостей становился все отчетливее.

Пройдя лестничный пролет, Ла Вей остановился. Он ощутил запах духов и спиртного, крахмала и лавровишневой воды, пота и скандала. Это напоминало первое ощущение соли в воздухе, прежде чем ты видишь океан.

Запах богатства – запах его прежней жизни.

Этот запах жил в нем, как запах моря, и он успокаивал. Ла Вей хорошо знал, как в нем ориентироваться, хотя с тех пор, как он делал это, прошло немало времени.

Оказавшись внизу, Филипп на миг остановился, как ныряльщик, готовящийся всплыть на поверхность.

Проверяя себя, Филипп попытался представить Александру, леди Придо, такой, какой видел ее в последний раз. Он ждал… чего-то, что вспыхнет или зашевелится в нем. И, похоже, его сердце даже обрадовалось при мысли об Александре, хотя, возможно, она просто ассоциировалась у него со счастливыми воспоминаниями.

Ла Вей ухватился за надежду на эту радость, потому что уже начал опасаться, что его сердце больше никогда не дрогнет из-за кого-то, кроме Элайзы.

Ла Вей был искренне удивлен, что может гордиться тем, как выглядит дом. Хорошо освещенный холл был залит мягким, сказочным светом, от всего и от всех собравшихся, казалось, исходило сияние. Мелькали радостные улыбки, шелк, тафта и мыски туфель поблескивали, каблуки стучали по натертому до блеска полу, отбивая приятный ритм рила. Ла Вей замедлил шаг, чтобы насладиться этим зрелищем.

Александру нельзя было не заметить в толпе.

Она всегда умела ослеплять. У нее был внушительный вид, но и сам ее характер сложился из ожиданий, которые ей внушали с самого детства. Ее убедили, что она будет купаться во внимании, люди будут за ней ухаживать, радоваться ее обществу и встречам с нею.

Получалось, что он ошибается: Александра не была совсем уж невыносимой.

Филипп пробирался к ней сквозь толпу гостей, но неспешно, даже лениво. Он останавливался, чтобы со всеми поздороваться, представиться тем, кого не знал, обменятся с гостями несколькими словами, поблагодарить за то, что приняли его приглашение и пожелать им хорошего вечера. Он очаровывал гостей с привычной для него легкостью.

Александра наблюдала за ним. Когда он наконец приблизился, она наградила его сверкающей улыбкой.

– Вы всегда удивляете меня, Алекса. Как раз тогда, когда я начал думать, что постепенно привык к вашей красоте… – Филипп изобразил, как в его сердце попадает стрела.

Рассмеявшись, Александра слегка похлопала его по руке сложенным веером, а потом задержала веер на руке – точно так же ребенок хватает игрушку и говорит: «Моя!» Она хотела, чтобы каждая из собравшихся женщин заметила это.

На Александре было платье ледяного голубого цвета – почти такого же, как цвет ее глаз. Она имела этот наряд не благодаря своей изобретательности, а купила его, и купила за большие деньги. У нее было огромное количество подобных платьев.

Ее волосы медового цвета были уложены в затейливую прическу – сетку из пересекающихся на затылке тоненьких косичек, которые были заколоты шпильками с камнями, весьма напоминающими бриллианты. Прическа была настолько изысканной, что Александре наверняка понадобились усилия не менее чем четырех горничных, умевших работать сообща.

Ла Вей спросил себя, не существует ли какого тайного общества для таких горничных, посещать которое дозволено только леди?

Два соблазнительных локона, нарочно вытащенные из прически, обрамляли ее лицо по бокам. Конечно, из прически леди Придо никогда случайно не выбьется ни один волосок.

Очень немногое Александра делала случайно.

Ла Вей представил спиральку черных волос, выбившихся из прически на бледную щеку, и тут же ощутил беспокойство.

Он бросил взгляд на убегающую вверх лестницу, хотя Элайза наверняка находится в кухне или, возможно, в небольшой гостиной, где помогает дамам приводить в порядок свои юбки и поправлять растрепавшиеся прически.

– Вы роскошно выглядите, Филипп! – заявила Александра. – Похоже, с годами вы становитесь только интереснее. Мой отец по этой причине копит бренди. Подозреваю, что он все же попробует его на смертном одре и после этого умрет счастливым.

Филипп рассмеялся:

– Надеюсь, мне не придется заботиться о своей внешности, чтобы хорошо выглядеть на смертном одре, Алекса?

– Я предпочитаю не откладывать удовольствие, когда это возможно.

Ла Вей знал, что Александра всегда обладала невероятной уверенностью в себе, ей нравилось считать себя странной и современной. Когда-то это казалось ему забавным: он был снисходителен к ней, как к котенку, забравшемуся на руки по панталонам. Но почему-то сейчас все это стало ему казаться слегка… Ну все равно что пойти на пикник, когда солнце уже неумолимо катится к закату. Это утомляло.

Филиппу было известно, что он остается предметом ее желаний. Он все-таки Бурбон, пусть и далекий от французского двора. А это что-то да значит. И это «что-то» всегда вдохновляло Александру.

– Какая прелесть! – разулыбалась Александра. – Ваши лакеи носят почти такие же ливреи, какие были у слуг в Ле-Пьер-Держане, Филипп.

– Да, и это помогает мне чувствовать себя… как дома.

Филипп сам был поражен, когда понял, что это абсолютно соответствует действительности.

– Нет ничего более великолепного, чем Ле-Пьер-Держан, Филипп. Я всегда представляла себе, что живу там.

Хорошая возможность пообещать ей: «И в один прекрасный день Ле-Пьер-Держан станет вашим». Еще несколько месяцев назад в таком же разговоре Ла Вей вполне мог сказать такое.

Но сейчас он был не в состоянии выдавить из себя такие нужные Александре слова, поэтому между ними воцарилось забавное короткое молчание.

Улыбка Александры стала слегка напряженной.

– Я очень надеялся, что вы будете танцевать со мной вальс, – сказал Ла Вей.

– Без сомнения, я могла бы танцевать с вами не только вальс. – Голос Александры стал чуть менее уверенным.

– О, только не надо жадничать, моя дорогая Александра. Я – хозяин, я всем нужен, и вы лучше других знаете, каким я могу быть незаменимым. Ничуть не сомневаюсь, что джентльмены из моих гостей всю жизнь будут с восторгом вспоминать, как танцевали с вами.

Как естественно способность льстить и очаровывать вернулась к нему! Принц вдруг осознал, что надеется, что эта способность не позволит ему с такой же легкостью манипулировать ею.

Александра слегка надулась – очаровательно и совершенно неубедительно.

– Очень хорошо, – сказала она.

– Во всяком случае, я сохраню лучшее для последнего, Александра.

Лучшее – это не позволить Александре стать чрезмерно самоуверенной.

Филипп склонился над ее рукой, а потом отправился на поиски графа Ардмея, потому что им было нужно довести до конца одно дело. И от того, что скажет ему граф, будут зависеть его отношения с Александрой.

И хотя Ла Вей всегда прекрасно ориентировался, поиски графа почему-то привели его в небольшую гостиную, где приводили себя в порядок леди.

Элайза и горничные превратили небольшое помещение возле бального зала в дамскую комнату, повесив там огромное горизонтальное зеркало и расставив перед ним стулья, и устроили некое подобие гардероба, ловко отделив угол около двери портьерой.

Элайза начала там свой вечер – она приветствовала дам, которые потоком устремились сюда в своих пышных нарядах, принимала у них плащи, шали и шубки, пока Китти и Мэри делали последние художественные штрихи на блюдах с сандвичами и пирожными, которыми были заставлены столы в бальном зале.

– Добрый вечер, миссис Фонтейн, – раздался низкий голос за портьерой.

Сердце Элайзы подскочило в груди, и она повернулась к Филиппу в то самое мгновение, когда одна из дам передавала ей свою шаль. Женщина опасно наклонилась вперед, взмахнув руками. Бросившись к гостье, Филипп помог ей удержать равновесие, а Элайза тепло улыбнулась даме.

– Не хотите же вы пропустить вальс, мадам, – доверительным тоном сказал принц. – Скоро он зазвучит. Так что лучше поторопиться.

Дама была настолько ошарашена, что послушалась совета принца и умчалась в зал.

Элайза пыталась сдержать смех.

– Видите, женщины уже падают при виде меня, – усмехнувшись, сказал Филипп.

Элайза проигнорировала эти слова.

– Добрый вечер, лорд Ла Вей. Вы, похоже, тайком пробрались в дамское царство. Выглядите потрясающе.

– Неужели? – Он улыбнулся. – Кажется, я еще и хорошо пахну.

Если он и дальше будет улыбаться ей так и говорить такие вещи, они снова забудут обо всем на свете и станут наслаждаться друг другом, а это просто недопустимо. Элайза невольно отступила на шаг назад, как будто хотела освободить место для чувств, которые Ла Вей принес с собой. Потом она машинально протянула руку, чтобы забрать у очередной гостьи плащ, который та протягивала ей.

Ей хотелось держаться спокойно и на расстоянии от принца.

– Вы принесли в гардероб чей-то плащ, или вам нужна моя помощь, лорд Ла Вей?

– Холл подготовлен к ассамблее потрясающе, – сказал он. – Благодарю вас за тяжелую работу.

– Не стоит благодарности, – отозвалась Элайза.

– Я также хочу еще раз поблагодарить вас за помощь с вальсом, ведь сегодня я смогу уверенно танцевать его столько раз, сколько потребуется. Но мне кажется, что мы с вами, миссис Фонтейн, вовлечены еще в какой-то танец вроде рила.

Элайза удивленно охнула, а потом поняла: «Встреча и расставание. Встреча и расставание. Встреча и расставание…»

Их глаза встретились.

В это мгновение они были как два последних человека на земле, несмотря на то, что вокруг них весело шумела толпа гостей ассамблеи.

Ей подали плащ – Элайза его не увидела. Гостья тряхнула плащом, чтобы привлечь ее внимание. Элайза выхватила плащ у нее из рук и тепло улыбнулась озадаченной даме.

– Вы собираетесь сегодня быть французом? – тихо спросила она ла Вея, своеобразно парировав его слова.

– Вы именно этого от меня ждете, миссис Фонтейн? – так же тихо ответил он.

Что-то сложное тут же сгорело между ними. Каждый рил в конце концов заканчивается.

Мысль об этом вернула Элайзу в реальность. Повернувшись, она увидела целый букет рук, протягивающих ей шали. Возможно, гостьи даже говорили ей что-то, но ни она, ни Филипп не слышали чужих слов.

Элайза поспешила исправить ситуацию.

– Спасибо вам, спасибо, спасибо, – говорила она дамам. – Вы все прекрасно выглядите. Спасибо.

Потом дамы стайкой собрались у зеркала, чтобы поправить прически и помявшиеся в каретах платья. Выплывая из гостиной, они сияли улыбками и излучали нетерпение.

Элайза расправила плечи.

– Лорд Ла Вей, вашим гостям в бальном зале подадут ратафию и фруктовый пунш, сандвичей хватит, чтобы накормить целую армию, пирожные с джемом, надеюсь, удовлетворят самый взыскательный вкус, оркестр может играть чуть быстрее, чем надо, пока вы не дадите скрипачу достаточно спиртного, но если он выпьет слишком много, то может впасть в сентиментальность, заплакать, а потом устроить драку. Рамзи и Джеймс будут постоянно следить за порядком в бальном зале и помогут вытолкать тех, кто станет совсем уж невыносим, а также за тем, чтобы на столах не кончались еда и выпивка. Вам лучше поторопиться, или вы пропустите первый вальс.

– Благодарю вас, миссис Фонтейн. Что бы я без вас делал?

– Полагаю, это риторический вопрос.

Ла Вей улыбнулся Элайзе, ее сердце медленно перевернулось в мольбе.

Принц и не подумал уйти.

Поэтому Элайза сделала то, что, считала она, должна была сделать: повернувшись к Филиппу спиной, медленно пошла к зеркалу, делая вид, что полностью занята своей прической.

Как будто она отпускала лорда ла Вея назад, в его среду обитания.

Филипп наконец с неохотой вернулся в бальный зал, который теперь показался ему скучнее и темнее по сравнению с маленькой гардеробной или, по правде говоря, с любой комнатой, в которой могла находиться Элайза.

Ему повезло: он нашел графа Ардмея, без особого энтузиазма потягивавшего ратафию.

– Помнишь бал два года назад, когда я услышал разговор группы женщин, которые обсуждали размер твоего… – Как же они говорили? – мужского благословения?

Ардмей едва не поперхнулся своей ратафией.

– Да, это лучше выплюнуть. – Ла Вей понимающе кивнул. – Я не стану возражать.

– Ну да, это было, когда я в первый раз танцевал со своей будущей женой.

– Точнее, это я первым танцевал с ней. А уж только потом – ты.

– Но Вайолет – существо испорченное, она предпочла меня.

– Это доказательство того, что судьба на твоей стороне, мой друг.

– Если судьба – колесо, то оно должно крутиться сначала в мою сторону, а потом – в твою. И если уж говорить о судьбе, Ла Вей…

Паузы, в которой угадывался намек на нежелание договаривать фразу до конца и на извинение, было достаточно для того, чтобы Филипп узнал правду.

– Можешь не продолжать, Ардмей, – сказал он. – Я понял.

Граф не хочет участвовать в выполнении последнего задания короля.

– Мне очень жаль, старина. Честное слово. – Ардмею было прекрасно известно, что для ла Вея значат деньги за выполнение королевского задания. – Большая часть моего существа хочет это сделать, причем не только из-за денег. Остальная часть – та, у которой никогда не было семьи, не хочет расставаться с родными.

– Ты не должен ничего объяснять, – заметил Филипп, но его мысли были заняты другим: он все еще думал о последствиях решения Ардмея.

– Я знаю, как спасти нас от голода, Ла Вей, – продолжил граф. – Точнее, знаю, что со временем приведет нас к процветанию. Новое предприятие Редмонда. Сейчас они проверяют грузы индийских специй, чая и шелка, так что мы можем использовать «Фортуну» в качестве транспорта. Нам не придется управлять кораблем, мы можем нанять капитана и команду. Однако существенный доход мы получим лишь спустя несколько месяцев. А тебе деньги нужны гораздо раньше, насколько мне известно…

«Гораздо раньше. Мсье Легран продаст Ле-Пьер-Держан, если я не найду деньги в течение месяца».

Ла Вей непроизвольно повернулся в сторону Александры. Та любезничала с каким-то молодым человеком, чье имя принц уже успел забыть.

Странно, но он не ощутил ни единого укола ревности.

– Так ты возьмешься выполнять задание короля? Будешь искать кого-то мне на замену? Как будто это возможно… – попытался пошутить Ардмей.

– Не знаю, – рассеянно ответил Филипп.

Он действительно не знал.

– Тебе надо жениться, Филипп, – заметил граф, проследив за взглядом ла Вея. – Ты одинок.

Как и полагается представителю сильного пола, Филипп фыркнул, услышав слова, столь недостойные мужчины. Однако они оба знали, что Ардмей прав.

Несколько мгновений они молчали.

– Как ты думаешь, – наконец медленно проговорил Филипп, – брак с неподходящим человеком может заставить еще острее почувствовать одиночество?

Услышав этот вопрос, граф медленно повернулся к Филиппу и вопросительно посмотрел на него.

Тот тщательно избегал смотреть в глаза другу.

– Я был сиротой, – начал граф. – И женился на единственной женщине, которая захотела вступить со мной в брак. Но я абсолютно уверен: бесконечно лучше чувствовать, что ты кому-то принадлежишь. Думаю, ты и сам это хорошо знаешь.

Филипп ничего не сказал на это. Его взор устремился к гардеробной. Даже мысли об Элайзе казались какими-то сладкими, наркотическими. А рядом с ней он почувствовал себя лучше, свободнее, более спокойно.

– Ну вот, теперь ты чему-то улыбаешься. Чему же? Кто она? – спросил граф.

Филипп повернулся к нему. Судя по его лицу, он смирился и сдался. Это подтверждало подозрения Ардмея.

Однако Ла Вей не собирался называть ее имя.

Граф тихо фыркнул:

– Я точно знаю еще кое-что, Ла Вей. Было время, когда я считал, что мне нужно жить без Вайолет, и тебе это тоже известно. Но она стоит жертвы.

– Думаю, у каждого мужчины есть свое определение жертвы.

– Согласен.

– Как ты думаешь, Лайон Редмонд по-прежнему любит Оливию Эверси?

– Неужели мы раньше вели подобные разговоры, а теперь стали стариками?

– Мы вовсе не старики, – возразил Ла Вей. – Просто мы немного устали.

Граф засмеялся:

– Думаю, любовь к Оливии Эверси была частью того, кем был Лайон Редмонд, так долго, что даже он не знает, когда все это началось.

Ла Вей коротко кивнул:

– Поскольку мы заговорили о любви и жертвах, я просто поинтересовался.

Снова наступило молчание.

– Тюрьма – ужасное место, – сказал Ардмей. В его голосе послышалось сострадание.

– Согласен. Иди танцуй со своей женой, Ардмей. А я буду танцевать с Оливией Эверси.

Глава 18

Ла Вей отыскал Оливию без особого труда: члены семейства Эверси, которых он знал, – Колин, Маркус, Чейз и их жены – окружали ее.

На расстоянии было видно, что у одетой в темно-синее платье Оливии фарфоровая кожа, она миниатюрна и хрупка, хотя вид у нее царственный, как у сказочной королевы. Подойдя ближе, Ла Вей смог разглядеть, что она все же слишком худа, отчего ее глаза кажутся огромными. Оливия походила на драгоценный камень – ограненный, сверкающий, твердый и недоступный.

– Ла Вей! – окликнул его лорд Ланздаун, жених Оливии. – Благодарю вас за приглашение. Я так рад, что вы хорошо выглядите.

Филипп обменялся поклонами со всеми Эверси.

– Спасибо, Ланздаун. И вам спасибо, мисс Эверси, за то, что пришли ко мне в гости. Хотел спросить, не соблаговолите ли вы подарить мне этот танец?

– Едва ли найдется что-то, чего бы я не сделала, чтобы вознаградить вас за то, что разогнали мою зимнюю хандру, – отозвалась Оливия. – Это будет замечательно. Ты ведь не станешь возражать? – спросила она у Ланздауна.

– Нет, конечно.

Вероятно, Ланздаун и стал бы возражать, но эта женщина будет принадлежать ему до конца жизни, а Филиппу очень хотелось узнать, почему Оливия приняла его предложение, ведь с ней обручен Лайон Редмонд, проявивший тем самым опасный героизм. Говорят, Оливия разбила его сердце и заставила исчезнуть, разбудив тем самым вековую вражду между Редмондами и Эверси. Это сделало ее героиней старинной легенды: раз в поколение представители семей Редмондов и Эверси влюбляются друг в друга, но эта любовь всегда приводит к печальным результатам. Лайон Редмонд оставил семью и отказался от права первородства, чтобы доказать, что достоин мисс Эверси и готов ее добиваться.

Еще два месяца назад Лайон Редмонд был в Лондоне.

– Могу я вновь поздравить вас с помолвкой, мисс Эверси?

– Благодарю вас, лорд Ла Вей! Последует ли за поздравлением мне поздравление вам по тому же поводу?

Ла Вей слышал: мисс Эверси ошеломляюще прямолинейна, что в сочетании с ее волнующей красотой и склонностью к страстному рассмотрению судебных, особенно антирабовладельческих дел отпугивало от нее всех, кроме самых стойких мужчин.

Тактику резкостей в общении Оливия наверняка избрала для защиты, решил Филипп, потому что Лайон Редмонд, уезжая, забрал с собой ее сердце. Оливии хотелось, чтобы ее оставили в покое и чтобы никто не заподозрил, что ее сердце похищено.

Маленький оркестр играл на удивление хорошо, и один из музыкантов с эффектными темными кудрями со страстью выводил смычком своей скрипки мелодию «Суссекского вальса». Филипп и Оливия уже сделали по залу два круга. Краем глаза Ла Вей видел, что остальные пары кружатся вокруг них, как шестеренки в часовом механизме.

Оливия ни разу не посмотрела в сторону Ланздауна.

А лорд Ланздаун ни разу не оторвал от нее глаз, даже когда обменивался любезностями с остальными гостями. Как будто она была для него «севером» в компасе.

– Вы уже назначили дату свадьбы, мисс Эверси? – поинтересовался Филипп.

– Свадьба состоится весной, когда нашим гостям будет удобно путешествовать, – ответила Оливия. – Во вторую субботу мая.

– Так вы собираетесь обвенчаться здесь, в Пеннироял-Грине?

– Как много вопросов о моих брачных планах от человека, утверждающего, что у него самого таких планов нет, – усмехнулась она и добавила: – Да.

– Чтобы приготовиться к неизбежному, необходимо провести тщательное расследование.

Оливия рассмеялась.

Несложно было понять, каким образом Оливия покоряет мужчин, – благодаря своеобразной непринужденной сообразительности, шарму и некоторому нетерпению, свидетельствовавшему, что она никогда не потерпит рядом с собой глупцов, а это, в свою очередь, говорило о том, что она знает, что лишь немногие из мужчин не принадлежат к их числу.

Ла Вею было интересно, как повела бы себя Оливия Эверси, если бы он сказал ей, что меньше двух месяцев назад, ночью, при свете луны, он лежал на земле, истекая кровью, и смотрел в голубые глаза склонившегося над ним Лайона Редмонда. «Ты не умрешь!» – Редмонд произнес эти слова со стальным спокойствием. Он привык командовать всем на свете, не исключая даже смерть. Этим Лайон очень похож на Филиппа. Ему Ла Вей обязан жизнью.

И он не обретет покоя, пока не оплатит свой долг Лайону Редмонду.

Филипп спрашивал себя, сможет ли Оливия Эверси, оставшаяся в Суссексе, узнать Лайона Редмонда в том человеке, в которого он превратился, став моряком?

Любовь – это что-то вроде зыбучих песков, в которых человек просто беспомощно утопает и не может выбраться… Или любовь – это то, что можно выучить, как, например, латынь? Может, любовь – это то, с чем ты появился на свет, или лихорадка, когда ты лежишь, безжизненный, до тех пор, пока любимый человек тебя не отпустит?…

У ла Вея не было ответов на эти вопросы, и он подозревал, что Оливии они тоже неизвестны. Однако неведение не освобождало их от необходимости делать выбор. К этому вынуждала их жизнь, чтобы она сама, как и полагается при естественном ходе вещей, могла двигаться вперед.

– Подержите это, пока я поправлю прическу. – Леди Придо сунула в руки Элайзы шаль, не поднимая на нее глаз.

Элайза получила возможность лучше разглядеть Александру: нос – безупречный склон с небольшим беззаботным бугорком в конце, возвышавшимся над бледным цветком губ, чуть неправильный, но очаровательный прикус, кожа гладкая, как севрский фарфор.

Леди Придо – потрясающая женщина!

Для злого человека…

Александра резко подняла голову, словно почувствовала на себе взгляд Элайзы, и замерла.

«А-а, она меня все-таки узнает». Надо отдать должное леди Придо – она слегка порозовела, может быть, испытывая угрызения совести.

– Ах, это вы, миссис… Фонтейн?

– Да. Вот мы и встретились, леди Придо. – Элайза сделала книксен.

– Прошу прощения. Я не узнала вас в этом доме. Не совсем подходящая работа для вас, не так ли? – В голосе Александры послышались нотки холодного ликования.

– Думаю, да.

– Я и не знала, что вы работаете на Фил… на лорда ла Вея, – продолжала Александра. – По старой дружбе я называю его Филиппом.

– Разумеется, – спокойно сказала Элайза и сжала зубы.

Это имя в устах леди Придо казалось неправильным, неправильным, неправильным! Он принадлежит ей, Элайзе.

– Я так рада, что вы оказались в выигрыше, – с деланным энтузиазмом добавила Александра. Возможно, она была уверена в том, что Элайза стала невидимой, работая служанкой.

Кокетничая перед зеркалом, леди Придо то так, то эдак поворачивала голову, либо в пятисоттысячный раз восторгаясь собой, либо отыскивая мелкие недостатки, которые могли возникнуть по пути из ее дома в Адлин-Хаус.

Элайза тоже рассматривала ее, раздумывая, в какое место она бы для начала ткнула леди Придо булавкой, если бы у нее была такая возможность.

Александра развернулась – Элайза тут же придала своему лицу безучастное выражение.

– Надеюсь, у вас нет на меня злости из-за того, что мне пришлось заступиться за сестру? – излишне сентиментальным тоном, с притворной теплотой проговорила леди Придо. – Просто в нашей семье сложилось очень трепетное отношение к моральному воспитанию девочек, а Колетта очень-очень чувствительная. Уверена, вы понимаете, почему я сделала то, что сделала. Учитывая, что вы теперь… мать. – Александра буквально выпалила все это.

На самом деле Колетта Придо была красивой, глупой и злой девчонкой. Элайза обычно как минимум дюжину раз оправдывала своих учеников, прежде чем приходить к какому-то выводу о них. И в отношении Колетты она не теряла надежды. Однако учитывая, кто ее сестра, Элайза почувствовала безысходность.

Но не это было причиной того, что леди Придо так холодно и расчетливо поступила, добиваясь, чтобы Элайзу уволили. Как она сказала ла Вею, когда он наводил справки, Элайза, пылко защищавшая свою ученицу, действительно могла сказать лишнего и, без сомнения, жестоко оскорбила леди Придо, которой мало было одной красоты, – она хотела, чтобы ее считали чрезвычайно умной.

– Пусть все это останется в прошлом, хорошо? – Александра не стала ждать, пока Элайза согласится с нею. – Очень скоро я должна обручиться, – призналась она девчачьим шепотом. – Возможно, это произойдет сегодня же вечером, и я хочу выглядеть как можно лучше. – Она самоуверенно усмехнулась. – Что скажете?

– Ваша прическа просто замечательная, леди Придо.

– Для того чтобы ее сделать, понадобились четыре горничных и полвечера, – с гордостью проговорила Александра. – И все-таки мне кажется, что волосы могут растрепаться. – Она вертела в руках одну из своих шпилек с бриллиантом. – Вы можете помочь?

Она произнесла это надменным тоном, похоже, лишь ради удовольствия приказать что-то Элайзе.

Элайза дрожащими руками взяла протянутую ей шпильку и воткнула ее на место, хотя искренне считала, что лучшее применение этой шпильки – быть воткнутой в мягкую кожу леди Придо. У Элайзы подвело живот, когда она представила, как Филипп прикасается к волосам этой женщины. Он, конечно, будет делать это, если женится на ней.

– Ну вот, а теперь я пойду танцевать с Филиппом ла Веем, – заявила Александра.

Леди Придо с ног до головы оглядела Элайзу, как будто хотела убедиться в том, что она по-прежнему красивее экономки. Элайза замечала, что женщины вроде леди Придо часто так поступают, чтобы оценить, можно ли их красоту сравнить с красотой других женщин.

Явно удовлетворенная, Александра повернулась к двери.

Элайза остановила ее.

– О, леди Придо! Сзади ваши волосы чуть выбиваются из прически, – сказала она.

Александра остановилась.

– Боже мой! Вы поможете мне, миссис Фонтейн? – Она повернулась к Элайзе своей стройной спиной.

Элайза вынула из прически шпильку, осторожно высвободила одну из косичек из сооруженной на голове сетки, чуть потянув, приподняла ее и очень-очень аккуратно заколола шпилькой так, что косичка торчком стояла прямо на макушке Александры.

– Ну вот. Теперь вы выглядите безупречно, – тепло проговорила Элайза.

«Безупречно, как единорог».

– Благодарю вас, миссис Фонтейн, – заявила леди Придо, как будто у нее никогда не было сомнений в своей безупречности.

И поплыла в бальный зал.

– Кажется, мне нужен глоток свежего воздуха. Не могу сказать, что у вас тут настоящее столпотворение, Филипп, но мне все равно нечем дышать. Вы можете проводить меня к открытому окну или… в сад?

Филипп едва не вздрогнул от изумления, увидев Александру.

Тоненькая косица поднималась на ее голове, напоминая кобру, готовящуюся к броску. Впрочем, капризы моды нередко удивляли его, а она, как ни крути, только что приехала из Парижа.

– Certainement [8], – с готовностью согласился принц. Опасливо косясь на стоящую торчком косичку-кобру, он предложил Александре руку.

Ла Вей повел свою спутницу сквозь толпу гостей к открытым французским дверям, выходящим в сад.

– А-а-а! Она смотрит прямо на меня! – сказал какой-то молодой человек, указывая на косицу, вертикально стоящую на голове Александры. – У нее есть щупальце, и она смотрит прямо на меня!

– Не обращайте на него внимания. Он пьян, – объяснил его приятель. Правда, сам он с любопытством поглядывал на леди Придо.

– Отлично! – заявил Филипп. – Я рад, что вы получаете удовольствие от вечера.

– О чем это он, Филипп?

– Может, у него пьяная галлюцинация, – предположил Ла Вей.

Когда они проходили через зал, все головы поворачивались в их сторону, а глаза гостей расширялись от изумления, но Александра приняла все это за восхищение.

После ухода леди Придо Элайза выбежала из раздевалки, оставив там возбужденных Китти и Мэри, и бросилась наверх, чтобы взглянуть на Джека.

Там она смогла наконец выдохнуть, даже не осознав, что до этого задерживала дыхание, и остановиться, чтобы посмотреть на сына. Ровное дыхание спящего Джека было для нее лучшей мелодией на свете. Элайза задержалась на мгновение, поддавшись порыву чистой, очищающей любви.

Потом она прошла в свою комнату, провела рукой по спинке друга и прекрасного подарка – коричневого стула – и остановилась у окна.

Двое шли по саду прямо под ее окном.

Элайза медленно и очень осторожно приподняла оконную раму на несколько дюймов.

Голоса стали различимы. Правда, слов было не разобрать.

Элайза услышала смех.

Женский смех.

Она увидела, как кончик горящей сигары движется в темноте, как светлячок. Мужчина что-то широко обводил рукой.

Ночь была холодной и ясной. Висевшие в небе звезды походили на крохотные сосульки – далекое подобие горевших в доме канделябров.

Элайза ощутила себя столь же далекой от этих двоих в саду, как и любая из звезд на небосводе была далека от квартирки экономки, которая бессильна что-либо сделать и может только наблюдать.

Поэтому она смотрела на них, и это было своего рода искупление.

Элайза не сомневалась, что в саду находится леди Придо. Ей было интересно, не освещает ли лунный свет ее вертикальную косичку так, чтобы тень от нее падала к ногам Александры?…

Сколько раз в жизни Филипп делал это – сколько вечеров и балов он посетил, сколько женщин держал в объятиях, укладывал в свою постель, со сколькими гулял по саду?!

Он может найти свое счастье с этой ужасной леди Придо. Она, в конце концов, представительница его круга. Но Элайза не хотела становиться свидетельницей их объяснения. При одной мысли об этом ей начинало казаться, что земля разверзается под ее ногами, как дверь тайного хода в забвение.

«Падшая женщина» – в этих словах для Элайзы заключался некоторый поэтический смысл. Когда падение начинается, кажется, что оно не закончится никогда.

Закрыв глаза, Элайза вспомнила их с Филиппом поцелуй, вспомнила, каким жарким, зачарованным и неуверенным стал его взгляд, вспомнила его вкус и то, как он дрожал, прикасаясь к ней, каким закрытым, обиженным стало его лицо, когда она оттолкнула его.

И когда чувства полностью захлестнули ее – горячие, яркие, опасные, как лезвие бритвы, – Элайза поднесла пальцы ко рту, прижала их к губам и закрыла глаза.

Как будто она целовала его на прощание…

Филипп и Александра прошли по залитой лунным светом дорожке к скамье, стоящей между подстриженных кустарников.

Услышав отдаленный смех, Филипп понял, что они – не первая парочка, которой пришла в голову мысль прогуляться по саду.

– Филипп, никак не спрошу вас, как вам нравится Пеннироял-Грин?

– Как мне нравится Пеннироял-Грин?… Скажем, неудивительно, что семья Эверси такая сумасбродная. Они впадают в безумство от скуки.

Александра тихо засмеялась:

– Конечно, тут все не так уж ужасно. Красивые холмы, вид на море, живописные дома, милые деревенские жители… очаровательные экономки.

Ла Вей искоса бросил на нее колючий взгляд.

– Разумеется, на Редмондов и Эверси можно и так посмотреть, – спокойно проговорил он.

– А вы не хотите разве выходить из дома и заниматься какими-то мужскими делами? Стрелять дичь, например?

– Погода не подходит для таких дел, к сожалению, – заметил Филипп. – Возможно, я стал слишком тревожен теперь, когда начинаю чувствовать себя самим собой. Для меня будет настоящим удовольствием снова вернуться в собственный дом или оказаться на собственном корабле. Я никогда не чувствовал комфорта, находясь в заточении.

– Понимаю, – отозвалась Александра. – Вам необходимо иметь рядом собственные вещи. Мужчины не могут выжить, будучи запертыми в маленьких деревенских домишках, как домашние животные. А ведь вы привыкли к тому, что на вас со всех сторон нападают.

– Если на меня здесь кто и нападает, так это белки, – с усмешкой произнес Ла Вей. – Других нападок мои рефлексы не испытывали.

– Возможности слуг здесь, в провинции, сильно ограничены, а ведь как раз их услуги и требуются, когда, как вы выражаетесь, avoir le mal du pays [9]. Некоторые чувствуют себя дома рядом со слугами, обученными своей работе, слугами потомственными, вроде моего любимого управляющего Франсуа. Я абсолютно уверена, что талант прислуживать должен быть врожденным. Вы со мной согласны? Вместо этого вы вынуждены довольствоваться услугами той простолюдинки, которая сейчас занимается вашим домом.

Ла Вей замер.

– Той… простолюдинки? – спокойно переспросил он.

Слова Александры показались ему особенно несовместимыми с миссис Фонтейн. Даже за миллион лет ему бы не пришло в голову назвать Элайзу простолюдинкой.

По его спине как знак предостережения побежали мурашки.

– Да. Впрочем, она кажется весьма компетентной в роли экономки. – Александра махнула в сторону дома затянутой в перчатку рукой, имея в виду общий успех празднества. – Вас здесь, похоже, хорошо кормят, а дом еще не сгорел. Думаю, на большее даже и надеяться не стоит, если речь идет о служанке, которую удалось тут найти.

– Прошу прощения, но ваши порочащие измышления меня поражают. Вы были раньше знакомы с моей экономкой?

Александра склонила голову набок, чтобы рассмотреть выражение его лица в пробивающемся сквозь облака лунном свете, а потом, состроив презрительную гримасу, слегка шлепнула его веером по руке.

– О, простите меня, Филипп! Мне и в голову не пришло, что вы ничего не слышали. Я думала, вы предпочли выбрать меньшее из зол, когда нанимали экономку. Впрочем, не стоило и ждать, что вы станете прислушиваться к деревенским сплетням. Правда известна немногим, но они очень осмотрительны, так что все это никак не должно отразиться на вас. Я считала, что, принимая эту женщину на работу, вы знали, почему ее уволили из школы, но осознанно приняли решение.

– Ее зовут миссис Фонтейн.

Ла Вей выговорил эти слова почти елейным тоном. Принц опасался, что, если Александра еще раз назовет Элайзу «этой женщиной», он совершит какой-нибудь опрометчивый поступок.

Лишь граф Ардмей смог бы понять сейчас, насколько разъярен Филипп.

И, возможно, Элайза.

– Ну да, конечно. Миссис Фонтейн. – Александра неприятно усмехнулась.

Терпению ла Вея пришел конец.

– Как это не похоже на вас, Александра, – быть такой скромницей! Отличная рекомендация миссис Фонтейн была дана мне семейством Редмондов, и я счел это достаточным для того, чтобы нанять ее. А теперь я вижу, что она блестяще управляет домом. Да, это она подарила мне… – Ла Вей осекся, вдруг осознав, что не может подобрать подходящего слова для того, чтобы точно описать, что именно он получил от Элайзы, – покой, – наконец договорил он.

Что за нелепое, неподходящее слово! Это почти ложь. Филипп едва не рассмеялся. В присутствии Элайзы его охватывало немало хороших чувств, но покой в последнее время точно не входил в их число.

– Понятно, ее нельзя ругать за то, как она ведет ваше хозяйство, – великодушно согласилась Александра. – И она, без сомнения, более чем умелая экономка. Она получила достаточно благородное воспитание, и ее приняли на работу в уважаемую академию мисс Эндикотт, где она преподавала несколько предметов юным леди. Вот только я бы не сказала, что ее характер вяжется с академией для юных леди. Для женщин с таким темпераментом, как у нее, самое место под лестницей. Я просто считаю, что женщины, которым свойственно, скажем… – Александра предусмотрительно понизила голос, хотя они были одни, – низкое желание… не должны учить юных леди, особенно тех претенденток на место в академии, с которыми немало проблем. Хотя я утверждаю, что девочки просто очень резвые, а не взбалмошные, как считают многие.

Ла Вею было известно, что младшую сестру Александры приняли в академию.

– Низкое желание? – усмехнувшись, переспросил он.

– Да. – Александра была абсолютно серьезна.

Внезапно Филиппу вспомнился смех Элайзы, то, как он становился выше или ниже, напоминая музыку. Для него это смех был такой наградой, что он был готов сделать все что угодно, только бы заслужить его.

Вспомнились ее песни, у которых не было музыки, зато была впечатляющая рифма.

Ее яблочные пироги.

Выражение ее лица, когда она смотрела на сына. От этого ее взгляда у него перехватывало горло.

Тихий вскрик, родившийся в ее горле, когда он целовал ее.

Мягкая, Боже, такая мягкая податливость ее губ.

Его желание, возникающее в нижней части тела.

А вот влечение Элайзы, кажется, было порождением ее внутренней добродетели, свойственного ей тепла.

Разнообразные чувства обуревали ла Вея, но самым сильным из них оказалось не свойственное ему чувство холодной ярости.

Слушая Александру, он, кажется, неожиданно понял желание толпы избавить аристократов от их голов.

– Уверен, вы поймете мою просьбу разъяснить ваши слова, учитывая, что миссис Фонтейн служит в моем доме, – спокойно сказал он.

– О, я уверена, что она довольно безвредна и ее умение управлять домом не вызывает сомнений, но ее прошлое… Боюсь, оно весьма неприятное.

Последнее слово леди Придо произнесла шепотом.

Ла Вею так и хотелось сделать что-то шокирующе неприличное, например дотянуться руками до Александры и яростно растрепать ее волосы. Он так и представлял, как бы она завизжала при этом.

– Успокойтесь, Александра, удивить меня невозможно. Ведь ваша тонкая натура сумела выдержать воспоминания о том случае, когда вы узнали о… низких желаниях миссис Фонтейн. Не будете ли вы так любезны говорить конкретнее?

Леди Придо заморгала, услышав, что тон Филиппа стал в некотором смысле агрессивным. Потом она глубоко вздохнула, явно наслаждаясь тем, что он считает ее чувствительной, тонкой, и, понизив голос, быстро заговорила:

– Его звали мистер Эдвард Блейлок. Он был сыном адвоката и сам учился на адвоката в Лондоне, а в школу приехал, чтобы повидать свою младшую сестру. Мне говорили, что он весьма красив, – учительницы то и дело судачили о нем. Но его внимание привлекла Элайза Фонтейн. Они вместе гуляли, он посещал званые вечера… В общем, его ухаживания ни для кого не были тайной. Но в один прекрасный день он исчез. А спустя девять месяцев она родила сына. Вся эта история держалась в тайне, и лишь несколько человек обо всем знали, а она продолжала работать в академии. Но… как вам известно, ее имя не миссис Блейлок. По вполне понятной причине.

Похоже, конечности Филиппа лишились чувствительности. Ему было знакомо это ощущение, оно возникало в кратчайше мгновение между уколом шпагой и началом боли.

Внезапно прекрасное звездное небо показалось ему пугающе бесконечным и равнодушным.

Что должна была почувствовать Элайза, узнав о своей беременности?

«Отец Джека ушел», – сказала она.

«Весьма красивый» отец Джека ушел.

– Филипп!

Кажется, он ничего не отвечал ей довольно продолжительное время.

– И от кого же вы узнали все это, Александра? – спросил принц.

Его голос звучал спокойно и уверенно, но он слышал себя как будто издалека. Ла Вей все еще чувствовал какое-то странное опустошение и ждал, когда его охватят подходящие моменту эмоции. Сейчас он не смог бы описать свои чувства.

Наступила интригующая пауза.

– Одна из служанок в академии поделилась со мной этой информацией, – наконец ответила леди Придо.

Ла Вей хранил молчание.

Похоже, это озадачило Александру, и она торопливо продолжила:

– Без сомнения, мисс Эндикотт позволила ей сохранить работу на некоторое время, несмотря на ее моральное падение, что, согласитесь, весьма рискованно, потому что академия зависит от пожертвований богатых благотворителей и платы за обучение воспитанниц.

– Думаю, у мисс Эндикотт была серьезная причина оставить ее, – заметил Ла Вей.

– И весомая причина в конце концов уволить, – ехидно добавила Александра.

У Филиппа появилось странное чувство, что слова Александры сложились в историю женщины, которая стала для него более близкой, чем любая другая. Ему захотелось разорвать их, словно они были сетью, которую набросили и на Элайзу, и на него самого.

Где она занималась любовью с Эдвардом Блейлоком?

Его рука медленно сжалась в кулак.

Где, черт возьми, этот Эдвард Блейлок?

– Представьте себе мужчину и женщину, занимающихся любовью. Ведь это ужасно шокирует!

Александра не уловила сарказма в его замечании.

– Думаю, это именно то, что делают все мужчины и женщины. – Леди Придо ласково прикоснулась веером к руке принца, словно закрепляя за собой будущее право делать это с ним. – Но где же ее здравый смысл? Или, по крайней мере, способность сдерживать себя? Бедняжка! – страстно добавила Александра с фальшивым сочувствием. – И как только женщина может быть столь беззаботной? Хотя, по правде говоря, только такие, как она, и могут предложить мужчине…

Медленно повернувшись, Ла Вей посмотрел на Александру.

– Такие, как она? – переспросил он, как будто она говорила с ним на не совсем непонятном языке. – Должен признаться, я никогда не встречал таких, как она.

Его все сильнее охватывало раздражение.

– Святые небеса! Я тоже! – передернув плечами, гордо проговорила Александра, обладавшая не только красотой и девственностью, которые она могла предложить мужчине, но и огромным, накопленным поколениями ее семьи состоянием. – По крайней мере, она на время нашла себе место здесь. Полагаю, все мы со временем находим себе место.

– Да, все мы находим себе место, – очень медленно, с иронией произнес Ла Вей. – Как приятно узнать, что вы столь же мудры, сколь и красивы, Александра.

Поскольку этот комплимент никак не вязался с тоном ла Вея, леди Придо повернулась и вопросительно посмотрела на него, склонив голову.

Она приоткрыла рот. Потом закрыла его.

– Вы слишком добры, – сказала она. Воспитание позволяло ей дать ему возможность сомневаться.

Миссис Фонтейн никогда бы не позволила себе этого.

Филипп был достаточно тактичен, чтобы почувствовать себя смущенным. Он посмотрел на Александру – на ее милое и такое знакомое лицо. Ее ответы и мнение были легко предсказуемы, и все это вместе почти утешало.

Есть своя красота в традициях и обязанностях, в ритме и ожиданиях. Когда твоя жизнь включает головорезов, прячущихся за углом, пиратов, карабкающихся на палубу корабля под прикрытием утреннего тумана, твоих родных на гильотине, когда твоя удача зависит от того, какой стороной упадут кости и не утонет ли твой корабль, прежде чем будет продан груз, предсказуемость порой успокаивает.

Его чувства нельзя сжать и растянуть, как мышцы раненой руки. Возможно, это и к лучшему. Возможно, женщина может неестественно смеяться и целовать его так, что он раскрывается от ее поцелуя, обнажая новые, незащищенные пласты собственной личности, о существовании которых он и не подозревал. И каждый из этих слоев болезненно чувствителен. Но эти ощущения не могут ни на что повлиять.

– Ночное небо везде красиво, даже в таком скучном месте, как Пеннироял-Грин, – тихо сказала Александра.

Ла Вей вздрогнул и посмотрел на звезды. Он всегда легко поддерживал разговор, но сейчас молчал.

Он должен уехать отсюда. Пеннироял-Грин – не его среда обитания. Неудивительно, что он потерял свой путь. Здесь у него нет штурвала, и он чувствует себя как на тонущем корабле.

– А что может лучше подойти леди Придо, парижскому бриллианту, чем небо в алмазах, – машинально произнес он.

Такого Филиппа она узнавала и всегда знала. Александра загадочно улыбнулась, сверкнув белыми зубами в темноте, а он приподнял ее руку в перчатке, чтобы поцеловать воздух над костяшками пальцев.

Все это напоминало чтение пьесы по ролям.

Но если она надеется, что он поддастся своему низкому желанию и попытается поцеловать ее бесцветные губы, то этим вечером ее ждет разочарование.

– Я вернусь в Париж в следующем месяце, Филипп, а в течение двух недель буду в Лондоне с лордом и леди Арчамболт. И я очень надеюсь, что вы вернетесь… – Александра замялась на мгновение, а потом договорила: – Что вы тоже вернетесь.

В ее словах он расслышал и предостережение, и намек. Не похоже, что Александра будет испытывать недостаток в поклонниках, если он не сделает ей официального предложения.

– Я не хочу, чтобы вы простудились, Алекса. Проводить вас в дом? Я бы еще выпил и, кажется, даже потанцевал, – сказал Ла Вей.

Глава 19

Вечер казался бесконечным, но когда Элайза снова выглянула в окно, прислушиваясь к тому, как под крики прощающихся гостей разъезжаются последние кареты, она ощутила приступ гордости – за себя и за Филиппа, потому что празднество удалось. Кто-то еще пробирался через кусты, а по дороге, пошатываясь, брела группа мужчин, распевающих «Балладу о Колине Эверси».

Двое парней, плетущихся за ними следом, горячо обменивались репликами.

– Я говорил, что люблю тебя, Джонс? Да, люблю. Ты – мой лучший друг. Самый лучший!

– Нет, это ты самый лучший!

– Перед Богом клянусь, она была единорогом. Единорогом! Но о-очень хорошеньким единорогом!

– Я тоже видел это, старина, и не позволяй никому разубедить себя.

Элайза тихо рассмеялась и опустила окно, словно задвинула театральный занавес. Или дочитала главу своей жизни.

Потом она спустилась вниз, чтобы отдать последние распоряжения прислуге, измотанной не меньше нее, и обнаружила, что слуги собрались в кухне.

– Все дела могут подождать до утра. Пожалуйста, идите спать. Спасибо вам за помощь. Вы прекрасно поработали сегодня. Я уверена, что лорд Ла Вей это оценит.

Все заулыбались ей – устало, но довольно. И Элайза улыбнулась им в ответ. Ее очень тронуло, что слуги так старательно выполняли тяжелую работу, поддерживали ее и были к ней добры. В общем, она не могла не поблагодарить их.

– Миссис Фонтейн, леди Мерривезер была так рада, когда я помогла ей поправить прическу, и даже спросила, не училась ли я на горничную для леди? – тихонько сообщила Китти.

– Надо же! – воскликнула Мэри. – Мне то же самое сказала леди Ламли.

Они радостно засмеялись, а Элайза с восторгом похлопала им.

И в этот момент зазвонил звонок – все оторопели, никто не двинулся с места.

– Мне кажется, его светлость должен уже быть пьян и мечтать о постели, – зевая, заявил Джеймс.

– Думаю, ему просто хочется выпить чашку хорошего чая, – спокойно заметила Элайза. Ее сердце уже бросилось вперед и, обгоняя ее, неслось вверх по лестнице – к нему. – Расходитесь по постелям. Наш рабочий день начнется уже через несколько часов.

На случай, если Филипп вдруг действительно захочет чая, Элайза поставила на плиту чайник.

Пусть позвонит дважды, если она уж так ему нужна.

Она обнаружила ла Вея в кабинете. Он сидел на диванчике, закинув руки на спинку.

– Добрый вечер, лорд Ла Вей. – Элайза поставила поднос на маленький столик рядом с диваном. – Я предположила, что вы захотите выпить чашку чаю.

Принц даже не посмотрел на нее.

– Благодарю вас, моя дорогая миссис Фонтейн. Вы заставили меня ждать. Это на вас не похоже, – заявил он.

У него был какой-то странный голос. Немного ироничный. Немного рассеянный.

Ла Вей снял сюртук и бросил его на спинку стула, – галстука вообще нигде не было видно – остался в одной рубашке, закатал рукава и расстегнул две верхние пуговицы. Все это было совсем не в духе церемонного принца.

Еще никогда он не казался ей таким соблазнительным.

Элайза повернулась к двери столь стремительно, что казалось, будто она взлетает.

– Можете подойти и присесть на минутку рядом со мной, миссис Фонтейн? – очень медленно спросил Ла Вей.

Она снова повернулась к нему.

Он похлопал по дивану рукой.

Филипп обратился к ней таким дружеским тоном, так ласково, что его слова прозвучали как вполне разумная просьба, поэтому отказать ему было бы грубостью с ее стороны.

Элайза села на диван, забившись в дальний от него угол, и поджала под себя ноги.

Ла Вей молчал. Он изучал ее. Однако его молчание было иным, не таким, как прежде. Элайзе стало казаться, что оно похоже на молчание кошки, готовящейся поиграть со своей жертвой.

– Понравилась ли вам ассамблея? – рискнула спросить она.

– Это был настоящий триумф. – Ла Вей ответил таким мрачным тоном, что Элайза удивленно засмеялась.

– А мне показалось, что вам нравятся балы и званые вечера.

– О, я на них блистаю, в этом нет сомнений. Я так и распространяю вокруг себя обаяние. – Филипп помахал рукой перед собой, как будто кормил цыплят на скотном дворе. – Мне говорили, что меня считают великолепным. Значит, и все вокруг так же прекрасно, как и я.

Ла Вей был оживлен и говорлив, и это еще больше выдавало в нем француза, но одновременно и забавляло, и опасно завораживало ее. И еще не на шутку тревожило, потому что в его голосе проскальзывали и резкие нотки.

Лицо принца раскраснелось. Растрепавшиеся волосы небрежно упали на один глаз, а другим он задумчиво смотрел на нее.

– Вы хвалитесь или жалуетесь, лорд Ла Вей? – спросила Элайза.

– Я просто рассказываю, – ответил он. – Да, я не опозорил себя неуклюжим вальсом, за что вам спасибо.

Вероятно, воспоминания об одном маленьком поцелуе растворились в обществе прекрасных женщин, с которыми он мог создать новые воспоминания.

Впрочем, Элайза в этом сомневалась.

Откинув голову на спинку дивана, Филипп вопросительно посмотрел на Элайзу из-под полуприкрытых век. Ей пришло в голову, что он вот-вот заснет.

– Мне всегда было интересно, что значит побывать на большом балу, – заговорила Элайза, когда ей стало казаться, что принц больше вообще не заговорит.

– А мне всегда было интересно, как выглядят ваши волосы, не убранные в прическу и рассыпавшиеся по подушке, – заявил он.

От изумления Элайза открыла рот.

– Видите ли, – продолжал Филипп, – ваши волосы просто не хотят оставаться заколотыми. – Он говорил резко, как будто она возражала, а он отстаивал свою правоту перед судьей. – Да взгляните, даже сейчас! – Он наклонился вперед, как змея перед заклинателем. Протянув руку к ее голове, высвободил из прически локон, протянул его между пальцами, выпрямляя, а затем отпустил. – Вот, подскакивает! Как пружина! Вы видите? Почему вы даже не попробуете так сделать?

Элайза была настолько ошеломлена, что ей оставалось только засмеяться. Но для смеха ей не хватило дыхания. Филипп был так близко от нее, что она чувствовала тепло его тела, и дыхание у нее перехватило.

Ошибки быть не могло: ее сердце выстукивало быстрое, но тщетное предостережение:

«Уходи. Уходи. Уходи».

– Вы немного пьяны, лорд Ла Вей…

– А вы, как всегда, сообразительны, миссис Фонтейн. Да, я действительно un peu [10] в затруднительном положении. У вас очень мягкие волосы, миссис Фонтейн.

Наступило молчание – очень мягкое молчание, возможно, почти такое же мягкое, как ее волосы.

– Благодарю вас, – осторожно произнесла она в ответ.

Ла Вей насмешливо заявил:

– Бьюсь об заклад, у вас сейчас в голове так много мыслей, дорогая миссис Фонтейн, но вы говорите: «Благодарю вас». Мы так осторожны друг с другом. Точнее, это вы осторожны. Всегда!

Теперь Элайза почувствовала раздражение.

– А что вы от меня хотите? Я – ваша экономка. Служанка.

– Я хочу, чтобы вы стали самой собой, – парировал он.

– Это какой же? – спросила она, забывая об осторожности.

– Сладкой, как сочный теплый… персик. – Для наглядности он изобразил руками в воздухе шар. – Очень-очень доброй. Умной и остроумной. Досаждающей. Восхитительной. Красивой. – И опять он произносил все эти потрясающие вещи раздраженно, словно она спросила его о том, что и сама должна была знать, а он снова и снова повторял ей очевидное.

Элайза, оторопев, смотрела на принца, сдерживая желание закрыть лицо руками, – он умел вогнать ее в краску.

Филипп внимательно разглядывал ее пылающий румянец, даже с некоторым удовольствием, словно видел перед собой закат солнца.

А потом криво улыбнулся:

– Ну вот, как видите, я вас знаю. Знаю, как заставить вас краснеть. Вы будете просто великолепно выглядеть в красном платье. Я разбираюсь в таких вещах, миссис Фонтейн. Разбираюсь.

– Похоже, вы выпили немало, – это все, что Элайза сказала в ответ.

Ла Вей пожал плечом:

– Одни женщины могут сказать мне «спасибо», другие – прокомментировать степень моего опьянения. Таков мир.

Элайза изумленно засмеялась. Она была в полном недоумении.

А вот Ла Вей не смеялся. Он даже не улыбнулся и продолжал рассматривать ее прищуренными глазами.

– И еще честной, – промурлыкал он. – Я хочу, чтобы вы были честной.

А-а… Вот оно что!

Элайза заподозрила, что у него появилась причина разоружить ее.

Она еще крепче вжалась в угол дивана и заявила:

– Я ни разу не солгала вам. И… у меня нет иной роскоши, кроме как быть осторожной, как вы говорите, лорд Ла Вей.

Его брови слегка насупились, но тут же расправились.

– Вы не… А, понятно! Когда-то вы были беззаботны, но кто-то беспечно обошелся с вами, миссис Фонтейн. И с тех пор вы никому не доверяете. Быть может, это был отец Джека? Теперь вы считаете, что и я с вами могу так же поступить.

Ла Вей произнес эти слова почти бесстрастно и, как обычно, дошел до сути дела с поразительной быстротой.

В голове у Элайзы зашумело, как будто он неожиданно, с силой бросил ее с большой высоты.

Она ничего не сказала.

– Отец Джека… Этот мужчина… он обманул вас, воспользовался вами?

– Нет.

Увы, этот ответ, поняла Элайза, неминуемо приведет к миллиарду новых вопросов.

– Выходит, он соблазнил вас? – Это спросил человек, который, без сомнения, знал, как соблазнять женщин, и мог легко это сделать. Не исключено, что он и сейчас делает именно это.

Глубоко вздохнув, чтобы собраться с силами, Элайза заговорила:

– Вот что я вам скажу честно и в надежде, что к утру вы все забудете, лорд Ла Вей. Если соблазнение подразумевает стратегию, направленную на преодоление моего девственного сопротивления, то нет, он не соблазнил меня. Это было обоюдно. Я хотела его. Только его. Это было неожиданно и конечно же неразумно, но был выбран подходящий момент, я не сказала «нет», и мне это понравилось. Но не подумайте, что я направо-налево раздавала свое расположение… – Она скопировала недавний жест Филиппа, когда он рассказывал, как развеивает вокруг себя обаяние. – У меня не было много ухажеров. Я потеряла сердце в первый раз и, думаю, в последний. Меня бы не испугало, если бы вы заговорили о других моих увлечениях, лорд Ла Вей, но вы для этого слишком пьяны…

Элайза видела смену разнообразных чувств, отразившихся на его лице, – шок, восхищение, что-то напоминающее гнев.

– Родители отреклись от меня, когда я им все рассказала. Я не видела их уже шесть лет. Вы можете расценить мое признание как пример того, что я не всегда бываю осторожной.

Элайза только что намеренно осудила себя. Она устала постоянно извиняться, к тому же считала теперь, что ей больше не за что просить прощения, потому что в конце этой истории появился Джек. И она полагала, что эта честность – способ для нее просить защиты. Потому что если ла Вею так противна мысль о том, что она сошлась с мужчиной вне брака, то, возможно, он устранит угрозу ее сердцу и разуму, чем продемонстрирует свое прекраснодушие.

Филипп помолчал, а потом возникавшие у него вопросы начал задавать быстро и резко, как будто старался оттолкнуть шрапнель от своей груди.

– Где он сейчас?

– Одному Богу известно.

– Вы его любили?

– Да. Очень.

Отвечая, Элайза видела, что его лицо становится все более суровым, холодным и отрешенным.

– А он вас любил?

– Я считала, что любил.

– Вы все еще любите его?

Элайза расслышала деланную беззаботность в этих словах.

– Боюсь, на этот вопрос нет простого ответа.

Филипп задумался – молчание затянулось.

– Я никогда не любил. – Он сказал это почти вызывающе.

– Я вам этого и не советую, – отозвалась Элайза.

На лице ла Вея мелькнула кривая усмешка – горьковато-сладкая.

Молчание.

– Думаете, он все еще жив? – Этот вопрос Филипп задал медленно, в нем слышалась задумчивость и даже некоторое злорадство. Как будто ему было приятно поскорее покончить с ним, но сделать это было совсем просто.

– Он всегда был достаточно изобретателен. Если бы мне пришлось держать пари на это, то я бы выбрала ответ «да». – На последнем слове ее голос дрогнул.

Элайзе удавалось отвечать на все вопросы принца бойко и быстро, но это напоминало ускоренную ходьбу при не совсем зажившей ране, которая, возможно, вообще никогда полностью не заживет. Мужчина, которого она любила и которому доверяла, занимался с ней любовью, а потом бросил ее, когда она забеременела. Она, такая… такая умная, такая… такая гордая, не смогла отличить хорошего человека от бессовестного предателя.

А сейчас она разговаривает с действительно хорошим человеком, с которым никогда не будет вместе.

Элайзу охватила такая острая боль, что она не могла дышать.

Она замерла, как будто все внутри нее сломалось, и эти обломки нельзя трогать, чтобы они не рассыпались.

Глаза ла Вея сверкали, но были холодными, а его взгляд стал безжалостным. Элайза боялась увидеть в нем и приговор себе, и его отсутствие. Впрочем, возможно, выслушав приговор, она испытала бы облегчение.

Наконец принц с силой откинулся на спинку дивана и сделал выдох, который, похоже, долго задерживал. Подняв руку, он ненадолго прикрыл ею глаза, как будто хотел отгородиться от этой ужасной правды. Но потом он уронил руку и медленно покачал головой.

– Я не знаю… – заговорил он. – Это просто… – Голос его был низким, хрипловатым.

Казалось, он был не в силах посмотреть Элайзе в глаза.

Его взгляд был устремлен на нетронутый чай.

А затем Филипп все-таки повернул голову специально для того, чтобы посмотреть на Элайзу, но, похоже, один только вид ее причинял ему боль.

Сердце Элайзы стало медленно падать – ей показалось, что его рваные края царапают грудь.

Ла Вей наклонился к ней, упершись руками в колени.

– Я даже представить себе не могу, что кто-то мог оставить вас, Элайза, – признался он.

Он сказал это медленно, обдуманно, озадаченно, словно наконец произнес приговор.

А потом грустно усмехнулся. В этом было и понимание, и признание того, что он до конца не осознает своего отношения к ее истории.

Но тут их глаза встретились, и ее уныние смыло потоком радости – Ла Вей заулыбался.

Элайза замотала головой, как будто хотела снова спрятать свой растревоженный старый страх и стыд, но это у нее не получилось. Она резко провела рукой по глазам, но несколько слезинок все же выкатились из глаз и засверкали на ресницах. Элайза почувствовала, что последствия того, что она натворила, могут повлиять на ее теперешнюю жизнь.

Ла Вей тут же потянулся и крепко схватил ее за руку, как будто хотел отвести от края пропасти. Это был инстинктивный жест милосердия и нежности. В нем был весь Ла Вей. Он всегда приходил на помощь, не думая о том, какую цену придется за это заплатить.

Элайза схватилась за его руку как за спасательный круг, но это едва спасет ее от беды, и она об этом знала.

Желание и радость были опутаны страхом того, чего она хотела. А когда он переплел свои пальцы с ее пальцами, Элайза вспомнила, как его руки тихо скользили по волоскам на ее шее, как ладно поместились на ее пояснице. Желание охватило ее с такой силой, что она едва не качнулась. И волоски на ее шее приподнялись в надежде, что он снова погладит их.

– В страсти не было стыда, Элайза. Постыдно было оставлять вас с ее последствиями. – В его голосе все еще звучала легкая хрипотца. – И стыдиться должен только он.

– Это распространенное мнение, – шмыгнув носом, проговорила Элайза. – Но если бы я пыталась соблазнить саму себя, то сказала бы то же самое.

Ла Вей тихо засмеялся, но не стал ничего отрицать.

– Тем не менее вы были честны перед собой. В такие мгновения мы нередко рассуждаем сами с собой, приводим всевозможные доводы, не так ли? При таких ставках судьбы складываются и разбиваются каждое мгновение. – Он сжал ее пальцы. – Вы поставили на то, что сможете удовлетворить свою страсть и взамен получите доверие и честь, но проиграли. Любой выбор – дело рискованное. Я поставил на то, что граф Ардмей сделает меня богачом, и ему это почти удалось. Думаю, у нас с ним есть еще время. Я поставил на то, что вы наведете порядок в моем доме, и вот вы полностью переделали и мой дом, и меня самого.

Элайза засмеялась и опять по-детски шмыгнула носом.

– Вы поставили на то, что мужчина, которого любите, будет честен с вами, но проиграли. Мы все проигрываем время от времени. Но именно это делает наш выигрыш слаще. Дню нужна ночь, чтобы насладиться чем-то важным, n’est-ce pas [11]?

Ла Вей пожал плечами.

Элайза удивленно смотрела на него.

Ей было по нраву, что он расценивает жизнь как долгую игорную партию.

– Так я, выходит, не шлюха, а азартный игрок? – Ей удалось проговорить это беспечным тоном. – Я и в этом доме сказала прислуге, что жизнь лучше воспринимать как долгую игру.

Элайза заметила, что вторая рука Филиппа лениво сжалась в кулак, когда он услышал слово «шлюха».

– Если кто-нибудь назовет вас шлюхой, сообщите об этом мне, чтобы я смог застрелить этого человека, – с легкой усмешкой сказал он.

– Как скажете, милорд.

Он быстро и натянуто улыбнулся:

– Но ведь между нами есть еще что-то, не так ли, Элайза?

Это было скорее утверждение, чем вопрос.

– Oui [12], – прошептала она.

Наступило долгое молчание.

– Итак, миссис Фонтейн, мы с вами подошли к тому моменту, когда делают ставки, не правда ли?

Она все еще держалась за его руку – твердую, изящную, покрытую шрамами руку, которая умеет обращаться со шпагой, пистолетом, поводьями, такелажем. И, вероятно, прикасалась к большему количеству женщин, чем…

Нет, сейчас не время думать об этом.

Он все еще пугал ее, как и в день их знакомства.

Элайза ощутила, что его пульс бьется почти так же быстро, как и ее собственный.

Из-за нее…

Потому что он ее хочет!

Элайза знала, что Филипп ждет от нее слова или знака. Ей так хотелось провести подушечкой большого пальца по этому неистовствующему пульсу, чтобы запомнить, какие чувства он к ней испытывает, насладиться жизнью в нем, которую у него едва не отняли шесть головорезов. Как ей хотелось поднести его руку к губам и запечатлеть на ней поцелуй!

Вместо этого она ее выпустила, скользнув кончиками пальцев по его пальцам и пытаясь запомнить это прикосновение, словно она касалась его в последний раз.

И когда он отнял у нее свою руку – покорно, словно вкладывая шпагу в ножны, – Элайза увидела, что свет в его глазах погас. Лицо стало непроницаемым, жестким и спокойным.

Последовавшее за этим молчание как бы возвещало конец света… или предвещало появление мира.

А спустя мгновение Элайза подняла руку и ставшими вдруг неуклюжими пальцами вытащила шпильку из волос.

И положила ее между ними, как будто это была карта, которая должна решить исход игры.

Глава 20

Ла Вей посмотрел на шпильку, потом осторожно поднял глаза на Элайзу.

Она вынула из волос вторую шпильку и положила ее рядом с первой. Вьющийся локон выпал из пучка на ее лицо и заплясал перед глазами.

– Отличная игра, мадам. – Его голос был полон удивления и восхищения, но предвкушение делало его еще и напряженным.

А потом медленно, мучительно медленно, так же медленно, как ей хотелось провести рукой по его мускулистым бедрам, Элайза вынула из волос третью шпильку.

Ла Вей следил за ее рукой, когда она положила третью шпильку рядом с первой, как будто прочел ее мысли. А потом не отрывал глаз от ее руки, поднимавшейся к волосам.

Элайза вынула очередную шпильку.

Ла Вей, замерев, как статуя, смотрел на нее, на его лице постепенно появлялась улыбка.

Таким образом Элайза высвободила несколько небольших спиралек волос, но ее стало беспокоить, что то, что она начала как чувственную игру, постепенно переходит в комедию и делает ее похожей на Медузу. Поистине, семь бед – один ответ.

Элайза потянулась к последней шпильке.

– Нет, – резко остановил ее Филипп. – Позвольте мне.

Он наклонился к ней так близко, что она смогла увидеть выгоревшие кончики его темных ресниц, золотистые искорки в глазах, напоминавшие осенние листья, которые кружатся на ветру, ощутила запах крахмала и табака и подумала: «Должно быть, именно так он делает это».

Один вдох его запаха пьянил, как бокал бренди. Один вдох – и женщины падают к его ногам. Или, скорее, падают на спину.

Его быстрое дыхание прикоснулось к ее щеке, уху, смешалось с ее скачущим дыханием, и ее соски напряглись, требуя внимания.

Наконец Ла Вей вытащил из ее волос последнюю шпильку с таким же торжеством и триумфом, с каким король Артур извлек меч из камня. Он показал шпильку Элайзе, а потом бросил ее к кучке остальных.

Она слегка тряхнула головой.

Филипп откинулся назад, чтобы полюбоваться результатом.

– Господи, это же настоящий хаос, – пробормотал он. – Лучше снова заколоть их, и немедленно.

Элайза хотела засмеяться, но не умолкая, Филипп начал поглаживать ее волосы, и с каждым словом его голос становился все ленивее, тише и проникновеннее, а к слову «немедленно» он вообще превратился в доверительный шепот.

А Элайза стала счастливейшим существом, которое когда-либо попадалось в созданную ею самой паутину.

Ла Вей позволил своим пальцам задержаться у нее на затылке, из-за чего маленькие огоньки наслаждения вспыхнули на ее нервных окончаниях. Настоящий праздник костров.

Когда его руки полностью погрузились в ее спутавшиеся волосы, Ла Вей оттянул голову Элайзы назад.

– Я так рад, что ты – азартный игрок, ma cherie [13], – пробормотал он.

Его губы погладили ее рот.

Элайза тихо застонала. Это еще нельзя было назвать поцелуем, но его ласка обещала невыразимое удовольствие. Она говорила о том, что Филипп знает о желаниях Элайзы больше нее самой и может их исполнить. Он – волшебник.

– Знаю, моя дорогая. В свое время. В свое… – Он опять погладил ее губы своими губами, приоткрыл ее рот и запечатлел на ее губах легкий поцелуй, – … время.

А потом он набросился на нее. Его язык нырял в сладость ее рта и обвивал ее язык. Его губы гладили ее губы и скользили по ним.

Элайзе открывались все новые слои наслаждения, жар и шелк, коньяк и дым, головокружительная мускусная сладость… И вот она уже падает все глубже и глубже в сладостное забытье.

Высвободившись из ее волос, его пальцы легко заскользили вниз, к ее груди, к ноющим соскам. Выгнувшись, Элайза застонала, а по ее жилам потекло блаженство.

– Элайза… – Его голос – хриплый шепот – был совсем близко к ее уху, и он дотронулся до него языком.

Элайза поежилась и изогнула шею, помогая ему.

Губы Филиппа забрели в потайную шелковистую ямочку за ее ухом, где ускоренный пульс выдавал ее желание. Там он тоже оставил медленный и горячий поцелуй. Элайза ощутила себя заклейменной. Теперь она принадлежит ему.

Его пальцы занялись шнурками ее платья и принялись неловко распускать шнуровку – передняя часть платья упала с нее как с бесстыдной, пьяной шлюхи, почти обнажив грудь.

– Ты прекрасна, – прошептал Филипп.

– А ты весьма хитер.

– С тобой, – уточнил он.

– Ну хорошо. Я прекрасна.

Тихо засмеявшись, Филипп провел кончиками пальцев – его прикосновения были нежны, как шепот, – по ее ключице, по мягкой выпуклости груди – дыхание Элайзы стало прерывистым, дразнящим.

Ла Вей еще раз нежно поцеловал ее, а его палец пробежал по вершинам холмиков ее груди.

Элайза сделала то, что так давно представляла себе: ее руки скользнули вниз к его твердым бедрам, и она прикоснулась к напряженному, ошеломляющему бугру его плоти.

Филипп со свистом втянул в себя воздух и раздвинул бедра, чтобы ей было легче добраться до его естества.

Это движение подстегнуло Элайзу – она снова прикоснулась к нему.

– Элайза! – прорычал Ла Вей, касаясь губами ее губ.

Ее охватило возбуждение и какая-то безудержная страсть.

Зацепив кончиками пальцев края лифа ее платья, Филипп рванул его вниз – Элайза оказалась обнаженной до талии.

– Святая Мадонна! – восторженно проговорил он, накрывая ее грудь ладонями.

Его пальцы стали с силой теребить ее сморщившиеся соски, и наслаждение от этого просто потрясло Элайзу. Она охнула, ее голова откинулась назад, и это дало Филиппу возможность пробежаться губами по ее горлу. А затем он нагнул голову и сжал губами ее сосок, пососал его, провел по нему сильным умелым языком. Волны удовольствия достигли самых дальних уголков ее тела.

– Филипп… Боже…

И тогда Ла Вей прижал Элайзу к себе, рассчитанным и грациозным движением, словно танцуя вальс, обхватил ее руками и увлек на диван.

Они оказались лежащими на боку лицом к лицу. Потом Филипп пробрался рукой под ее бедро и уложил ее ногу на свою. Их тела почти слились воедино – пах к паху.

К удивлению Филиппа, давление ее тела на его возбужденную, разгоряченную плоть заставило его почувствовать облегчение. Элайза так и плавилась рядом с ним, все сильнее прижимаясь к его естеству, рвущемуся на свободу из панталон. Она чувствовала, как страсть – горячая, брызжущая электрическими искрами, – охватывает все ее тело.

Его прерывистое дыхание, слова, быстро и хрипло произносимые то по-английски, то по-французски, слова благодарности – непристойные и общепринятые, осознание того, что она имеет власть над ла Веем, были невыносимо эротичными для Элайзы. Внезапно она испугалась того, как сильно хочет его, и того, к чему это может привести.

Его руки легли на ее ягодицы, и она снова толкнулась в него. Похоже, Элайза была всего в нескольких мгновениях от пика наслаждения, но…

Она замерла, все еще дрожа.

Сердце ее билось так сильно, что кровь шумела в ушах. Она положила голову ему на грудь и почувствовала, как прямо под ее щекой бьется его сердце. Ей не хотелось встречаться с ним взглядом.

Ла Вей ни о чем не спросил. Она понимала его смущение. А потом его руки задвигались медленнее и стали ласково поглаживать ее спину, ягодицы, ни на мгновение не останавливаясь.

Элайза наконец подняла голову. Если бы она захотела, то смогла бы пересчитать его ресницы, разглядеть его нос, увидеть крохотный шрам над его верхней губой, золотистую поросль щетины на подбородке. Потому что близилось утро.

– Филипп, – заговорила Элайза.

Он ласково улыбнулся ей и провел пальцем по ее губам, заставляя замолчать.

– Я знаю множество потайных мест на твоем теле, которые можно осыпать поцелуями, множество способов прикасаться к тебе, Элайза. Знаю, как довести тебя до безумия – до безумного желания близости со мной.

Кончики его пальцев легко порхали по чувствительной и шелковистой коже на внутренней поверхности ее бедра, как раз над подвязкой, – он прикасался к ее коже в этом месте так ласково, так умело. Элайза поежилась от чувственного напряжения, потому что от каждого его прикосновения быстрые, как ртуть, ручейки удовольствия растекались по ее телу.

А потом он остановился.

– Филипп… – Теперь это была почти мольба.

– Я думаю о том, что когда мы займемся любовью, Элайза, мир вспыхнет огнем. Но это будет не сейчас.

Элайза не могла вспомнить нужные слова. Похоже, единственным в ней, что имело голос, было ее скользкое пульсирующее лоно.

Пальцы ла Вея по-прежнему двигались так застенчиво, так умело, так недосягаемо.

– Ты не уверена… в нас.

Прошло не одно мгновение, прежде чем Элайза смогла заговорить.

– Прости… – прошептала она.

Она действительно сожалела об этом.

– Чего ты боишься?

– Раньше я боялась тебя, – отозвалась она. – Но теперь, кажется, я опасаюсь самой себя.

Замерев, Филипп задумался, но его пальцы не останавливались ни на миг.

– Когда ты будешь уверена, ты придешь ко мне, – сказал он. – Ты попросишь меня об этом. Я заставлю тебя кричать от удовольствия, и ты то же самое сделаешь со мной.

– Нет, Филипп, я не сделаю этого… Я не могу.

Его пальцы сводили ее с ума от желания.

– Я не говорил, что буду спокойно ждать, пока это не произойдет.

– Филипп…

– Но сегодня я не заставлю тебя молить меня, ma cherie.

Его пальцы скользнули вверх – туда, где ее влажное лоно плавилось от желания, и она, как блудница, изогнулась дугой, подставляя себя сильным, умелым рукам ла Вея.

– Теперь… там… Филипп…

Ему не нужно было подсказывать – он знал, чего она хочет.

И через миг Элайза, как разбитая ваза, разлетелась на тысячу сверкающих блаженных осколков, а тело ее яростно изогнулось от силы удовольствия. Ла Вей ласково прижал голову Элайзы к своей груди, чтобы приглушить ее хриплые крики.

Несколько мгновений они лежали рядом, ее щека прижималась к его груди, которая поднималась и опускалась с каждой минутой все медленнее, а их дыхание постепенно успокаивалось.

С Эдвардом Элайза так не кричала, это точно.

Часы зажужжали и пробили три часа ночи. Еще немного – и слуги встанут, пойдут по комнатам, чтобы развести огонь в каминах. Элайза зашевелилась.

– Прости, – пробормотала она и чуть отодвинулась от него.

– Я должен кое-что попросить у тебя, – внезапно сказал Филипп.

Элайза повернулась к нему. Волосы спадали ей на лицо, и он раздвинул их в стороны. Вид у него при этом был серьезный.

– Не беспокойся ты так о заколках для волос, – проговорил Ла Вей. – Если тебе нужна лента, я куплю ее. В «Постлетуэйтс Империум» выставлены десятки лент.

Элайза засмеялась:

– Сначала стул, потом лента… Таким потоком подарков ты дискредитируешь меня.

На его лице мелькнуло что-то вроде боли.

И это было настойчивым напоминанием о том, что ему совсем нечего ей предложить, кроме того, что он уже дал ей, чем бы это ни было.

Она любит его.

Элайза осознала это именно сейчас, осознала с удивительной ясностью, не оставляющей сомнений, что радовало и одновременно мучило ее.

Она никогда не сможет заниматься с ла Веем любовью. Она не сможет делать это. Ни ради себя, ни ради Джека. Если она сделает это, пути назад не будет.

– Ты придешь ко мне, – прошептал Филипп.

– Не приду, – твердо сказала Элайза. – Я не могу, Филипп.

В ответ он лишь улыбнулся – легко, завораживающе.

– Но я буду носить ленту и стану меньше пользоваться заколками, – пообещала она ласково, словно уже попрощалась с ним.

– Как ты ко мне снисходительна, – сухо пробормотал он.

– Можешь подтолкнуть меня, Великан лорд Ла Вей?

– Это же гамак, а не качели, мистер Джек. Если я подтолкну тебя, ты улетишь прочь, словно тобой выстрелили из катапульты, и ударишься о церковный колокол – дзинь!

От этих слов Джек расхохотался так громко, что едва сам не выпал из гамака.

Филипп потянулся к мальчику, чтобы удержать его.

Он нашел небольшую ольховую рощицу, подходящую для того, чтобы повесить там два гамака, и хотя было еще довольно холодно, с благословения Элайзы они вдвоем добрели до нее, и Джек смог испытать, что такое быть матросом.

Ла Вей и Джек, съежившись, лежали рядом, скрестив для тепла руки на груди.

– Здорово! – заявил Джек. – Матросы так и спят? На корабле?

– Oui, на корабле постелью им служат гамаки, – ответил принц. – Корабль качается на волнах, и гамаки качаются вместе с ним.

Когда они говорили, из их ртов вырывался пар, но было так чудесно смотреть вверх, сквозь деревья, в чистое холодное небо. Ла Вей и припомнить не мог такого благостного времени в своей жизни. Покой перед тем, как все навсегда изменится. Есть задание из Лондона. Есть Александра.

Но есть еще и Элайза.

Он не искал повода, чтобы вызвать звонком Элайзу. В ее помощи с корреспонденцией больше необходимости не было, она умело управлялась с домом, полные намеков разговоры больше не нужны. Она знает, чего он хочет.

Правда, после бала их пути пересекались очень редко. Но Элайза позволяла Джеку проводить время с принцем – вечерами и когда погода была слишком ненастной, чтобы идти в дом викария. В этом было что-то новое, спокойное и светлое. Филипп с некоторым удивлением понял, что довольно много знает и ему есть чему научить ребенка. Подумать только, он обретал мудрость, не понимая этого.

Жаль будет оказаться убитым в Лондоне при выполнении задания короля, прежде чем он произведет на свет сыновей. И никогда не узнать, каким станет Джек, когда вырастет.

Как прекрасно было бы вырастить сыновей в Ле-Пьер-Держане!

Если он женится на Александре, у него обязательно родятся наследники.

Ла Вей отогнал от себя эти мысли.

У него есть еще недели две, пока он может пребывать в этом странном, мирном заточении, прежде чем понадобится проявить решимость.

А сейчас Ла Вей был уверен лишь в одном: он хочет уложить Элайзу в свою постель.

– А ты много где бывал, Великан?

– О, я объехал весь свет! В мире есть много прекрасных мест, где можно побывать, причем они находятся не так уж далеко, если плыть к ним на корабле. Видишь ли, я родился во Франции. Поэтому я француз. Испания – красивая и теплая страна. Когда испанки танцуют, они стучат кастаньетами. – Филипп щелкнул пальцами.

Засмеявшись, Джек сделал то же самое.

– Вот так? – спросил он.

– Oui.

– А я бывал только в Пеннироял-Грин, – признался мальчик.

– О, Пеннироял-Грин – это тоже чудесное место. Здесь так много милых людей.

– Знаешь, Великан, я хочу быть матросом, – заявил Джек и добавил: – После того как научусь звонить в колокол.

– Я одобряю такую последовательность событий, – кивнул Ла Вей.

– И еще ездить верхом.

– Каждый мужчина должен уметь ездить верхом.

– На лошади или на зебре?

– Боюсь, зебра не позволит, чтобы на ней скакали. Если хочешь, я покажу тебе, как пользоваться секстантом, который помогает вести корабль по океану. Так мы открываем новые земли.

Филипп вдруг понял, что ему хотелось бы обучить Джека верховой езде. Наблюдать за тем, как личико ребенка светится от радости, гордости и восторга.

Увы, так или иначе, через две недели он будет вынужден уйти из жизни Джека и его матери, и это, вероятно, к лучшему.

– А ты придешь на рождественскую пантомиму в церковь, Великан? Я буду барашком. И еще там будут ангелы. Одного из них зовут Колетта. Она учится у мисс Эндикотт.

– Ага, значит, ангела зовут Колетта. Она красивая? – поинтересовался Филипп.

– Очень красивая, – искренне признался Джек.

У Филиппа сжалось сердце. Подумать только, быть таким бесхитростным!

Неожиданно он вспомнил: так зовут младшую сестру Александры, ту, что отдали в академию мисс Эндикотт. Должно быть, это та самая Колетта.

– Я загляну на пантомиму, Джек, – пообещал Ла Вей.

– Ура-а! – закричал мальчик и застучал ногами по гамаку, отчего тот снова закачался. – А вы в Ирландии тоже были?

– В Ирландии? – Филипп был в недоумении.

– Ну это откуда Шеймус.

– А кто такой Шеймус? – полюбопытствовал Ла Вей.

– Мистер Дагган, – пояснил Джек. – Мне нравится, как он поет. Он знает так много песен. А еще он играет на скрипке и приносит маме цветы. На пантомиме он тоже будет играть на скрипке.

Филипп напрягся. Внезапно день показался ему не таким уж идиллическим.

– Что он делает? – Ла Вей услышал, что в его голосе зазвучали стальные нотки.

К счастью, Джек ничего этого не заметил.

– Он играет на скрипке. Она такая – со струнами и смычком. А мама любит цветы. Мистер Дагган умеет составлять рифмы, только не так хорошо, как мама. Зато он приятно поет.

– Он хорошо поет, – поправил его Филипп.

– Вы тоже его слышали? – Джек был в восторге.

– Нет, но я собираюсь послушать.

Глава 21

Элайза спасалась от смятения чувств в «Свинье и чертополохе» в те вечера, когда там пели, что удивительным образом совпадало с ее свободными вечерами. Она сидела вместе с викарием и его женой, перед ней на столе стояла пинта темного эля, и их окутывал веселый жар от огромного огня в очаге и тепло людей, собравшихся в трактире. Элайзу убаюкивали радостные крики подвыпившей толпы и звуки неизменно бодрого оркестра под управлением Шеймуса.

Вечерняя музыка уже звучала вовсю, когда в трактир на мгновение ворвался порыв холодного ветра, что происходило всякий раз, когда кто-то входил.

Элайза лениво повернулась… и замерла.

В конце зала в накинутом на плечи плаще стоял Филипп. В руке он держал шляпу.

Странно, но принц казался здесь одновременно и куда более уместным гостем, чем кто-либо из присутствующих, и абсолютным чужаком. Впрочем, Элайза уже успела привыкнуть к тому впечатлению, которое он производит на окружающих. В скромной обстановке трактира лорд Ла Вей казался истинным аристократом, каким, впрочем, он и был.

Он приветствовал ее медленным кивком, но не улыбкой.

Что же, черт возьми, он тут делает?

– Это лорд Ла Вей. Освободите ему место, – прошипел Нед Хоуторн своей дочери, вытаращившей глаза на принца.

Полли Хоуторн с боем вытолкала со своих мест нескольких скорее возмущенных, чем охваченных благоговением молодых людей – они со своими кружками отправились в конец зала.

Ла Вей покачал головой, слегка улыбнулся и взмахом руки показал, что отказывается от такого внимания. Он занял место у стены недалеко от входа.

Потревоженные парни вернулись на свои места.

Доиграв любимую собравшимися джигу, Шеймус мотнул головой и взмахнул смычком, а толпа разразилась хриплыми одобрительными возгласами. Шеймус театрально поклонился, принимая это как должное.

А потом он встал на стул и объявил:

– Я хочу посвятить эту песню одной женщине, потому что знаю, что она заставляет ее плакать, а плачут только самые нежные и добрые сердца.

И он запел, обращаясь своим чистым, страдающим тенором прямо к Элайзе:

Что заставило ассамблею сиять?

Робин Адэр.

Что сделало бал таким чудесным?

Робин был там.

Но почему так заныло мое сердце,

Когда закончилась пьеса?

О! Потому что это было прощание

С Робином Адэром.

Черт с ним! Это была песня о том, что любовь может сделать все вокруг лучше и что мир становится куда более тусклым, когда любимого в нем нет.

Как будто она без песни этого не знала.

К счастью, Элайза была не единственной, кто начал всхлипывать.

Порыв холодного ветра сообщил о том, что дверь вновь открылась. Интуиция заставила Элайзу повернуться – ее подозрения подтвердились: Ла Вей ушел.

Когда через мгновение Шеймус вышел из паба, чтобы покурить и прийти в себя от чувств, которые он вложил в песню о Робине Адэре, он увидел ла Вея, прислонившегося к стене и смотревшего на звезды. И, возможно, раздумывающего о том, стоит ли ему вернуться в трактир.

Хотя, быть может, Ла Вей ждал, что Шеймус выйдет на улицу, и тогда он сможет его убить.

– Так вот он, лорд Ла Вей, – промолвил Шеймус, засовывая сигару в рот.

Филипп ничего не сказал.

Шеймус протянул ему сигару.

Ла Вей взял ее.

Шеймус разжег сигару принца.

В полном молчании двое мужчин, объединенных лишь разрушительной тягой к женщине, посасывали сигары.

– Вообще-то борьба мне по нраву, лорд Ла Вей, – наконец признался Шеймус, нарушая долгое, напряженное и кажущееся почти смертельным молчание. – Я говорю правду. Подозреваю, что и вам нравится борьба. Однако мне кажется, что побеждать вам нравится больше, чем мне бороться.

– Никакой борьбы не будет, – ленивым тоном ответил Ла Вей. – Потому что никакого удовольствия от столь легкого убийства я не получу.

Шеймус просто кивнул.

Мужчины снова закурили.

– Нет ничего плохого в желании получить то, что вы хотите. Но разве вам не будет жаль таким образом обидеть женщину? Женщину, которая уже пострадала?

Шеймус произнес это на своем ритмичном ирландском диалекте, придававшем всем его словам немного ироничное, легкомысленное звучание.

Ла Вей повернулся к нему. Он бы предпочел избавиться от Шеймуса Даггана как от развязного слабака.

Дверь трактира распахнулась.

– Дагган! Неси сюда свою задницу!

Не сказав ни слова, Шеймус так и сделал.

Ла Вей же понес свою задницу домой, причем весь путь он проделал пешком.

Дом был погружен в сон и тишину, когда незадолго до полуночи преподобный Силвейн и его жена привезли домой Элайзу. Слуги уже ушли спать, и, взглянув на безмятежно спящего Джека, Элайза спустилась вниз, чтобы еще раз проверить замки на шкафах и взглянуть на состояние кухни. Нигде не было ни пятнышка, все стояло на своих местах, а еда была убрана в кладовые.

Еще совсем недавно Элайзе и в голову бы не пришло, что она будет испытывать гордость за такие вещи, однако сейчас, поддавшись порыву, возликовала. Это был нешуточный подвиг.

У нее появилось чувство, что ей подвластно все.

Элайза шла по проходу между кухней и кладовой, как вдруг в конце коридора перед ней появилась тень, загородившая свет.

Удивившись, она остановилась.

– Филипп!.. – выдохнула Элайза.

Это точно был Ла Вей.

Несколько мгновений они казались друг другу застывшими в коридоре тенями.

Наконец он двумя размеренными шагами преодолел расстояние между ними.

– Ты… ты ищешь пирог? – тихо спросила она.

И тут же покраснела, поняв, каким нелепым было ее предположение.

Ла Вей слабо улыбнулся, хотя его мысли явно были заняты чем-то другим.

– Могу я задать тебе один вопрос, Элайза? – спросил он.

Он говорил каким-то странным тоном – необычным и очень напряженным.

– Конечно, – ответила она.

– Как ты относишься к… тому мужчине?

– К какому мужчине? – удивилась Элайза.

– К мужчине со скрипкой, – пояснил Филипп.

Он поднес воображаемую скрипку к плечу и «заиграл», мотнув головой. Забавно, но когда он вскинул голову, то действительно немного напоминал Шеймуса.

– Ты спрашиваешь о Шеймусе Даггане?

– Да. Ты любишь его?

– Я… что? Господи, да как же только…

– Он тебя любит.

– Да нет, не любит, – возразила Элайза. – Хотя правильнее было бы сказать, что Шеймус любит всех. В особенности себя самого.

– Я видел, как он на тебя смотрит. И как поет тебе. Этот человек влюблен.

– Возможно, ты перепутал его с человеком, которого видишь в зеркале.

Эти слова так резко остановили ла Вея, как будто он налетел на каменную стену.

Они не отрываясь смотрели друг на друга.

А потом он двинулся вперед, пугая Элайзу, заставляя ее отступать к стене. Наконец его ладони легли на стену по бокам от лица Элайзы, загоняя ее в ловушку и лишая возможности убежать.

– Какие чувства ты испытываешь к Шеймусу Даггану? – настаивал он.

– Думаю, к Шеймусу Даггану я испытываю такие же чувства, какие ты испытываешь к леди Придо.

Этим замечанием она выиграла улыбку, которая не имела ничего общего с юмором.

– Так какие же чувства ты испытываешь к Шеймусу Даггану? – тихо повторил свой вопрос Ла Вей.

– Шеймус очарователен, – пробормотала Элайза, голова которой находилась в дюйме от Филиппа.

– О!

– Ты заметил, как мерцают его зеленые глаза?

– Заметил, – угрюмо ответил принц.

– И еще у него чудесный певческий голос, – продолжала она.

– Если человеку нравится лягушачье кваканье, то я понимаю, что ему может понравится и этот голос.

Эти слова Ла Вей прошептал почти на ухо Элайзе, отчего все ее тело затрепетало в ожидании наслаждения.

Неожиданно руки Филиппа с шокировавшей Элайзу уверенностью легли ей на грудь, как будто она принадлежала ему. Впрочем, это было недалеко от истины.

– Думаю, мы сейчас доведем друг друга до пика удовольствия, даже не сняв одежды, – заявил он.

Ла Вей произнес эти слова таким безучастным, грубым, но абсолютно эротичным голосом, что кровь зашумела в голове у Элайзы. Ей показалось, что она может упасть в обморок.

– А сейчас ты о ком думаешь, Элайза? – тихо спросил Филипп.

Она вопросительно смотрела на него, ее мысли путались, а тело уже было готово подчиниться ему.

– О ком ты думаешь ночами, оставшись одна в комнате, Элайза? – спросил Ла Вей. – Я скажу тебе, о ком думаю я. Я лежу без сна и думаю о том, как бы мне хотелось сделать это… – Его пальцы осторожно пробежали по округлостям ее груди, прикрытых муслиновым лифом платья. – Потому что у тебя такая чудесная, налитая грудь… – В подтверждение своих слов он еще раз обвел ее грудь руками, а затем, остановившись, слегка приподнял. – А потом я думаю о том, что твои соски похожи на маленькие малинки и мне хотелось бы пососать их, поиграть с ними языком.

– Это… – Она с трудом сглотнула. – Какая-то сказка на ночь. Совсем не в духе Эзопа.

– А потом я бы хотел сделать еще и вот это… – прошептал Филипп ей прямо в ухо. Его язык толкнулся в ухо, обвел его контуры – медленно, ловко, умело и так греховно, что Элайза тихонько застонала. Тогда он слегка сжал ее соски и с усилием провел по ним большими пальцами. – Они станут твердыми, как маленькие камушки, а твое лоно увлажнится. Для меня. Оно ведь уже увлажнилось, да, Элайза? – шепотом спросил он.

– Ах! – Из груди Элайзы вырвался красноречивый возглас.

Это и было ответом, которого ждал Ла Вей.

Либо она – распутница, либо он – грозный соблазнитель, куда более опытный, чем она могла предположить. Хотя, возможно, и то, и другое. Ла Вей знает, чего хочет и как это получить, а она, судя по всему, далеко не самая недоступная особа, которую он когда-либо хотел.

Останавливаться теперь уже слишком поздно, каждая унция крови в ее теле, похоже, устремилась к лону. Элайза вся пылала, изнывая под его ласками.

Ла Вей с шокирующей готовностью расстегнул панталоны и, подцепив рукой ее бедро, прижался к ней. Элайза ошеломленно вскрикнула. Его горячая твердая плоть вжималась в нее и была для нее мучительно желанной.

– И еще я думаю о том… – продолжал Филипп, хотя его дыхание становилось все более прерывистым, – каково это – войти в тебя? – Его бедра толкнулись вперед, а плоть ласково скользнула по ее влажному лону. Пытка для него… пытка для нее… Из груди Элайзы вырвался низкий животный стон – стон удовольствия и мольбы. – Как чудесно это может быть! Но сейчас мы просто помучаем друг друга, потому что когда ты меня захочешь, ты сама придешь ко мне.

– Я не приду, – прошептала Элайза.

Его естество вновь скользнуло вдоль ее лона. Элайза припала к нему, ее колени дрожали, все ее тело напряглось от страсти.

– Придешь, – шепотом пообещал Филипп.

Его плоть опять пробежала по ее влажным волоскам.

Филипп что-то хрипло зашептал, касаясь губами ее губ, – это были несвязные, непристойные, благодарные и очень французские клятвы.

– Как хорошо, ma cherie… – Это больше напоминало не голос, а сухой скрежет.

– Филипп, я… пожалуйста… сейчас!

Элайза была уже на краю блаженной пропасти. Вцепившись руками в его плечи, она двинулась навстречу ему, но он со свистом втянул в себя воздух. И сжал ее так крепко, что она не могла шевельнуться.

Ла Вей держал все под контролем. Элайза всхлипнула. Их быстрое, прерывистое и горячее дыхание смешалось. Голова Элайзы откинулась назад, и он опалил ее шею обжигающим поцелуем. Лицо Филиппа покрылось потом. Ему безумно хотелось овладеть ею по-настоящему, дать волю своему желанию. Необходимость сдерживать себя вполне могла убить его.

– Пожалуйста!.. – взмолилась Элайза.

Он снова шевельнулся – быстро, раз, другой, – и тут из груди Элайзы вырвался ликующий крик, она содрогнулась в блаженных конвульсиях.

В это мгновение он чуть отодвинулся от нее. Элайза услышала его гортанный стон, и он излил свое семя ей на бедро. Сильная дрожь пробежала по его телу.

Ла Вей дал себе минуту отдышаться, его голова склонилась к ее горлу. Его грудная клетка под ее руками вздымалась, как кузнечные мехи.

Элайза поцеловала его в висок.

Но ни один из них не испытывал ни нежности, ни благодарности. Это была всего лишь яростная интерлюдия. Долго сдерживаемое желание было наконец быстро и изящно удовлетворено.

– И еще я думаю, – проговорил Филипп прерывающимся голосом, – что, когда ты придешь ко мне, я покажу тебе, что такое настоящее наслаждение. Ты и думать забудешь, как произносится имя Шеймуса Даггана.

Произнося эти слова, Филипп осторожно вытер бедро Элайзы носовым платком. А затем он опустил ее ногу и расправил платье. После этого он с таким безразличным видом застегнул панталоны, что Элайза невольно спросила себя, сколько раз ему доводилось делать это, потому что все его движения были машинальными.

Однако она знала, что отличается от всех тех женщин, что были у него прежде.

– Это несправедливо… – Еще не договорив, Элайза поняла, что раздраженные, напряженные и не особенно полезные слова не нужны.

Он бережно приподнял ее подбородок.

– Думаю, ты права, – тихо сказал Ла Вей. – Однако, как говорится, tout est juste dans l’amour et la guerre, ma cherie [14]. Мы не искали желания обладать друг другом, но мы сделали это. И ты должна всего лишь найти способ оправдать себя.

Элайза не могла понять, как можно одновременно любить и ненавидеть одного и того же человека.

Ла Вей поцеловал ее – нежно, легко, в губы, – и ушел. Она видела, как он удаляется по коридору к своему кабинету.

Через пятнадцать минут по дому эхом разнесся звук разлетевшейся на тысячу осколков вазы…

Смущенный Ла Вей стоял, тяжело дыша, и думал о том, что его жизнь, кажется, вновь закрывается со всех сторон стеной, хотя на одно сияющее мгновение ему показалось, что сквозь эту плотную стену прорвался луч солнца.

Она права. Как всегда.

Впрочем, он тоже знал это.

Справедливо это или нет – уже не важно.

Он не имел права делать это с ней. Воспользовался ее страстью, чувственностью, любовью к нему, чтобы получить то, что он хочет. Желание слово когтями впилось в его тело, и когда он пытался избавиться от него, хватка этих когтей становилась только крепче.

Он больше не попросит ее торговать страстью, она не должна испытывать еще больший стыд. Он не станет еще одним мужчиной, который использовал ее и ушел. Не станет он просить ее поселиться где-нибудь на окраине его жизни, в тени, чтобы он мог развлекаться с ней, когда у него выдастся свободная минута. Эта женщина принадлежит свету. Она заслуживает того, чтобы быть любимой и почитаемой до конца своих дней.

Какая же горькая ирония заключается в том, что у этого непутевого ирландского скрипача, по сути, на нее больше прав, чем у него!

Ла Вей коротко и горько усмехнулся – благородное происхождение и капризы судьбы стали для него тяжким бременем, и потому он не в состоянии предложить Элайзе ничего, кроме удовольствия и окраины собственной жизни, и ей это известно.

Однако если он захочет, то сможет обеспечить ее безопасность, причем навсегда. Он избавит ее от неопределенности – ей никогда не придется тревожиться.

Ла Вей взялся за дело.

Положив перед собой лист бумаги, он окунул перо в чернила. Его рука была готова выполнять все движения, необходимые для письма.

Принц замер, когда новая правда – суровая и окончательная – всплыла у него в голове: он все еще был не в состоянии представить себе, что сможет при необходимости взяться за эфес шпаги или сжать руки в кулаки, чтобы наброситься на врагов. Понадобятся еще недели, прежде чем он полностью оправится от ранений, и это потребует от него большого терпения.

Ла Вей не двигался. Эта правда была к нему безжалостна, как смерть. Наконец, вздохнув, он начал писать:

«Уважаемые мистер и миссис Фонтейн.

Ранение руки требует краткости, поэтому я прошу прощения за отсутствие подробностей. Ваша дочь Элайза работает в моем доме в Пеннироял-Грине, Суссекс. Она не просила меня написать вам, поэтому я нижайше молю вас никогда не говорить ей об этом письме. Она – одна из самых лучших людей, каких я когда-либо встречал. Ее сын Джек – красивый, умный, очаровательный ребенок, и любой человек должен гордиться знакомством с ними и почитать это знакомство за честь.

Элайза очень скучает по вам и по своему дому, хоть и не говорит об этом вслух. Поскольку вы наверняка хорошо знаете свою дочь, то вы согласитесь со мной: она горда, и мысли о том, что она вас опозорила, не перестают преследовать ее.

В годы революции я потерял половину своей семьи и бóльшую часть собственности, поэтому я могу заверить вас, что знаю цену потери близкого и любимого человека и никому не пожелаю узнать, что каково это.

Я счел возможным написать вам, потому что у вас все еще есть выбор. Вы не должны терять дочь навсегда. Если соединиться с нею вам мешает гордость, то заверяю вас: она будет рада вновь встретиться с вами. Все что вам нужно сделать, – это написать Элайзе по моему адресу.

Я много ходил по морям, участвовал в войнах, зарабатывал и терял состояния, и я точно знаю две вещи: жизнь коротка, любовь в ней – самое главное.

Искренне ваш,

Филипп Ла Вей».

Он отправит это письмо с посыльным. Лакеи могут подбросить монетку, чтобы выиграть эту честь.

Откинувшись на спинку стула, Ла Вей замер, все еще держа в руках перо. Никогда несколько слов на бумаге не давались ему с таким трудом.

А потом он снова окунул перо в чернила и написал еще одно письмо, которое следовало доставить в Лондон.

«Я с большим сожалением вынужден отклонить предложенное задание. Я еще не полностью оправился после предыдущего дела».

Он не стал подписывать письмо, понимая, что это все равно, что подписать себе приговор.

Глава 22

Дни, оставшиеся до дня подарков и рождественской пантомимы, прошли в суматошном шитье костюмов, поскольку Элайза, как и обещала, отдавала почти все свободное время миссис Снид в обмен на разрешение оставить готовые ливреи лакеям лорда ла Вея.

Рождественские пудинги были приготовлены задолго до праздника. А еще она планировала порадовать слуг жареным гусем.

Ла Вей собирался провести Рождество с графиней и графом Ардмей.

В последнее время Элайза почти не видела его. Звонок для вызова экономки молчал.

В веселый праздничный день слуги украсили дом зелеными ветками, а вечер провели в кухне за неспешной беседой и вкусными угощениями. Каждый выпил по бокалу горячего вина.

Элайза разрешила слугам пораньше отправиться спать, поскольку Ла Вей уехал на всю ночь, а сама она с нетерпением ждала вечера, чтобы почитать Джеку. Потом и она почитает что-нибудь увлекательное.

Она пришла в свою комнату, испытывая приятную сытость и раскрасневшись от вина. Ей так хотелось спать, что она могла задремать, не пересчитывая ла Веев вместо овец, поэтому решила просто расчесать волосы, подоткнуть Джеку одеяло и спеть ему на ночь.

Элайза медленно направилась к письменному столу.

И вдруг, словно наблюдая за происходящим откуда-то со стороны, она увидела, как ее рука берет щетку для волос…

Щетка не исчезла и не снилась ей. Более того, щетка была перевязана красивой красной шелковой лентой.

Элайза упала на стул, ее сердце засияло в груди, как солнце.

– Откуда он узнал? – прошептала она и тихо и удивленно засмеялась.

Она бережно подняла знакомую и такую любимую щетку, держа ее в руке так, словно это была его рука. Вскоре инициалы на ручке щетки оказались залитыми слезами.

Она провела рукой по глазам. И только сейчас увидела маленькую коробку с надписью: «Для Джека».

Элайза шмыгнула носом.

– Джек, любовь моя, тут для тебя подарок от лорда ла Вея! – крикнула она.

– Для меня?! Ура-а-а! – Мальчик схватил коробку и плюхнулся в постель, собираясь открыть подарок. Элайза повернулась, улыбаясь сыну, но тут краем глаза заметила еще что-то необычное.

Она едва не пропустила мимо внимания адресованное ей письмо.

Элайза узнала почерк – ее сердце замерло, конечности обмякли.

Несколько мгновений она пребывала в уверенности, что у нее недостанет сил распечатать письмо. Она боялась того, что может прочитать в нем. Боялась неприятного известия или новых обвинений.

«Будь смелее, Элайза!» – сказала себе она и глубоко вздохнула.

Бумага зашуршала, когда Элайза сломала печать.

«Дорогая Элайза.

Мы любим тебя и скучали по тебе каждую минуту каждого дня с тех пор, как ты уехала. Мы уже давно простили тебя за поразившую нас новость, но, как тебе известно, Фонтейны – гордое и упрямое семейство, мы бываем импульсивны и вспыльчивы. Это наши лучшие и в то же время худшие качества. Надеемся, что ты найдешь прощение для нас в своем сердце. Пожалуйста, возвращайся домой и привози с собой Джека. Мы его тоже полюбим.

С любовью,

мама и папа Фонтейны».

– Лев! Великан подарил мне льва! У меня есть лев! Р-р-р-р! – Джеку наконец удалось открыть коробочку. – Мы можем сегодня же вечером сыграть в Андрокла и льва? Мама! Мама!

Элайза не могла говорить. Повернувшись, она попыталась ради сына улыбнуться коварному деревянному льву с крашеной шерстяной гривой.

– Да. Конечно, Джек, – сквозь слезы проговорила Элайза.

Подскочив к матери, Джек обхватил ее за плечи и прислонился к ней.

– Почему ты плачешь, мама? – спросил он.

Элайза заключила его в долгие крепкие объятия.

– Я просто очень-очень-очень рада подаркам, полученным в праздник, Джек, вот и все. Я чуть позднее расскажу тебе, почему. Быть может, после твоей пантомимы.

В Рождество Филипп проскользнул в церковь как раз вовремя, чтобы стать свидетелем удивительного чуда рождественской пантомимы, в которой его собственные лакеи с серьезным видом сопровождали трех очень невысоких мудрецов к яслям, в которых лежал младенец Иисус, окруженный добрыми животными. Одним из них был резвый барашек по имени Джек. На него надели висящие ушки, голова его была окружена нимбом пушистой шерсти.

Стайка миниатюрных непоседливых ангелочков, щеголяющих нимбами на палочках, суетилась вокруг. У большинства из ангелочков не хватало зубов, один во время пения чесал себе попку, и они все время носились, как бильярдные шары, хотя должны были выстроиться в аккуратную линейку и петь.

Шеймус Дагган играл «Пока пастухи смотрели свои стада ночью», а дети пели своими чудесными высокими голосами. И хотя Джеку велели не размахивать руками, он помахал лорду ла Вею.

В общем, это оказалось самым лучшим представлением, какое лорд Ла Вей когда-либо видел.

Но черт бы побрал этого Шеймуса Даггана! Впрочем, Филипп закрыл глаза и позволил детским голосам и скрипичной мелодии увлечь его. Они проникали в самые ранимые, истерзанные уголки его души. Вдруг на мгновение ему показалось, что эти голоса, эта музыка исцеляет его от всех печалей. Конечно, Шеймус Дагган – бездельник, но он куда свободнее, чем Ла Вей.

Открыв глаза, Филипп тут же заметил затылок Элайзы. На ней было красное шерстяное платье, ее темные волосы, заколотые шпильками в свободный узел, слегка вились и были перехвачены той самой красной лентой, которую он ей подарил. Она обнимала голову Элайзы, как нимб. Филипп помнил, какими шелковистыми были волосы Элайзы, когда он прикасался к ним. Элайза слегка наклонилась вперед, словно ей хотелось быть ближе к Джеку, поддержать его всем чем можно.

Ла Вей улыбнулся.

На него устремлялись любопытные взгляды. Филипп увидел нескольких членов семейства Эверси, которые пришли в церковь, чтобы поддержать своего кузена викария. Среди них была и Оливия Эверси, а рядом с ней – Ланздаун.

Филипп не чувствовал себя непрошеным гостем. Он был для этих людей диковинкой, объектом благоговения, кем-то, кем можно восхищаться, и о ком они будут потом судачить как о чужаке, забредшем в их ряды.

В Пеннироял-Грин всегда будут забредать чужаки.

Лучше, конечно, принадлежать кому-то или чему-то, как они когда-то решили с лордом Ардмеем.

Когда преставление закончилось, Ла Вей вышел из церкви, но замешкался возле дверей. В это время стайка детей выбежала на улицу и смешалась с толпой местных жителей. Поджидая Элайзу с Джеком, Филипп чувствовал себя среди этих людей именно той белой вороной, какой и был, но старался не обращать внимания на любопытные взгляды.

– Великан! Ты пришел!

Обычно Джек прыгал везде, особенно с тех пор как ему пообещали роль барашка. Но на этот раз он еле передвигал ноги, и не только из-за тяжелого костюма. Похоже, с ним что-то случилось.

– Ты был чудесным барашком, Джек! – заметил Ла Вей.

– Спасибо тебе, Великан! И спасибо за льва. Он мне очень понравился. Но мама из-за него плакала.

– Джек! – строго остановила сына Элайза. – Все дело в том, что подарки оказались… замечательными. Спасибо вам большое, лорд Ла Вей.

Филипп просто кивнул. Он был так тронут выражением ее глаз, что не мог ничего ответить.

А Джек, похоже, действительно сильно устал, несмотря на успешное выступление в пантомиме. Глаза у него были опущены, хотя обычно они так и бегали повсюду – так ему хотелось увидеть все сразу. Его личико стало грустным и замкнутым. Раньше Филипп видел на лице Джека лишь переполнявшую его радость жизни, оно всегда светилось, и, как миниатюрное солнышко, распространяло вокруг себя свет.

– Вы довольны представлением, мистер Джек? – поинтересовался Филипп.

– Оно было отличным.

Необычная краткость для ребенка.

– Благодарю вас за то, что пришли на пантомиму, лорд Ла Вей, – сказала Элайза. – Вы очень добры.

– А я и не знал, что лакеи были свидетелями рождения Иисуса. Похоже, учиться никогда не поздно.

– Думаю, что бóльшая часть истории – все еще загадка для нас, – улыбнулась Элайза.

Принц отвернулся, а его улыбка уступила место мрачному, отрешенному выражению.

В конце концов, человек на людях за пределами дома не вступает в долгий светский разговор с собственной экономкой, не вызвав при этом пересудов, которые ни он, ни Элайза не смогли бы выдержать. Так что им осталось скрывать свои чувства за светскими манерами.

Встреча. Расставание. Встреча…

Расставание.

Потому что сегодня вечером он, вероятно, примет окончательное решение.

– У меня сегодня вечером назначена встреча, миссис Фонтейн, – сообщил Ла Вей. – Я обедаю с леди Придо, лордом и леди Арчамболт в доме лорда Гарри, поэтому ужин для меня можно не готовить.

Филипп видел, что каждое его слово она воспринимает как укол булавкой. Элайза выпрямилась, ее лицо побледнело и стало напряженным.

Но он не хотел лгать ей.

– Благодарю вас, что сказали мне об этом, милорд, – промолвила она.

Ее слова были неоднозначны.

– И еще… Я написал королю, что отказываюсь от его предложения. – Произнося эту фразу, принц отвернулся от Элайзы, словно для него было невыносимо видеть, как она воспримет его слова.

Элайза стояла неподвижно. Внезапно она перестала слышать и видеть суетящихся вокруг них людей.

Слова ла Вея означали, что он сделал выбор, и этим выбором стала леди Придо.

Элайза не знала, сколько времени хранила молчание, но не сомневалась, что солнце за эти мгновения могло с дюжину раз подняться и сесть за горизонт.

– Это к лучшему, – наконец сказала она слабым, еле слышным голосом, который пробился сквозь ряд острых ножей, топорщившихся у нее в животе.

Но ведь все это ложь! Как может что-то, что их разделяет, быть к лучшему?!

Раньше Элайза полагала, что обстоятельства, при которых его не застрелят или не проткнут шпагой, все же немного лучше. Теперь она поняла, что на самом деле и то и другое ужасно.

Она стояла, загнанная в огненное колесо чувств, а Джек топтался рядом. Ей никогда не будет дозволено открыть свои чувства. Она не может позволить себе поплакать в подушку или швырнуть в стену вазу.

Ей нужно просто найти способ превратить все это в любовь. И любить Филиппа, когда его не будет рядом.

– Всего вам обоим доброго, миссис Фонтейн. – Он тоже говорил слабым и хриплым голосом.

Хмуро прикоснувшись рукой к шляпе, Ла Вей развернулся, чтобы уйти. Он напоминал человека, отправляющегося скорее на похороны, чем на праздничный ужин.

Глядя вслед удалявшемуся Филиппу, Элайза обхватила Джека за плечи, словно это помогало ей удержаться на ногах. Ей казалось, будто что-то невидимое тащит ее за собой, будто Ла Вей обвязал ее сердце своей красной лентой и тянет ее к себе.

Костюм Джека начал крениться набок и разваливаться. Элайза пообещала миссис Снид помочь навести в церкви порядок после представления – это было одной из многих обещанных ею вещей взамен на разрешение оставить лакеям их ливреи.

– Ты хорошо себя чувствуешь, Джек, мой золотой? – Элайза пощупала лоб ребенка. – Я понимаю, как утомительно быть барашком после того, как ты всю жизнь был мальчиком.

– Со мной все в порядке, мамочка. – Нахмурившись, Джек выскользнул из-под ее руки, словно она положила ему на лоб жабу.

– У тебя не болит живот? Может, ты пирогами объелся?

– Нет, мама! Черт! Мы можем пойти домой?

– Черт? – Элайза посмотрела на сына, тревожно нахмурив брови. Еще одно слово, которое она должна исключить из его словаря.

Джек опустил глаза на свои ботинки, которые все еще были украшены маленькими копытцами.

– Да, конечно, сыночек, – сказала через мгновение Элайза. – Но через час-другой мы должны помочь миссис Снид с уборкой церкви. А потом отметим праздник пирогами.

– Я не хочу есть.

Эти слова Джека больше всего обеспокоили Элайзу, и теперь она уже не на шутку встревожилась.

– Пойду разыщу Лайама. – Джек трусцой побежал прочь, не дожидаясь, пока Элайза скажет, что она об этом думает.

– Я видел Мари-Элен два месяца назад, – сообщил лорд Арчамболт. – Она красивая молодая леди, Ла Вей. Ваша семья может гордиться ею.

«Да, но что ты подумал о ее платьях? – так и хотелось спросить Филиппу. – Не показались ли они тебе слишком старомодными?»

На ужин подали восхитительного кролика в соусе, а дом лорда Гарри был замечательным. Он примостился на склоне холма, откуда можно было увидеть и Адлин-Хаус, и дом викария, и трактир «Свинья и чертополох», расположенный чуть дальше.

«Абсолютно невыносимая компания», – мрачно подумал Филипп.

– Я горжусь тем, что вы так считаете, – заметил он. – Надеюсь, что очень скоро увижу ее, когда вернусь во Францию.

Филипп увидел глаза Александры над серебряным подсвечником – такие вещи беженцы часто прихватывали с собой, убегая из страны.

Александра ответила на его взгляд мимолетной интимной улыбкой. Она была уверена: взаимопонимание между ними совсем близко, воздух уже полон им. Все, что он должен сделать, – это произнести нужные слова, чтобы они стали официальным предложением. И, конечно, вместо фразы «когда вернусь во Францию» ей хотелось услышать: «Когда мы вернемся во Францию и займем там свое место».

Завтра она будет в Лондоне и уже оттуда отправится во Францию.

Ла Вей попытался представить себе, как обед за обедом, обед за обедом он сидит напротив Александры, – и так до конца жизни. О чем они будут говорить? Вероятно, об их детях. Или, возможно, о том, как им поступить со своими деньгами.

«Интересно, каково заниматься с ней любовью?»

Все в нем противилось даже мысли об этом, но он понимал, что это неправильно. Без сомнения, занятия любовью с такой женщиной, как леди Придо, не могут стать делом рутинным.

Эти люди наводят на него тоску, понял Ла Вей. Это казалось ему едва ли не предательством, но было правдой. Они разговаривали с ним так, будто революции никогда не было, ведь некоторых из них она задела всего лишь скользящим ударом.

По иронии судьбы все его попытки сохранить тот образ жизни, который они считали лучшим и на который имели право, оказались тщетными. И все потому, что Ла Вей стал почти непригодным для такой жизни после каперства с графом Ардмеем, их совместной жизни на корабле и участия в кровавых стычках с такими людьми, как лысый, обладающий дурным нравом, корабельный кок грек Геркулес…

Все это так изменило принца, что ему уже не поместиться аккуратно в той нише, которую он оставил позади. Это была утонченная, прекрасная, удобная жизнь. Именно такой жизни ждала его сестра, и такой жизни он хотел для нее.

Но сейчас этим людям нечего делать с таким человеком, каким он стал.

Хотя, возможно, Филиппу это просто казалось, ведь он так долго не причаливал к родному берегу. У него не было места, которое он считал бы своим домом.

Если он сможет вернуться в Ле-Пьер-Держан, родной дом, возможно, вернет ему состояние равновесия. Напомнит обо всем том, за что он сражался.

Весь вечер у ла Вея было такое чувство, будто он проговаривает текст роли в пьесе, в которой играл до этого десятки раз.

– Ваш дедушка тоже хвалит вас, Филипп.

Ла Вей улыбнулся:

– Мне повезло, что у меня еще есть дедушка, который гордится…

– Лорд Ла Вей!

Все присутствующие разом повернулись. Один из лакеев, которые весь вечер входили в комнату и выходили из нее абсолютно беззвучно, вдруг заговорил. Ощущение было таким, будто голос подал канделябр.

– Прошу прощения, что перебиваю вас, милорд, но мне сказали, что дело не терпит отлагательства. Вас ждут в фойе, – сообщил слуга.

Филипп посмотрел в лицо лакею. Было в нем что-то такое, что заставило принца медленно встать и очень аккуратно сложить салфетку.

От предчувствия беды волосы у него на затылке встали дыбом.

– Сюда, милорд, – спокойно сказал лакей.

Филипп последовал за ним и остановился только в фойе. Пол здесь был выложен плиткой, как шахматная доска.

Его лакей Рамзи ждал у дверей, освещенный лишь двумя высокими фонарями, свет которых практически обесцвечивал его лицо. На пол вокруг Рамзи стекали капли дождевой воды.

В ушах у ла Вея зашумело.

– Что-то с миссис Фонтейн? – резко спросил он.

Его вопрос удивил лакея.

– Нет, милорд. Видите ли, милорд, мне неловко беспокоить вас. Я не сделал бы этого, если бы…

– Давайте же, Рамзи, договаривайте!

– Юный мистер Фонтейн пропал.

Сердце Филиппа сжалось.

– Джек? – хрипло спросил он.

– Миссис Фонтейн пошла проведать его после обеда, но его не оказалось в постели. Мы обыскали весь дом. Мы то и дело звали его. Мы даже… – Рамзи с трудом сглотнул, – заглянули под лестницу… на случай, если…

Филипп предостерегающе замотал головой. Окончание предложения ему хотелось услышать не больше, чем лакею договаривать его.

Шум в ушах Филиппа стал громче, а сердце застучало так, как сапоги солдат стучат по площади на военном параде. Он мгновенно и почти осязаемо ощутил ужас Элайзы, словно это был приближающийся шторм или змея, обвившая сердце. Ла Вей узнал в себе ту холодную ярость, которая постигнет кого угодно, вселенную или судьбу, если те дерзнут причинить вред ей или Джеку.

Он все сделает правильно.

– Миссис Фонтейн известно, что вы здесь? – спросил он.

– Нет, милорд. Она не позволила бы мне побеспокоить вас. Поэтому я ушел, не сообщив ей об этом. Она все еще обыскивает дом и зовет мальчика по имени… – Рамзи вздохнул.

Подняв руку, Филипп быстро сжал плечо лакея.

– Вы поступили правильно.

До революции ничего подобного ни один из ла Веев не сказал бы лакею и не сделал.

До Элайзы Фонтейн.

Какое-то смутное предположение зашевелилось в его голове, и Филипп сосредоточился на нем, словно это была его добыча на охоте.

– Это так не похоже на мистера Джека, – заметил Рамзи. – Прошло уже почти два часа, милорд. Хотя, возможно, и больше. Мы точно не знаем. Миссис Фонтейн обезумела, лорд Ла Вей. – Голос Рамзи чуть не сорвался. – Трудно это вынести, милорд. Знаете, миссис Фонтейн нам нравится. Она так добра ко всем нам.

– Филипп?! – раздался раздраженный голос – голос Александры. Застучали каблучки по полу фойе у него за спиной.

– Минуту! – сказал он резко, отмахиваясь от нее, как от комара, и едва ли осознавая, что так заговорили бы с ним все, кого он знает. Ла Вей думал.

Впрочем, удивленный возглас Александры свидетельствовал о том, что она не полностью оценила ситуацию.

– Я не ваш подчиненный и не один из этих грязных варваров на вашем корабле, Филипп! – отчеканила леди Придо. – Вы не имеете права говорить со мной таким тоном.

– Минуту! – повторил Ла Вей.

Ему было все равно, с кем он говорит, он сказал бы то же самое самому королю.

Филиппу удалось наконец ухватить суть своей идеи.

Он тут же взялся за дело – его приказания были быстрыми, жесткими, яростными и неоспоримыми.

– Я знаю, где он. Отправляйтесь за миссис Фонтейн и привезите ее в церковь, Рамзи. Немедленно! Немедленно, парень!

Развернувшись, лакей бросился выполнять распоряжение принца с такой скоростью, будто им выстрелили из пушки. За спиной у ла Вея стоял тот самый лакей, который сообщил ему о срочном деле. В руках он держал плащ принца, и тот быстро накинул его на плечи.

Схватив один из настенных фонарей, Филипп выскочил за дверь.

– Филипп…

Голос Александры вполне можно было принять и за шум ветра.

Глава 23

Стояла непроглядная тьма, звезды и луна скрылись за плотной и грозной дождевой тучей. Потоки обрушившегося на принца дождя быстро загасили фонарь.

Ла Вей несся вперед огромными скачками – по низинам, в темноте. Его сапоги вязли в грязи. Он ничего не чувствовал. Не ощущал боли. Собственное дыхание ревело у него в ушах. Дом викария казался таким близким и в то же время ужасно далеким.

Филипп ни разу не остановился, пока не подбежал к колокольне, дверь в которую, как он и предполагал, была открыта.

Потом он гигантскими прыжками стал подниматься к колоколам по винтовой лестнице, преодолевая враз по две ступени, ведомый вперед интуицией, а не чем-либо еще. Оказавшись наверху, Ла Вей остановился, переводя дыхание.

Он замер и прислушался. Увидел огромную спокойную махину колокола. Услышал стук дождя по стене, услышал, как ветер прорывается сквозь щели.

А потом до него донесся тихий шорох, сопровождаемый сопением и тихими всхлипываниями.

Там, у стены, сидел Джек.

От внезапного облегчения кровь почти отхлынула от головы Филиппа. Он упал на колени.

– Мистер Джек. Ты ранен?

– Добрый вечер, Великан, – шмыгнув носом, ответил мальчик. – Нет. Я не плачу.

Повернувшись, Ла Вей пересел ближе к ребенку и, прислонившись к стене, стал хватать ртом огромные порции воздуха.

– Нет, конечно, – задыхаясь, сказал он.

– Я не смог зазвонить в колокол, – объяснил Джек. Он опять засопел. – Я попытался. Но он меня не послушался. Я ничего не могу. И ничего не достигну.

– Ох, мистер Джек! Я знаю, такое разочаровывает. Нам очень многого приходится ждать в жизни, и запастись терпением – одна из самых трудных вещей. Даже сейчас я все еще жду, когда смогу сделать задуманное, а ведь я уже взрослый мужчина. Кстати, почему бы тебе сейчас не согреть для меня мой сюртук?

Филипп стряхнул на пол промокший плащ, а затем сбросил с себя сухой сюртук и закутал в него Джека. Голова ребенка смешно выглядывала из кучи темной шерсти с блестящими пуговицами.

Некоторое время они сидели в полном молчании. Прерывистое дыхание Филиппа эхом разносилось в колокольне.

– Великан! – наконец позвал Джек.

– Да, мистер Джек?

– А что такое бастард?

Филипп закрыл глаза: «О Боже!»

У него было такое чувство, будто его снова искололи ножами.

– Бастард, – медленно заговорил принц, – это человек, который хочет сделать кого-то несчастным, говоря ему что-то неприятное, недоброе. Вот кто такой бастард, – с ударением на последнем слове заявил он. – А где ты услышал это слово?

– Его сказала Колетта из академии мисс Эндикотт. Она такая красивая, Великан. Но она говорит, что бастард – это тот, у кого нет отца и кто ничего не достигнет в жизни. И еще она сказала, что бастард – это я.

Колетта. Сестра Александры.

Но откуда Колетта вообще могла узнать что-то о родителях Джека?

Яростное, отвратительное предположение зародилось в его голове.

«Именно поэтому Колетта находится в академии мисс Эндикотт», – мрачно подумал Филипп. Специализацией этого заведения является воспитание трудных девочек.

Человеком, с которым Элайза, должно быть, поговорила вне очереди, была Александра.

Ла Вей отогнал от себя эту догадку, чтобы вернуться к ней позже.

– Видишь ли, Джек, у этого слова есть еще одно значение, но оно нехорошее. Ты ведь знаешь, что у некоторых слов есть два значения и что есть слова, которые мы не должны произносить в обществе людей воспитанных. Это примерно такое слово.

– Ну да, например, шляпка гриба и мамина шляпка. – Джек попытался указать рукой себе на голову, но тут же окончательно утонул в складках сюртука Филиппа. – Или язык во рту и язык, на котором мы говорим.

– Совершенно верно. – Филипп кивнул. – Ну а ты – мальчик добрый, поэтому не будешь называть никого этим словом.

Голова Джека снова показалась над сюртуком.

– Словом, которое начинается на букву «б»? – уточнил он.

– Да.

Некоторое время они просто сидели молча.

– Но у меня нет папы, – жалобным голосом промолвил Джек. Он говорил очень тихо, словно признавался в каком-то постыдном секрете. – У всех есть, а у меня – нет. Думаю, что и у меня должен быть папа.

И тут Филипп буквально почувствовал, как разбивается его сердце. Разбивается, как лед на поверхности пруда.

Схватив Джека в охапку, он усадил его к себе на колени, крепко обнял и уткнулся ему в макушку подбородком. «Вот как можно склеить разбившееся сердце, – подумал Филипп. – Просто с помощью любви».

Несколько мгновений они хранили молчание. Всхлипывания Джека постепенно переходили в икоту.

– У меня тоже нет отца, Джек.

– А твой отец тоже ушел? – с сочувствием спросил мальчик.

– В некотором роде – да.

– Так, выходит, ты тоже бастард?

– Кто-то может сказать и так, Джек. Может сказать и так… Но есть кое-что важное, что должен знать человек, у которого нет отца. Я хочу, чтобы ты очень внимательно меня выслушал, ведь я говорю только правду. Ты мне веришь?

Джек кивнул.

– Когда у тебя нет папы… ты должен научиться быть сильнее, смелее и изобретательнее. Это слово означает, что ты всегда будешь лучше других знать, как позаботиться о себе и о тех, кого ты любишь. Иногда человек чувствует себя одиноким, если у него нет отца, но если у тебя большое сердце – а у тебя оно большое, – ты никогда не будешь одиноким долго.

Ла Вей был уверен, что Джек внимательно его слушает. Мальчик сидел неподвижно, правда, начал теребить пуговицы на сюртуке Филиппа.

– Видишь ли, Джек, твоя maman любит тебя за двоих. Я еще не встречал женщины, которая любила бы кого-то так же сильно, как любит тебя твоя мама. У нее огромное сердце, и она для тебя все равно что мама и папа, вместе взятые. Ты такой везучий, Джек, и такой особенный, поэтому вы и даны друг другу, чтобы друг друга любить. И ты достигнешь в жизни всего, чего захочешь. Я уверен, что ты вырастешь очень хорошим человеком, потому что ты уже сильный, смелый и изобретательный, а еще отважный, добрый и умный. А Колетту мы пожалеем и будем снисходительны к ней, потому что только несчастливые люди могут говорить такие нехорошие вещи. Хорошо?

– Хорошо. – Похоже, Джек стал несколько веселее. Глубоко вздохнув, он прижался к груди Филиппа.

– Временами мы очень остро чувствуем что-то, да? Настолько остро, что нам хочется убежать от этого, разбить что-то. Но ты должен остановиться и сначала подумать, не испугается ли за тебя человек, который тебя любит, не будет ли по тебе скучать. Ты всегда можешь сказать своей маме, что тебя тревожит. Твоя мама очень беспокоилась, Джек. И… я тоже, – договорил он.

– Прости меня, Великан.

– А теперь я отведу тебя домой, хорошо?

– Хорошо, Великан.

Ни Джек, ни Филипп не услышали шагов Рамзи и Элайзы, поднимавшихся по лестнице, ведомых прерывающимся светом фонаря наверху.

Дождь стал чуть слабее после настоящего ливня, и, несмотря на уговоры викария дождаться утра в его жилище, они все захотели вернуться домой.

Всю дорогу по холмам Ла Вей нес спящего Джека на руках, а Элайза освещала путь фонарем, огонь в котором, слава Богу, не гас.

В пути они хранили молчание – подавленное, смиренное, благоговейное, тихое и очень покорное.

Ни один из них не чувствовал холода.

Филипп не думал, ни о чем не думал.

Он просто прорывался сквозь тьму, как животное, выскочившее из ловушки, потому что был готов ради нее на все. Он не мог различить, что лучше для нее, а что для него самого, потому что они, казалось, были одним существом.

Филипп полагал, что такое происходит, когда кто-то еще становится твоим сердцем. А еще он догадывался, что Элайза слышала все, что он говорил Джеку.

Туча промчалась мимо полумесяца, тот наконец засиял на небе и осветил им дорогу домой.

– Прости меня, мамочка. Я люблю тебя, мамочка.

– Я знаю, солнышко мое. Я тоже люблю тебя. Ты ведь больше так не поступишь?

– Нет, мамочка, – сонно пробормотал Джек.

Стянув с сына промокшую одежду, Элайза вытерла его сухим теплым полотенцем, а затем надела на него ночную рубашку. В постель она отправила Джека с подогретыми кирпичами, чашкой горячего шоколада и львом.

Элайза прижимала Джека к себе, пока он не заснул, а произошло это почти мгновенно.

Она слушала ровное дыхание сына и считала его вдохи, словно хотела восстановить пропущенные за то время, когда мальчуган находился на колокольне, безуспешно пытаясь позвонить в колокол. Пытаясь достичь чего-то.

И тут Элайза начала дрожать.

Выскользнув из постели Джека, она разделась и вынула заколки из волос, тряхнула головой – волосы шатром рассыпались у нее по спине.

Закутавшись в халат, Элайза зажгла свечу и стала спускаться вниз по лестнице, двигаясь почти как лунатик к единственному на свете человеку, рядом с которым она чувствовала себя в безопасности.

Она трижды постучала в дверь его кабинета. Тихонько постучала.

Ответа не было.

Элайза нажала на ручку двери, ручка подалась. Она на несколько дюймов приоткрыла дверь – дверь открылась без скрипа.

Филипп сидел у камина в своем большом кресле с подголовником, лениво держа в руках бокал бренди.

Он смотрел на огонь с таким же выражением, с каким однажды при ней смотрел в окно. Быть может, он не слышал ее стука из-за шума дождя, который снова хлынул с небес с библейской мстительностью.

Ла Вей успел переодеться и теперь был в рубашке и панталонах, без сапог, а его все еще слегка влажные волосы причудливо курчавились на висках.

Он поднял голову.

А потом замер.

Очень осторожно поставил бокал с бренди на стол, стоящий у кресла.

Глаза Филиппа неотрывно следили за тем, как Элайза приближалась к нему, словно это было пришествие ангела.

Остановившись перед ла Веем, Элайза позволила ему рассмотреть смутный силуэт своего тела, закутанного в халат.

Она заглянула ему в глаза – они были горячи, как бренди, и отражали пляшущий в камине огонь.

Упав на колени перед Филиппом, Элайза положила голову ему на колени. Некоторое время он осторожно, бережно, молча гладил ее волосы.

Элайза заплакала и уже не могла остановиться. Весь пережитый кошмар, неведение, позорное слово «бастард»… Ей не вынести, если из-за нее Джек потеряет все, чего хочет. Все это разом выплеснулось из души бурными слезами.

Филипп гладил ее по голове, бормоча ласковые слова:

– Cherie, не плачь. Ma coeur [15], все в порядке. Джек в безопасности…

– Я так испугалась. – Элайза дрожала – запоздалая реакция на страх.

Приподняв, Ла Вей усадил ее на колени и крепко обнял, чтобы согреть теплом своего тела. Наконец дрожь унялась, Элайза постепенно перестала всхлипывать.

Некоторое время они молчали. Элайза опустила голову ему на плечо. Филипп прижимал ее к себе. Она вспомнила, что еще недавно раздумывала о том, находила ли другая женщина покой в его объятиях?

Похоже, в них покоился весь мир.

– Я так давно пыталась уберечь его от этого слова, Филипп, – наконец промолвила она. – В доме викария его едва ли стали бы так называть. Все это моя вина. Это я сделала с ним.

– Ты не сделала ничего плохого, ты только любила его, – возразил Ла Вей. – Это с ним сделал его отец. Ты не можешь защитить его от мира. Но ты можешь научить его, как жить в этом мире. В твоих силах объяснить Джеку, что он может остаться добрым, даже если все остальные несправедливы к нему. И кто может все это знать лучше тебя?

Элайза повернула голову, чтобы посмотреть Филиппу в глаза. А потом провела пальцем по его подбородку, его чувственным губам, и он не противился этому. Он просто наблюдал за ней, его глаза горели, пляшущие языки пламени отражались в его зрачках. Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга.

Кто бы мог представить, что у столь сурового человека такое большое и прекрасное сердце?!

Элайза нежно поцеловала его в губы.

А потом потянулась к пуговице на его сорочке.

Казалось, время замедлилось и двигалось вперед маленькими шажками. Элайзе пришло в голову, что она могла бы вечно оставаться в чистилище «нерасстегнутой пуговицы»…

Наконец пуговица была расстегнута.

Элайза с облегченным вздохом развела в стороны полы его сорочки, провела ладонями по твердой бархатистой груди Филиппа и снова вздохнула.

– Как же я хочу тебя! – прошептала она.

Филипп запустил пальцы в ее волосы, а она запечатлела в основании его шеи поцелуй – в том месте, где его сердце билось сильно, быстро, неистово, как и должно биться сердце настоящего воина.

А потом, когда их губы встретились, когда поцелуй стал одновременно голодным, яростным и нежным, ее пальцы осторожно пробежали по дорожке волос, разделившей его гладкие мышцы, рассеченные шрамом. Эта рана могла убить его, однако стала дорогой, соединившей их, поэтому Элайза бережно дотронулась до нее.

Ла Вей заерзал, когда его плоть восстала и зашевелилась.

Соскользнув с его колен, Элайза сама опустилась на колени между бедер Филиппа, чтобы провести языком по дорожке волос, убегавшей под его панталоны.

Потом она потянулась к пуговицам на них. К счастью, пуговицы быстро повиновались ее пальцам.

Его освобожденная плоть тут же подскочила к ее руке, и Элайза накрыла ее губами.

Дыхание ла Вея стало прерывистым.

Элайза втянула в себя его восставшую плоть, потерла рукой ее основание. Сделала это еще раз. И еще.

Филипп с тихим стоном выгнулся навстречу ей. Его руки вцепились в ее волосы, голова откинулась назад, мышцы на шее напряглись. Из его уст вырывались несвязные прерывистые слова:

– Святая Богородица… Как хорошо… Элайза…

Возбуждение ла Вея накрыло и ее. Элайза почувствовала, как ее тело напряглось и задрожало, только не от страха на этот раз, а от всплеска энергии, необузданного желания.

Она сделала это снова – своими губами, руками, языком водила по его набухшему жезлу, исследовала очертания его шелковистого купола.

Протянув к Элайзе руки, Филипп схватился за рукава ее халата.

– Сними его! – хриплым голосом приказал он. – Сними… Или я сорву его с тебя.

Встав на ноги, Элайза сняла халат. Тот упал в руки ла Вея, словно подбитый голубь. Ла Вей усмехнулся.

– О Боже, любовь моя!

Этот хвалебный возглас пришелся Элайзе по нраву, поэтому она еще некоторое время постояла перед ним – нагая и абсолютно беззащитная, а его глаза буквально пожирали ее.

Схватив руками бедра Элайзы, Филипп рванул ее к себе, прижал губы к ее животу, а потом, без прелюдии, потянулся к ней, нежно, но настойчиво развел ее бедра в стороны и проскользнул языком в ее лоно.

Элайза была не готова к такой мощной волне удовольствия, которая едва не сбила ее с ног.

– Филипп…

Ласка повторилась, а его пальцы запорхали по ее нежной коже. Элайза ухватилась за его твердые горячие плечи. Наслаждение волна за волной растекалось по ее телу, сладостное напряжение возрастало, пока его язык скользил и скользил по ее плоти – умело и уверенно.

Теперь Элайза могла только стонать от удовольствия, превратившись в существо, состоящее из одного желания.

– Прошу тебя…

– Ты именно этого хочешь, любовь моя? – пробормотал Филипп, прекращая на мгновение ласки. – Об этом молишь меня?

– Да… Господи… Пожалуйста… – Каждое слово с усилием вырывалось из ее уст.

– Ты закричишь. – Ла Вей говорил низким властным тоном.

«Я сделаю все, чего ты захочешь», – подумала Элайза.

Филипп постепенно опускал Элайзу ниже и ниже, пока она не оседлала его колени. А потом он взял рукой свою разгоряченную плоть, направил ее в лоно Элайзы, вошел в нее одним резким толчком и стал ритмично приподнимать и опускать ее. От острого удовольствия Элайза откинула голову назад и тихо застонала.

Движения Филиппа становились все стремительнее, толчки все глубже, и вскоре Элайза заколотила кулачками по его плечам, потому что наслаждение достигло пика, а из ее груди вырвался громкий, хриплый и торжествующий крик.

– Боже… Элайза… я…

И когда тело Филиппа содрогнулось в блаженных конвульсиях удовольствия, настала очередь Элайзы крепко держать его.

Глава 24

Элайза чувствовала себя скорее обмякшей тряпкой, чем женщиной, удивленной, удовлетворенной, испытавшей легкую боль.

Она наслаждалась ощущением того, как в одном темпе приподнимаются и опускаются их грудные клетки.

– Я делаю тебе больно? – спросила она.

– Чуть-чуть. Не двигайся пока. Мне нравится чувствовать тебя, – прошептал он в ответ.

Филипп еще не вышел из нее.

Она уронила голову ему на плечо, и он стал поглаживать ее спину. Их тела были покрыты потом.

– Я хотел сделать это более искусно, – пробормотал он в ее волосы. – И я сделаю это. В третий или в четвертый раз, быть может.

Его мечта становилась явью. И теперь, овладев Элайзой, Филипп чувствовал, что никогда не сможет насытиться ею в полной мере.

Она улыбнулась у его плеча.

Пальцы ла Вея легко побежали по ее телу, по элегантному изгибу ее талии, спустились к бедрам, потом задержались, чтобы нарочито медленно обвести такое чувствительное местечко у основания ее позвоночника, и не останавливались до тех пор, пока Элайза не зашевелилась и вновь тихо не застонала.

– Филипп…

Он осторожно приподнял ее и прикоснулся губами к ее соску. Элайза охнула. Теперь ему понравился этот звук.

Он слегка прикусил ее сосок.

– Я хочу попробовать на вкус каждый дюйм твоего тела, – пробормотал Ла Вей. – Прикосновение к каждому изгибу, к каждой ямочке, каждому потайному местечку подарит тебе удовольствие.

– Покажи мне это.

– Пойдем со мной, – сказал он и слегка подтолкнул ее.

Элайза соскользнула с его колен, взяла его за руку, рывком подняла с кресла и повела к кровати. Филипп шел за ней, любуясь шелковистой волной ее волос, заканчивавшихся как раз над ее восхитительными круглыми белыми ягодицами. Он решил, как возьмет ее в следующий раз.

Со вздохом нырнув в постель, Филипп привлек к себе Элайзу.

– Сначала нам надо избавиться от этого, – настойчиво проговорила она.

Сорвав рубашку с его плеч, она бросила ее на пол тем же движением, каким он недавно избавился от ее халата. Ла Вей быстро стянул с себя панталоны.

– Накрой меня, – прошептала Элайза.

И тогда он завладел ею, полностью обхватил руками, подмял под себя.

– Мне всегда так хотелось уложить тебя на ночь рядом с собой, – пробормотал он. Его палец обвел ее подбородок, нос, маленькие моллюски ушей.

– Всегда?

– После того, как я насиловал тебя дюжиной разных способов.

– Существует дюжина способов этого? – удивилась Элайза…

– О, ma cherie, – произнес Филипп с насмешливой жалостью, – если бы ты только знала, сколько.

– Изнасилуй меня, – тихо попросила она.

Его губы с силой впились в ее рот, он отбросил волосы с ее лица.

Ее руки заскользили по его бедрам, доводя его до исступления. Она исследовала его тело, наслаждаясь этими прикосновениями.

Его легкие тем быстрее выталкивали воздух, чем сильнее становилось его желание.

Влажное от пота тело Элайзы скользило по его телу. Острые пики ее сосков вдавливались в его грудь.

Ла Вей тихо застонал. Она была богиней мягкости и гибких изгибов. Его плоть вновь отвердела, потянулась от его чресл к ее животу. Филипп буквально обезумел от страсти.

Внезапно привстав, Ла Вей перевернул Элайзу на живот, оседлал ее бедра, зажал ей руки и, склонившись над ней, стал осыпать поцелуями жемчужины ее позвонков.

Ее дыхание тоже участилось.

– Филипп…

Приподнявшись на коленях, он взялся руками за ее ягодицы и слегка развел их в стороны.

– Как персик, – прошептал он.

Элайза застонала.

– Пожалуйста, Филипп, я хочу…

Его палец скользнул между ее ног, чтобы убедиться, что она готова принять его. Ла Вей был в исступлении.

Из груди Элайзы вырвался гортанный стон – низкий, животный, эротичный, – который, казалось, пронзил все его тело, особенно его разгоряченную плоть.

– Ты хочешь меня, Элайза?

– Да! Сейчас же!

– Как ты хочешь меня? Вот так? – Он стал поддразнивать ее и себя, водя кончиком своей плоти по ее лону.

Ее пальцы впились в одеяло, спина судорожно приподнималась от прерывистого дыхания. Элайза ударила одеяло руками то ли со стоном, то ли со смехом.

– Черт бы тебя…

Но тут он резким движением вошел в нее, и она тихо застонала.

Филипп хотел искусно продолжить эту сладкую пытку, он знал, как увеличить наслаждение промедлением. И он пытался: медленно вышел из нее, чтобы она почувствовала каждый дюйм его плоти, насладилась каждым ее прикосновением.

Но желание уже вновь впилось в него своими когтями. Он снова нырнул в нее, с силой прижимая к себе ее бедра, получая удовольствие от ее стонов.

– Боже мой, нет! Пожалуйста, быстрее…

Отодвинувшись, Филипп вновь вошел в нее – медленно, медленно, медленно… Пот заливал его тело, жилы на шее напряглись.

Элайза чуть сдвинула ноги, чтобы глубже впустить его, и испустила чувственный стон.

Филипп больше не мог сдерживаться. Его бедра забарабанили в ее ягодицы, и мир сосредоточился лишь в их прерывистом дыхании, стонах удовольствия и мольбах не останавливаться.

Когда тело Элайзы наполнилось экстазом, она закричала, выгнулась дугой, ее пальцы с силой впились в одеяло. Филипп почувствовал, как его собственное тело содрогается в конвульсиях, и услышал собственные крики, как будто он находился на Луне.

Ла Вей пробудился с ее волосами на губах – должно быть, они ненадолго заснули. Голова Элайзы лежала у него на груди, а рука была закинута ему на плечо. Ее бедро покоилось на его ноге. Элайза тихо дышала, ее теплое дыхание касалось его груди.

И желание разгорелось в нем, как фитиль свечи разгорается от поднесенной спички. Плоть Филиппа приподнялась – и он зашевелился. Провел пальцем по ее позвоночнику, по изгибу бедра, смакуя удовольствие, наслаждаясь, просыпаясь. Желание все сильнее одолевало его. Господи, желание!

Элайза проснулась, вздохнула и приподняла голову.

– Филипп… – прошептала она.

Приподнявшись, Элайза прильнула к его губам в нежном, дразнящем поцелуе. Он улыбнулся и, не прерывая поцелуя, сжал своими губами ее верхнюю губу, положил ладони ей на ягодицы и привлек ее к себе, чтобы она поняла, насколько он возбужден.

Элайза тоже улыбнулась. Задвигалась, когда он начал поглаживать ее спину и бедра, потому что теперь знала, как довести до исступления и его, и себя.

Перекатив ее на спину, Филипп замер над ней.

– Только медленно, – сказал он.

– Мы остановим время, – шепотом отозвалась она.

Он вошел в нее ленивым толчком, и она обвила его руками и ногами, крепче прижимая к себе, пропуская глубже в свое лоно.

Они двигались томно, не спеша. Ла Вей приподнял бедра, и Элайза выгнулась дугой, чтобы встретить его. Они изо всех сил старались отдалить неизбежный, дикий, сметающий все на своем пути взрыв удовольствия, замедлить стремительный бег к полному блаженству. Они наслаждались близостью своих тел, взахлеб пили поцелуи друг друга, отдаляя тот миг, когда им снова придется расстаться.

Но потом пиковый момент настал, пронзив ла Вея до самой глубины его существа.

– Дорогая, я не могу больше ждать…

В ответ она выше приподняла бедра, сливаясь с ним в одно целое.

– Быстрее, Филипп! – прошептала Элайза.

Неистовая пляска любви становилась все стремительнее. Ее голова откинулась назад, ногти впились в его руки, а ноги обвивали его тело. Наконец они вместе вознесись к сияющим вершинам блаженства.

Они украли время.

Не остановили его, украли – это самое подходящее слово. Потому что ни один из них не имел права на другого, учитывая их положение и… да, то самое – обстоятельства.

– А как же Александра, Филипп?

Элайза и поверить не могла, что когда-нибудь сможет произнести это имя, но огонь страсти постепенно угасал, пот охлаждал их тела, и когда сон начал овладевать ими, неизбежная и безжалостная правда захватила сознание Элайзы.

На мгновение этот вопрос застыл во тьме, как звук отдаленного выстрела.

Казалось, леди Придо не имеет никакого отношения к ним обоим, а лишь вторжение реальности в украденную ночную фантазию.

Прошло некоторое время, прежде чем Филипп заговорил низким голосом, как будто был вынужден против воли вытаскивать слова на поверхность.

– Она уехала в Лондон. Я все с ней улажу в Лондоне.

Элайза ничего больше не сказала. Она глубоко вдохнула, словно желая втянуть в себя всю его суть.

Его рука рассеянно прикоснулась к ее спине, сон смежил веки.

Милосердное оцепенение, чувство решимости, завершенности охватили Элайзу. Ночь с ним стала для нее своего рода элегией.

Никто лучше Элайзы не знал, чем могут быть чреваты последствия невыполнения обязанностей, забывчивость в отношении своей ответственности, положения. Она никогда не обвинит его в этом. И никогда не спросит этого с него.

Но сейчас Элайза знала, что делать. И полагала, что сможет обрести в этом покой.

На этот раз Филипп спал мертвым сном. Потому что, проснувшись, был один, а серый свет неистово пробивался сквозь портьеры.

Он провел рукой по постели рядом. Она была теплой. Его рука замерла, как будто Элайза лежала с ним, и вспомнил, какое умиротворение он почувствовал, когда уложил Элайзу в свою постель.

В следующий момент он услышал стук в дверь.

Недовольный вторжением реальности в свои грезы, принц вздохнул:

– Войдите!

Дверь быстро распахнулась, и подозрительно резвый лакей вбежал в спальню с чашкой кофе и яблочным пирогом на подносе. Джеймс поставил поднос на маленький столик и спросил:

– Вы сегодня едете в Лондон, милорд?

Да, конечно. Вот в чем дело.

– Да, Джеймс. В Лондон. – Прошлой ночью, когда Элайза повела Джека спать, он рассказал Джеймсу и Рамзи о своих планах.

– Ужасный день для поездки, – весело проговорил лакей. Он распахнул портьеры, чтобы показать ла Вею еще один занавес – занавес дождя.

– Видал я погоду и похуже. – Филипп зевнул.

Сегодня он готов к ненастью. Он не почувствует дождя и холода. Его увлечет поток дел. А пока он будет ехать в карете графа Ардмея – из-за погоды путешествие будет очень медленным, – воспоминания о прошлой ночи поддержат его. Если повезет, он приедет в Лондон даже раньше Александры.

И там он поступит правильно по отношению ко всем.

Оказавшись в Лондоне после действительно неприятной поездки, в течение которой он почти все время спал, Филипп привел себя в порядок в особняке Редмондов, где его встретил Джонатан, единственный из Редмондов, находящийся в резиденции, и отправился к Александре. Он нашел ее в гостиной семейного особняка, где она живописно устроилась на голубом диване, цвет которого делал ее глаза особенно яркими. Дом был протоплен так сильно, что Ла Вей удивился: почему от его пальто не поднимается пар?

Александра встала и протянула руку для поцелуя.

– Я уж и не знала, ждать ли вас, Филипп, – сказала она.

– Прошу извинить мой поспешный уход вчера вечером, – поклонился принц. – Я понимаю, что это было совсем не в моем духе.

– Да уж, надеюсь, что понимаете! Крайне странно, и я бы даже сказала, грубо с вашей стороны так неожиданно срываться с места, Филипп. Это очень на вас не похоже. Едва ли вы спешили на роды. – Указав ему на стул в стиле чиппендейл, Александра позвонила.

Нелепо, но его сердце инстинктивно чуть подскочило в груди, когда он услышал звук звонка.

Филипп уселся на хрупкий элегантный стул.

– Это действительно было грубо, за что я искренне прошу прощения. Мой друг попал в трудную ситуацию, и я должен был помочь ему, Александра. Наверняка вам и самой приходилось помогать попавшим в трудную ситуацию друзьям?

Едва произнеся эти слова, Ла Вей понял, что с трудом может представить себе, как она это делает, да и какой такой случай мог бы заставить леди Придо сорваться с места на помощь другу?

Александра молчала, холодно глядя на него.

– Я слышала, как вы произнесли имя «Элайза», – заявила она. – Разве это не имя вашей экономки?

– Вы правы, миледи.

Воцарилось особенное, недружелюбное молчание. Пожилая женщина – экономка, должно быть, – еле передвигая ноги, внесла в комнату поднос с чаем и ячменными лепешками.

Положив одну лепешку на тарелку, Александра протянула ее ла Вею, а затем налила две чашки чаю. Ни один из них не проронил ни слова.

– Александра, – наконец лениво заговорил Ла Вей, отпив чай, – как вы считаете, откуда вашей сестре известно слово «бастард»?

Она насторожилась, но лишь на мгновение. Донеся чашку до рта, леди Придо сделала глоток из нее, а потом неспешно поставила на стол.

– Что вы имеете в виду? – спросила она.

– Колетта назвала сына моей экономки бастардом.

– Неужели? – Александра была искренне смущена и находилась в явном недоумении. Она указала на чайник. – Это чайник. – Кивнула на диван. – Это диван. Бастард… Мы должны радоваться тому, что моя сестра начала понимать смысл слов, ведь она изо всех сил учила уроки.

Ла Вей спросил себя: считает ли она свое замечание остроумным? А потом объяснил ей – медленно, словно разговаривал с несмышленым ребенком:

– Нет, она хотела обидеть мальчика.

Александра выпрямилась.

– Вот что, не смейте разговаривать со мной таким тоном! – холодно заявила она. – Он – всего лишь…

Филипп поставил чашку на блюдце так резко, что эхо от звона фарфора разнеслось по всей комнате.

Александра заморгала.

Они молча смотрели друг на друга.

– А не расскажете ли мне, каким образом вы добились, чтобы мою экономку уволили из академии, Александра? – тихо спросил Филипп.

Она опять замерла, и не моргая смотрела на него.

– Элайзу? – насмешливо переспросила она и нервно усмехнулась.

– Элайзу. – Ла Вей кивнул.

– Что ж… – Похоже, леди Придо опять смутилась. – Этого было совсем нетрудно добиться, Филипп, особенно такому человеку, как я. Я предположила, что моя сестра – необычно одаренная девочка, тонко чувствующая, и что ей надо заниматься уроками, только когда она сочтет нужным. Но ваша экономка – это вам понравится, Филипп, – сказала, что будет глупо отучать ее от порядка и дисциплины, потому что это то, что ей нужно. Глупо! Нет, вы только подумайте! Представьте, что она назвала меня глупой. Так что, узнав от служанки об ее «обстоятельствах», я пригрозила рассказать о них родителям всех детей, посещающих академию мисс Эндикотт. Это привело бы к разорению академии, потому что никто из них не захотел бы, чтобы их детей учила такая женщина. Этой особе был необходим урок, как обращаться к благородным людям.

Филипп молчал. Он лишился дара речи. Он мог только дышать, испытывая гнев, потому что его охватила новая боль.

Еще никогда слова «благородные люди» не звучали настолько издевательски.

Ла Вей легко представил себе Элайзу в то мгновение, когда она в сердцах сказала что-то неподобающее леди Придо.

Как жаль, что его при этом не было!

– А как же вы узнали о ее «обстоятельствах», как вы это называете? – спросил он.

– Слуги отличаются продажностью Филипп. У них своеобразное представление о морали.

– Совсем не такое, как у аристократов…

Александра вспыхнула:

– Она хотела сказать, что я глупа!

Даже сейчас при воспоминании об этом волосы у нее встали дыбом.

Лорд Ла Вей хранил холодное молчание.

Леди Придо усмехнулась:

– Так вы хотите, чтобы ко мне именно так относились? Вам бы хотелось, чтобы простая школьная учительница, простая экономка оскорбляла меня?

– У нее есть сын. – В голосе ла Вея появились хриплые нотки.

– Да, мне это известно, – заявила Александра. – Бастард.

Закрыв глаза, Филипп досчитал до пяти, чтобы справиться с гневом.

– Давайте же не будем спорить, Филипп! – примирительным тоном произнесла она. – Мы так давно дружим. Я уверена, что мы сможем понять друг друга. Надеюсь, вы того же мнения? Мне кажется, вы пришли сюда с определенной целью. Так давайте же перейдем к делу.

У него был такой умиротворяющий, спокойный вид, что Александра решила умоляюще прикоснуться рукой к его руке.

Филипп угрожающе посмотрел на нее, и она поспешно убрала руку.

– Я пришел сюда, чтобы поблагодарить вас, Александра, – быстро проговорил Филипп.

– Поблагодарить меня? – Ее лицо посветлело, она явно ожидала, что Ла Вей начнет перечислять ее добродетели.

– Да. Если бы вы не добились увольнения Элайзы из академии, я бы никогда не познакомился с ней.

Александра вопросительно смотрела на него. А потом, когда она осознала смысл его слов, ее лицо залила краска, а глаза превратились в две узкие щелочки.

– Вы спали с этой шлюхой?! – разве что не прошипела она.

– Осторожнее! – шелковым голосом предупредил Филипп. – Осторожнее!

Шокированная, охваченная гневом Александра хватала ртом воздух.

– Конечно, вы не собираетесь на ней жениться, иначе станете посмешищем для всех знакомых, опозорите свою семью, связавшись с этой простолюдинкой, с этой маленькой…

– Это все… – Александра вскочила, когда Ла Вей, сжав руку в кулак, одним ударом разбил свою лепешку на тысячу мелких крошек, – что осталось от моей жизни и моей великой семьи. И ровно настолько меня беспокоит, что вы или кто-нибудь еще думаете о том, что я намерен сделать.

Леди Придо хрипло дышала.

– Вы немедленно уйдете! – бросила она.

Кивнув, Ла Вей посмотрел на Александру, потому что, вероятно, видел ее в последний раз.

– Если вы разочарованы или обижены, Александра, то я сожалею, что стал причиной этого. Я дорожил дружбой между нашими семьями.

– Убирайтесь! – прошипела она.

– Кстати, в любви нет ничего простого, обыденного, леди Придо, – ласково добавил Ла Вей. – Я искренне надеюсь, что однажды вы это поймете.

Слегка поклонившись, лорд Филипп Ла Вей, принц дома Бурбонов, вышел.

Глава 25

У них так мало вещей: одежда, ее щетка для волос, игрушечный лев, коричневое бархатное кресло…

Она быстро соберет их.

Элайза перечитала письмо родителей, даже не понимая, как она могла не обратить на него внимания.

«Пожалуйста, возвращайся домой и привози с собой Джека. Мы его тоже полюбим».

Откуда родители узнали имя ее сына?

Должно быть, Филипп написал им.

Дьявол!

Элайза тихо усмехнулась, и он снова заполнил ее – тот сияющий свет, который озарял ее, когда она чувствовала его любовь. Потому что она знала: Ла Вей ее любит. И в любом случае, не важно, где они находятся. Что бы ни случилось с одним из них, она сможет призвать на помощь это чувство, чтобы напомнить себе, насколько она любима.

В тот день, когда Ла Вей уехал в Лондон, Элайза решила все рассказать Джеку.

– Джек, садись рядом со мной, давай поговорим.

– Я попал в беду, мама?

– Не совсем. Итак, я знаю, что тебя волнуют мысли об отце, Джек, и ты спрашиваешь себя, почему он с нами не живет.

– Все в порядке, мамочка. Я люблю тебя, ты любишь меня, и это очень хорошо.

Усмехнувшись, Элайза обняла сына. Благослови Господь Филиппа и его мудрость.

– Это верно и действительно очень хорошо. Но у меня есть просто потрясающая новость. Нас любят и другие люди. Ты их еще не видел, но мы будем жить с твоими бабушкой и дедушкой, мы будем семьей. Они чудесные, чудесные люди, и ты обязательно их полюбишь.

Джек слушал мать с округлившимися глазами, внимательно глядя ей в лицо. Элайза не замечала этого, но его ищущий взгляд был поразительно похож на ее собственный.

– Но мне и тут хорошо, мамочка. Тут Великан!

– Помнишь, когда мы уходили от мисс Эндикотт, я обещала, что тебе будет хорошо здесь? Я была права?

Джек задумался.

– Да, мама, – ответил он наконец.

– А теперь я обещаю, что ты полюбишь бабушку и дедушку, Джек. Они такие забавные и мудрые, дом у них чуть поменьше этого, зато у тебя будет своя комната, больше здешней. Я покажу тебе перила, по которым каталась, когда была девочкой, и реку, в которой ловила рыбу. Там много замечательных уголков, где можно поиграть. У дедушки и бабушки даже есть лошадь, так что ты сможешь научиться ездить верхом.

– Черт… Я хотел сказать: ура-а-а! А Великан будет приезжать к нам в гости?

Элайза задумалась.

Филипп был так уверен, что она придет к нему. Он был прав.

А теперь она была почти уверена: то, что она собирается сказать Джеку, – правда.

Она скрестила пальцы на удачу.

– Если Великан сумеет найти способ спуститься по бобовому стеблю, я уверена, что мы снова встретимся с ним, – сказала Элайза.

Путешествие в Суссекс из Лондона было долгим и заняло почти два дня. Хотя погода становилась лучше, дороги еще не просохли после последних проливных дождей, и кое-где колея была по-прежнему залита водой.

Филипп провел в городе почти две недели, занимаясь «Фортуной» и обедая в таких местах и с такими людьми, которые привели бы Александру в ужас, но они состояли в команде корабля. Этим людям он бы доверил – и доверял – свою жизнь.

Стоя в доке под сияющими небесами рядом с Джонатаном Редмондом и графом Ардмеем, Ла Вей обменялся с ними рукопожатиями: они заключили соглашение использовать корабль для перевозки шелка, чая и специй, а не преследовать пиратов. Через несколько месяцев они поймут, принесет ли это начинание доход.

Они решили нанять для «Фортуны» капитана или назначить на эту должность одного из членов команды. Филипп и граф Ардмей должны были остаться на берегу.

Но Филипп не только занимался кораблем, он еще написал письмо мсье Леграну.

«Уважаемый мсье Легран.

От всей души благодарю Вас за терпение и внимание, но теперь я позволяю вам продать Ле-Пьер-Держан. Желаю его новому обитателю долгих лет счастья и здоровья. Это прекрасный дом».

Ла Вей сразу отправил письмо, чтобы не передумать.

И поскольку он уже немного знал о любви и жертвенности, теперь ему стало понятно, как он может отблагодарить Лайона Редмонда за то, что тот спас ему жизнь.

В ранний час утра в Адлин-Хаусе было темно и тихо – именно в это время Филипп наконец вернулся домой, в Пеннироял-Грин. Как ни странно, он действительно чувствовал себя здесь дома. Глубоко вдохнув, он ощутил аромат льняного масла и лимона, легкий запах свечного нагара и еще какой-то приятный аромат – он был готов поклясться, что именно так пахнут яблочные пироги.

Впрочем, возможно, он всего лишь принимал желаемое за действительное.

Все эти ароматы окутали его, как самые мягкие и теплые одеяла, успокаивающие и любимые.

Медленно поднявшись в свои покои, Филипп сбросил с себя одежду, забрался в постель и тут же погрузился в сон без сновидений, который, как ему показалось, длился не больше пяти минут, прежде чем в дверь постучали.

Рывком подняв голову, Филипп заморгал.

– Войдите! – отозвался он хриплым сонным голосом.

Дверь резко распахнулась.

– Какого дьявола?… Кто, черт возьми?… Что вы здесь делаете?

– Доброе утро, милорд. Насколько я поняла, вам нравится, когда на завтрак вам подают кофе и яблочные пироги. Меня зовут миссис Уинтроп, если вы помните. Мы знакомы. Меня временно направили сюда граф и графиня Ардмей – до тех пор, пока мы не найдем вам новую экономку.

– Направили? Новую… У меня есть экономка!

Ла Вей сел в постели. Нет, наверняка это сон. Или, возможно, ему все приснилось: и миссис Уинтроп, и Элайза. Да и существует ли вообще Элайза?

Если все это так, то это определенно не лучший сон в его жизни.

Бедная миссис Уинтроп явно не была готова увидеть в этот утренний час обнаженный торс принца во всем его великолепии. Она выронила из рук поднос.

Ла Вей поморщился от лязга и стука.

Они оба молча наблюдали за тем, как кофе безжалостно растекается по ковру, словно кровь на месте убийства.

Филипп вопросительно посмотрел на миссис Уинтроп.

– Ничего страшного, – сказал он. – А где Элайза, черт возьми?

При упоминании этого имени глаза миссис Уитроп тревожно распахнулись.

– Миссис Фонтейн, – произнесла она многозначительно, – вернулась к своим родным в Нортумберленд. Разве она не оставила вам письмо, милорд? – Голос миссис Уинтроп дрогнул.

– Я был в Лондоне. Вернулся только прошлой ночью. Письмо? Какое письмо?

Нет, это точно сон.

– Знаете, миссис Фонтейн и в голову не пришло бы уйти от вас, не сказав вам ни слова, она очень ответственная, очень. Она сказала, что вы должны были ждать этого. О, и вам необходимо знать, что вчера вечером приехала молодая леди, – добавила она.

– Молодая леди? – ошеломленно переспросил Ла Вей. – Рамзи! Джеймс! – взревел он, словно попал в ловушку ночного кошмара.

Слишком много информации обрушилось на него в те пять минут, что прошли после его пробуждения.

Бедняжке миссис Уинтроп сообщили, что принц стал просто шелковым, прекратил кричать и бросаться вещами. И теперь она чувствовала себя преданной, убедившись, что все это ложь.

Его лакеи мгновенно прибежали в комнату. Они оказались на месте и, похоже, были вполне реальными. Рамзи и Джеймс были одеты в ливреи цвета полуночного неба.

Нет, это не сон. Можно не сомневаться – Элайза ушла.

– Молодая леди говорит, что она ваша сестра, – дрожащим голосом промолвила миссис Уинтроп.

– Моя сестра?… Рамзи! Джеймс! Оденьте и побрейте меня!

Миссис Уинтроп, не выносившая крика, выскользнула из спальни принца. Похоже, положение действительно сложное, если даже Вайолет Редмонд казалась ей теперь кротким работодателем.

Не успел Ла Вей войти в кабинет, как туда ворвалось настоящее муслиновое торнадо.

Филипп заворчал, когда она обхватила его торс. Его руки оказались в ловушке ее объятий. Из ее уст лился невнятный поток яростных и встревоженных французских и английских слов вперемежку.

– Боже мой, Мари-Элен, – проворчал Ла Вей сквозь зубы, вырываясь из ее тесных объятий. – Что ты здесь делаешь? Как ты сюда попала?

Отпустив его, Мари-Элен отступила назад.

– Где у тебя болит, братец? Чтобы я не ударила тебя по этому месту, – произнесла она, не отвечая на его вопрос.

– Да почему ты решила, что должна ударить меня?

– Ты не сообщил мне, что был ранен и находился на грани жизни и смерти, Филипп. Я уже не ребенок! Неужели ты считаешь меня настолько жестокосердной и пустой, что, по твоему мнению, я вижу в тебе только дерево, с которого можно трясти деньги? Те деньги, что ты мне прислал, я потратила на дорогу сюда, а не на платья. Я все устроила сама. Видишь, ребенок не смог бы этого сделать. Это совсем просто. Я отдавала людям приказания, вот и все. – Она взмахнула руками. – Не знаю, почему, но они делали то, о чем я просила.

Ла Вей знал, почему. Его сестра красивая, властная, очаровательная и упрямая. Да, он недооценил Мари-Элен. Сейчас, когда он смотрел на нее, ему казалось удивительным, что он ее недооценивал. Как заметила Элайза, она – его сестра.

– Боже, но каким образом ты узнала о головорезах в Лондоне? – Ла Вей был уверен, что дед ни за что не рассказал бы Мари-Элен об этом.

– Все это было в твоем письме. Ты забыл? Ты был ранен в голову? – Вынув из кармана письмо, она потрясла им перед Филиппом, словно это был королевский указ.

Только его сестра могла выйти сухой из воды, спросив у него таким тоном: «Ты был ранен в голову?» Хотя на самом деле ему было даже приятно услышать это.

– Про это было в моем письме?… – недоуменно начал Филипп, но почти тут же осекся. – Дай-ка мне его, пожалуйста!

Выхватив у Мари-Элен листок, Ла Вей пробежал глазами последний абзац:

«Я уже поправляюсь после нападения головорезов в Лондоне. Многие части моего тела все еще ноют от боли и, возможно, уже никогда не будут такими, как прежде, но я даже благодарен этой боли, потому что мог запросто умереть. Находясь у порога смерти, я думал о тебе и скучал по тебе, Мари-Элен, потому что ты всегда была хорошей сестрой».

Святой Господь! Это уже слишком! Он так и представлял себе, как Элайза смеется, выводя пером эти строки. Вот ведь шалунья.

Он никогда бы не был таким сентиментальным. Неудивительно, что после такого письма его сестра запаниковала, села на корабль и отправилась прямиком в Суссекс.

И теперь, когда она оказалась рядом, Филиппу захотелось, чтобы Мари-Элен никогда не уезжала.

– Я останусь здесь, – решительно заявила Мари-Элен, оглядываясь по сторонам с таким видом, словно этот дом принадлежит ей. – В Провансе и в Париже все не так, когда тебя там нет. Вообще все не так, Филипп, – тихо добавила она. – И никогда не будет прежним. Наверняка ты это понимаешь.

Он понимал. О, как хорошо он это понимал!

Ла Вей осторожно моргнул.

– Так ты… хочешь остаться здесь, в Пеннироял-Грин?

– Почему бы и нет? Лондон не так уж далеко, и, хоть Лондон – это не Париж, он не провинциален. Дом тут очень чистый и удобный, у тебя красивые лакеи, а местные жители весьма дружелюбные. Например, такой приятный молодой человек, мистер Дагган, кажется? У дома викария он помог нам, когда один из сундуков отвязался и выпал из кареты. Как мне повезло, что он оказался рядом, когда мы въехали в город!

Боже правый!

Филипп усмехнулся.

– А дедушка…

– О, дедушка никогда не уедет из Парижа, но мы можем поехать к нему. Может, удастся его уговорить, Филипп?

И тогда Ла Вей задумчиво посмотрел на свою сестру, которая олицетворяла теперь всю семью – мать, отца, его самого…

– Почему ты так странно на меня смотришь? – спросила Мари-Элен, испытывая неловкость под этим взглядом.

– Я… просто очень рад тебя видеть, Мари-Элен. – Обняв сестру за плечи, он крепко расцеловал ее в обе щеки. – Даже если твои платья были в моде в прошлом сезоне.

Она слегка толкнула его.

– Нет, все-таки ты был ранен в голову!

– В сердце, – поправил ее Филипп. – Но я намерен позаботиться о том, чтобы его исцелить.

Глава 26

Зима не высказывала особого желания уступать весне, но солнце все же проникло в уютную кухню дома Фонтейнов. Тосты, копченая рыба, яйца и сосиски горками лежали на тарелках. И кофейник, поставленный в центр стола горничной, был встречен с большим энтузиазмом.

Джек уже нашел нескольких новых друзей в Нортумберленде, но все еще мечтал о церкви с хорошим колоколом.

Потянувшись через стол за мармеладом, мальчик выглянул в окно и…

– Великан! – закричал он, и омлет отца Элайзы взлетел в воздух на пути ко рту, почти как в то утро, когда Элайза рассказала родителям о том, что беременна.

Джек бросился к двери, распахнул ее, стрелой помчался по дорожке и уткнулся лицом в живот ла Вея.

Легко подняв мальчика на руки, Филипп пошел к дому, держа уже подросшего Джека на согнутой руке, как будто он действительно был настоящим, а не галлюцинацией и не сновидением, что только и могло бы объяснить, почему он оказался в Нортумберленде спустя почти месяц после того, как она уехала от него, как ей казалось, навсегда.

Элайза замерла, опасаясь, что Филипп вот-вот исчезнет. Наверняка это всего лишь сон.

Ее родители смотрели на ла Вея так, словно он действительно был великаном.

Потом они вместе повернулись к Элайзе.

– Не беспокойтесь, это совсем не так, как в прошлый раз, – рассеянно произнесла она.

Впрочем, ее слова, похоже, не слишком успокоили родителей.

Элайза не могла говорить. Ее сердце вылетело из груди, как голубка, выпущенная на волю из клетки, и, без сомнения, прихватило с собой ее голос.

Столетия хороших манер едва не скатились с него волнами. Он все еще был огромным, жестким, надменным и красивым мужчиной, и потому рядом с ним все в доме стало казаться совсем крохотным.

– Великан здесь, мама! – в восторге кричал Джек.

– Я вижу, – тихо отозвалась Элайза.

Фигура ла Вея никак не вязалась со спокойным докторским домиком в Нортумберленде.

– Мама, папа, это… мой бывший работодатель, лорд Ла Вей.

– Я очень рад познакомиться с вами, – сказал Филипп родителям Элайзы.

Несколько мгновений его голос эхом отдавался от стен кухни – этот знакомый и такой любимый баритон, его тихое «эс», его изысканные, как бриллианты, согласные.

Наконец ее отец отвесил поклон, а мать присела в реверансе.

– Могу ли я поговорить с вашей дочерью с глазу на глаз? – спросил Филипп тем своим приятным тоном, услышав который люди инстинктивно бросались выполнять его просьбы. Родители Элайзы столкнулись друг с другом, торопясь выйти из комнаты. – Джек, побудь, пожалуйста, с бабушкой и дедушкой.

Он опустил Джека на пол – мальчуган бросился вверх по лестнице за своими родными.

– Он подарил мне льва! – кричал Джек.

– Выйди, пожалуйста, со мной в сад, Элайза.

Элайза отправилась бы с ним и в аид, если бы он попросил, но голос никак не желал ей повиноваться. И она молча пошла следом за Филиппом.

Выйдя из дома, они остановились и, моргая, любовались всем, что она знала и любила, залитым солнечным светом. А затем некоторое время просто молча смотрели друг на друга.

– Мне нравится твоя лента, – наконец сказал Филипп. – Она новая?

По лицу Элайзы пробежала легкая улыбка.

– Ты об этом хотел поговорить? – спросила она.

Ла Вей не засмеялся. Он по-прежнему смотрел на нее с таким видом, словно нашел то, что искал всю жизнь.

– Мне кажется, твой смех – мой самый любимый на свете звук.

О! Эти слова сразу проникли прямо в ее сердце. У Филиппа был абсолютно серьезный вид, когда он произносил их.

– Звук твоего смеха и твой тихий вскрик, который ты издала, когда я впервые поцеловал тебя. И еще тот звук, который вырывается, когда ты…

– Филипп, ты зачем приехал сюда? – перебила его Элайза. Все ее тело пылало от того особого, лихорадочного жара, который мгновенно охватывал ее, когда Ла Вей оказывался рядом. Ее сердце неистово билось о грудную клетку.

– Моя сестра приехала в Пеннироял-Грин, – сообщил Филипп.

– Неужели? – с восторгом переспросила Элайза.

– С вашей стороны было большим риском так поступать с моим письмом, миссис Фонтейн. Впрочем, оказалось, что вы всегда знали меня лучше, чем я сам себя знаю.

Она молчала.

Он тоже.

– Ты приехал сюда, чтобы сказать мне это, Филипп?

– Нет.

– Чтобы пожаловаться на свою сестру?

– Нет.

Элайза все еще не могла заставить ла Вея улыбнуться – он весь был натянут, как тетива.

Если Филипп и дальше будет оставаться таким неподвижным, то вскоре пустит корни и птицы рассядутся на его плечах.

Глубоко вздохнув, он сунул руки в карманы:

– Я здесь, потому что есть жизнь и есть смерть, но без тебя мне все едино, Элайза.

О! Элайза слегка тряхнула головой, потому что ее глаза начали наполнятся слезами.

– Я думал, что мне нужно вернуть все, что у меня было когда-то… Считал, что должен для своей семьи сохранить все так, как было. Но единственным, что придало этим местам значение, оказалась любовь. Мою семью разбросало: многие умерли, другие уехали куда-то, чтобы начать новую жизнь. Все воспоминания, которые я хотел бы сохранить, связаны с любовью. А дом, Элайза, там, где есть любовь. – Быстро подступив к ней, Филипп опустил глаза. – А моя любовь – это ты.

Его фигура перед ее глазами стала расплываться. Элайза смахнула с ресниц слезы. Ветер набросился на ее волосы и весело растрепал их. Она растеряла почти все свои шпильки, потому что не хотела пропустить ни мгновения, когда он смотрел на нее с таким выражением.

– Я люблю тебя, Элайза. Ты даже это узнала раньше, чем я, – сказал Ла Вей, по-прежнему не улыбаясь.

Совсем небольшое расстояние, разделяющее их, стало казаться невыносимым.

Но Элайза должна узнать еще кое-что, прежде чем Ла Вей преодолеет его.

– А как же Александра? – спросила она.

– Она будет процветать где угодно и с кем ей будет угодно. – Филипп отмахнулся от разговора об Александре, словно та была тучей над миром Элайзы. – Но не со мной. Я сказал ей о своих чувствах к тебе. Я даже поблагодарил ее за то, что именно она привела тебя в мою жизнь, потому что теперь я знаю, что произошло.

Элайза не промолвила ни слова. Счастье лишило ее дара речи. Несколько мгновений ей хотелось, чтобы ощущение того, что она соткана из света и мира, длилось вечно.

– Мы можем создать собственную историю, наш дом, свою династию, если… – Его голос стал хриплым, а потом и вовсе почти затих. – Если ты меня любишь.

Элайзе не хотелось мучить его, но ее голос все никак не мог вырваться из груди, настолько она оцепенела от счастья.

– Я тебя люблю. – Элайза наконец произнесла так нужные ему слова, и они показались ей совсем обыденными, хотя должны были бы прозвучать в сопровождении небесных труб.

Ла Вей вздохнул с видом человека, которого только что выпустили из запертого на замок ящика, и закрыл глаза.

В несколько мгновений он преодолел остававшееся между ними расстояние – Элайза оказалась в его объятиях, как будто никогда и не покидала их.

Шепча ей на ухо что-то по-французски – это была какая-то ерунда, какие-то нежности, – Ла Вей смахнул ее слезы. И тогда она увидела его лицо и навсегда запомнила, как он выглядел в то мгновение, когда она сказала ему о своей любви.

Потом Филипп посмотрел ей в глаза:

– И ты станешь моей женой?

– И я стану твоей женой.

– Ты уверена в этом, ma cherie?

– О да! Ты же знаешь, я – игрок.

– Ну что ж, и я научился играть в долгую игру.

– Вот и отлично! Если мы будем играть вместе, то всегда будем выигрывать.

И тогда Ла Вей поцеловал Элайзу – сначала робко, словно он целовал ее в первый раз. Потом поцелуй стал таким жадным и страстным, что даже птицы на ветках деревьев покраснели, как будто рядом вспыхнул пожар.

Конечно, и ее родители, и Джек наблюдали за ними из окон верхнего этажа.

– Она пошла в тебя, – сказал отец Элайзы ее матери, когда та промокнула глаза носовым платком, а та в ответ только легонько толкнула его локтем в бок.

Преподобный Силвейн обвенчал Филиппа и Элайзу в церкви Пеннироял-Грина. На церемонии присутствовали очень удивленные, но настроенные сентиментально граф и графиня Ардмей, а также заливавшиеся счастливыми слезами члены семей Фонтейнов и ла Веев и слуги.

После того как новобрачные вышли из церкви под радостные крики зевак, Филипп и Джек забрались на колокольню.

Филипп приподнял Джека, и они заставили колокол звенеть так радостно и громко, что этот звон был слышен в каждом уголке Суссекса.

После венчания на большом празднестве в холле кто-то заметил, что Шеймус Дагган был чуть более задумчив, чем обычно, и что его скрипка звучала чуть более печально, когда он исполнял «Суссекский вальс».

В Лондоне Лайон Редмонд, также известный как мистер Хардести, успешный торговец, готовился подняться на борт корабля, когда человек в полуночно-синей ливрее с серебряной оторочкой подошел к сходням.

Все стоявшие вокруг капитана схватились за шпаги и пистолеты, и лакей, к своему удивлению, оказался в кругу агрессивно настроенных людей с сердитыми лицами.

Лакей поклонился:

– Я ищу мистера Хардести.

– Это я, – отозвался Лайон Редмонд и поклонился в свою очередь.

– Это для вас, сэр. – С этими словами лакей протянул капитану письмо.

– Подождите, – остановил Хардести лакея, который с большим, но неоправданным оптимизмом, надеялся поскорее уйти.

Бедняга Рамзи, выигравший при подбрасывании монетки доставку в Лондон письма, послушно застыл и оставался восхитительно безучастным, когда кончики нацеленных на него шпаг засверкали на солнце.

Лайон Редмонд сломал печать.

И замер.

– Заплатите этому человеку! – рассеянно приказал он.

Кто-то бросил Рамзи гинею. Тот ловко поймал ее.

Семь слов: «Она выходит замуж во вторую субботу мая».

Так Филипп Ла Вей оплатил свой долг Лайону Редмонду, сообщив ему, что любимая женщина отпускает его на свободу.

Примечания

1

Вот как (фр.). (Здесь и далее прим. перев.)

2

Фамилия Фонтейн (Fountain) переводится с английского как «фонтан».

3

Героиня детских стихов.

4

За ваше здоровье (фр.).

5

Я все знаю (фр.).

6

Les Pierres d’Argent (фр.) – серебряные камни.

7

Не так ли? (фр.)

8

Разумеется (фр.).

9

Тоскуете по дому (фр.).

10

Немного (фр.).

11

Не так ли (фр.).

12

Да (фр.).

13

Дорогая (фр.).

14

В любви и на войне все средства хороши, моя дорогая (фр.).

15

Сердце мое (фр.).

Content

Джулия Энн Лонг
Любовь в награду
Роман

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Примечания